Александр Иличевский

Солдаты Апшеронского полка

Полное издание «Солдат Апшеронского полка» было бы невозможно без переработки каждой из четырех частей, издававшихся ранее отдельными книгами. Новая редакция текстов направлена на сведение в единое целое всей квадриги и на облегчение продвижения читателя к ее последним страницам.

Благодарю за труд пристального чтения Ольгу Эдельман, Маргариту Нейман, Михаила Бутова, Владимира Губайловского, Элен Синани, Ирину Роднянскую, Аллу Латынину, Оливера Реди, Семена Мирского, Светлану Евграфову, Наталью Гетманскую, Некода Зингера. Их участие во многом углубило и расширило русло большой работы над «Солдатами Апшеронского полка».

Вразумляющие указания Елены Шубиной при первом издании «Перса» стали решающим обстоятельством, определившим путь этого романа к читателю. Великолепная редакторская работа Аллы Шлыковой, Ольги Новиковой, Елены Холмогоровой, Алексея Портнова явилась существенным вкладом в «Солдат…». Также я выражаю глубокую признательность Елене Чирковой за самоотверженную помощь в подготовке текста.

Кроме того, необходимо отметить, что замысел книги и десятилетие работы над ней берут начало в обсуждениях и переписке с Алексеем Парщиковым; его памяти посвящена вторая ее часть.

И неизбежна моя благодарность за прекрасный кофе, предоставленный гостеприимством редакции журнала «Лехаим».

Матисс

Пресня

I

– Пущай! Пущай! Бей, не жалей! Вот как есть, вот сюда пусть бьет. – Вадя, поскользнувшись от порыва, шире распахивал полушубок, разрывал рубашку на сердце, и слезы лились, и он слабо отстранял от себя Надю, удерживающую его, чтобы он вдруг ненароком не настиг пацанов.

Их было четверо, беспризорников, и уязвленное при даме достоинство Вади обязывало бросить им вызов. В свете уличных фонарей ранним зимним вечером, в оттепель, загребая и буксуя в свежем снеге, они быстро шли по Малой Грузинской, озорно оборачивались, и старший, который был рослее и говорливее остальных, поддразнивал Вадю:

– Давай, давай, обезьян. Догони попробуй. Наваляем – не подъешь.

У младшего, лет десяти, еще не исчезло с лица выражение доверчивости. Он шел, переходил на трусцу, снова шел, смотрел по сторонам. Вот его привлек вид заснеженного, замысловато подсвеченного музея имени Тимирязева, необычного своей купеческой, теремковой, что ли, постройкой, и напоминавшего картинки из книжки сказок. Но, увидев, что отстал, мальчик сгреб с парапета снег, скомкал снежок, охлопал его потуже, куснул, примерился замахом, бросил в Вадю и пустился догонять своих товарищей.

Вадя, пытаясь увернуться, закинулся навзничь, Надя его поддержала – и теперь застегивала на нем полушубок, выгребала снег из-за пазухи, снимала с шеи, с бороды, а он ревел, и Надя радовалась, что наконец-то беспризорники от них оторвутся и ей больше не будет страшно, что Вадю побьют.

Леонид Королев, человек лет тридцати пяти, товарный координатор мелкооптовой конторы, медленно ползший в автомобильной пробке по направлению к Пресне и от самого костёла наблюдавший это происшествие, знал, что уже несколько зим бомжи враждуют с беспризорниками. Что подростки, собираясь в группы, иногда убивают бомжей для устрашения, освобождая от соперничества ареал подпольного обитания: путевые туннели вокзалов, ниши путепроводов, сухие коллекторы, теплые подвалы, окрестности свалок, попрошайные посты. Что их стайная жестокость не знает пощады. Что бомжи, из-за развитой жадности не способные к общинным формам поведения, бессильны перед своими главными врагами.

Королев находился уже недалеко от поворота в свой переулок. Улица была захвачена бездушным скопищем автомобилей. Они рычали прогоревшими глушителями, свистели ослабшими ремнями, мурлыкали дорогими моторами, клацали шипованной резиной, бухали низкими частотами аудиосистем, там и тут с выездом на встречную крякали, рыгали, взвывали спецсигналами. Автомобили прикрывали сгустки человеческой усталости, чванства, ненависти, беззаботности, безразличия, сосредоточенности…

Пробка была бедствием. Снег то валил, то в одну минуту прекращался, и можно было выключить «дворники», чтобы скоро снова их включить. Машина, столкнув подушку пара над капотом, ползла, буксовала, рыскала в слякоти, вдруг срывалась с места, он осаживал ее и подтягивался за растянутой гармошкой потока, сдерживаемого вновь зажегшимся на Пресне «красным». Королев не мог уже ни слушать радио, ни участвовать эмоционально в дорожном движении.

Хлопья снега, прилипнув к лобовому стеклу, оседали, смещались, становились прозрачными, текли. При первом столкновении со стеклом мелькала многоугольная структура снежинок, безукоризненно строгая и чистая, принесенная из жуткой вышины. Она возносила его над городом, над запруженными стальным светом улицами, над черным горбом реки, хордами проспектов, над высотками и взгорьями улиц, над безмолвием мятущихся полотнищ снегопада, за муть низких рваных облаков – туда, где блестели звезды, где постепенно он набирался отрешенности, восходя всё выше и дальше над холмистой икрой городских огней, – и этот подъем был его глубоким вздохом.

Втыкая передачу, Королев с яростью подумал о том, что неживое приличнее человеческого, что в строгом устройстве крохотного кристалла больше смысла, красоты, чего-то значимого, что объяснило бы ему, ради чего он живет, чем в бездне людского, переполнившего этот город.

С каждой подвижкой пробки он нагонял эту парочку бомжей. Они резко выделялись из всего, что можно было увидеть на улице, поглощенной спинами, походкой пешеходов, суетой торговцев, клерков, возбужденной иноходью подростков, от метро целившихся на клубные вечеринки, ленивой наглостью дорожных, муниципальных, рекламно-щитовых рабочих. И хоть лиц не было видно, в самих силуэтах этой пары, в движениях, в том, как она удерживала его, напряженно устремив к нему всё свое существо, а он – коренастый, бородатый, расхристанный, нараспашку – нетвердо стоял на ногах, стараясь дрожащими пальцами провести по ее космам, поцеловать в висок, – была драма, во всяком случае, что-то чрезвычайное, настолько «не из жизни», что напоминало оперу, перечеркивало кипучий морок города.

II

Королев уже был знаком с Вадей и Надей, но не знал их имен. Подъезд его не был оснащен домофоном, а механический кодовый замок легко открывался нажатием затертых трех последних в ряду кнопок – тычком кулака или запястья. Самое легкодоступное парадное на всей улице. В морозные ночи с полуночи до семи утра площадка между третьим и четвертым этажами оказывалась занята бомжами. Поздно возвращаясь, приходилось переступать через них, и дурнота подкатывала от запаха, становившегося всё гуще, всё невозможнее, расходясь по колодцу подъезда по мере того, как их рванье, обмотки оттаивали у единственной на все верхние этажи батареи. Бомжи – это могла быть толстая старуха, или парень в «косухе» и расползшихся валенках с калошами, каждый раз стеливший под себя его придверный коврик, или одноногий лысый старик в бушлате, от которого он однажды услышал вздох: «Спаси, Господи», – или кто угодно, кто сливался для него в один опухший безобразный тип, – прятали лица и бурчали, и Королев ошибочно принимал это бурчание за извинения.

Он жил в этом доме уже третий год, в собственной квартире, за которую еще не выплатил заем. Выросший в интернате и возмужавший в общаге, в течение жизни остро ощущавший бездомность, скитавшийся то по друзьям, откуда его выживали друзей подруги, то по съемным квартирам, то по квартирам подруг, так и не ставших женами, не однажды из-за жилищных неурядиц проводивший ночи на вокзалах, где мечтал уехать в новую жизнь, или до утра гулявший по Бульварному кольцу, засыпая под утро на скамейке, – поначалу он привечал бомжей. Он так радовался своей квартире, тому, что есть у него теперь свой угол, что считал невозможным не поделиться, хотя бы и косвенно, частичкой своей устроенности. Он выносил им газеты, чтоб стелили себе, и поил чаем из одноразовых стаканов, прося убирать, уносить промоченные газеты, картонки, тряпки, не оставлять пустые бутылки, вонючий хлам. Он утихомиривал соседку снизу – носатую старуху, айсорку, ругавшуюся, что вот он их приваживает, что они ходят здесь под себя и никогда не убирают.

– Но, Наиля Иосифовна, послушайте, как можно выгнать на мороз полуживого человека? – урезонивал ее Королев, и безликое вонючее существо на площадке принималось бурчать. – Он ведь до вокзала не дойдет, да и не пустят его, и в метро его не пустят, и в ночлежку принимают только трезвых. Если ментов вызвать – они его или забьют, или погонят от подъезда. Охота вам грех на душу брать?

Старуха махала рукой, фыркала и скрежетала дверью. Королев после, затаив дыхание, и – не выдерживая, вдыхая, судорожно кусая воздух со стороны, – обращался к бомжам с просьбой все-таки не ходить под себя. Те снова что-то бурчали, елозили, звенели бутылками, шуршали газетами, и снова Королев почему-то принимал это за знак согласия, а утром видел, как унылый узбек-дворник бельевыми щипцами уминает в мешке последствия бомжевой стоянки.

Зажав нос, Королев на ходу совал безмолвному узбеку купюру, сбега́л вниз и, покуда его тузил колотун в заиндевевшей машине, под капотом которой стучал и бился никак не желавший прогреваться мотор, убеждал себя, что немощным нетрезвым людям тяжело, почти невозможно подыматься со сна и по нужде спускаться из тепла на мороз.

Привечать бомжей он бросил прошлой зимой, после двух случаев. После груды дерьма, обнаруженной на ступеньках, и драки, устроенной бездомными промеж собой, с прибывшими хамскими ментами, лужей крови и брошенным сапожным ножом.

Вечером того же дня он увидел на вымытой площадке толстую старуху. Он заорал на нее и затопал ногами. Он кричал, чтобы она немедленно убиралась, набирал на мобильном «02», но было занято, и снова орал, то поднимаясь по ступенькам к себе, то набегая обратно вниз. Старуха стала собираться, кряхтеть, поворачиваться, и он задохнулся от накатившей от ее шевелений вони. Как-то даже опрокинулся, осел, стих. Тогда вышла Наиля Иосифовна и, хватаясь за ворот халата, грозя кому-то, закричала:

– Замолчите! За-мол-чите.

И тут же скрылась за дверью.

Королев видел, как в ее огромных базедовых глазах стояли слезы.

Под усилившееся бурчание бомжихи он поспешил исчезнуть.

III

Несмотря на регулярно загаживаемые дверные коврики, которые нарезал из лоскутов ворсистого покрытия, оставшихся после ремонта, – он ни разу не прогнал бомжей.

Поначалу мысленно предоставлял заниматься ими Наиле Иосифовне. А та всё никак не решалась себя проявить. Тогда стал ждать, что кто-то еще ополчится на бомжей. Но прочие жильцы третьего и четвертого этажей либо ложились рано, а вставали поздно, либо вовсе месяцами не выходили из дому и поэтому не интересовались содержанием подъезда.

Этажом выше одна квартира пустовала, в нее маклеры водили перепуганных покупателей. В другой поселилась проститутка, похожая на актрису из итальянского фильма 1950-х годов о жизни рыбачьего поселка. Королев несколько раз видел этот фильм в детстве – к ним в интернат по субботам привозили что ни попадя, из вторичного проката. Крутили в столовке. Киномеханик на подоконнике обжимался с медсестрой и не сразу реагировал на свист и вопли: «Сапог! Сапог! Убери!» В мучительных паузах трескучих поцелуев слышно было, как шелестит лента, рывками дергая катушки; как мышь шебуршит и гоняет корку по плинтусу. На залатанном экране девушка бесконечной красоты, в тельняшке, с толкавшимися в ней грудями, с разметанными ветром волосами, по колено в пене прибоя влекла на глубину рыбацкую лодку, забиралась в нее, развертывала парус, и Королев лишался дыхания.

Две бандерши, с опрокинутыми, но деловыми лицами, гремя ключами, в обеденное время водили к соседке богатых клиентов. Подвижные настороженные брюнеты, с загоревшей ухоженной кожей, нервно жуя резинку, мягко скрипели крокодиловыми мокасинами, сверкали часами из-под обшлагов, поблескивали пряжками портфелей, оставляли за собой тонкий узор парфюма. Их кожа, покровы их одежды были из мира другого достатка: с массажным блеском, лаковыми морщинками, косметическим уходом.

Вечером девушка спускалась вниз. Закутавшись в короткую шубку, в туфлях на босу ногу, она рассеянно брела к Пресне по слякоти. Прохожие оглядывались на нее и сдерживали шаг. Королев несколько раз следил за ней и потом долго стоял на тротуаре, видя ее профиль в окне японского ресторана, покуда она разглядывала меню, пережевывала суши, рассеянно поправляла небрежную прическу, чуть раскрывала пухлые, чуткие губы, поглядывая то в зал, то на аквариум с парой ссорившихся цихлид, укрепленный под стойкой бара.

В третьей квартире вместе с престарелым отцом жил тихий жилистый парень, страдавший болезнью Дауна. Знакомы они не были, но при встрече он бодро кричал Королеву: «Здоро́во!» – и протягивал сильную руку. Парень беспрерывно таскал вверх-вниз то мешки с картошкой или сетки с луком, то гантели, то связки разнокалиберных подшипников, нанизанных на проволоку, как баранки. Однажды у него лопнула связка, и подшипники страшно поскакали по ступенькам. Парень испугался и убежал. Королев собрал их по всему подъезду и сложил на подоконнике рядком. С тех пор они и лежали там, уже заржавленные, в них втыкали окурки.

На его этаже жили работники магазина садоводческого инвентаря, располагавшегося на территории музея имени Тимирязева, – понурые, беспрестанно матерящиеся белорусы; по пятницам вечерком они надирались на лавочке у подъезда. Начальство постоянно тасовало их между филиалами магазина, сегодня он видел одних, завтра других, послезавтра третьих, так что складывалось впечатление, что их там, в однокомнатной квартире, живет человек двадцать.

А прямо напротив обитала странная семья. Жена была религиозной, держала в строгости двух девочек-подростков. По воскресеньям водила их в церковь: вместе они – все три в платочках, с рюкзачками, в серых и лиловых курточках и длинных черных юбках, очень похожие друг на друга, – гуськом возвращались обратно. Молодая еще женщина всегда была мрачна и никогда с Королевым не здоровалась. Мужа, который тоже не отвечал на приветствия, она молча била смертным боем или не пускала в квартиру, когда время от времени сильно пьяненьким, не сразу одолевая кидающиеся на грудь ступеньки, он возвращался домой с сумкой через плечо и бутылкой крепкого пива в руке. Муж был щуплый, но у него были могучие негнущиеся пальцы, с черными толстыми ногтями на дюжих фалангах, которыми он охватывал бутылку, как авторучку, когда безмятежно засыпал на ступеньках под дверью. Такие руки Королев видел в детстве у мастеровых машиностроительного завода «Красный строитель», на остановке «Цемгигант» набивавшихся в задымленный тамбур пятичасовой подмосковной электрички: вечером, сбегая из интерната, они любили прокатиться в Коломну, поглазеть в зоомагазине на долгих меченосцев и парусных скалярий.

Однажды он присел рядом с заснувшим соседом, глотнул его пива – и долго, зачарованно рассматривал эти пальцы. Электричка тормозила перед мостом у места впадения Москвы-реки в Оку – внизу проползала будка с часовым, взмывали фермы моста, колеса вдруг стучали гулко, значительно, – и вокруг во всю ширь разливался речной простор, с каплями куполов, стенами кремля, садами, огородами, каланчой… Как вдруг распахнулась дверь, и соседка, отстранив Королева, вытащила у мужа кошелек, ключи, сняла с него ботинки – и скрылась обратно. Весной она учинила развод, сменила личинку замка, бывший супруг пытался взломать дверь, после чего она стала ходить по квартирам с подписным листом, собирая деньги для монтажа домофона. Осенью муж снова жил с нею, девочки сделали себе модные стрижки, перестали носить глухие платочки, стали здороваться, но дверь в подъезде всё так же легко открывал любой, кто хотел ее отворить, – ибо нужной суммы на домофон так и не скопилось.

IV

Надя и Вадя были образцовыми «заседателями» – так ночевавших на площадке бомжей называла Наиля Иосифовна. После них всегда было чисто, хоть отчетливый душок и висел в подъезде в утренние часы, пока его не замещали клубы табачного дыма, вырывавшиеся из ноздрей слоняющихся зачем-то туда и сюда белорусов. Эти двое, хоть и не без борьбы, мало-помалу отвадили от подъезда других бродяг. Теперь на площадке в углу стоял стертый березовый веник, обретенный на свалке на задах краснопресненских бань. Им Надя тщательно выметала площадку – до и после ночевки, захватывая утром два пролета вниз, один вверх.

Надя была неразговорчива, стеснялась своей бестолковости. Зато обожала слушать. Вадя же не упускал возможности ухватиться словами за жизнь, дать ей хотя бы проклюнуться – словно бы выражая этой своей способности благодарность, принося ей в дар свои россказни и заодно поддерживая и развивая навык, так часто его выручавший. В трудных ситуациях язык помогал ему нащупать подход к людям, войти или втереться в доверие: когда он побирался, когда его вышвыривали, когда в Измайловском парке на него натравливали бойцовых собак, загоняли дубинками в приемник, когда до смерти били; он точно знал, что, когда убивают, ни в коем случае нельзя молчать, нужно говорить, причитать, ойкать, хлопотать, взывать, совестить, плакать… И чем складнее, чем проворнее у тебя получается, тем больше шансов выжить.

Разговаривая с Надей, Вадя называл Наилю ведьмакой и был уверен, что она варит у себя на кухне особые коренья от зоба, иначе бы у нее уже давно лопнули глаза. Королева он опасался, в разговоре с Надей недоверчиво называл его «Пегий». Прозвище, видимо, объяснялось тем, что у Королева на темени имелся седой клок волос, и машина его вот уже год после аварии оставалась без покраски, пестря, как политическая карта, пятнами разносортной шпатлевки, грунтовкой нового крыла.

Надя не боялась Королева, но его строгий голос, взгляд, то, что он надзором не оставлял их в покое – и в то же время не гнал, то, как он подсматривал за ними, вдруг приоткрывая бесшумно дверь, как подбадривал утром: мол, молодцы, что убираете за собой, так держать, – всё это не сообщало симпатии. Она знала, что, встреться ей такой на улице, ей бы и в голову не пришло просить у него денюжку: не даст.

Докучное соседство Королева тем не менее вынуждало их питать к нему уважение, основанное на опаске. Но, с другой стороны, оно бодрило терпеливой требовательностью, к которой Вадя и Надя относились с рвением всамделишной игры, подобной тому воодушевлению, с каким дети относятся к гигиене при игре в больничку: непременно моют по локоть руки, «кипятят» пластмассовые шприцы, протирают ваткой кукол и т. д. Надя всегда в виду двери Королева половинила вечернюю дозу – хоть Вадя сначала и дрался.

– Не думай даже. Не дам. Людей стыдно. Не дам! – Надя шепотом сопротивлялась тумакам, пихалась ногой и прятала за пазуху кулак с пузырьком аптечного спирта, семнадцать рублей, сто грамм, для наружного применения.

Смирившись с таким символизмом, позже Вадя увлеченно его соблюдал, продвигаясь от внушения к вере. И едва не погорел в пылу рвения, попытавшись усовестить соседа Королева – когда тот, возвращаясь пьяным домой, упал на лестнице.

Вадя, хромая, спустился за ним. Мужик лежал навзничь.

– Что ж ты, братишка. Сбавил бы. Давай потихонечку, – склонился над ним Вадя.

Дядька застонал, всем туловищем поддаваясь усилиям подоспевшей Нади, ноги у него не гнулись.

– Острополи, братишка, острополи, – отрывая понемногу от перил, убеждал его Вадя.

Кровь из носа капала на ступеньки, капли по краям заворачивались в пыль. Вадя довел его до двери, жена впустила мужа – и тут началось. Снова распахнулась дверь, и очнувшийся сосед, с окровавленной губой, стал плескать ацетоном на лестницу, на лежащих бомжей.

– Твари, – рычал он, уткнувшись в стенку и чиркая намокшими спичками. – Пожгу.

Степь, горы, монастырь

V

Биография Вади была настолько же выдуманной, насколько и правдивой. Мера его вживания в присочиненные хитросплетения была так глубока, что сам он давно уже утратил грань факта. На подмеченную непонятливым собеседником неувязку отвечал с простодушным уважением к правде:

– А кто его сейчас знает. Так вот оно и вышло.

Биография – иероглиф жизни, единственное имущество бомжей. Они берегут и холят свой рассказ о себе, как издревле люди берегли и отшлифовывали сакральные повествования. Рассказ о том, что с ними случалось, есть та неразменная монета, которой они, как правило, оплачивают место среди себе подобных – долю курева, алкоголя, пищи, тепла. И чем гуще, неожиданней, богаче свинчена эта «телега», чем больше завитушек, элементов у иероглифа, тем более высокую за него дают цену. Безмолвных, неспособных к связной речи, к тому, чтобы заинтересовать, развлечь, растрогать, называют «кусок».

Неверно думать, что люди, никогда не читавшие газет и не смотревшие телевизор, обладают подлинным знанием о мире. Но миф, который они питают своими заблуждениями, уникален. Следуя его то прихотливо сказочным, то безыскусно неправдоподобным перипетиям, можно высветить разительную правду о мире. Хотя она и будет – как и все прочие правды – варварской проекцией несуществующей истины (тень часто до неузнаваемости искажает образ предмета), но ею в пределе невозможно будет пренебречь, в отличие от проекции общепринятой, являющейся в пределе ложью – категорией, навязанной извне, а не рожденной изнутри.

Например, где еще можно услышать то, о чем Вадя мог с кондачка сообщить новому знакомцу. О том, что в Гагре один старик, страшный такой, руки у него были будто бы не свои, черные, как уголья, хотя и гангренные, а гнулись ловко, мертво хватал ими, мог горло двумя пальцами вырвать, – так вот старик этот, грека, что ли, – да кто его теперь разберет, рассказывал, что на лбу у Горбачева родимое пятно росло до тех пор, пока не выросло в Россию. Вот как если на глобус поглядеть – так размер и форма совпадут, один в один. Только после того как пятно выросло, власть Горбачева и кончилась. И кто теперь у него кожу с черепа сдерет, тот Россией и завладеет.

И добавлял, помолчав:

– Многие у того греки, у старика-то, руку поцеловать желали. Сам видел. Но не всех допускал, не все достойны были. А если приложишься, то ни в жизнь на тебе ничего не загниет, как на заговоренном, – и Вадя открывал рот и ногтем клацал по обломанному резцу.

– А ты целовал?

– Нет. Не привелось. Не уступил старик. Вот так-то, – вздыхал Вадя.

Будучи безъязычной, Надя в одиночку была бы обречена на прозябание и скорую гибель. А вот разговорчивости Вади с лихвой хватало на двоих.

VI

История его проистекала по двум рукавам: столичному – и южно-русскому, горно-степному. Увлеченный, поддакивая собеседнику, первым рукавом Вадя продвигался рывками к неведомому устью: он то ли родился в семье монастырского сторожа в Новодевичьем, то ли был принят тамошним дьяконом сиротой: мать его умерла. Привольное детство, прекрасное речным раздольем, рыбалкой и плотами, ящерками на прогретых кладбищенских камнях, соловьями в сирени и на липах у пруда, шалашами на Воробьевых или под фермами метромоста, над Андреевским погостом; пахучий сумрак вечери, постная забубённая скороговорка дьякона, помазавшего на крестинах, красное лицо батюшки, наставлявшего, держа за пуговицу, всех подряд – от милиционеров до реставраторов. И вскоре первая посадка: уже учился в профтехучилище на автокрановщика (суриковая надпись «ИВАНОВЕЦ» на толстой желтой стреле, пучок рычагов в кабинке, который выбрать?!). Близ монастыря всегда ошивались валютчики, скупщики икон – обилие иностранных экскурсий (громкоголосые загорелые старички, бабушки-худышки с фиолетовыми одуванами над эстуариями морщинистых улыбок) привлекало тех и этих. Подговаривая, спросили: о чем мечтаешь? И посулили мотоцикл. Вадя взял да и вынес. Дьякон (или сторож) пасынка выгораживать не стал, отправил с Богом. Дали пять лет, был кроток – вышел через три, жил за «сто первым». Поселок Пески под Воскресенском, разнорабочий на цементной мельнице, разборщик на городской свалке, один раз чуть не разорвали крысы, отсиживался на бульдозере; складской учетчик на заводе железобетонных конструкций и изделий, отовсюду увольняли, мотался по общагам, из них его тоже гнали. Так и покатилось. Зимою по шабашкам – каменщиком: свинарники, коровники, заборы. Летом на югах: в Гаграх повадился батрачить. Сытно: хаш, лаваш и чача, корзины винограда, нагорье, солнце, море (которого боялся, как топор). У них отбирали паспорта, работа шла за кормежку, спать в сарае, на ночь собак спускали: ни сбежать, ни выйти. Однажды в завершение сезона им – троим юным бичам – накрыт был стол, а прежде баню затопили. Хозяин выпил много, очень много и предложил свою жену. Черная косынка, прислуживала у стола, худая, средних лет. Вдруг черты ее окаменели, и взгляд замкнулся на непредставимом, ни звука не проронила. Когда допили, Коляныч, смущаясь, пошел за ней – а к двум другим в сарай пришел хозяин. С ружьем. Спустил штаны и ствол наставил. Шатаясь, он поводил от приклада головой, рот был открыт, в нем, мучаясь, ворочался толстый язык. Едва оборонились. Хорошо, штаны его стреножили, стрелял и не попал, разнес крышу сарая, дверь с петель слетела. И так тика́ли, впотьмах, по оврагам, от собак, свалились к морю на рассвете и дальше автостопом в Новоросс. Так Вадя остался без паспорта. Да тут еще и передряги перестройки, беженцы со всех краев. Восстановить ксиву и в голову не приходило. Только когда его хотели лишить жизни, он был способен что-то предпринять, обеспокоиться. И то не сильно.

Подобно нашкодившей дворняге, изгнанной, но вновь вернувшейся к родной калитке, Вадя осел в сквере перед Новодевичьим монастырем. Дьякон (или сторож) умер, жена его, тетя Оля, померла еще при Ваде («Царствие ей небесное!» – медленно и широко крестился Вадя, торжественно приостанавливая рассказ); сменился батюшка, персонал музея теперь сновал новый, большей частью культурный, ходивший по дорожкам с папками для бумаг; появились стайки монашенок, о чем-то хлопотавших; экскурсанты стали многочисленней и звонче. Некоторым из них довелось вслушаться в задушевный, округлый говор Вади. Но не все дослушивали его до конца, понимая, что врет, что рассказа никогда не кончит.

И вот уже год, больше, с двумя-тремя корешами Вадя робко побирается у иностранцев, в отдалении от двухэтажных автобусов, стоит у ворот с шапкой перед воскресной заутреней и по праздникам. На территорию монастыря его не пускают. Таково распоряжение нового начальника монастырской ВОХРы. Единственное существо, которое его помнит здесь еще мальчишкой, – баба Варя, жена покойного кочегара дяди Сережи. Она признала Вадю, привечала с полгода – то пирожок вынесет, то сухарей, то пасхи ломоть, то супа в банке. Непременно обратно банку забирала, один раз разбили, греха не обобрались. Потом слегла, и сын увез ее к себе, в Воронеж, на атомную станцию, где работал техником. Так Вадя и рассказал Надюхе и корешам, что уехала баба Варя на ядерный завод, теперь там жить будет. Именно там, на ядерном заводе, таким людя́м место, никак не меньше.

Сотоварищи его считают образованным церковно уже за то, что он родился за монастырскими стенами. Всё, что хоть косвенно относится к предметам религиозности, бичами понимается как святое.

И вот проходит год, и два – поздняя осень, раннее утро, часов восемь. Дымка висит над монастырем, сквозь нее над зубчатой стеной подымается белый шатер солнца. Оглушительно ссорятся воробьи. Люди через сквер спешат к метро.

Вадя подсел на скамейку к юноше, который кого-то поджидал, читая книгу. Через некоторое время юноша перестает читать. Он слушает Вадю.

С соседней лавки – выбравшись из забытья, качнувшись, к ним пересаживается человек, низенький, слабый, опухший. Протягивает грязную ладонь лодочкой. Держит. Кивает, силясь что-то сказать. Рука дрожит. Убирает, прикладывает к бедру – нет сил держать на весу предплечье.

– Брат, – обращается он к юноше, – мать у меня умерла. Схоронить не на что.

Слеза течет по грязной щеке, оставляет грязное пятнышко.

Юноша, испугавшись, выгребает из кармана мелочь и, помешкав, добавляет из кошелька две купюры.

Человек засыпает с деньгами в руке. Пальцы его разжимаются. Монеты звякают. Юноша косится, но не поднимает.

– Вона, – разъясняет Вадя, – Коляныч. Мать у него померла.

– Постойте, – спохватывается юноша. – А что же он тут сидит? Как же так?

Вадя пожимает плечами:

– Бухаем пятый день. Никак не очухается.

– Постойте. Это тот самый Коляныч, которому та женщина голову отрезала?

Вадя улыбается сначала удовлетворенно, потом лицо его простеет, суровеет.

– А то. Он самый. Шрам у него тута. – Вадя режет ребром ладони кадык.

Юноша встает, присматривается к Колянычу. Тот дремлет, свесив голову на грудь. У него в самом деле виден под воротником, подобно толстому шнурку, безобразный багровый шрам. Юноша усаживается снова, судорожно закуривает и протягивает пачку Ваде.

С двух лавок, выставленных на газон и сдвинутых фронтами, с мешков поднимается женщина в шерстяном платке. Присматривается вокруг.

Вадя прихлебывает, прячет бутылку на груди, из пачки вытягивает сигарету, пальцами испачкав белоснежные, как сахарная кость, соседние фильтры.

Юноша засовывает книгу в рюкзак. Он ждет своих друзей, живущих поблизости. Сегодня они должны отправиться в дальнее Подмосковье, по грибы, с ночевкой.

– Так что ж вы пьете всё время? Не лучше ли бросить? – осмелев, он обращается к Ваде.

Женщина за скамейкой плюет на тыльную сторону ладони, трет глаза. Достает пластиковую бутыль. Льет на руку, трет еще.

– Тут, братишка, весной, в апреле еще, случа́й был. Вот как на духу тебе скажу.

Вадя достал расческу, приминая ладонью, поправил волосы, спрятал, посмотрел вокруг, кивнул юноше и вздохнул, набирая воздух для рассказа.

– Запили тогда мы крепко. Со мной еще был Пантей с Беркино, сугубый малый, при деньгах слыл в ту пору. Ну, значит, пьем мы день, пятый. Только смотрю – сижу вот как сейчас с тобой… Да. Коляныч со мной сидел тож. Только спал он тогда.

(Хлопает Коляныча по шее. Коляныч рывком поднимает на студента невидящий взор. Мычит, кивает. Сует деньги за пазуху, остальные монеты тут же выкатываются из-под полы ему под ноги.)

– И вот вечер уже, колокол отзвонил, люди идут, идут, почти и сошли все… Только смотрю я – оттуда, сверху свет несильный и спускается… Матерь Божья. Встает. Я аж обмер. Белая-белая. Шевельнуться не могу. Руки, ноги отнялись. Грудь жар раскрыл. Спрашивает меня строго. Матерь-то Божья… «Меня послал к тебе Иисус Христос. Он спрашивает с тебя. Если ты пить не бросишь, в феврале помрешь. Понял?»

Тут Вадя сморщился, навернулись у него из глаз слезинки, он двинул рукой, скривился. Широко раскрыл глаза. Теранул кулаком по щекам.

– Заплакал тогда я горько, силушки уж нет, на сердце слабость… Поплакал я, значит, встал на колени и говорю ей: «Прости меня, Матерь Божья».

Припав на одно колено, Вадя крестится.

– Прости мою душу грешную, только передай ты Иисусу… Отнюдь я пить не брошу. Нет в том у меня никакой возможности. Так и передай, будь добренькой.

Юноша сидел, приоткрыв рот. Его друзья подошли к пешеходному переходу, остановились в ожидании «зеленого». Машины шли на поворот сплошным потоком. Юноша был поглощен рассказом.

– И она исчезла?

– Взяла и ушла. На пруд пошла, видать. Спустилась на берег. А у меня ноги отнялись. Так до ночи и просидел, пока Надюха не оттащила.

– Как ушла? Не… вознеслась? – Юноша недоверчиво покачал головой.

– Ушла, ушла… Царица… – Вадя махнул рукой и вытер глаз.

Юноша сосредоточенно отсчитывает про себя число месяцев, бормочет:

– Декабрь…

Друзья окликают его. Подхватив рюкзак, он срывается с лавки.

VII

Вадя любит причесываться. Пока Надя умывается и трет пальцем зубы (делает это осторожно и вдруг морщится – болит верхний клык), он сидит нога на ногу и орудует алюминиевой расческой без двух зубьев. Долго, тщательно ведет густые черные волны наверх и вбок, приминает ладонью, клонит голову, что-то высматривая в пудренице. Потом осматривает зубья на просвет, с сипом сдувает перхоть, озабоченно, ловко прижимая ногтем побежавшую вшу, похожую на крохотную черепашку. Потом закуривает. Дым пускает исподлобья, с угла рта, щурится – то подправляя пилочкой длинный, со спичку, ноготь на мизинце, то придирчиво обследуя расческу, постукивает ею, смотрит вдоль, не погнулась ли. И, подумав, расчесывает ею бороду.

Вообще, Вадя имеет замечательную наружность. Это его и выдает окружающему миру, и сберегает одновременно, в зависимости от складывающейся ситуации. А картину обстоятельств Вадя превосходно чувствует и умеет с нею управляться в свою пользу. В восточных видах борьбы есть класс приемов, использующих энергию атаки противника. Но если реальность неподвижна, если ее ничего не провоцирует на атаку, то слабому невзрачному телу нечего противопоставить миру – и оно задыхается под медленным завалом реальности.

Тело у Вади небольшое, сухое, увенчанное непропорционально большой головой, занимающей больше половины ширины плеч. Он носит аккуратную шевелюру и абрисом, выразительным углом крыльев носа, широким ртом и особенной улыбкой, всегда живо совмещенной с глазами, напоминает какого-то великого человека, лицом известного абсолютно всем. Неясно, правда, кого именно. Причем напоминает разительно, чем смущает многих – наличием откровенной загадки облика, решение которой никто не успевает найти.

Только Королев впоследствии разгадал скрытное сходство Вади. Этому открытию он ничуть не удивился, но мир вокруг словно бы стал прозрачным. Чуду Королев удивлялся меньше, чем простой реальности, так как считал, что чудесное находится в самой сути мира и удивляться ему – значит проявлять неуважение…

Так же он когда-то не удивился тому, что в вагоне метро встретил человека, совпавшего с Иосифом Бродским, каким он оставался на фотографиях 1960-х годов. «Это его сын, – решил тогда Королев. – Или не сын, просто очень похожий. Какая разница? Лица, как и всё на свете, податливы классификации. В конце концов, человек, особенно одинокий, научается видеть вокруг себя не отдельные единицы, а классы типажей. Так нищий делит прохожих не на лица, а на классы щедрости, скупости, участия и равнодушия…»

VIII

Южный рукав Вадиной биографии печален. Согласно ему, он родился в астраханском поселке, на Стрелецких Песках. Над пустынными улицами гудели провода, дома слепо смотрели запертыми ставнями, сразу за околицей волынились пески, раскатывалось русло Ахтубы. На заливном берегу стелился пыльный жесткий ковер пастбища, овцы там и тут гурьбой и вразброд подъедали чуть подросшую под их губами траву, курчавились сизые островки верблюжьей колючки. Ребята по-над берегом гоняли в крючьях ржавые ободья, в палисадниках пылились сутулые пучки ноготков, «золотых шаров» дуги, виноградные плети. На раскопе археологи обливались потом. Перекуривали, слыша, как жаворонок звенит, кувыркаясь в нестерпимом для глаз зените.

На сломе сезона ветер заводил свою дудку. Гнал против течения метровую зыбь в горло Ашулука. За шоссе дымились озера оранжевых песков. Буксир паромной переправы по часу зависал на плесе. Рулевой туда-сюда дергал ручкой хода, заклинивал коленом штурвал – и успевал выкурить полпачки, пока машина по сантиметру перекрывала тягу заштормившей стремнины.

В мае в Ашулук заходила со взморья селедка. Кромка берега, чилим, осока пенились молокой. Бочками, полиэтиленовыми мешками из-под суперфосфатных удобрений Вадя возил малосольный залом в Волгоград, Тамбов, Мичуринск.

Песчинкой, гонимой ураганом эпохи перемен, вдвоем с корешком они вышли на трассу и стопанули фуру Внешторга, шедшую в Иран с грузом хохломы.

Соскочили в Дербенте. Сначала на кладбище «ло́жили бут»: ограды богатых надгробий, забор, обкладывали цоколь мастерской, где резали, травили, шлифовали черный мрамор. Бутовый камень подвозили с моря, в него уходила древняя стена. Разбирали ее по пояс, по грудь в прибое. Волнение сбивало с ног мощно, нежно, несли, почти до самой кромки не вынимая легкие в воде камни, держались за них при ударе волны, которая шипела, стукала и цокала галькой.

Потом директор кладбища повез их к себе на дачу, в горы – в кислое молоко и студеные высокие рассветы, синие полотнища снегов, в раскаты вдоха: обносили столбами овчарню, заливали стяжкой подвал, копали второй подпол с подземным ходом на зады огорода. В конце сезона – уже хотели соскочить до дому – их посадили ночью на ишаков и, суля большой куш за два дня работы, свезли в другое место.

Место это оказалось далеко в горах, приехали аж на второй день после обеда, и уши заложило от перепада высоты. Так они оказались в рабстве, в глухом ауле.

Ночевали в сарае с козами. В течение дня перестраивали большой дом, аляповатый, почти без окон. Ставили к нему еще пристройки, вскрывали крышу, тянули выше конек, укладывали черепицу, вокруг обносили столбовой фундамент, монтировали на него навесную галерею…

На закате, когда переставал кричать где-то дальше по улице муэдзин, бросали работу и садились ждать, когда вынесут им еду. Новый хозяин – кривоглазый небритый старик в папахе и пиджаке с тремя планками орденов – никогда не говорил с ними, только приносил чертежи: аккуратные, на миллиметровке, зеленой пастой.

Иногда старик, сердито глядя в веер чертежей, украдкой сверялся по ним с детской книжкой, где Вадя углядел изображение синего замка. Во весь разворот был расписан в подробностях сказочный замок-домище, вылепленный из кутерьмы подвесных мосточков, башенок, мансард, мезонинов, флигелей, площадок, на которых стояли хрустальные оранжереи, пучились клумбы, белели резные голубятни… Крохотные человечки в островерхих шапках шастали туда-сюда по мосткам, пололи грядки, пасли шестиногих круглых овец, ловили рыбку, тяпали межи, заплетали плетни…

Вадя ничего не понимал в чертежах и полагался на кореша. Серега учился в строительном техникуме, сдавал курсовые. Но он тоже мало чего понимал в проектировании – и получалось так, что лепили они из фантазии, как выходило сподручней.

Старик ненавидел их, но относился сносно. Почти карлик, сухой, с крючковатым носом и красной жилистой шеей; от злобы уголки его губ тянулись к ушам, открывая два ряда золотых зубов. Днем он пропадал на пасеке. Вечером, возвращаясь с миской, полной сотового меда, в облаке ос, проходил мимо стройки и, оглянувшись на работников, страшно хрипел, гаркал что-то и плевал под ноги. Снисходительность его была по большей части рациональной: чтобы не уморились до смерти, чтобы нарыв у Вади на пальце поскорей зажил…

Однажды к ним пришла соседка – многодетная женщина. Смертельно уставшая, она вечно собирала по улице своих мальчишек. Казалось, женщина не обращала на русских внимания. Но однажды она пришла во двор с противнем, полным кукурузной молочной каши. Она поставила его перед ними, выпрямилась и сказала: «Я была вчера в городе – и так за день истосковалась по своим детям, как они там без меня, как они кушают. Так что я решила вот вам – принести. Вы же здесь дети без матери».

Старик видел и не сказал ни слова.

Внучке его – красивой девочке лет десяти – было интересно наблюдать за пленниками. Она дарила им то кусок марли, то папиросу, где-то утащенную, то обломки неспелых сот с кисловатой пергой, то сырных крошек принесет полную газету. Один раз на Первое мая принесла им свою игрушку – соломенного коника, повязанного красной лентой…

Под крышей у старика имелась клеть, в которой он держал двух соколов, обвешанных на плюснах бубенцами. Раз в день он подбирал со двора куренка, крестил его двумя ударами топора, клал в миску и поднимался по лестнице к клети. Поставив миску, ждал, когда птицы насытятся, собирал пух, перья, кости в миску – и выпрастывал соколов одного за другим из дверцы. Полетав, посидев там и тут на крыше, на заборе, соколы возвращались за добавкой…

Старуха кричала на пленников по утрам: мол, они доят ее коз. Они не оправдывались. На самом деле коз отсасывали овчарки, могучие твари. Одна прикусывала козу за шею, и, пока рогатая плакала, другая охаживала тугое, как колокол, вымя.

Сын старика был человеком образованным, хорошо знал русский. Внучка старика рассказывала, что ее папа был директором дома культуры в одном из нижних сел. Приезжая к отцу, он ругался на его пленников. Говорил, что их убить мало, потому что они строят не дом, а нагромождение ульев. Он орал:

– Это что, дом?! Я вас спрашиваю? Это бред, воображенье идиота. Тоже мне, Барселона! Отец, что ты делаешь? Прогони их!

В сарае козы сыпали катышками, кругом лили мочу, ни с того ни с сего вдруг принимались бодаться, приходилось хватать их за рога, заваливать и бить ногами по звонким бокам, учить. Бойкая старуха кормила пленников чечевичной похлебкой с чесноком. Старик выдавал вдоволь самосада и – на неделю – коробок с гашишем.

Дурман затупил и ускорил время. О побеге если и помышляли, то только как о трудной неприятности.

Через год он вывел их за околицу, дал каждому по коробку и мешок со старыми газетами и хлебом. Ткнул рукой в соседнюю гору и заклекотал…

Ходили они недолго, насилу вернулись. Тогда старик ночью повел их куда-то. Луна медленно выправляла их замысловатый путь. Они вышли на луговой склон. Впереди дыбились штормом силуэты лесистых гор. Старик что-то крикнул, побежал под горку, скрылся в лесу. Тогда они легли в росу и заснули до рассвета.

Пока шли, селения обходили стороной. Питались каштанами, орехами. Заслышав кабанов, отсиживались на деревьях.

Через неделю вечером захлопали, зачертили по небу выстрелы.

Долго высматривали – что к чему.

Вдруг из-под обрыва взмыл вертолет. Они задохнулись, присели от неожиданности, отворачиваясь от удара воздуха.

Машина повисла, надвинулась.

Рванули вниз по склону, метнулись в сторону, обернулись.

Лопасти хлопали, сизая рябь бежала по верху, ветер нагоном вынимал воздух, от напора нельзя было дышать.

Повернулось дуло пулемета.

Кореша срезало. Вадя упал за ним.

Так он оказался в Чечне. Его оформили как освобожденного из плена. Вадя хранит напоказ газетный лоскут в целлофане, где сообщается об освобождении трех граждан России, в том числе и Беляева Вадима Сергеевича, 1972 г. р., уроженца села Стрелецкое Астраханской области.

С этой бумажкой Вадя объездил всю страну, начав с Минвод. Там на вокзале объяснил туристам, что, мол, прибыл отдохнуть, водички попить – по путевке реабилитационной программы для военнослужащих, сошел с поезда в шесть утра, пошел отлить в сортир, как вдруг – бац! – кастетом по темечку, очнулся – ни барсетки, ни куртки, ни ботинок, ошивается по ночлежным вагонам, менты жалости не знают, страшное дело.

Что ж, туристы данью отмазывают его от проводника, подбрасывают деньжат, ведут в вагон-ресторан, где кормят-поят, смущенно расспрашивая о плене. Вадя пьет и, чинно закусывая, сдержанно повествует.

Так он покатался вдоволь, пообтесался на вокзалах конечных пунктов, поспал-пожил в гостиничных вагонах, полных людей, для которых дорога стала домом, – пока не встретил Надю.

Надя возникла в Токсово, где его сбросили с поезда. Поезд только набирал ход от станции, и, отряхнувшись, Вадя пошел обратно – ночевать.

Дежурный по вокзалу натравил на него ментов: «Говоришь, от поезда отстал? Сейчас ты и от меня отстанешь. Понял?»

Его били несильно, потом утром он шел по запустелому городу, покосившемуся, мимо старых дач с проржавевшей кровлей, заглядывал за заборы, осматривался, запоминая дорогу обратно, к вокзалу. В заброшенном саду, перебравшись через обломанную жердь, он ползал на коленях, собирал антоновку, крупную, с медовым просветом.

Солнце стояло, расплывалось в оторвавшейся от земли пелене тумана.

Яблони плыли по грудь в дымке. На том конце сада старая белая лошадь, качнувшись со сна, шагнула за глухо упавшим яблоком. Хрупнула им – и заржала.

Вадя поежился, огляделся – и снова заспешил за паданками.

Тогда он поел яблок вдоволь. Надкусывал с мягкого битого места – и упивался соком, слюной оскомины. И потом просто нюхал, вдыхал раз за разом, и благоухание не истощалось, и яблоко казалось ему богатым, очень богатым.

Это яблоко он не съел, положил в карман. Он оставит его потом на подоконнике на вокзале, в зале ожидания. Вадя имел такую привычку: оставлять что-нибудь съестное в аккуратном месте – так он делился. С кем? Не то с людьми, не то с Богом, – он не понимал, но делился, по закону.

И тут появилась Надя. Эта яблоня была ее добычей. По утрам она приходила к ней, брала из-под нее отборные плоды и несла на базар.

Надя подбежала к нему и толкнула. Он завалился на бок. Тогда она опустилась на колени и проворно поползла, подбирая в густой мокрой траве плоды, запястьем смазывая с них слизней, складывая в кучки.

Ваде за ней было не угнаться, он подсел к одной из кучек и стал выбирать оттуда помягче, по зубам. Надя подползла, похлопала его по плечу:

– Трутень. Ты трутень, – и засмеялась.

В Питере они продали два мешка яблок.

На электричках подались в Москву.

Надя

IX

Надя была почти немой. Ей настолько трудно было выразить свою душу, что, страдая, всё сильнее сжимая челюсти, она вдруг начинала жестикулировать: то ли показывая, то ли собираясь вколотить в собеседника то, что для нее самой так ясно, остро. Случалось, что Ваде и вправду попадало, и было больно всерьез. Надя, только еще больше расстроившись, отбегала, тяжело дышала, переминалась на месте, словно собираясь куда-то быстро идти, – и вдруг останавливалась, взмахивала рукой, сжимая и разжимая пальцы.

Стезей, на которой он стоял и через которую Вадя невольно обрел сердце Нади, была его любовь к Высоцкому и Цою. Почти все песни первого («Семеныча», так Вадя по-свойски именовал поэта) он знал с детства, по магнитофонным записям, которые слушал с пацанами, прижимая плечом портативную «Весну». Творчество второго озарило его пэтэушную юность.

Песни Высоцкого Вадя не пел, а мычал. Мычал он их и в плену, и когда стал ходить с Надей. Особенно с ней. Делал это редко, стесняясь. В парке, на вокзале уходил куда-нибудь подальше, за кусты, на дальний конец перрона, и там, будто камлая, начинал просто мычать, без мотива, и потом распевался, его густой баритон набирал силу, глубину, вырисовывалась даже не мелодия, а речитативный рисунок, совсем не похожий на известную песню, но вдруг представляющий ее с иной стороны, по-иному раскрывая ее пронзительно драматическую суть, словно бы обнажая смысл слов, теперь лишенных мелодической смазки.

Удивительно, как неумелое исполнительское участие Вади превращалось в режиссерское соучастие в этой песне, – и Надя ценила это и слушала с открытым ртом.

А послушав, хлопала его по спине:

– Артист!

Но он не сразу подпускал ее близко к себе, никогда не пел на заказ, по просьбе, – всегда махал рукой, сердился, прикрикивал на нее и, стыдясь – или священнодействуя, – уходил поодаль размычаться. И только потом, когда сам погружался в медитативное распевание сильных слов поэта, терял бдительность и, прикрыв глаза, садился, – она подбиралась к нему и замирала от восторга. «Парус! Порвали парус!», например, пелся Вадей почти по слогам, с неожиданными эскападами, и непонятно, как у него хватало на это дыхания.

X

А вот песни Цоя он никогда не пел, ни разу. Зато они часто приходили послушать их к Стене Цоя на Старом Арбате. У этой исписанной «поминальными памятками» кирпичной стены собиралась бродячая молодежь чуть ли не со всей страны. Ребята были незлые, иные даже вдохновенные. Всегда имелся шанс, что нальют, – только если не наглеть, а услужить, подружиться.

Летом у Стены было веселее – со всей страны народ перебирался на юг, к морю, выбирая Москву перевалочным пунктом. В каникулярный сезон «народ Цоя» большей частью пропадал в Крыму, где на татарских базарах они бряцали на гитаре под ногами отдыхающих, потрясая в такт железными кружками с мелочью. Какая душевная метель мотала этих ребят по городам, автостопом – из Уфы в Питер, из Питера в Москву, из Москвы в Новосиб, – было неясно. Вадя не задумывался об этом. Так человек никогда не задумывается о частях своего тела как о посторонних предметах. В его представлении вся страна куда-то ехала и разбредалась, брела – и только Москва пухла недвижимостью, чем-то могучим и враждебно потусторонним Природе, о которой он тоже ничего не знал, но когда задумывался, то о ней почему-то было складнее и потому приятнее думать, чем о людях.

Было немало таких ребят, что подвисали на Арбате с гитарами и ежедневным портвейном на несколько недель, месяцев, обретаясь по ночам в одной из многочисленных опустевших квартир в центре города, в домах, подлежавших капитальному ремонту. В ту пору едва ли не целые улицы – Пятницкая, Остоженка, Цветной бульвар и окрестности – стояли выселенными. Власти города никак не могли найти денег на реконструкцию. Покинувшие их жильцы забрали с собой не всю мебель, не всю утварь. И кое-где оставили целыми замки с торчащими в них ключами от рушащегося будущего.

XI

Надя и Вадя сначала обосновались в бывшем общежитии МВД неподалеку от Цветного бульвара. Это было здание постройки XIX века – длинное, волнами просевшее там и тут по всей длине, как-то даже изогнувшееся. Будучи в начале века дешевой гостиницей «Мадрид», здание имело унылую коридорную систему. Длиннющий без-оконный туннель шел, кривясь и заворачивая, больше сотни метров, он был освещен только тремя тусклыми лампочками, от одной из которых почти не было толку, так как она пропадала за поворотом. За него Наде жутко было повернуть – и она таскала с собой Вадю всякий раз, когда шла в туалет. В нескольких местах при свете спички, как в облаках – в разрывах облупившейся многослойной покраски, – можно было увидеть роспись. Видна была лубочная глазастая испанка с веером. Неподалеку, в другом провале, можно было разглядеть переднюю часть быка, завалившего набок морду с бешеным бордовым глазом. Изучая стены коридора, Надя сожгла коробок спичек. Она сумела щепкой извлечь из-под штукатурки испанку – и обнаружить красные тупоносые туфли на толстых каблуках под кипенными оборками, которые были видны из-под лиловой траурной юбки.

Во многих комнатах лежали горы строительного мусора, через которые было сложно (приближаясь вплотную к потолку – и пригибаясь) перебираться к окну, – на широком подоконнике они умудрялись спать валетом.

Много разного люда обитало в этих руинах. Все они были разобщены – и в нефтяном сумраке коридора, настороженно минуя друг друга, напоминали призраков. Случалось, Надю пугала фигура, отделившаяся от стены, или – так и оставшаяся неподвижной, или когда вдруг ближайшая дверь распахивалась от удара, слышался возглас – и оттуда, судорожно захлопывая за собой проем, открывший хлам, нагое тело, вздевал над грудью локти, выбегал аккуратно одетый юноша, с белыми зрачками и перевернутым лицом…

Потом они перебрались на Петровский бульвар.

Коммуна художников с бешеными от счастья глазами, с которыми Вадя и Надя делили лестничную площадку, дала им прозвище Слоники. Они и не догадывались, отчего это произошло. Видимо, в подвижном представлении художников они не ходили, а слонялись.

Потолок в местах, где обваливалась штукатурка, был завешен маскировочной сеткой. Скромно, сторонясь всех, Надя садилась в самом темном углу. Сутки напролет неприметно сидела тихой мышью, прикрывая ладонью блеск глаз. То улыбалась от смущения, то жгуче краснела от внезапного стыда.

Куски штукатурки падали в провисавшую сетку. Тонкая девица в длинном черном платье, сидевшая на подоконнике с альбомом в руках, вздрагивала. Надя восхищенно рассматривала ее текучую фигуру, руки, ниспадавшие на бедра, мечтала о том, что́ раскрывают в себе страницы ее незримой книги, – и вдруг бросалась сметать рукой с дивана крошки штукатурки, садилась снова в угол. И снова скрипели мелованные страницы.

А то вдруг в квартиру влетала девушка и, схватив одной рукой художника Беню за рукав, другой судорожно рылась в спадавшей с колена сумочке, ища сигареты, и косилась на Надю.

Но Беня успокаивал:

– Это ничего, это свои ребята, хорошие.

После чего, хмыкнув, девушка чиркала спичкой и выпаливала:

– Куйбышев на «винт» сел! – и тут же, пыхтя, окутывалась спорыми клубами дыма.

Беня – рыжий парень с лицом убийцы – качал головой и уходил в другую комнату. Он шел дальше вырезать коллажи – бешено расхаживая, бросаясь вдоль стены, прикладывая тут и там лоскуты на пробу контраста. Он кроил их из цветной бумаги, журнальных иллюстраций, этикеток, кусков материи, пингвиньих и гагачьих перьев, бересты, картона, осиных гнезд. На пестрых просторных пучках и букетах коллажей кружились ракеты и космонавты, дома и церкви, трактора и башни, поля и небо, рыбы и люди, цветы и бесы.

Надя любила наблюдать за Беней, чье занятие так ей было понятно. Она отлично помнила, как в детстве соседка по парте гремела ножницами, разрезая бархатную бумагу…

XII

Вадя не любил торчать у художников. Он приходил в конце дня и заставал Надю за чаем, которым ее всегда угощал Беня. Чаю с сушками перепадало и Ваде. Малахольный Беня ставил перед ним чашку, громадно склонялся к его приземистой большеголовой фигуре и, заглядывая в неуловимые глаза, страшно спрашивал:

– Что? Не обижаешь девку?! Смотри у меня. Мирно живи.

Надя ежилась от его громогласности, а Вадя словно бы и не замечал, словно пустое место для него был этот Беня. Он сидел болванчиком, с высокой волнистой шевелюрой, и, сгорбившись, толстыми губами втягивал со свистом чай.

Одним из главных людей этого полуподпольного творческого сообщества был музыкант, гитарист. Теребя струны, он ходил дозором по всей огромной квартире – с гитарой, волоча за собой шнур, который соединял его с далекими колонками, надрывавшимися согласно дребезгу звукоснимателя.

Был там еще один невероятный человек, который пугал Надю до смерти. Вадя же чувствовал к нему трудно выразимую близость. Это был низенький робкий человек, с редкими блеклыми волосами и резкими чертами лица. Один глаз его был чудовищно крив, ходил он, нетвердо держась на кривых ногах. Лоб его был повязан полоской материи, на которой, тщательно выведенный шариковой ручкой, красовался ветвистый иероглиф.

Он как раз и заинтересовал Вадю. Вадя терпел две недели – и не выдержал. Подсев на корточки на пути проходящего мимо Зоркого Глаза (так звали этого человека), Вадя уважительно нахмурился:

– Слышь, браток, я тут давеча всю дорогу дивился: а что это у тебя во лбу горит?

Зоркий Глаз покорно присел к Ваде, сложил ноги «лотосом», ткнул пальцем себе в лоб и прохрипел:

– Это – буква стихий. Символ Инь-и-Ян.

Вадя пошире раскрыл глаза. Зоркий Глаз замер и четко прибавил:

– Сложная штука!

– А ты расскажи, не таись, – кивнул ему Вадя и приложил к уху ладонь.

– Короче. В каждой точке Вселенной есть Инь и Ян. Белое и Черное. И вот они сношаются. Вот таким образом. – Зоркий Глаз изобразил локтями волнообразные движения и кивнул: – И так в каждой точке пространства бытия. Тут. Там. Здесь. Вот здесь. В космосе. Везде. Белое – Инь осеменяет Черное – Ян. И наоборот. Счастье зависит от того, с какой частотой они это делают.

Вадя отвел палец Зоркого Глаза, чтобы тот не мешал ему рассматривать иероглиф.

– Так значит, прямо так и сношаются? – спросил недоверчиво Вадя, пытаясь понять, какой глаз у собеседника главный.

– Да. Но жизнь, счастье зависит от частоты. Как быстро они это делают. – Зоркий Глаз перевел взгляд на музыканта, выпавшего в коридор с гитарой в руках.

– Друг, скажи, я слушаю, – вежливо напрягся Вадя.

– Частота должна быть такая: единица, деленная на «аш с чертой», на постоянную Планка, – понизил голос Зоркий Глаз, вывел рукой плавный зигзаг и перечеркнул его ребром ладони. – Это очень большая частота. – Он важно поднял палец.

Вадя сокрушенно провел ладонью по волосам и сказал нараспев:

– Понял, братишка. Ну, бывай. Будь осторожней, брат. Будь.

Вадя хлопнул себя по колену, встал.

К Зоркому Глазу молча подсел гитарист и принялся страдальчески надрываться пальцами по грифу, клоня голову и кивая в сторону комнаты, где стояли колонки, подвывающие его дребезжащим пассажам.

XIII

Когда Надя долго оставалась одна, лицо ее постепенно становилось глуповатым – взгляд останавливался, и если ей с усилием что-то вспоминалось, то лицо бледнело, приобретая ошеломленное выражение, или краснело, и выражение становилось тягостным, как у человека, который сдерживает сильную боль. Оставаясь одна, Надя старалась скорее заснуть. В одиночестве она претерпевала какую-то бедственную трудность, которая состояла в неизъяснимом беспокойстве, слишком неподатливом для внутреннего овладения. А если заснуть не получалось, старалась читать. Читала по складам всё, что попадало под руку, – этикетки, квитанции. Читала яростно, пыхая, шевеля губами, едва успевая переводить дух, читала даже газету. Широко открывала глаза, смаргивала, поводя головой, на время устремляла взгляд в сторону, сверяла слова с пониманием…

Октябрь

XIV

С художниками они дожили до осени, а с наступлением холодов нашли теплый чердак на Пресне. Низенький, засыпанный мелким гравием, – в нем приходилось ползать на четвереньках между отопительных труб, обернутых стекловатой, среди снующих, утробно гудящих, хлопающих голубей, которые в неудобной тесноте, хлестко трепеща, подворачивались то под руку, то под локоть, живот или колено. На чердаке хранилась позабытая рухлядь – деревянные пароходики, юла, счеты, этажерка с пачками журналов, связанных бечевой, и разбухшими от сырости альбомами репродукций. Зато было тепло, и через оконце Надя весь день могла смотреть на реку, на дома Трехгорки, на многоярусные дворы, с помощью подпорных стенок поднимавшиеся на кручу. Для этого газетой натерла стекло до свинцовой прозрачности.

Дворы и парк у здания Верховного Совета – большого белого дома – были полны рассеянного, дремлющего солнца, желтых листьев и горьковатой дымки. Голуби гулили, дудели, наскакивали друг на дружку, хлопотали, спали, подсунув под крыло голову. За мостом в мглистом свете утра раскрывалась излучиной река, серебрилась и вспыхивала там и тут острыми углами, которые, проникая ввысь, насыщали блеском воздух. Липы вдоль набережной, под пирамидальной высоткой, трепетали, ссыпали пестрые шлейфы листьев на вдруг подернувшуюся рябью реку.

Из альбомов с репродукциями Надя выбрала Матисса. Она перелистала его наугад и натолкнулась на «Открытое окно». Днями напролет она неотрывно смотрела на эту картину. Вид из окна на море и парусники, изображенный художником, она открывала как икону. Альбом в ее представлении был свят, как храм.

В начале октября что-то случилось, танки подъехали к Белому дому, забегали люди с автоматами, на набережной выстроились в ряд машины «скорой помощи», толпа высыпала к мосту.

Вадя тогда всю ночь и утро провел на Казанском вокзале – и теперь возвращался к Наде. Самое неходовое время он проторчал у камеры хранения, поджидая клиентов, вооруженный ручной тележкой. Он арендовал ее на подработок у носильщика Скорыча, знакомца. Таджикская мафия, по словам Скорыча, постепенно захватывала носильное ремесло на Трех вокзалах. Они не тыркались гуртом, грызясь, как кутята в молочную сучку, как наше дурачье, а наседали на пассажира складно, полукругом, хватали вещи, не давая опомниться. И, одолев, выделяли из своих рядов одного, очерёдного. Вознаграждение он не присваивал, а нес, как все, в общий котел. Выручка распределялась и на зарплату, и в кассу взаимопомощи. Тем юнцам-носильщикам, которым родители денег не доверяли, выделялась только мелочь на цацки. Старший дядька сам выдавал зарплату сына отцу или матери, раз в неделю. Так рассказывал Скорыч, и Вадя теперь шел с вокзала, обуреваемый неясной возбужденностью, досадой и вместе с тем роковой уверенностью в неизбывности той бестолковой безнадеги, с какой русская нация упивается наплевательским отношением к жизни.

Скорыч, по обыкновению, еще много рассуждал сегодня ночью. Это был старый, сухой как щепка человек с веселым прищуром в глазах. Пальцы его рук все были в перстнях татуировок. Под прилавком его приемного оконца стояла спиральная плитка, на которой он варил себе чифирь и поджаривал ломти черного хлеба, превращая их в угли. Откусывал, хрустел, кривясь беззубым впалым ртом, – и с хлюпом запивал чифирем. Скорыч любил рассуждать с отрывистой декларативностью:

– Я вот Зойке-то и говорю: я тебе что – еврей, всё домой тащить?! А? Молчишь, курва?! Вот то-то и оно… Молчи тогда.

Или:

– Нет, паря, русский человек что? Да ничего. Муха! Русский человек на голодный желудок работать не может. Это раз. А на сытый – не хочет. Это два. А ты говоришь: страна… Ничего ты не кумекаешь. – Скорыч постучал сухарем по прилавку, оббивая обугленную корку. – Ты – тютя еще. Тю-тя.

…Танки стреляли, окна Дома дымились, повсюду виднелись оранжевые цистерны поливальных машин, выставленных в качестве заграждения.

То и дело тарахтели автоматные очереди, и вся густая россыпь людей, как пленка жира на бульоне, шарахалась к подворотням большого углового дома, к реке, на набережную.

Вадю охватил трепет, эйфория. Военные действия – при всей их отвлеченности – были зрелищем.

Вскоре паника рассасывалась, волна откатывала. Люди, затертые собственным множеством, возвращались к мосту. Они снова всматривались, вытягивали шеи, тянулись на цыпочках.

Волнообразные всполохи толпы доносили, что где-то имеется невидимый источник паники. Находясь внутри, Вадя вместе со всеми заражался страхом в чистом виде – невидимость источника обескураживала, жестокая легкость носилась над площадью, рекой, городом.

Танки при развороте, газуя, окутывались сизым облаком, поворачивали башни. Черные столбы копоти подымались от пылающих окон Белого дома. Военные в оливковой форме, похожей на скафандр, на полусогнутых, перебежками приближались к боковым подъездам.

XV

Поезда метро дальше «Пушкинской» не шли. Выйдя по Бронной и Спиридоновке на Садовое, Вадя поравнялся с двумя пожилыми иностранцами. Они озирались. Недоуменные, испуганные улыбки жили на их лицах. При них была собака, пудель. Один – толстый, в плаще, с женскими часами на волосатой руке – нес на плече видеокамеру.

Спрятавшись за двумя составленными вплотную поливальными машинами, пятеро военных в касках и бронежилетах вслушивались все вместе в приказы, раздававшиеся по рации.

Черный пудель путался под ногами иностранцев. Семенил, царапая асфальт, будто на цыпочках, нервно цокая, оглядываясь.

Внезапно военные развернулись, высыпали из-за «поливалки» и, упав на колено, дали залповую очередь по верхним этажам арбатской высотки.

Задрав голову, Вадя видел, как с верхних этажей брызжут стекла, как на верхотуре мелькнули локти, голова, что-то сверкнуло, замельтешило, посыпались солнечные зайчики… Как долго падала, сорвавшись блеснувшим колеблющимся параллелограммом, планировала черная пластиковая панель.

Стрельба разом прекратилась, и автоматчики, пригнувшись, нырнули один за другим под задний мост «поливалки». Упавший последним судорожно подползал на коленях, прижимая к груди автомат, свалился. Как безногий.

Грохот хлобыстнул откуда-то еще раз – и пудель сорвался на проезжую часть, посеменил зигзагами, останавливаясь, забегая, возвращаясь.

Пожилой иностранец в тонких очках, с кашне под горлом, что-то нерешительно бормоча, подался, потом вдруг кинулся за собакой – через всю Садовую, протягивая руку, посвистывая, припадая на полусогнутые, быстро оглядываясь вверх, по сторонам, возвращаясь, спугнутый накатившим от обочины БТРом, и снова решаясь продвинуться. Он уже было настиг собаку, и та, оглянувшись, дернулась, подалась и готова была кинуться в руки хозяину, как снова зачастили хлопки, быстро поредели – и вдруг пудель подлетел в воздух, кувыркнулся, раскинул лапы, от него что-то отлетело, он прыгнул снова, на месте, на трех ногах – и закинулся навзничь. Иностранец разом рухнул, заерзал животом по асфальту, быстро пополз, замер, встал на четвереньки, засеменил, подкидывая ноги, и кренделями вернулся на тротуар. Его испачканное лицо было перекошено, на щеке горела широкая ссадина. Он тяжело дышал и не проронил ни слова.

Мимо, громыхая по тротуару, пробежали трое военных в шлемах. Двое тащили за собой треногу с дисковым противовесом и ротационным устройством, похожим на телескоп. Третий пригибался и косолапил под крупнокалиберным пулеметом. Припав под парапет подземного перехода, они стали устанавливать оборудование в наводку.

Толстяк продолжал снимать, подкручивал видоискатель. Второй, прижавшись к фасаду, нерешительно переминался. Им было страшно удаляться от военных, но и страшно, хотя и интереснее, было оставаться.

Внезапно сзади, топоча, возник боец. На бегу он скомандовал:

– Все в подземный переход. Сейчас атака начнется.

Иностранцы кинулись по ступеням вниз, Вадя за ними.

Наверху, за спиной, вдруг загрохотало, забахало, зарокотало, уши заложило. Переход наполнился звоном, гулом, посыпалась пыль.

Иностранцы так и остались в переходе, а Вадя вышел и, не глядя по сторонам, свернул к реке, к Трехгорке.

Высокий ясный воздух, медленный рассеянный свет, полный взвеси серебристого состава, внимательно тек над Москвой.

Из-под моста на набережную регулярно вылетали с воем «неотложки».

От Белого дома выбегали люди, шли, подняв вверх руки. Несли носилки. У спуска к реке военные обыскивали сдавшихся. Несколько раз ударив по шее, под ребра, под дых, под зад, они сталкивали их по ступеням на набережную.

Надя привыкла к голубям. Они садились на нее, спали на ней, как лодочки, поджав ноги. Очнулась она от того, что голуби заволновались.

Люк приоткрылся, показалась голова. Голуби вскипели, остыли. Один сел на крышку люка и плюхнул кляксу. Перепорхнул.

Женщина поднялась по плечи, установила беззвучно чемоданчик, выжалась на руках.

Короткое каре, джинсы, кожаная куртка. Под волосами видна белая пружинка наушника.

Свет, разъятый щелями, косыми балками, ломтями разнимал объем чердака.

Световая полоса пересекала грудь Нади, сложенные руки.

Боясь шевельнуться, одними глазами она оглядела себя, развела в стороны руки, подтянула вверх подбородок.

И широко раскрыла глаза в потолок, вверх. Будто мертвая.

Женщина собрала винтовку, проверила установку прицела, сняла с предохранителя – и уперлась в Надю взглядом.

Подумав, она приложила палец к губам и стволом приоткрыла створку.

XVI

Вадя сначала испугался, проскочил по другой стороне, но потом вернулся. У подъезда сгрудилась группа военных. Усатый майор-коротышка деловито снаряжал гиганта-спецназовца. Снаряжал тщательно, как ребенка перед зимней прогулкой. Затянул на нем бронежилет, дернул лямку каски, проверил гранаты, нож, вынул из кобуры пистолет, открыл обойму, вложил, вручил бойцу, тот убрал его в карман. Майор еще раз всё осмотрел. И хлопнул бойца по груди, снизу вверх.

Спецназовец козырнул, шагнул в подъезд.

Вадя подошел поближе, стал что-то мычать, тихо говорить военным, потом рыпнулся, его сдернули с лестницы, пнули.

Он сел на бордюр, схватил голову руками, встал, пошел кругом по улице. Снова сел, хлопнул себя по шее, встал, кулаком ударил воздух. Сорвался с места, ринулся в подъезд, его сбили подножкой – вышвырнули с разбитым лицом. Наверху щелкнул выстрел.

И еще один.

Вадю погнал от подъезда боец, вышагивая с автоматом на груди, гнал до конца квартала, а Вадя озирался и отбегал от него, если тот подходил слишком близко. Вокруг было полно зевак.

У моста, вздымая облачка дыма, разворачивались, меняли огневую позицию три танка. Рассредоточились, открыли пальбу. Звучный, хлесткий выстрел сопровождался звоном выброшенной на асфальт гильзы.

Толпа гудела, ахала, то и дело срываясь с места. Казалось, Белый дом от выстрелов не получает никакого ущерба.

В какой-то момент Вадю подмяла гурьба, понесла, надо было поворачиваться, бежать, чтобы не опрокинули, не затоптали. Страх разливался в толпе от заполошного бега, от выражения взбудораженных лиц.

Снова хлобыстал выстрел, снова звенела, блестя и подпрыгивая на мосту, гильза.

Ваде страх мешал думать о Надюхе. У слета на набережную он прибился к подворотне, перегороженной «поливалкой». Военный со взмокшим испуганным лицом, пропадавшим в каске, помогал людям перебираться через площадку над задним бампером.

Вадя вернулся дворами.

Из подъезда вынесли носилки.

Поставили. Сложили рядом винтовку, чемоданчик.

Вадя подошел ближе. Военные курили. Взмыленный бугай-спецназовец в расстегнутом бронежилете присел на корточки над носилками. Затянувшись сигаретой, приоткрыл клеенку. Выпустил дым. Сплюнул в сторону. Задернул.

Его каску, словно таз, обнимал майор-коротышка. Он что-то крутил, щелкал тумблером на радиотелефоне. Приложил к уху.

Вадя услышал:

– Сирень. Сирень. Я Верба. Докладываю. Одного сняли. «Белый чулок». Баба, да. Так точно, без потерь. Да. Да. В Глубоком переулке, Чередниченко… Так точно.

Сверху боец под руку вывел Надю.

Она не узнала Вадю. Будто во сне, медленно, приложив руку к горлу, обвела взглядом солдат и на негнущихся ногах пошла прочь.

Вадя нагнал ее. Шел рядом, куря в кулак.

Прохожие оглядывались, увидев круглое мертвое лицо Нади, простоту ее горя.

Вечером они вернулись. Пьяные военные шатались по улицам. Возбужденные смертельной опасностью, они сметали всё на своем пути. Так они вымещали злобу на самих себя – за пережитый в эти дни животный страх.

Невдалеке, у Музея кино, омоновцы громили пивной ларек.

Один из бойцов поставил бутылки с водкой «Зверь» на тротуар и, валясь, нетрезво набросился на них. Двое других стали ему свистеть, орать, чтоб бросил.

Наде досталась оплеуха.

Вадя не очень-то и сопротивлялся, приговаривал, нагибаясь, недалеко отскакивая от ударов:

– Бейте, ребятушки, бейте, только не убейте, доглядите, будьте добреньки.

Омоновец дрался как мельница: медленно, враспашку мотая кулаками, ногами. Не больно. В какой-то момент он навалился на Вадю, обмяк, стал душить. Его опустошенные белые глаза ничего не видели.

Задохнувшись, он бросил Вадю, взял, звякнув, водку и отпал догонять своих.

Надя, от усердия выпятив нижнюю губу, подняла Вадю, повела его на чердак. Уложила, голубиным пометом намазала ему ссадины, ушибы.

Оглянулась. Кинулась. Потеки крови у слухового оконца ожесточенно, расцарапывая ладони, затерла гравием, песком, пометом.

Спугнутые голуби вернулись ночью.

К утру приморозило, пятнышко инея легло на стенку, к которой Надя повернулась ртом.

Проснувшись, она нащупала на животе Матисса и долго смотрела на игольчатую звезду, зажегшуюся изнутри тлеющим рассветом.

XVII

Ни тогда, ни после они не воспринимали эти события разделенными на правое и неправое. Они были на стороне горя.

И вообще, всё, что происходило с ними, вокруг, не входило в их внутреннюю природу, было чем-то посторонним им самим, навязанным. Неизвестно по какой причине всё дурное осознавалось как последствие собственной совести. В большей степени это относилось к Наде. Вадя временами бунтовал, взбрыкивал. Но каждый раз на следующий день вставал, усугубленный пристыженностью.

Вадя любил отвлеченную идею Бунта, обусловленного Народным Духом. Король слушал его с вниманием, лелея при этом ухмылкой какую-то свою особенную мысль. Вадя не задавался вопросом, кто будет участником или предводителем и почему, собственно, восстание не будет тут же разгромлено войсками. Вадя и сам не знал подробностей. Он живописал картину Бунта областями умалчивания и ссылками на неизвестное. Особенное место отводилось одиссее взбунтовавшегося корабля, с могучим оружием неприступно ушедшего поднимать – по окраинам к сердцу – людской праведный гнев.

Точно так же он рассуждал об НЛО – еще одна тема, могучей пустотой терзавшая его воображение. Лишь несколько положений в рассуждениях Вади имели вид утверждений, а не вопросов, умножающих молчание.

А) У нашего государства имеется сверхсекретный вид вооружения, неслыханный настолько, что после его обнародования во всем мире наступит тучная жизнь. Б) Во время бунта необходимо не упустить момент, когда станут опорожнять магазины. (Брать только долгохранящиеся продукты: крупы, соль, консервы, растительное масло.) В) Оснастившись припасами, следует отправиться в брянские леса, под Ливны, искать места, где в войну располагались партизанские отряды. Там, обосновавшись на старом хозяйстве, в землянках, следует ждать Будущего. Г) Окончательное Будущее увязывалось Вадей напрямую с инопланетной, хоть и ангельского, неопределяемого характера державой, объединившей усилия с передовыми частями Бунта, которые преодолели к тому времени примесь мрака и насилия.

В ответ на это Король, который понимал, что в своих просвещенных рассуждениях он продвигается ненамного дальше, чем Вадя в своих варварских, отвечал так:

– А я тебе скажу, что бунт внешний ничего не даст. Бунт должен быть внутренним, направленным внутрь, такой силы, чтобы кишки распрямились. Только тогда у нас появится шанс стать собственными детьми – детьми своей мысли, когда мы решимся стать иными.

Улица

XVIII

С той поры они так и прикипели к Пресне. Этот район Москвы оказался благодатным. Хоть улицы и превращались постепенно в «палубу первого класса» (повсюду открывались дорогие магазины, рестораны, вдоль набережной возникали казино, бары, злачные места: сказывался жирующий лоск, навлеченный на район учреждениями власти), здесь имелась просторная – вглубь – «палуба третьего класса», «трюм», «кочегарка».

Где они только не ночевали.

В закрывшемся на ремонт Планетарии. В куполе его зияли дыры, сквозь них сыпал блестящий снег. Чашеобразная аудитория стояла, вздыбленная оторванными рядами стульев. Над кафедрой реял обесточенный, разоренный планетариум, похожий на гигантскую шишку. По углам, заметенным снегом, в разбросанных картах туманностей шуршали мыши.

Ночевали в списанных почтовых вагонах, стоявших в разгрузочных тупиках Белорусского вокзала. Это было отличное место. Топили титан, подбирая у склада куски угля, откуда – за батон, за путейский рафинад, за кило картошки – на тряской тележке развозили их проводникам по вагонам.

В котельной Музея революции 1905 года. Музейный сторож, заступавший на дежурство по сложному графику, вычислением которого жречески занимался Коляныч, благоволил к ним как к благородным экскурсантам.

Интересные эти ночевки были полезными для Нади. Когда наставал день дежурства, их находил Коляныч, знавший, что старику требуется приличная аудитория.

Похожий на коромысло сторож Ходя владел артистическим умением. Залпом выпив свое, он нетерпеливо ждал, когда гости разгужуются, после чего заставлял разуться и подымал на экскурсию.

Шамкая и упоенно впадая в нечленораздельность, сторож вел их по экспозиции. Самозабвенно, как ребенок, подражающий взрослой речи, он захлебывался революционным вдохновением неизвестной экскурсоводши.

Разомлевшие от жары и выпивки, они стояли, покорно внимая этому высокому неопрятному старику в клетчатых тапочках. Слабый Коляныч клевал носом. Вадя давал ему подзатыльник, от которого тот выпадал на шаг вперед, но после вставал прямо, минут на пять.

Это предстояние перед сумасшедшим стариком было их данью за теплую чистую ночевку под шум «Ура!», и выстрелов, и залпов, и цоканья копыт казачьей сотни, раздававшихся от диорамы пылающей Пресни, звук которой сторожу заменял пение ангелов.

– Хо́дя, хо́дя сюды, – говорил им, махая рукой, сторож, когда собирался перейти к следующей части экспозиции.

XIX

На Грузинах тогда еще оставались столетние усадебки с высокими крылечками, деревянные мещанские дома. В них то сидела архивная конторка, то ремонтный склад ЖЭКа, иные пустовали. Один из таких пустых домов стоял на Малой Грузинской и был целехонек благодаря тому, что охранялся псом.

Некий чинуша из местной управы решил попридержать этот дом до поры до времени и поставил во дворе конуру, гигантскую, из которой, судя по ее виду, должен был выскакивать медведь с огненными булыжниками в лапах.

На самом деле оттуда вылетал ротвейлер, всеми четырьмя пудами кидавшийся на рабицу ограждения. Брыли пса слюнявили оцинкованную сетку, воздух грохотал, клацал, дрожал.

Надя не боялась никакого зверья, и этот пес лизал ей руки, пока Вадя, сторонясь и содрогаясь, пробирался на крыльцо, нащупывал проволоку звонка, и по его жестяному дребезгу распахивалась дверь, смущенный призрак впускал их вместе с ветром и вертлявой охапкой пурги, и по холодной лестнице они взбирались в холодную комнату, где разломанный стул или ящик, заброшенные в садовую печурку, через полчаса оттаивали глыбу воздуха, веточки пальцев, сучья рук, сложную клетку неуклюжих объятий.

Но вот пса отравили – и место их раскрылось.

Вадя сначала бодался с непрошенцами, но те одолели. И дом этот скоро сгорел. И Коляныч погорел, не выбрался, кореша́ не добудились, дыму полно, потемки, пламя стены лижет, куда нести?

Случилось это в конце ноября. В то утро над Пресней высоко пылала малиновая заря. А потом выпал снег. Как обморок.

Дом уже заливали, когда они вышли из подъезда и побрели по улице к Белке. Там, у цветочного базара, их ждала работа – сортировать мусор, выносить, грузить, откатывать на тележке на свалку багажной станции.

Снег сыпался в жерло обугленного, дымящегося сруба.

Пожарные курили. Один только, чуть присев, водил струей с упора груди туда и сюда, обмывал стены. Вадя достал папиросу, подошел к пожарникам.

– Сгорел кто? – спросил он, прикуривая у одного из них.

– Есть у-у-у-голек. Из ва-ва-ва-вааа-ших, – ответил чумазый пожарник-заика.

Вадя кивнул и отошел. Надя рассматривала снежинки, упавшие ей на сгиб локтя. Поднимала руку, водила, подставляя глазам под разным углом, любовалась искорками.

Сегодня она плохо спала. Кидалась во сне, попала ему локтем в висок. Но он уж привык. Да и раньше неудобства не было, только пугался. А сейчас и не очень-то даже и страшно, привык, одним словом, – решил про себя Вадя и почувствовал удовольствие от этой мысли.

Толпа зевак потихоньку рассасывалась, но поспевали новые прохожие – и лица их колыхались. Со зрением у него творилось неладное, оно почему-то ослабло – и опрокинулось внезапной белизной, и глазам было неловко, ломило, и лица прохожих оплыли перед ним одно за другим.

Струя била, шипела, резала воздух, ломала обгорелые щепки с проемов окон, с косяка. Все лица походили одно на другое, у всех, кто смотрел на пожарище, было одинаковое выражение, словно бы обугленное. Губы их шевелились – и не проходили, а смыкались полукругом, теснили. Где-то раздались причитания, женский всхлип, снова потянулись, закивали. Вадя сделал шаг – и в этой веренице выражений, глаз – в небе, запрокинувшемся треугольником, над плоскостью дымящейся стены, – показалось и поплыло лицо тети Оли. Она смотрела на него грустно, с печальной, смущенной улыбкой, пока не смешалась с толпой. И тогда Вадя зашатался – и едва Надя успела под него подскочить, взбагрить под локоть.

XX

Они сторонились улицы, как умели, но совсем бежать ее не могли – улица была их кормилицей. И все-таки большие подвальные сообщества они обходили стороной. В них непременно надо было «вписываться»: при определенном количестве людей (которое зависело от их отдельных качеств) всегда учреждалась надсада власти. А Вадя любил свободу для себя и других. Любил ее не интуитивно, не задаром – и вот этот труд свободы, который был ей недоступен, Надя ценила в Ваде, понимая его как последнюю опору жизни для себя.

В общаках непременно имелся один или несколько «пупов», собиравших дань с дневной выручки. Происходило это в конце дня, когда все рассаживались вокруг котла, в который каждый опускал то, что было им добыто за день.

Ваде и Наде трудно было оплачивать себя. Милостыню они просили в редких случаях: собирая деньги на дорогу или на лекарство. Или Ваде – на спирт, на крайняк. (Надя не пила и ругала Вадю, но помогала ему с этим.) Так что Вадя наседал на байки – и непременно находил слушателей.

В общажных подвалах было сносно: имелись диваны, раскладушки, ковры, стены обклеивались газетами, старыми плакатами. Но наличие «пупов» и насекомых отваживало от выгоды общего тепла. Большинство ночлежников всей своей дневной целью имели вечером напиться, часто до помешательства. К тому же однажды, ночуя на общаке, Надя проснулась под утро от какого-то цокающего звука, раздававшегося подле нее. Она открыла глаза. Перед ней на полу сидела исполинская крыса: гладкая такая, размером больше кошки, безглазая. Крыса умывалась. А когда стронулась с места, то стала чертить и клацать когтями по бетонному полу, приволакивая задние лапы. Совсем как Тёрка с Савёльника – безногий жирный инвалид, не имевший тачанки.

На Пресне, особенно на Тишинке и Грузинах, хватало богатых помоек. В них отыскивались хорошие вещи: с пятнышком или лопнувшим швом, а то и совсем новые. Так что с одеждой проблем не было. Однажды Вадя в кармане добытого пиджака нашел тяжелый портсигар и темные очки.

Надя его не узнала. Она хлопнула его по спине и засмеялась:

– Ты артист!

Среди бомжей особенной удачей слыло найти в мусорном контейнере или на автобусной остановке документы, выброшенные карманниками. Тогда можно было рассчитывать на вознаграждение от владельца, если только он еще не успел их себе восстановить.

А Надя однажды нашла парасольку. Она ходила с ней, как с воздушным шаром за ниточку – подняв локоть, и то и дело заглядывала со стороны на это ажурно-шелковое сооружение. И Вадя важно поглядывал на нее.

Мать

XXI

Перед смертью мать оживилась. А то всё ругалась. Теперь давала советы. Дикцию ее сократил паралич, она шепелявила занемевшим языком, и Надя, понимая не сразу, иногда смеялась, объясняя матери, что и как у нее получается неправильно.

– На дворе октябрь, не ходи нараспашку. Не форси! Повязывай голову.

– Имей свои мозги. Не поддавайся влиянию.

Мать давала отрывистый совет – и после замолкала, обдумывая следующий.

– Помни – хороших мужиков нет. Сходись с незлыми.

Слегла мать тотчас, как они въехали в комнату. В Псков они приехали к единственной родне – троюродной сестре мамы. Но тетка оказалась в беде – делила имущество при разводе – и была им не в помощь.

Из Азербайджана они прибыли налегке: квартира в пригороде Баку ничего не стоила. Здоровья матери едва хватило на хлопоты: ночевали сначала то в рабочем общежитии, то на вокзале, то при реставрирующемся монастыре. Тетка приходила поплакать: она оказалась бездетна, и муж, прождав восемь лет, был теперь неумолим.

Мать ходила по школам, детским садам – без прописки никто не хотел брать на работу. Она думала возвращаться. И это тоже была тьма, но своя, знакомая, можно даже сказать солнечная. И море там было. Рядом с морем легче.

Наконец в собесе открыли программу помощи беженцам, они въехали в коммуналку.

Надю, хоть она и закончила техникум, нигде не привечали. Черты лица – наследие слабоумия, побежденного неистовыми усилиями ее матери, – с порога обеспечивали ей репутацию дурочки.

В квартире жили еще две семьи. За стенкой обитала тихая въедливая бабушка, из комнаты которой разлетались по квартире попугаи и выходил ворон Яшка размером с курицу. Бабушка эта наведывалась к ним с инспекцией:

– Пардон, птички к вам не залетали?

Ворон был говорящим – он подскакивал в кухне на подоконник, кромсал герань и выхаркивал: «Будь готов! Всегда готов!»

Вторая комната была занята двумя стариками, каждый день громко спорившими о том, придет к ним сегодня сын или не придет. Иногда они взрывчато ссорились. После затишья в их комнате, грохоча, катались пустые бутылки.

Мать разбил инсульт, она отлежала полгода и померла.

Перед смертью мать всполошилась. Звала к себе сестру (Надя, ревя, бежала нараспашку по первому снегу, привела), медленно целовала ей руки, просила не оставить дочку.

Сестра охала, плакала и скоро ушла. Мать высушила слезы и два дня давала дочери наказы.

– Не опускайся! Процесс необратим.

– Считай! Счет – это важно. Помнишь, я тебе читала про Пифагора? Он тоже всё время считал.

– Следи за газом. Уходя – проверяй. Не держи керосин в комнате.

Мать умирала долго. Волнами. Скулила. Сбрасывала одеяло. Надя ничего не понимала. Она поднимала, укрывала. Снова поднимала. Большое дряблое тело матери сводила судорога. Надя снова поднимала одеяло.

Когда затихла, губы вытянулись и стали оплывать.

С неподвижных глаз текли слезы.

Надя никогда не целовала мать.

XXII

На Пресне у них было несколько регулярных занятостей. Одна из них состояла в том, что они присматривали за самоделковым мемориалом, посвященным погибшим в дни Октябрьского восстания.

Однажды весной, на родительскую субботу, с раннего утра они околачивались на Ваганьковском. Вадя время от времени бегал через дорогу на Армянское кладбище, надеясь еще там подгадать какую-нибудь бросовую службу. К полдню Надя нарвала березовых веток и с таким веничком стала украдкой подходить к могилам, на которые никто не пришел. Она обметала их от прошлогодней листвы, вырывала сухой бурьян и, стыдливо морщась, что-то шепча, с изобильно украшенных могил перекладывала конфеты, печенье, яички, искусственные цветы.

И тут приметила ее тетка, смотрительница.

– И-и-и, что ж ты, окаянная, делаешь-то, а? – Тетка набросилась на нее через оградку.

Надя с испугу всполошилась и стала кланяться в пояс.

Тетка недавно стала работать здесь смотрительницей и крик подняла для того, чтобы услышали сторожа, чтобы поняли ее усердие.

Но, когда она уже нешуточно увлеклась, Надя обернулась и закричала на нее:

– Сахла, тетя! Не надо, сахла! – Нервничая, Надя вставляла слова из азербайджанского.

Тогда пришел один из сторожей, здоровый парень в военном камуфляже, подозвал перепуганную Надю, сходил вместе с ней за Вадей, дал ему клещи, лопату, моток стальной проволоки и привел их к Белому дому.

У правого крыла, в парке, напротив подъездов, у которых больше всего погибло от снайперов людей, были установлены щиты с красными вымпелами, усеянными фотографиями, с кратким описанием, как и где погиб, неказистые оградки – то вокруг крашеного железного креста, то вокруг деревянного резного, с коньком. Стояли пыльные венки, стенды с описанием октябрьских событий, памятными фотографиями, списками и биографиями погибших. Всё вместе напоминало небольшое сельское кладбище.

Вадя вскапывал клумбы, Надя граблями чесала траву, рыхлила землю. Мужчины с траурными повязками на рукавах, женщины в черных платках тихо переговаривались и, шурша целлофаном, хлопотали у стендов.

С тех пор они стали время от времени приходить сюда – присматривать, подновлять, поправлять, укреплять. Надя прибирала вокруг, подклеивала фотографии. Вадя поправлял конструкции-памятники, подбивал гвоздиками полиэтилен, подновлял стержнем с черной пастой буквы в списках, выцветших за год.

Один раз Вадя призадумался, набрал со стройки досок, сколотил козлы, намотал вокруг путаницу из колючей проволоки, насовал в нее несколько труб, примотал еще каких-то алюминиевых обрезков – и потом весь день ползал вокруг на коленях, подвязывая к проволоке обрывки красного флага, насаживал кусочки фольги, вправлял поломанные гвоздики, которых набрал у знакомых торговок на цветочном базаре у Белорусского вокзала.

XXIII

Надя хорошо помнила только малозначащие вещи. Например, она отлично – стоило только прикрыть глаза – помнила, как пах изнутри футляр маминых очков: тем же дубленым замшевым запахом, каким благоухал магазин спортивных товаров – в глубоком детстве, в одном каспийском городке. По изнурительной от зноя дороге к прибрежному парку (взвинченный йодистый дух горячего, как кровь, моря и густой смолистый запах нагретых солнцем кипарисов). После раскаленной улицы, с асфальтом – топко-податливым от пекла подошвам, – блаженство пребывания в магазине начиналось с прохлады и именно с этого будоражащего запаха. Далее следовал завороженный проход по двум волшебным, заставленным спортивной утварью залам: бильярд, теннисный стол, боксерская груша, корзина с клубками канатов и – тумба, крутобокая, обитая бордовым плюшем, со свисавшими, как с пугала, суконными рукавами – нарукавниками, как у писаря без головы, стянутыми в обшлагах резинками. Тумба эта предназначалась для слепых операций на фотопленке. Особенно привлекательными были наборы нард, шахмат и бадминтона на полках. Невиданные, перисто-пробковые воланы, кувыркаясь меж звонких ракеток по белой дуге стремительного воображения, отдавались на вздохе трепетом – легким, как шорох маховых перьев по восходящему пласту. Надя незримо помнила мать – уводящую за плечи ее поглощенность в сторону от засыпания – ко второму, обращенному к морю выходу.

И главное, что вспоминалось, – что́ так влекло ее внутрь этого замшевого запаха, исподволь и неодолимо, как затмение. Этим вожделением было солнце: великолепный кожаный, белый и загадочный, как Антарктида, сияющий дробным паркетным глянцем волейбольный мяч.

XXIV

Страшно было то, что нельзя было понять, где кончается человек. Она догадывалась, что, если честно, это не так страшно: потом будет всё равно кто. Что она не заметит грани. Точнее, когда перейдет, – ей будет уже всё равно. Вот это – при совершенной беспомощности: ни ударить, ни укусить – вот это и был страх. И даже не совсем это. А то, что не выразить, кому сказать? Вадя слушал ее, но не понимал. Он не понимал, как может стать хуже, чем есть. И она тоже этого не знала.

Ей нужно было, чтобы с ней говорили: рассказывали, спрашивали. Всю жизнь с ней говорила мать. Всегда. Читала, общалась, рассказывала, обсуждала. Заставляла читать книги. Наде это давалось тяжело. Ей было трудно отвечать. Мука выражения жила в ней больным, жгучим комом. Слова существовали словно бы отдельно от нее. Они не приносили удовольствия, так как никогда не были похожи на то, что их породило.

Страшно было то, что она не заметит грани. Вадя говорил с ней. Он говорил, хоть и не слушал, – и не очень-то хотел, чтобы она с ним говорила. Иногда пел. Но этого было недостаточно. Требовалась та методичность, с какой мать выцарапывала ее из небытия.

В этом была жизнь матери. Она вся была вне себя: в своей речи – в своем выражении, в говорении с дочерью обо всем. О родственниках, о еде, об экзаменах, об умении о себе позаботиться, о том, какие бывают люди: добрые, злые, равнодушные. Она помнила, как мать говорила ей, больше она почти ничего не помнила:

– Сторонись худых. Они потому худые, что чем-то расстроены. И это расстройство может повлиять на их отношение к тебе.

С помощью зубрежки и двух взяток в приемной комиссии они с мамой поступили в техникум. Там над ней смеялись, но учиться она стала сносно. Учителя пожимали плечами. Студенты, иногда сами плохо понимая по-русски, всё равно смеялись, но уже подтрунивали друг над другом: дурочка, а учится лучше некоторых.

И никто не знал, что всё, что она выучивала, забывалось на следующий день. И к экзаменам приходилось начинать всё заново.

Вся ее жизнь была учебой, погоней за нормой, за жизнью. И воспринимала она свою участь безропотно, с механической незамысловатостью.

XXV

Надя потихоньку забывала мать. Как мать умерла, так Надя встала и ушла. Помнит только вокзал. Как ходила по перрону, мычала. Не могла ничего молвить – только слышала себя, свое страшное мычание, и постепенно глохла.

К ней подошел милиционер, взял под локоть, пробовал увести, что-то спрашивал… А она мычит.

И больше ничего не помнит, совсем. Ни похороны, ни тетку. Память нескоро, частями стала проявлять ей происшедшее.

Начиналось всё с яблок. Как собирает их в саду, как ползает в мокрой траве, как видит огромного слизняка, покрывшего яблоко, – агатового, с рожками, пупырчатого, как язык.

Она кладет слизняка в рот. Держит замершее холодное тело. Вынимает. Слизняк расправляется в длину, показывая рожки. Ей отчего-то смешно, и, хохоча, она заваливается в траву, ее сокрушает рыдание.

Начиналось с того, как жадно, упиваясь, хрупая, ест яблоки. Как идет мимо лошадь, косится: колышется грива, течет холка, спина, круп. Как ступает копыто, как из-под валкого хвоста выпрастываются, разваливаются шматы дымящегося помета.

Как торгует яблоками на базаре в Токсово. Как сверху берет крупное яблоко. Ладонью, лодочкой. Поднимает, переворачивает – и поверх него, ведя из стороны в сторону руку, чуть улыбаясь, обводит взглядом покупателей.

После чего медленно подносит ко рту и, прикрывая глаза, вдыхает.

XXVI

Теперь ум немел, она знала это, так как стала чувствовать его отдельность. Так человек, теряя координацию нервных окончаний, начинает относиться к своим членам как к частям постороннего тела.

Вот это расстройство ума обладало цветом, формой и голосом. Оно было большой серой птицей, подбитой палкой калекой. Птица садилась на крепкую ветку, росшую из правого виска, и хрипло вздыхала, подтягивая перебитое крыло.

Думанье давалось всё труднее. Птица садилась на ветку всё чаще, всё сильней из бокового зрения нарастала ее тень. Иногда Наде больно было думать. Когда раз за разом у нее не получалось сквозь боль найти решение «в столбик», она кусала себя за запястье, била рукой об руку, ревела без слез.

Но успокаивалась, и равнодушие появлялось в лице, тяжелое безразличие.

Слабоумие проникало в Надю онемением. Ей казалось, что она превращается в куст. Небольшой куст, неподвижный от непроходящей тупой боли. Что мир вокруг превращался в ветер – тихий или сильный, но только он – единственный, кто мог дотронуться до куста, потянуть его, отпустить, согнуть, повалить порывом.

А иногда у нее получалось. Страницу за страницей тогда она исписывала сложением в столбик. Для задач подбирала у магазина кассовые чеки, в конце чека давался ответ. Набирала их полную горсть – и суммировала все покупки. Тщательно, с высунутым языком, кусая авторучку. Она записывала ответы и приписывала в конце свое имя: Надя. Она не то что боялась себя забыть, но так ей проще было сопоставить себя с этими числами, с тем, что это она делает, а не посторонний человек. Это с ней случалось сплошь и рядом, когда забывала, что вот к таким предметам имела отношение. Что это она написала. Что это она вырезала ножом эту картонную куклу. Надя. Так зовут куклу. Написано вот здесь, у нее на коленке. Самое трудное – это дать имя. Надя не знала никаких других имен, кроме имени Мама.

Не зная, насколько отдалилась, она всё равно ободрялась.

Но отброшенный страх, упав глубже, потаенней, усиливался.

XXVII

Однажды, прикончив все набранные чеки, она вспомнила особенное. Как они с матерью поехали в другой город, в гости к маминой подруге. Подруги не оказалось дома, и они ходили по городу, гуляли в прибрежном парке, на пляже, вернулись, а ее всё нет.

Поблизости находилась школа-интернат, они присели в ее дворе на скамейку. Вокруг бегали дети. Они играли в неизвестную игру. Надя никогда в нее не играла. Назначался водящий. Собирали по двору щепки. Небольшая доска укладывалась наклонно на кирпич. Щепки складывались на один край. Кто-то наступал ногой на доску – и все разбегались кто куда, пока водящий собирал ударившие салютом веточки. Наконец он укладывал палочки-щепки на доску – и уходил салить. Причем тот, за кем он гнался, мог подбежать на кон, к этой доске, наступить – и снова убежать, пока водящий был вновь вынужден собирать эти палочки. То есть игра была сущим мучением: он должен был со всех сторон охранять кон. Надя стала переживать за водящего – им был запыхавшийся толстый мальчик, при беге у него вытягивались губы, тряслись щеки, лицо его словно бы искажалось плачем, – и у нее заболела голова.

От площадки поднималась пыль и медленно стелилась перед ними. Вверху, в кроне акации, гудела горлинка. Жук-короед, лаковый, крапчатый, похожий на кусочек звездного неба, свалился с дерева и теперь жестко и щекотно барахтался в пальцах Нади.

Две девочки, убежав от толстяка, спрятались рядом. Они сопели и поскуливали, то выбегали из-за скамейки, то с визгом возвращались. Одна девочка несколько раз смотрела на Надю, но, увлеченная игрой, переводила внимание на водящего.

Мама сказала:

– У этих детей нет родителей. Никто не следит за тем, чтобы они снимали после занятий школьную форму, они в ней играют.

– Мама, а где их родители?

Тут девочка выбежала из-за лавки и посмотрела прямо на Надю:

– А ты ведь дурочка, правда?

К ней подбежал толстячок, шлепнул по плечу – и вторая девочка завизжала над самым Надиным ухом.

Все умчались.

Они с матерью вышли со школьного двора. Пора было проверить, не вернулась ли домой тетя Аля.

У ворот на солнцепеке стоял маленький мальчик. Он плакал, вытирая слезы кулачками.

Мать подошла к нему:

– Мальчик, почему ты плачешь?

Мальчик посмотрел на нее и заревел еще громче.

– Мальчик, скажи мне, почему ты плачешь? – Мать присела перед ним на корточки.

Сквозь всхлипы он сказал:

– Ко мне мама вчера должна была приехать. Я жду ее. Она обещала купить карандаши.

Мать выпрямилась, взяла мальчика за руку.

– Мальчик, пойдем. Мне твоя мама поручила купить тебе карандаши. Пойдем.

Они вместе пошли в магазин «Книги».

Окна в нем были завешены тяжелыми плюшевыми занавесями, и потому было прохладно. Пахло корешками книг, казеином, гуашью. Полоса света – яркого, густого от плавающих в нем пылинок – выбиралась из-за портьеры, шла клином, перечерчивала лицо мальчика.

Он упрямо смотрел прямо перед собой.

В отделе канцтоваров мать пробила три фломастера, набор карандашей, линейку, ластик и альбом для рисования.

Надя всё время смотрела на мальчика.

На улице мать купила им по стакану газировки с двойным сиропом.

У мальчика стучали о край стакана зубы. Временами он судорожно вздыхал.

Они отвели его обратно.

Он шел через школьный двор – маленький, щуплый, зареванный.

Карандаши бережно нес на альбоме.

Один раз мальчик оглянулся.

Надя увидела, как его лицо скривилось от плача.

Зоосад

XXVIII

Надя могла просто сесть на стул или на чистый краешек – аккуратно, чинно, прямо, положить ладони на колени и, время от времени вздыхая, смотреть вверх, чуть улыбаясь, с сияющими глазами, чуть подвигаясь, ерзая на стуле, снова и снова, глубоко вбирая воздух, исполняться тихой радостью ожидания. Так она могла сидеть часами, широко раскрыв глаза в невидимое счастье.

Характером Надя была не робкого десятка, но неуклюжа. Не так делала, как хотела, а если скажет, то не так или не то, что надо. Так и Вадю любила – неловко: сказать ничего не умеет, а навспрыгнет, навалится, играючи, заиграет, защекочет: любит, хохочет, а потом тут же внезапно принималась плакать, плакать от стыда, бормотать, улыбаться, мычать, гладить Вадю – и его жалеть тоже.

Одно время Надя мечтала, как они снимут комнату, что у них будет свое хозяйство, электрическая плитка, что заведет она котенка, будет кормить его из срезанного донышка молочного пакета. Для Нади совершенство быта заключалось в обладании электрической плиткой.

У них с мамой в Пскове таковая имелась: в двух шамотных кирпичах шла петлями выбитая бороздка, по ней бежала спираль накала. Над плиткой, завороженная прозрачным свечением, Надя грела руки, подсушивала хлеб. Мать давилась свежим хлебом, ей проще было сосать сухарь.

Вадя и думать не хотел ни о какой комнате, ему непонятно было, зачем отдавать за пустое место деньги. Его вполне устраивала сухомятка (их рацион в основном состоял из хлеба и сгущенки) и ночевка на чердаках, в брошенных вагонах. Правда, доступных подъездов становилось всё меньше, но всё равно к зиме можно было что-нибудь подыскать: Пресня большая, есть на ней и Стрельбищенка, и Шмитовские бараки. Был, в конце концов, теплый туалет на Грузинской площади, к ключнице которого, Зейнаб, у Вади был свой ход. Там он любил повальяжничать, налив себе в подсобке кипяток, а то и кофе, – чтобы посидеть в тепле под батареей (небольшие, хорошо прогреваемые помещения всегда ценились бомжами).

Нельзя было только болеть. Болезнь обрекала на смерть: улица больных не терпит – бросит, забудет.

Тем не менее Надя потихоньку от Вади копила денежку – и, чтобы не отнял, с собой не носила, прятала. Тайник она устроила в недоступном месте, у медведицы. Туда же положила и альбом Матисса.

XXIX

Жизнь на Пресне многим была связана с зоопарком. Началось с того, что однажды в воскресенье на рассвете Надя спустилась с чердака и побрела к площади Восстания.

Она не пропускала воскресных утр. Неотрывно вела календарь, отмечая в блокноте ряды букв и чисел.

Цеплялась за календарные метки, как за жизнь, и, когда пропускала – или сомневалась в том, пропустила день или нет, – это было сущим мороком, так она маялась неизвестностью. Соотнесенность с днями представлялась ей опорой жизни. О воскресенье она вздыхала, думая о нем среди пустой и бесконечной недели.

Только в этот день ранним утром Москва проглядывала своим подлинным обликом. На рассвете Надя шла в парк имени Павлика Морозова, бродила по газонам, деловито собирала мусор, укладывала подле переполненных урн. Выходила на Пресню; просторная улица открывала перед ней высоченный параллелепипед розоватого воздуха, дома – череда ребристых фасадов, как шершавая каемка раковины, – чуть поддерживали этот реющий воздушный простор. Светлая пирамида высотки крупно приближала даль. Асфальт отдыхал от мчащихся, толкающихся днем автомобилей. «Поливалка» ползла вдоль обочины, брызжущим усом взбивая пыль и мелкий мусор.

Пройдя дворами за Волков переулок, Надя усаживалась на лавку. Высокий бетонный забор очерчивал скалистый остров. Он увенчивался горой, покрытой шишками лепных хижин, ульев, черными зевками пещер, столбами с протянутыми между ними снастями: веревками, подвесными мостками, мотоциклетными шинами и «тарзанками», развешанными на обрезках труб.

Начинали пробуждаться макаки. Они вылезали из хижин, усаживались у порога, умывались, почесывались, застывали. Сонное просторное выражение их тел с благодарностью принимало первые солнечные лучи.

Внизу в вольерах просыпались орангутаны. Ухающие, гугукающие, протяжные вопли оглашали окрестность.

В верхних этажах захлопывались форточки.

Кричал павлин, крякали гиены, гоготали гуси, скрипели лебеди, клекотали хищные, заливались певчие.

Утренний гам пробуждал воображение Нади. Какофоническая разноголосица пронизывала прозрачные шары радости. Она качала головой, вздыхала…

Посидев, нерешительно поднималась, тихо шла, проходила сквером, смотрела с улыбкой то под ноги, то вверх, на раскачанное в колеях улиц небо, смотрела на дома, на окна, в каждом ей хотелось аккуратно пожить. Недолго, чуть-чуть, зайти с благоговением, осмотреть жизнь, участок ее святости, а может, даже и не зайти, а только заглянуть, затаив дыхание, выйти, выдохнуть, двинуться дальше… И она шла, скользила вдоль зыбкого течения витрин, проносящийся автобус вдруг трогал воздушной волной зыбучую глубину отражения, размешивал строй уличных проистечений, небо, ветки бросались вниз, улица, качнувшись, косо задиралась в асфальтовое озеро, ломались бордюры, ограждение сквера, опрокидывались автомобили – и Надя, содрогнувшись (вдруг кружилась голова, и медленно, неумолимо исчезала, – кого просить убыстрить, нам помоги, смерть, медленная поступь), шла, выправившись, отпрянув, шла отчего-то с удовольствием, как Вадя отвечал дворнику: «Мы уличные, дядя. Уличные, понял?»

И вновь дыхание подымалось струйкой вверх, в пустую ослепительную голубизну; как ей хотелось, чтобы это неуловимое истечение пропало, наполнив ее легким обратным ходом. Она не знала, куда она утекает – и что в ней пропадает бесследно, тому не было слов, одна только холодная веточка протягивалась внутри – от плеча через грудь к раскрытой ладони. И потихоньку влекла сквозь себя нитку города, через глаза, ничего не оставалось.

Однажды на дерево шумно села большая серая птица. Одно ее крыло повисло. Посидев, покачавшись, птица вытянула вверх длинную шею, раздула зоб, кивнула – и страшный ее вопль поднял Надю с места. Птица снова закивала, раздувая шею, ревя и плача. Покричав, она слетела и захлопала одним крылом по земле.

Надя обняла, понесла к входу в зоопарк. Милиционер привел к ней мужика в очках и плащ-палатке. Он походил на неопрятный заржавленный механизм. Дужка его очков была прикручена проволокой. Он с опаской оттянул птице крыло. Птица дернулась, поднырнула под плащ, он выпутал ее и, морщась от испуга, гаркнул:

– Чего смотришь? Неси к Матвееву гусыню!

XXX

С тех пор как Надя принесла выпь, зоопарк стал ее вотчиной.

В зверинце ее приветил ветеринар Матвеев. Это был грозный, толстый, пьющий человек, ненависть к людям возмещавший любовью к животным. Из всего ветперсонала только он мог подойти к носорожку в присутствии его мамаши – для обследования. Только он мог дежурить сутками напролет подле шимпанзихи, тяжело переносящей беременность. К Наде он благоволил по неизвестной причине.

В зоопарке, надев оранжевую спецовку, она разносила по вольерам кормовую свеклу. Толкала тележку от кормушки к кормушке, перебрасывала, схватив за длинную крепкую ботву, розовые шишковатые головы. Антилопы гну, бизоны, яки, зубры, длинномордые куланы сонно подходили к яслям, толкались страшными мордами, хрупали, скрипели сочной ботвой. Для джейранов полагалось тесаком рассекать свеклу. У Нади рубка не получалась. Никак она не могла решить, в какой руке держать тесак, и от напряжения замирала.

Покончив с кормежкой парнокопытных, Надя спешила к медведице. Она ходила в серой пустоши глубокого вольера, пустого и просторного, приволакивая левую заднюю лапу. Медведица была полностью лишена волосяного покрова и похожа на голую старуху. Цвета она была серого, как камень. Ее не сразу удавалось разглядеть на ровном месте бетонного пространства. Доступ зрителей к вольеру по распоряжению дирекции был закрыт фанерными щитами. Отталкивающий, жалкий вид медведицы не был предназначен для посетителей. Отчего-то Матвеев запретил ее усыплять. Сказал директору, что скорее сам всех усыпит.

Для медведицы доктор через день выдавал Наде горсть ундевита и аскорбинки. Она тщательно пересчитывала таблетки и записывала на ладони.

Надя стала ходить к медведице сама, никто ее не просил. Время было голодное, и хищных зверей в зоопарке кормили моченой соей, предлагалось перейти на кормежку трупами собак. Бродячих собак тогда – с голодухи – развелось видимо-невидимо. Бомжи их боялись как огня. Помойки в городе были пусты, бездомные собаки свирепствовали. Ходили слухи о стаях, обитавших в заброшенных ангарах Южного порта. Эти своры окружали, загоняли в угол прохожих. Некоторые владельцы отказывались от своих породистых питомцев. В стаях нередко можно было увидеть отощавшего до неузнаваемости ротвейлера, московскую сторожевую, даже сенбернара. Живодерня на улице Юннатов, благоухая травным хлором, предложила обслуживать зоопарк, поставляя собачье мясо. Матвеев отверг предложение.

Медведица не ела мяса. Не ласкаясь, она подходила, взглядывала Наде в глаза. Беззубая, вытянув губы, неохотно тянула, лакала соевую кашицу, которую наминала ей чурочкой Надя.

Бедствуя, зоопарк пустовал. Большую часть зверей отправили в подмосковные питомники на подножный корм. Посетителей почти не было – нечем им было забавляться, глядя на пустые вольеры. Только по выходным в зоопарке собиралась молодежь с окраин города – посидеть на лавках, выпить пива.

Лысая медведица слонялась по бетонному кошелю. Отвисшие складки, морщинистая кожа, узкая голова, круглые кожаные уши вызывали жалость, которую побеждало отвращение.

Когда медведица ослабла совсем, Надя стала к ночи загонять ее в задник, на полати, устланные сеном. Набрасывала на нее свое пальто, ложилась рядом. Медведица тоже ерзала, подвигалась. Так они вместе грелись.

Утром Надя отодвигала доску, проверяла заначку. Пересчитывала, засовывала и долго потом еще сидела смущенная, с красным лицом.

Ночью в зоопарке было страшно. Медведица всхрапывала, перекладывалась большим дряблым телом, скользила вонючим дыханием по шее. Всюду мерещились расползшиеся из террариума гады. Надя видела, как тесно змеи живут – в коробках с лампочками. Понятно, что они выползают в потемках на простор. Плакали шакалы, вздыхали яки, выпуская облака пара, волновавшие слой тумана им по колено. Дробно перебегали из угла в угол зебры, с треском бились в жерди ограждения. Взбалмошные утки хлопотали у воды. Всплескивали выдры. Фыркали моржи. В кормушках шуршали и чавкали хомяки – хомяки были повсюду в зоопарке, никаких крыс.

В последнюю ночевку на рассвете Надю охватил озноб. Она открыла глаза. Было тихо. В щелях серое небо тлилось рассветом.

Она выпросталась и обернулась. Раскрывшись всем безобразным голым телом, медведица лежала навзничь с неподвижными мокрыми глазками.

Губы тянулись вверх, словно к миске. Постепенно они обмякли, открылась улыбка.

Матвеев поделил медведицу на прокорм волкам и гиенам.

Ветфельдшер Поливанов – дядька в сломанных очках – разнес медвежатину.

Надя ходила от вольера к вольеру. Она как-то двигала рукой, раскачивалась, и губы ее плясали, беззвучно, будто пробуя что-то – не сам воздух, а что-то в нем, далеко.

Красный волк до медвежатины не дотронулся.

Тогда Поливанов перекинул его долю грифам.

Надя стала собирать кости. Пока забирала, гиены ее подрали.

Матвеев перевязал ей лодыжку и сам добрал остальное.

Смрадный мешок с костями она затащила на чердак в Стрельбищенском переулке. Вадя вскочил, закружил, вытолкал мешок, он громыхнул на площадке. Надя стояла зареванная, хватала его за плечо и тянула вниз, притопывая.

– Ты что, совсем одурела, ты что? – Вадя толкнул ее в грудь.

Надя бессильно ударила его, замычала.

Вадя вытолкал ее с чердака. Спустился сам. Закурил, завалил на спину громыхающий мешок и, пуская дым под нос, быстро потащил на Мантулинскую, в парк. Раскачиваясь, Надя шла за ним. Она ускоряла шаг и, дотянувшись, трогала мешок.

В парке, дождавшись, пока пройдут прохожие, Вадя закинул мешок в пруд.

О деньгах, спрятанных в вольере, Надя не вспомнила. Зато Матисс был с ней.

Король

XXXI

Как получилось, что Королев стал живым трупом? В школьные и студенческие годы он с отрадной поглощенностью оставался открыт миру мыслей, мыслительных конструкций. Мир людей долго казался ему простым, не требующим никаких усилий, кроме добра и честности. Эти категории долго и неэкономно понимались им как аксиоматические, не требующие вникания.

Королев добросовестно считал, что ему в жизни повезло. В детдоме с ним жили нормальные дети, учили его добросовестные учителя. И воспитатели относились к нему снисходительно: как к сумасшедшему, но способному ребенку.

Поселок Яблоново под Коломной. В детдоме восемьдесят четыре воспитанника. Отсюда уют и внимательность надзора. Память о школе сопряжена с физикой и математикой и с походами – речными и пешими в лес (на байдарках по соседней Калужской области, по партизанским местам: поисковый отряд «Кассиопея», лесистые берега Угры, болота, дебри, белые рыхлые кости, крепкие челюсти, стальные, холодные в ладони коронки, обрушенные землянки, канавы окопов, «сорокапятка» на целом, колесном ходу, гаубичные снаряды, выплавка тола, взрыв, оторванная кисть Игната, фашистский «Тигр» по башню в трясине, похороны руки на берегу, посадили у холмика иву, гибкую, стройную, как рука, как пальцы).

Королев питался задачами. В седьмом классе в журнале «Юный техник» он прочел условия вступительных задач в заочную физико-техническую школу при МФТИ и с тех пор не мог остановиться. Перед сном он прочитывал условия двух-трех задач – и утром, еще в постели, записывал решения. В восьмом классе после областной математической олимпиады ему предложили поступить в лучший в стране физмат-интернат. И он поступил. Так прослыл Королем.

Королев обожал вспоминать, он жив был тем сильным чистым огнем, которым его наполняло детство. Несколько лет ездил в оба интерната на школьные каникулы, на День учителя. Огонь постепенно гас. В младший интернат он приезжал уже не как домой, но всё равно ездил регулярно, пока не расформировали. Тогда стал наведываться к своей «классной», в Коломну. Зимой третьего курса Мария Алексеевна умерла. Родственники ему телеграмму не дали. Он приехал через месяц, пришел на кладбище, сел у могилы в сугроб. На ограду уселась галка. Так они и просидели до самых сумерек, озираясь на заставленную крестами, зарешеченную белизну.

XXXII

Другой класс Королева, несмотря на горячую дружность, со временем оказался разобщенным, как если б его и не было. Многие разъехались по стране и миру, остальных жизнь растащила по углам. Ровно то же произошло с его институтскими однокурсниками. Их море жизни разнесло еще неописуемей. Кто-то, как он, впал в прозябание, кто-то стал богатым, и лишь немногие сумели остаться в науке, да и то ценой эмиграции.

Воспоминания о школе, об институтском времени долго питали Королева. Постепенно школьная жизнь обрела меньший градус окрашенности, зато возникла отстраненная занимательность, позволяющая погрузиться в малые каверны, выследить неведомые царапины – вместе с жизнью снятого с мира слепка. Так, расставшись с любимым лицом, оказываешься не в силах вспомнить, и тогда пунктир проблесков, деталей, ракурсов – чуткий профиль, дрожание подбородка, кружевная оборка, носовой платок, глянувший из рукава, – крохи мелких, незначащих черт замещают собой щедрость целокупного облика.

Как следопыт погружается в поведенческий рельеф следов кем-то другим убитого зверя, как планерист вписывает взгляд в пылающий вулканический ландшафт, возносящий его вместе с горячими токами воздуха, – так, вспоминая школу, Королев не помнил ни детства, ни его быта, ни желания иметь родителей, так мучившего, снедавшего его друзей. Он был созерцательно поглощен походами и высокой учебой, он тянулся к познанию, как другие дети – к теням родителей, он был поко́рен стремлению к тайнам разума и мира.

Из быта остались в памяти только несколько произвольных вещей. Прорванная батарея отопления, чудом не ошпарившая тех, кто на ней сидел. Алюминиевые ложки, закрученные архимедовым винтом, горячие, только что из мойки, – их тут же на раздаче нужно было сунуть, прорвав пенку, в стакан с какао – для сбережения тепла. Мышиные хвостики среди мослов и жил (узорно-тектоническое плетение – как в бумаге из волокон и плотных соков древесных жил), из которых состояла пайковая колбаса цвета марганцовки. Грохот воробьиных свадеб, подымавших за окном рассвет. И тошнотворный запах пригоревшего молока в столовой, отваживавший его от завтрака.

В выпускном классе Королев был вынужден откликнуться на моду, в которую вошли рассуждения о духовности, и ознакомился с Библией. Вскоре вопрос о религии был решен при помощи следующего рассуждения, которое он произвел в качестве ухаживания (лунная ночь, Кунцево, окрестности сталинской дачи, дорожки, высоченный зеленый забор первичного ограждения, вдалеке за деревьями шоссе проблескивает пунктиром фар, белые ложа скамеек, на которых постигается пылкая наука любви, сухие пальцы бродят у пояска, скользят вверх, встречая нежную упругость):

– Может быть, я изобретаю велосипед, но из теоретической физики ясно, что возможность предсказывающей реальность теории есть в принципе доказательство существования Бога, ибо проблема строения мироздания формулируется как поиск своего рода гомеоморфизма…

Дальше его рот окончательно был закрыт пытливым поцелуем – и больше о религии Королев никогда не рассуждал. Никогда вообще.

XXXIII

Память редко обрушивалась на него лавиной. С постепенной последовательностью он перебирал классы чувств, на пробу запуская их в мерцающий крупицами узнавания колодец памяти.

Школа начиналась с обоняния. Запах пасты шариковой ручки – потекший катастрофой стержень, пальцы вытираются о форменные брюки, синие, как измаранные ладони, как зимние сумерки на пятом уроке. Плюс металлический запах самого шарика – загнанного до белого каления бесконечным, как Шахразада, диктантом, который старательно выводился носом по крышке парты: клонясь всё ниже и ниже, он начинал этот привкус различать. Не лучшие страницы Паустовского, одну за другой, до ломоты и сведения в кисти, они гнали на галерах факультатива под стрекот стартера задерганной до тика лампы. Какое там «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали» – едва успевал тряхнуть на весу авторучкой, как градусником, и вновь строчил в догонялки за сладострастно уносящейся в декламацию училкой.

Тошный запах мокрой ветоши, размазывающей по доске синтаксический разбор или пикирующих чаек Фалеса, – вместе с самим этим запахом.

Таинственный, влекущий вкус разгрызенного мела: под микроскопом скол его чешуйки, замещая рыхлый витраж едкого склизкого лука, оказывается фантастической мозаикой, составленной из планктонных ракушек раннего палеозоя. Отмершая ослепительная белизна зажатой в кулаке осадочной равнины: скорлупки нулей россыпью датировки.

Габариты ранней зрелости, скосившей половину женского населения, – из системы мер Пантагрюэля. В классе – повальный матриархат, устанавливаемый не столько рыцарским соподчинением, сколько физическим доминированием.

На переменах – необъяснимо вкусное сочетание песочного коржика и томатного сока. Ранец всегда пах казеиновым клеем, которым подклеивались корешки учебников, и раздавленным яблоком, взятым с полдника.

Кроме яблок, на большой перемене – вкус фруктового кефира из огромного жбана, с суриковым иероглифом инвентарного номера. Савелий гусарски выпил одиннадцать кружек, вычитав в «Знание – сила», что в кисломолочных продуктах содержится алкоголь.

Запах стружки, волшебно осыпающей верстак шелково-прозрачными кудряшками Пиноккио: под рубанком сосна поет. Запах горячего, с короткой прядкой дымка, потемневшего под разогнанным лобзиком лекального среза фанеры. Увлекающая вонь горючки, вливаемой в бачок кордовой авиамодели. Паленый визг рванувшего с пол-оборота движка, разбег, отрыв, винт карусели, «бочка», вертикаль, занос на тополь, миллиметраж под веткой, вираж, лихой заход на «мертвую петлю» – безвыходно и бесконечно, после – тычок в пике: и запах клея от горстки лонжеронов.

Солоновато-сладкий вкус – во рту, от распухшей губы и шмыганья разбитого носа: «стукалки» происходили у гаражей, за забором, у проржавленной «Победы». Из того же закоулка – вкус разжеванной вместе с клятвой земли.

Осень тоскливо пахнет антоновкой и листьями, которые дети сгребают в городском парке на физре: шаляй-валяй – кто в салки, а кто в прятки. Разбегавшись, Ритка увлекает прыжком на кучу пылающих кленовых листьев, уже пошедшую с одного боку косичкой дыма: барахтаться в ней горячо, и мягко, и невозможно сладко, но вдруг вспышка губ – и немота, и куртка прожжена, и стыд, и потрясение, а после, в раздевалке, невероятный, неведомый гул в груди от жемчужного пятна на трусах, невероятным образом проступившего от поцелуя. (Почему-то «рыбий жир фонарей» всегда маячил вокруг отсвета того пятна и перламутровых пуговиц на рубашке.)

Пресный, немящий вкус снега – с варежки: на катке или на финише лыжной пятикилометровки. Петля ее шла вокруг газоперекачивающей станции, подгонявшей отрыжку недр по трубопроводу из Уренгоя в Ужгород. Всё школьное детство станция беспрерывно выла заунывной поминальной сиреной. Летом этот звук был хорошим ориентиром для ушедших по грибы по ягоды и заплутавших. Когда-то на станции произошла авария, от которой выгорели окрест десятки гектаров леса. Вокруг этого унылого пожарища они и наворачивали круги скучной дистанции. Среди усыпанного снежным волшебством леса это огромное пепелище наводило подспудный страх. Неосознанные призраки мертворожденных надежд, недоноски идей, ломящихся в жизнь, бродили меж густого частокола обгоревших стволов под тоскующий вой турбин. Тогда Королеву было неведомо, что дело не заканчивается пограничным Ужгородом, что зычный труд станции несется по трубам дальше – в Варшаву, Прагу, Берлин, Белград, Дубровник, Триест, Венецию, распускаясь желто-голубыми кувшинками в конфорках квартирок и палаццо, вознося над кастрюлями, сотейниками, кофеварками ароматные пары, растворяющиеся над лагуной, над каналами и площадями «размокшей баранки», «красивой утопленницы», Цивилизации.

XXXIV

Шквал больших перемен застлал юность Королева. Грязно-голубой цвет ее стен полз над ним, как пасмурное небо над пустой шлюпкой.

Иные воспоминания обжигали. Так ладони горят от тарзаньего слета по канату из-под потолка спортзала.

Звон разломанной палочки мела.

Грохот парт.

Гром звонка.

Салют.

Салют происходил на пустыре, в низине, у берега Сетуни, где находились специальные бетонные парапеты для установки залповых расчетов. Они подбегали почти вплотную. Видели отмашку командира. Задирали головы вслед за воющей вертикалью взмывшего стебля, который спустя задыхание увенчивался сияющими астрами, накидывавшими на огромный воздух световую путанку, как гладиаторскую сеть. Сразу после вспышки следовало присесть на корточки и накрыть затылок руками, чтобы уберечься от шпонковых гильз. Невдалеке над Сетунью они строили весной «верховки» – шалаши на настиле из досок, прибитых к ветвям подходящей ветлы. Там, дурачась, нацепив ермолками обгоревшие полусферы салютовых гильз, «монстрили» первый том Ландафшица, щелкали вступительные на мехмат, маялись со стереометрическими задачами из физтеховского сборника, играли в преф, курили, читали Сэлинджера, упражнялись с гравицапой или просто бесконечно смотрели в высоченное, пустое и влекущее, как будущее или нагая дева, небо.

Королев не раз думал вот о чем. Однокашники его родились – приблизительно – в 1970 году. И благодаря истории учились думать тогда, когда думать было почти не о чем, то есть некогда: кингстоны арестантской баржи были открыты, команда уже отплыла, не оставив ни одной шлюпки. Люди, родившиеся в окрестности 1970 года, отличаются от тех, кого было бы можно в обиходе назвать их сверстниками. Хотя после тридцати эта разница почти улетучивается, но еще несколько лет назад люди 1967 или 1973 года рождения были – первые заметно «еще не», вторые разительно «уже не» такими. В юности происходит невероятное ускорение роста впечатлений, мыслей – время замедляется, будучи сгущено жизнью, словно в точке предельной опасности. Именно поэтому в 18–20 лет, рассуждал Королев, они оказались на верхушке цунами, опрокидывавшего известно что: они развивались параллельно с временем турбуленций, они были первым лепетом этого Времени – и, нехотя пренебрегая переменами, они все на них невольно озирались, рефлектировали, оглядываясь на самих себя – и могли, в отличие от остальных, свободней обозревать неясный – то ли камни, то ли рай – берег и унылый, вечно отстоящий горизонт. Иными словами, у них была уникальная составляющая движения – вдоль волны. Хотели того или нет, но на свое развитие они проецировали развитие и разрушение окружающей среды. То есть их набиравший обороты возраст вполне можно было тогда измерять степенью инфляции. Именно из-за этой естественной деструктивности породившего их времени раньше он не думал, что от их поколения можно ожидать чего-то примечательного. Королев считал, что, в лучшем случае, он хороший наблюдатель и, видимо, только подробный фенологический самоанализ – его удел. Но склонность к саморазрушению в целом оказалась столь же доминирующей, как и созидательное начало. Свобода их все-таки искупила. Сейчас, оглядываясь вокруг, перебирая образы, дела, направления, Королев понимал, что существенная часть того малого лучшего, что сделано в стране, сделана руками именно его поколения.

И оттого еще горше пустота спазмом сдавливала, шла горлом.

Он повсюду видел страх. Видел его воочию, везде. Сначала думал, что это от одиночества, что его несознаваемой части души просто скучно и в среде несбыточности она ищет боли. Но скоро понял, что не всё так просто.

При совершенной безопасности, при полном отсутствии внешней угрозы, при окончательной невозможности конца света, которым питалось старшее поколение и который сейчас обернулся пшиком, – повсюду тем не менее был разлит страх. Ежедневный страх стоял прозрачно по глаза, страх вокруг стыл студнем, дрожа зыбкой, густой безвоздушной массой. Люди – уже нечувствительные к обнищанию, к ежедневному мороку тщеты – боялись неизвестно чего, но боялись остро, беспокойно. Действовал закон сохранения страха. Боялись не отдаленных инстанций, не абстракций властного мира, а конкретного быта, конкретных гаишников, конкретного хамства, конкретного надругательства, вторжения. Причем это была не просто боязнь. Через эти заземленные страхи проходил мощный поток непостижимого ужаса. Пустота впереди, пустота под ногами, память о будущем у общества – и тем более власти: меры ноль. Страна никому, кроме Бога, не нужна. Все попытки обратиться к Нему окунают в пустоту суеверия.

Вадя

XXXV

Хоть и любил ее, но намеренно грубо обращался. У него было убеждение, что жена – с ней цацкаться не моги.

За немногословность ласково прозвал ее «немтыря».

Иногда ходил с ней за руку.

Говорил, шутливо выражая чувства:

– Зря ты дура, а то бы я женился.

Хоть и груб и порой жесток был с ней (и то, и то – в меру), но без нее не мог. Притом что беспомощность ее как-то потворствовала его душевному комфорту. Он понимал это так, как если бы эксплуатируемый физический недостаток его собственного ребенка давал ему удовольствие приработка.

Но и потерять ее он не остерегался. В этом он себя убедил. Есть баба или нет – дело случая. А случай в судьбе, судьба – индейка, да и та в супе, как говаривал Скорыч.

По большому счету, Вадя вообще ничего не боялся. Своей бесстрашностью он обязан был не безалаберности, а только опыту: знал наверняка, что опасаться стоит увечья, но не смерти. Единственное, чего он опасался всерьез, было вещью невсамделишной. Вадя пугался смертно снов о несуществующем отце.

В этих снах почти ничего не происходило, да и отца в них не было. Фигурировал он там не как образ и не как действие. Существенность отца была больше его физического присутствия: он был источником.

Все эти сны состояли из дороги и начинались с обочины. Вадя не видел отца, но незримо получал от него, как краюшку, сгусток тоски, призыв выйти из этого места и идти по дороге. Это место у обочины – с глубоким кострищем, обложенным кирпичами, с пучком жердей, сидушкой из чурки и доски, – скрытое придорожными кустами и отгороженное от ветреного простора поля перелеском, – некогда было стоянкой отца. Прежде чем отправиться в путь, Вадя осматривал это место и укладывал в мешок те предметы, которые он помнил из детства. Поиск ценностей был самой сносной частью сна. Вадя бродил, всматривался в придорожный мусор и время от времени что-то подбирал, рассматривал. То это был веер из четырех ржавых перочинных ножей «Белка», к которым присохли говорящие рыбьи головы, несчастливые, с перламутровыми щечками, шепчущие: «Ветер, ветер, ветер…» То вдруг из-под вороха листьев вынималась одновременно и целая, и разбитая, но каким-то образом не разваливающаяся фарфоровая девушка. В полой ее пятке, дребезжа, каталась дробинка, которой он расстрелял статуэтку из «воздушки». То это был плюшевый медведь с оторванным носом, издававший заикающийся рев. От этого плачущего рева начинала душить врученная отцом тоска и на глазах выступали слезы. То из старой стиральной машины (с эбонитовой звездой лопастного привода и скрипучими валиками отжима) вынимался старый японский транзистор. Из него вытряхивалась труха окисленных батарей, и станции перелистывались роликом, чутко ползшим под подушечкой большого пальца. Фокстрот и диксиленд брызгали, били в уши, и он бережно укладывал приемник на дно рюкзака. Последней из находок непременно оказывалась складная дудка. Она вынималась из разбитого футляра, колена ее составлялись защелкою вместе – и, дунув на пробу, Вадя перевоплощался в сочинение звуков. Его импровизация длилась долго: он играл с упоением, звук, взмывший душевной мыслью, продолжал его плоть, как вдруг он поражался тому, насколько складно у него выходит музыка, при полном неумении въяве. Он тут же терял это волшебство и давал «петуха»: мощный рев бил из раструба в лицо – оглушительный, тревожный, он пробирал, перетряхивал нутро, закладывал уши. И теперь в полной глухоте Вадя следовал призыву отправиться в путь.

Рюкзак был полон, вздымался за его спиной. Рюкзак, полный жизни, всех ее стробоскопических мгновений, всей ее вещности, мнимости, муки, глупости, зла, пустоты, тепла, – весь этот мириадный мусорный космос громоздился за его плечами, шлейфом тянулся, бряцал, клацал, пел, влачился. Он шел с ним по обочине, с сожалением проходя мимо автобусных остановок, понимая, что с таким грузом на рейс не пустят. Прицепные грузовики, тряско разбрасывая за собой битый кирпич, страшно мчались, обдавая воздушной волной. Рюкзак увеличивал парусность, и Вадю кидало в сторону, как перышко.

Время от времени на обочине попадались горы. Тропинка начинала забирать всё круче, и он уже удивлялся тому, как это с таким грузом ему легко удается управляться на крутизне. Как вдруг склон почти упирался в грудь, и, ища обход, Вадя забирал ближе к полотну дороги, которая шла не так отвесно, а прорезывала в холме пологое ложе.

Все эти сны заканчивались одним и тем же.

Вадя с кручи спускался к дороге, которая шла теперь рекой, потом разливалась морем, высокий рюкзак вдруг запрокидывал его на кочке, он оказывался в воде и теперь медленно плыл вдоль всё выше уходящего в небо обрыва.

Отец стоял над обрывом и следил за тем, как его сын учится плавать. Вадя очень старался плыть, хотя проще было утонуть. Каждый следующий гребок давался ему тяжко – но вскоре море начинало замерзать, теперь он не плыл, а обламывал всё утолщавшийся лед, с трудом прокладывая себе свободный ход. Он хотел, чтобы отец зацепил его за рюкзак, за шиворот, как сумеет, взметнул высоко вверх, поймал, спас.

Но отцу не нравилось, как сын его плавает, и он покидал Вадю.

Он просто уходил с обрыва, махнув рукой, и шагал, огромный, невидимый, по голому полю в серебряный лес. Была поздняя осень, иней, сверкая при шаге, покрывал жухлую траву, стволы, ветки.

Отец со звериной ловкостью взлезал на сосну, на самую верхушку, подвязывал веревку, продевал ноги в петлю – и сбрасывался вниз.

А Вадя так и оставался внизу, вмерзший в белый искрящийся лед, уже вздыбивший горизонт, уже надвинувшийся на берег колючими торосами.

Солнце заходило за лес, медленно пропуская между стволов снопы лучей.

Труп отца чуть поворачивался, загибая, шурша, щекой сшелушивая со ствола прозрачные чешуйки.

Лоснящийся ворон внимательно кружил над полем, низко раскатывался над мерзлой пашней – и вдруг спохватывался и валко, зигзагом кувыркаясь, перелетал к лесу, садился на откинутый подбородок.

Неподвижно всматривался в темнеющий горизонт.

И вдруг один за другим, клевками выкалывал глаза.

Р. В. С. Н

XXXVI

– Молвишь ты или нет?

– Да.

– Не пихайся, пусти, пусти.

– Добрый, добрый дяде-енька…

– Побью, Надька!

– Не тронь, ты добрый.

– Чего ты решила, что добрый, глупня малая? Как там эти… елки твои? Кипарисы?

– Да. Море. Кипарисы. Самолет на дороге стоял. У-у-у-у…

– Да не пихайся ты. Ну, чего шебуршишь?..

– Не-е-е тро-онь. Когда ты мне бисер подаришь?

– На что тебе бисер? Рассыпешь всё, потеряешь.

– Нет, я шить буду. И пуговицы подари.

– Да лежи ты смирно, кому сказал…

– Я шить буду. Вот куплю подушку, вышивку пущу…

– Я тебе пошью, я тебе такие подушки пошью. Говори! Скажешь?

– Море… Идешь берегом, а ему конца и краю…

– Я тебя отлуплю. Дура.

– Идешь берегом, море поет, рыба лежит. Боа-аль-шая рыба. Царска така-ая! Воню-юча, страсть. У вас нет такой рыбы.

– А ну говори. Чего горюешь, а?

– Горюю? Как это, Ва-аде-енька?

– А плачешь чего? Чего ревешь-то, а? Ну чего ты?.. Во заревела! Да подумаешь, делов-то – раз-два, и купил пуговицы. Бисер – тот, поди, искать надо. А пуговицы – здесь они. Ну-у, глупая…

– Вадя, добрый, почему?..

XXXVII

Вадя открыл глаз и зажмурился. Луч крался по виску, трогал ресницы. В полукруге пыльного окна, разъятого на солнечные доли, поднималось утро. Похожее на пароходное колесо, гребное, лопочущее плицами в листве, окно совместилось с послесоньем, выплыло над парадным, покатилось над двором, над сквером, потихоньку вернулось обратно.

Надя потянулась во сне, страстно залопотала, сердито, замолкла.

Не меняя позы, нащупал сигареты. Дым пыхнул, раскудрявился, пополз, стелясь, остывая кисеей над лестничным провалом.

Пепел упал Наде на ботинок, покатился под шнуровку.

Послюнявил палец, тронул, снял.

Он всегда вглядывался в нее спящую. Когда она бодрствовала, он не хотел так на нее смотреть.

Сейчас задумался: почему мертвые красивее живых? Отчего лица их, больше не искаженные мимикой желаний, страха, радости, равнодушия, гнева, – оказываются умнее, значительней, краше, порой до неузнаваемости? В смерти, что ли, правда?

Нет, он твердо знал, что жизнь – это хоть что-то, по сравнению с дыркой от бублика.

Может, какой важного движения сок уходит из щек, мышц лба, подбородка? Или – как море в тишь лучше зыби, так и лицо мертвое лучше отражает внутреннее небо?

Вадя зажмурился, но скоро с усилием распахнул глаза. Он не мог представить Надю мертвой. Вместо нее перед глазами оказывалась не дурочка, а чужая красавица.

Он посмотрел в окно. Попробовал еще подумать.

Зря он на нее ругается. Зря кричит. И напрасно сердится на себя: оттого только кричит еще больше.

Ваде не с чем было сравнить, но ему казалось, что думанье у него должно неплохо получаться. Он связывал это не только с головой, а с ловкостью, какой обладало всё его невеликое тело, большие руки, которые он подносил словно на пробу ко лбу, вел к виску. Он не мог выразить это точно – и, стараясь обдумать еще, шевелил губами на пробу, словно бы помогая себе вытянуть на язык прилипшую к ним невесомую ниточку. Думанье для него всегда начиналось с того, что было под рукой, – и развивалось созвучием емкости тела и ближайшего пространства, в котором оно находилось, неким излучением протяженности, позволявшим телу строить свое расширение на области, удаленные настолько, что там, на краю, захватывались обратные токи времени. Вадя считал, что время и пространство только здесь – вокруг рук, глаз, ног – трутся друг о дружку. А если забраться подальше – там они увиливают от пары, пускаясь в околесицу, способную увести хоть в детство, хоть к мертвым.

Утро Вадей неизменно отводилось для роста пространства. Думанье, шевелящееся сверкающим, льющимся пузырем, он рассматривал с уважением, как изысканное удовольствие. Он так это думанье и называл про себя: мечта.

Ему нравилось само слово, но его общепринятая суть улавливалась темно. В детстве много раз смотрел кино о гонщике, выступавшем на мотоцикле «Серебряная мечта». Вот этот мотоцикл и мотался внутри хрустального шара, раздувая его бешеным верчением, как ураганное дыхание стеклодува.

Его удивляла непохожесть того, что он думал, на те слова, которыми он мог бы это передать Наде. Мир думанья вообще представлялся ему потусторонним – тем, который ближе к правде, – и потому он берег его, не расходовал грубым усилием.

Сначала он представлял, чем они займутся сегодня. Или вспоминал детство. Или думал о том, какая Надя бестолковая, как научить ее, как направить.

После победы в гонке мотоциклист разбивался.

Сейчас ему хотелось отлить. Но он знал, что надо потерпеть, потому что если не потерпеть, то всё равно два раза бегать. Вдохнул. И выдохнул. Снова закурил.

У него возникло ощущение, что сейчас он подумает еще более приятное, – и постарался не сразу всё вспомнить, а пожмуриться на солнечный свет. Солнце наполнило ресницы, разрослось лучистым зайцем, он сморгнул.

Да, сегодня они снова пойдут за стекляшками. Красота.

Третьего дня они наконец напали на то, о чем Вадя мечтал: на клад.

Вадя нащупал в кармане флакон, потер о рукав. Поставил, залюбовался. Грубое, с йодистым отливом стекло просияло. Мутный свет наполнил склянку и рассеял ореол, тронувший дым от сигареты. Флаконы в кладе были разноцветные – белые, синие, зеленые, коричневые, с оббитыми притертыми пробками, с печатками герба, образов, надписями АПТЕКА, PHARMACIE. Это было целое сокровище.

Сызмала Вадя хотел найти клад, представляя его частью потусторонней, скрытной жизни. И не богатства ради ему был он ценен. Вадя считал доступный окружающий мир оплотом неправды. Он был уверен, что правда находится где-то далеко-далеко, что она зарыта, как собака. Ему нужен был не столько клад, сколько светлое усилие, с которым он его искал: заглядывал с лавки на козырьки подъездов, нагибался перед скамейками, заученно проводил рукой под сиденьем троллейбуса. Он искал не что-то ценное, а малодоступное, не видное общему глазу, пусть бросовое – ему интересна и пудреница, треснутая, выскобленная до жестяного пятнышка, и детские часики, подобранные в песочнице на бульваре, – всё это он рассматривал подолгу, внимательно представляя, как обрадовались бы владельцы находке – тому, что частица правды вернулась к ним. И откладывал в сторону.

Вадя поднаторел в мусорных кладах, в отличие от Нади. Она не умела искать, не было у нее интереса к вещам. Он с удовольствием ворчал, найдя что-нибудь ценное, – это был лишний повод утолить сердитую любовь…

Месяц назад Вадю осенило. Он понял, что клад нужно искать там, где ведутся подземные работы, где ухает свайная «баба», где хлобыстает отбойный молоток, глумится над панелью экскаватор, взлетают лом и лопата, где тарахтит компрессор – и ноги шатко перебираются по мосткам, грохоча железным листом, оскальзываясь, зыбко чуя метры падения.

Вадя по ходу вспомнил, как один кореш во рву теплотрассы откопал спинку кровати и, свернув «шишечку» со стойки, добыл стопку серебряных рублей. И еще вспомнил одного бича-погорельца из подмосковной деревни Пятикресты у речки Семиславки. Дедушка сказывал, что при Мамае деревня его ославилась семью подвигами пяти богатырей, полегших один за другим на погосте. Так вот, дед говорил: когда водоводчики трубу через огород прокладывали, то вынули кольчугу, шлем и челюсть; археологов позвали. Дедушка иногда ездил к себе в деревню, только ходил поодаль – то на речке посидит, то в лесу на взгорке: всё боялся подойти к пепелищу. Там и землянку где-то вырыл, да пропал потом.

Много раз Вадя рассказывал Наде историю про серебряные рубли, додумывал ее, показывал, как не откручивалась «шишечка», как кореш ее оббивал, зажимал, смазывал, отмачивал в керосине, калил в костре, потом вытряхивал, стучал, бил, доставал монеты, застопоренные ржой. И пока описывал, водил ее по бульварам, по задичавшим монастырским подворьям, складам, подвалам, по старинным домам в переулках Петровки, на Дербенях изучал брошенные бараки, в Ленинской Слободе они бегали от железнодорожной милиции. Бродили они в поисках мест, где строятся подземные стоянки, подземные переходы, дорожные туннели, прокладываются трубы, вскрываются фундаменты. Приметив, дожидались, когда часа в три утра ночная смена уходила в отбой.

В кладоискательстве Наде нравилось, что они ночуют на улице. На улице на них никто не орал, на улице было интереснее. Вадя ставил ее на атанду, а сам перелезал через частокол арматуры, торчавшей из опалубки, сложно спускался в котлован – по приступкам и железным лесенкам, зацепляясь за кабели, витыми пучками струившиеся от компрессора.

Надя незряче осматривалась по сторонам, как велел ей Вадя, но потом забывала и, открыв рот, смотрела, как на отвале грунта он разбивал доской куски, как шарил там и сям. Потом отвлекалась на работу помпы, которая дребезжала, чавкала, отхлебывала глинистую воду из разверстой ямы через драный, дышащий брызгами гофр.

И вот вчера в одном из переулков у Покровского бульвара они обнаружили холм свежей земли, желанный, как стог хлеба: здесь перекопали сквер и начали строительство подземного гаража. По холму уже ползал искатель с фонариком на лбу и с лотком в руках. Брал саперной лопаткой землю, разминал, сыпал, протирал через сетку, интересное откладывал на газету, камушки отшвыривал. Время от времени брался за металлоискатель, зажимал плечом наушник, водил там и сям по склону, морщась от зуммера.

Вадю на холм не пустил.

Молча сильно пихнул его. Вадя слетел, а когда попробовал подойти с другой стороны, мужик кинулся и снова толкнул, подскочил еще и постоял рядом, тяжело дыша, поводя руками у боков, но не тронул.

Вадя упрямо стал в сторонке. Надя подошла к нему.

Завтра землю должны были вывезти. Мужик проворно раскурочивал отвал. Молча. От азарта он сопел, плевался.

Вадя умел стоять насмерть. Он так милостыню просил: неподвижно. Никогда не попрошайничал, а становился на колени у стены, клал шапку, не смел поднять взгляда. Только кивал, когда подавали. Его большие руки свисали как отдельные тела – он их бережно подбирал к себе, укладывал у колен, как клешни. Надя тем временем ходила туда-сюда с целлофановым пакетом с подсобранными, как на чулке, полями. Набирала она крохи. Одно время они почуяли уловистое место – отель «Марриотт» на Тверской. Здесь постоялец мог, возвращаясь с прогулки, сбросить и доллар, и десять. Легенды ходили о сотне, сорванной Катюхой-сычихой.

С прямым лицом Вадя становился на колени у стены за углом. Место было злачное: то бабки трясли пластмассовыми коробочками с мелочью перед прохожими в дорогих пальто, то солдаты, кучкуясь у лотков с мороженым, посылали гонца-стрелка. Он отходил на квартал, высматривал в толпе донора, садился на хвост, попадал в ногу и, вкрадчиво заговаривая, просил помочь деньгами. Иностранец не соображал, что от него ласково хочет военный, ускорял шаг и, случалось, только чтобы дать понять, что до солдата ему нет дела, черпнув мелочи из кармана, ссыпал ее Ваде в шапку. Солдат тогда спадал с ноги и, возвращаясь, молча пинал Вадю сапогом, оставляя у него на боку, животе или плече еще один подошвенный след.

Большой Трехсвятительский дыбился лесенкой припаркованных машин, подымаясь горой к бульвару, убегая вниз и влево, к реке, где тянулись, пыхая, лохматые гнезда фонарей, текла красными стоп-сигналами набережная и синела над речным простором крылатая громада высотки, похожая на вздетую в небо птицу. Окна домов у Нади в глазах расплывались, дрожали желтыми икряными зеркалами, в которых она силилась разглядеть себя, но они не допускали взгляд, превращаясь в яркие дымящиеся ломти мамалыги, сытно плыли, утягивая ее за собой, – она сопротивлялась, ей нужно было остаться с Вадей, куда она без него?

Наконец искатель сделал перерыв. Сел на землю, вытянул ноги, как торговка на тюках. Стянул с хлопком резиновые перчатки, закурил.

Надя подошла поближе, потянулась посмотреть – что там на газетах. Руки у мужика дрожали, затягивался жадно, распаренные сырые пальцы освещались затяжкой, как утопленники рядком на траве – фонариком.

– Слышь, а ты там вон глянь, там стекляшек море. Аптека тут, что ли, была, – крикнул мужик Ваде и махнул рукой назад.

Вадя постоял, затем недоверчиво подошел к яме. Надя осталась смотреть на искателя. Мужик спросил:

– Чего смотришь? На, покури.

Надя взяла сигарету, послюнявила, сунула за ухо.

– Иди сюда, чего встала. Вот дура. Сюда иди, бестолочь… – Вадя осекся, замучившись от своей грубости.

Надя подбежала. От испуга у нее дрожало всё лицо.

Вадя сидел в яме и жег спички. В глиноземе, как конфеты, потерянные в песочнице, как желанный детский «секрет», состоящий из сухого жука и фольги кефирной крышечки, виднелись цветные стекляшки.

– Ну, ты… это… Ты чего… – решил он как-то смягчиться, но не знал, как ему поступить, и рассердился от своего замешательства, так что замахнулся снизу на Надю:

– Дура ты!

Надя стояла, завороженная.

– Ну ты чего!.. – бесполезно повторил Вадя, чтобы себя взять в руки. Он задыхался, скованный волной, вдруг пошедшей со спины, схватившей затылок.

Копенгаген

XXXVIII

Королев всю жизнь был жертвой и питомцем мелких и крупных заблуждений, мир вокруг него был искажен сильной линзой воображения. Прозрачная кривизна выписывала невероятную траекторию, увлекавшую напористость Королева в потустороннее русло действительности.

Например, первоклассником он был убежден, что Италия, Испания и Бразилия – разные названия одной и той же страны.

Был уверен, что число детей в браке зависит от страстности супругов.

До двадцати семи лет верил, что у девушек не бывает похмелья.

На третьем курсе три дня верил в то, что Китай напал на СССР. Его разыграли друзья, сообщая во всех подробностях об успехах вторжения армии КНР. Была жуткая зимняя сессия, не было ни минуты, чтобы проверить. Думал, что перед мобилизацией надо успеть сдать квантовую механику – чтобы потом не возиться.

Почти до восемнадцати лет глубинно связывал половые признаки античных статуй с фиговыми листочками. И потом, когда впервые увидел инжировое дерево, напрямую соотнес его плоды и шершавые листья с вознесенной красотой музейных фигур. Так они там и застряли, в кроне. Весь Давид, изваянный Микеланджело, исполненный литой прозрачности, остался в просвеченных солнцем инжировых листьях.

Но все очевидные его верования были ничто по сравнению с его главным заблуждением – жизнью.

XXXIX

К четвертому курсу стипендия превратилась в пыль. В общаге они питались пшенкой и маслинами, мешок которых сосед, любитель спелеологии, привез из Орджоникидзе: месяц отмачивали в поташе, окунали в рассол ветку лавра и сырое яйцо, чтобы всплыло по мере посола.

В академическом институте, к которому он был приписан, из сотни сотрудников в стране остался десяток. Но только после того, как в третий раз сменили научрука, Королев поддался общему поветрию и решил уехать за границу.

Сдав все тесты, пять раз бросал жребий над списком университетов. Положительный ответ пришел только один – из Дании.

Летнее время до отбытия коротал разнообразно. Ездил в Крым с другом-спелеологом, лазил по узким, как чулки, пещерам: выдыхая, чтоб протиснуться, пуская слюну, чтобы сориентироваться относительно вертикали. (Тогда никакой клаустрофобии у Королева не наблюдалось.) Шатался по Москве. Водил девушек в Дом художника, в только что открывшийся «Макдоналдс». Решил включиться в кооперацию. На это его подвигла влюбленность в девушку Наташу, которую он называл сестрой. Она была красавицей-гречанкой, умной и нервной. Королев горячо дружил с ней. Наташа одиноко жила в Кунцево и отвечала ему сестринской взаимностью. Отношения их напоминали атмосферное явление: страстно-медлительное содружество двух родственных удаленных стихий – облаков и водоема.

Наташа звала его братом. У них была общая проблема. Наташу мучил друг Королева – Боря, который с ней его и познакомил. Борю она тоже любила, причем не как брата. Королев помогал ей улаживать последствия бурных ссор. В квартире Наташи повсеместно обитали белоснежные мыши и рыжая крыса, которых Королев неустанно боялся. Денег у Наташи не было. По этой причине он и вознамерился торговать лосинами, которые в ту пору вошли в моду.

Для открытия торговли нужно было добыть денег. Триста долларов под высокий процент он занял у гопников, залетно тершихся в общаге. В те времена город Долгопрудный искрился криминальной атмосферой. На младших курсах Королев не раз выскакивал вместе со всеми на улицу – по призыву, разлетавшемуся на этажах: «Долгопа наших бьет!» Несколько сотен студентов проносились по городу, метеля эспандерами, прыгалками, нунчаками всю местную шантрапу, без разбору. Но в смутное время отпор ослаб, прекратился. Шпана теперь работала и в милиции. Королев отлично помнил, как на первом курсе гопники зарезали студента-старшекурсника (тот, кто убил, проиграл убийство в карты в электричке). Зарезали у гаражей, на тропинке, по которой студенты всегда возвращались со станции.

Королев закупил лосины, целый мешок, продать их не сумел и попал на счетчик. Дважды его привязывали к стулу и били. Иногда он падал вместе со стулом. Бил его незлобный, но непроницаемый молотобоец Паша – кулаком, затянутым эластичным бинтом. Двое других хмуро сидели на койках, цыкали под ноги и дружелюбно объясняли ему ситуацию, в которую он попал.

Пока его били, Королеву мерещился взвод гренадеров, шагающий по Ленинскому проспекту мимо взлетающего памятника Гагарину. Он осыпал их с тротуара лосинами, выбрасывая пачки вверх, как конфетти, над строем. Ему кричали «Урраа!» – и Пашин кулак уже бесчувственно разламывал череп.

Королев сознавал свою вину и терпел. Денег достать ему было неоткуда. Одна вещь его волновала всерьез – что голова повредится и он не сможет заниматься наукой. Скоро ему объявили край.

Тогда заплывший синяком Королев сумел отключить на третьем этаже главного корпуса сигнализацию. На этом этаже размещался ректорат. Ночью были скатаны и выброшены в окно семьдесят метров ковровой дорожки. Внизу Паша рухнул под свитком, чуть его не раздавило.

Долг был погашен, и Наташа с облегчением проводила «брата» в «Шереметьево».

Через два года Королев обнаружил себя в шлюпке у северо-восточного окончания набережной Копенгагена. Охапка тюльпанов пылала на корме. Стальное море тянулось в небо, горизонт кружился заводскими трубами, мышиный эсминец выходил на рейд, над ним вертелся локатор. Отчаянно загребая веслами воздух, Королев кружил перед скалой со статуей Русалочки. Неупорядоченно табаня, он попытался пришвартоваться. Попробовал еще раз, окунулся по плечо в ледяную воду. Умылся, перевел дух и снова занялся швартовкой. Наконец бросил весла, зашвырнул скульптуре в ноги цветы, достал из-под скамейки спортивную сумку – и охапками взметнулись вверх скользкие стопки целлофановых упаковок с отменными польскими лосинами…

Королев откинулся навзничь. Низкое рыхлое небо поползло над ним, как тафта на крышке гроба.

Вечером следующего дня он радостно шел по берегу Клязьминского водохранилища, пешим ходом покрывая обратную дорогу из Шереметьевского аэропорта в Долгопрудный. Огромные лопухи, шатры и колоннады зарослей медвежьей дудки скрывали его рост. Быстроногим лилипутом он входил в травяные дебри, будто съеживаясь перед накатывающим валом будущей пустоты.

XL

Пока он был в Дании, Наташа с Борей поженились и отбыли в Калифорнию.

Королев сменил кафедру, засел за диссертацию.

Но через месяц остыл и погрузился в дрему. Жил он уже не в Долгопрудном, а в аспирантском общежитии – небольшом флигеле на территории академического института, занимавшего простор древней московской усадьбы. Aнглийский дворцовый парк с прудом и Эрмитажем скрашивали и усугубляли меланхолию Королева.

День напролет он бродил по дорожкам прекрасно расчерченного парка. Сначала обдумывал диссертацию, потом просто чутко блуждал, внимая сложной топологии паркового пространства. Внимательно наматывал на себя кокон траекторий своих прогулок, линий выверенности рельефа: предоставлял глазу предаться партитуре элементов паркового ансамбля – искусной последовательности, с какой открывались перспективе пилонные ворота, лучевые клумбы, мостки, беседки, павильоны, церковка, Конный двор, Чайный домик, полянки, холмики, дорожки, аллеи.

Он садился на берег пруда, курил, скармливал булку двум чахлым лебедям и селезню. Бешеный селезень, яркий, как обложка журнала, наскакивал, поднимая бурную воду, хлопотал, щипался, мотал шеей, как помелом, ряпая вокруг хлебную тюрю. Лебеди, похожие на худых гусей, отплывали переждать буяна.

Усадьба Голицыных была передана физикам-ядерщикам по приказу Берии в 1945 году. Здесь был создан один из центров разработки атомного оружия: началось строительство атомного реактора. Позже Институт стал одним из ведущих в отрасли по фундаментальным исследованиям строения ядра и физики элементарных частиц.

На обширной, почти не тронутой территории, за дворцовым комплексом скрывался линейный ускоритель, давно не действовавший. Он размещался в пустынном корпусе, в зале с чередой иллюминаторов, шедших под потолком по периметру. Вот это храмовое освещение над задичавшими внутренностями «ядерного» ковчега, коленчатыми, величественными, как стылое колебание звука в органном строе, как раз и привлекало Королева. Он всходил ареной, взбирался в бельэтаж, садился повыше на стопку опечатанных ящиков, похожих на такие, в каких хранят артиллерийские снаряды, закуривал, читал, поглядывал по сторонам. Динамичная пауза, полная драматичного беспорядка, занимала его взор. Умный хаос разнообразного хлама в зале ускорителя выглядел панорамой поля битвы. Груды твердого желтого пенопласта, взгорки и холмы брезентовых чехлов, скрывавших экспериментальные установки, клети детекторов, спеленутых в мотки и косички проводов, обставленных стойками с осциллографами и пыльными терминалами, – всё это взметывалось и расходилось в конусе кильватерной волны, рассеченной бронированной тубой линейного ускорителя.

Королев сидел, поглядывал на страницу с формулами, осматривал потолочную лепнину, следил, как распускаются кисеи дыма, как стынут вверху на солнечных валах слюдяные плоскости; посматривал за пепельным котом, пересекавшим поле археологического боя, то пропадая, то непредсказуемо появляясь, а то вдруг взлетая прыжками в гору и съезжая на хвосте с брезента.

XLI

Королев мог часами сидеть над ускорителем. Случалось, он видел не то, что было перед ним. Сама по себе геометрия обзора была ему приятна. И вот почему. Пока он учился в Дании, ему удалось месяц провести в Израиле – на летней научной школе. Это была прекрасная поездка, во время которой он почуял, что если его плоть и сделана из земли, то именно из той, что у него здесь, в часе езды от Иерусалима, под ногами. Впервые тогда он смог вообразить себя лежащим в земле без того страха, который в детстве у него вызывало это представление.

Прожил он те дни в небольшом домике – црифе. За ним, у мусорных ящиков, вертелись худющие кошки, поражавшие его размером ушей. Несколько каркасных бараков среди эвкалиптового леса стояли вокруг овальной впадины, поросшей травой. Такая же ровная, только круглая яма – элемент английского парка – имелась и здесь, в усадьбе. Она располагалась на вершине взгорка, в виде кратера, вокруг которого стояли несколько скамеек. По всей видимости, обе эти впадины по замыслу должны были быть наполнены водой, но они пустовали. Королев в шутку воображал, что вогнутые эти лужайки – приемники космической энергии. Каждый вечер, спускаясь в центр земляной миски, он навзничь наблюдал стремительный южный закат, не похожий на закаты Среднерусской возвышенности. Он понимал, как рассеяние Релея на атмосферных взвесях определяет палитру зорь, но знание впервые не взаимодействовало с необыкновенной гаммой немого впечатления.

Сразу полюбил бродить в окрестностях института, попечением которого проходила летняя школа. Гулял в обществе лохматой собаки Лизы, кормившейся у студенческих общаг. Дымчатые холмистые дали открывались перед ним со склона, принимали в себя, отливая в звонкое стекло, душу.

В подножии холма находилась обрушенная усадьба. На втором этаже он подобрал несколько желтых клочков писем, написанных химическим карандашом по-английски. На обрывке конверта удалось разглядеть штемпель: 1926, London. Он положил листки под куски штукатурки, откуда их и взял, и оглянулся.

Лиза, забравшись на развалины и пропав в косматом протуберанце, кусала зевком солнце.

Взор его парил. Он утопал в световой дымке, стремясь усладой вобрать весь пейзаж, весь – до последней различимой детали. Апельсиновые сады тянулись внизу сизыми кучевыми рощами по обеим сторонам петлистой грунтовой дороги. В них на ветках под густой листвой висели закатные солнца: срываешь один плод, разламываешь, выжимаешь в подставленные губы, на пробу, утираешься от сока, идешь дальше, от дерева к дереву, выбирая. Лиза, носясь под деревьями, заигрывается со сторожевыми собаками. Черные дрозды с желтыми клювами, оглушительно распевая, перелетают, перепрыгивают от куста к кусту в сухой блестящей траве. В ней он однажды наткнулся на огромную, как телевизор, черепаху…

Там, в окрестностях Реховота, на взгорье, он мог также несколько часов просидеть на возвышенном месте – перед ландшафтом заката, тектонически вымещавшим его лицо, его сознание. Что думал при этом, он никогда выразить не мог, но ощущения сообщали, что происходило рождение нового стремления, нового движителя. Однажды это совместилось с тем, что во время легкого дождя он увидел над холмами шаровую молнию. Ничуть не удивился – знание физики газового разряда обеспечило его хладнокровие, но в ту же секунду он подумал: «Господи, какая чушь» – и тут же сорвался с места, кинулся вниз по склону, взлетел на другой, – и снова в мути неба выхватил взглядом красноватый тихий шар, крупней человеческой головы, который то медлил, то скатывался, то поднимался, словно бы всматриваясь в подробности рельефа…

Шар он тогда не догнал и не слышал взрыва, но видение это отчетливо воплотило в себе чудовищное, предродовое напряжение сознания. И сейчас, когда подымался в амфитеатр над ускорителем, он прежде всего старался так – хотя бы геометрически – снова вызвать в себе ту важную силу осознания. Но здесь всё было тщетно. Сколько ни пытался, сжигая куски проволоки между конденсаторными полюсами, почти ослепнув, увидеть в вольтовой дуге хоть кусочек той силы, той молнии, чтобы хоть как-то – эхом подражания – вызвать ту силу сознания. И во впадине – в сухом пруду – закат не ощущался внутренне, а был лишь пленкой на сетчатке. Только сильная память той невиданной и непонятной тяги, впечатлившая тогда тело где-то в солнечном сплетении, удерживала его на плаву. И он боялся когда-нибудь ее понять.

XLII

Однажды в углу, под самым потолком, Королев заметил неприметный обвисший пепельный колпак, мушиный куколь. Он стал следить за ним. Под вечер неясный предмет начинал шевелиться – и вдруг вспархивал, неистово кружил, маялся, опахивая плоскости лабораторных столов, беспорядочными волнами ощупывая стометровый цилиндр ускорителя, стопки свинцовых плит, обстоявших вокруг камеры с мишенью, по которой когда-то бил пучок частиц.

Сначала Королев и не догадывался, что это там висело – темно-серое пятно, капля, похожая на осиное гнездо. Он просто взялся смотреть на нее, покуривая, думая о чем-то, что только потом, несколько дней спустя, появлялось перед ним отчетливой скороговоркой – и пропадало задаром. И когда зашевелилось, стронулось – Королев вскрикнул.

Ради этих неуравновешенных, как у бабочки, порханий, ради мгновенной виртуозности, состоявшей не в стремительности и стройности, а в неправомочной, аляповатой точности, выглядевшей гирляндой совершенного везения, Королев стал чуть ли не каждый день под вечер приходить в машинный зал. Неподвижно выжидал этот момент медленного пробуждения, этот умственный выпад летучего мыша. Сначала оживала слепая мошонка – две морщинистые шишки потихоньку набухали, обтягиваясь кожистым черным глянцем. Затем прорезывались блестки зенок, вдруг дергалось рукастое крыло, внизу приоткрывалась долька сморчковой рожицы нетопыря.

Через час бутон распускался и разом срывался скомканным веером, картой, распахнутым кентавром полушарий, бесновавшимся то задом наперед, то выпадом вбок, на манер стрекозы, с низким хлопающим гулом, который был слышен только потому, что мышь изблизи изучал Королева, оглядывая путаницей зигзагов, молниеносных наскоков, то заходя с затылка, то целясь, – и, потеряв интерес, вышмыгивался в узкий скол в верхотуре окна, освещенный лучиками трещин: проем этот был настолько узкий, что казалось, будто мышь прошивал закрытое окно…

Отчего он жил здесь один, почему ни разу не порезался при пролете через стекло, – то ли ему было выгодно отшельничать, то ли никто, кроме него, не умел так точно пролетать в щели отрицательной ширины, и где он собирался зимовать и питаться?! – всё это было неясно, и оттого чувствовалась в нем одушевленность, по крайней мере одушевленность умысла.

XLIII

Флигель – Молочный дом, где ночевал Королев, – к счастью, стоял в отдалении от проходной, у которой слонялась ненавистная ВОХРа. По всей стране стервенели охранные службы, осознавшие, что утрачивают хлеб секретности. Открытое место для них было как пустое. Шинельная институтская охрана минуты по две мусолила пропуска: зыркая, беря на извод, создавая очередь. Даже днем Королев предпочитал перелезть через ограду.

В их общажке не было ни душа, ни горячей воды. Мыться приходилось в умывалке – в тазу, подогревая воду в ведре кипятильником. При сноровке для тщательной помывки хватало одного ведра.

Два его соседа-аспиранта – худой спортивный малый и белобрысый увалень, обретавшийся всё время на постели, на которой и ел, и писал, – были взвинченно погружены в тесты по английскому языку и специальности, необходимые для поступления в зарубежные университеты. Оба они бредили отъездом и воспринимали Королева как ничтожного неудачника, пренебрегшего или не справившегося с великолепным шансом. Они ненавидели Королева – и ненависть их была замещением боязни: так живые брезгуют мертвым не столько из гигиенических соображений, сколько из-за того, что боятся оказаться на его месте.

Королев понимал это и внутренне соглашался – да, он мертвец.

Он перестал с ними разговаривать.

Соседи перед сном мучили его стрекотом электрической бритвы и дребезгом бардовских песенок, издаваемых диктофоном. Задор этих гитарных дуэтов, простроченных глупыми стишками, однажды поднял Королева над койкой. Диктофон пробил окно.

В начале августа оба соседа один за другим получили приглашение в Университет Южной Калифорнии. Они купили помидоры, две бутылки марочного вина и призвали Королева к застолью. Он понуро сидел вместе с ними, слушал их лепет о предстоящем путешествии, о том, как завтра они пойдут сначала в посольство и сразу после – покупать валюту, что им надо успеть съездить домой – одному в Курск, другому в Сумы – попрощаться с родителями.

Повалившись спать, вскоре они заблевали проход между койками.

Королев спасся тем, что ушел в город: он любил на рассвете пройтись по пустым улицам, пересечь сквер, пойти вдоль слепящих трамвайных путей, над которыми вставало солнце – вдруг медленным взрывом помещаясь под задним мостом поливальной машины, распустившей радужные мохнатые струи.

XLIV

Королеву нравился усадебный парк, он бескорыстно изучал его, подобно энтомологу, погружающемуся в узорную равнину мотылькового крылышка. Из куска толстой фанеры, картонки, рейсшины и проволоки он соорудил полозковое приспособление для съемки местности, из листов миллиметровки составил альбом видов. Подолгу сидел над ним, штрихуя фасады, расставляя пометки, вытягивая стрелки, прорисовывая лебедей, а вместо селезня – кувшинку с жаренной кверху ножками уткой. Составил он и себя на берегу пруда – из гибких веточек и бусинки головы. Но на следующий день стер.

Все эти занятия, связанные с кропотливой мелкой моторикой, ему были нужны для успокоения. Это был подходящий род медитации. Ни о чем особенном он в это время не думал, просто старался нащупать, выстроить внутри некую структуру сознания, которая сама бы продуцировала забвение. Дело это подвигалось трудно, но с верной постепенностью – иногда, правда, обжигая вспышками воспоминаний.

Например, о том, как каждый год в конце мая он натачивал о кварцевую лампу нож, брал две газеты, выходил из общежития, переходил железную дорогу и входил в березовую рощу.

Молодая листва печальными косичками свисала вверху на фоне гаснущего неба. Несколько парочек из студентов располагались там и здесь на опушках. Брезжили костерки. Слышался стеклянный звон: кавалеры поили подруг портвейном и березовым соком, который собирали в литровые банки, прикрученные проволокой под язычком надрезанной бересты.

По кустам заливались соловьи. Щелкали, прядали, утькали, хлестали, взрывали воздух тугими многогранными объемами. Светлые стволы, прогнувшись в широком охвате, вели вокруг хоровод. Распознав ближайший источник трели, Королев пригибался, стелился. Остроносый комочек, подвижный крылатый карлик, блеснув на ветке глазом, вздувая зоб, закладывая клювик, задумываясь, спохватываясь, взметывая шейкой, выводил череду переливов.

Разглядев, Королев прокрадывался в сторону, а затем направлялся через редеющий лес к озеру. Выкупавшись, пронзив нырком и процарапав кролем топаз ночной воды, не обсохнув, улавливая от кожи тинистый запах, Королев пробирался на зады полей Опытной агрономической станции.

Три стеклянных параллелепипеда пылали в стороне жаром оранжерей. В этих высоких световых дебрях чудилось чириканье тропических птиц, трепетание колибри, шипение и шорох древесных змеек: там росли остролистые ананасы, розы, манго, пальмы. Алхимическая виртуозность помогала селекционерам выращивать химеры растений. Грядовые межи были уставлены шпалерами, увитыми невиданными видами лимонника, мальв, хмеля, гороха, омелы. Королев забирал левее, в темень, крался, покуда ноги не утирались тугим холодным лиственным ходом.

И тогда он припадал к земле, стелился пластуном. Вверху на отмели лунного света веско раскачивались островерхие бутоны. Листья, стебли поскрипывали, как мачты. Роса блестела ртутью. Вымокнув, Королев выбирался туда, где повыше и гуще, развертывал в несколько слоев газеты – и начинал жатву. Он на ощупь подрезывал тюльпаны, ерзая, потягиваясь, распространяясь вокруг на несколько своих ростов. Он берёг хрупающий, покряхтывающий звук, нежно скрадывая в ладонях тугие стебли. И после не мешкал, обжимал ведерную охапку цветов и выкраивался, то пятясь, то прыгая, – прочь.

Обычно, запрятав в орешник ворох цветов, он коротал ночь в роще у костерка и ранней электричкой вез букет в Кунцево.

В последний год, перед отъездом, в воинство королевских тюльпанов затесался черный принц. Как собачья пасть, черно-багровая сердцевина открылась из-под газет в пучине алого.

Он закурил, то закусывая фильтр, то расслабляя челюсти для судорожного вдоха.

…Наташа постояла, глядя на цветы. Вынула из строя черный тюльпан, выпустила его в форточку и, обернувшись, глядя прямо близоруко-раскосыми, ставшими еще огромней от слез глазами, распустила поясок, шагнула и, слепя волной нахлынувшей наготы, притянула его голову к груди, дав жаждой соска погасить всхлип затмения.

XLV

Вениамин Брик был больше озабочен курительной трубкой, чем последним своим аспирантом.

Виделись они два раза в неделю – во втором этаже Эрмитажа, в библиотеке. Вид парка и пруда в три окна и балкон, открывавшийся Королеву с дивана, скрашивал часы беседы.

В кресле, свистя и хрюкая трубкой, обжигая пальцы догоравшими спичками, Брик раскладывал пасьянс повествования. Обреченное на несходимость, оно носило характер анамнеза неизвестного заболевания. Десять лет назад группа, в которую входил Брик, провела уникальный эксперимент по измерению массы нейтрино. И до сих пор было неясно, что же им удалось измерить. Прочие участники давно разъехались по мировым научным центрам. Брик медлил, только поздней осенью собираясь в Швейцарию.

Окутавшись клубами дыма, он вновь и вновь обдумывал вслух результаты эксперимента, его интерпретации. Нейтрино регистрировались в результате обстрела мишени высокоэнергетическим пучком протонов. Ускоряемые протоны поставлялись в синхротрон источником. И мишень, и источник содержали долю «примесей». Вопрос состоял в нечистоте: насколько эти примеси могли повлиять на результаты измерений.

Было приятно смотреть в парк. Только Королев иногда съезжал с кожаной спины дивана и приходилось поерзывать.

Брик говорил медленно, но упоенно, повисая в сетях внутренних малопонятных перекличек, чувствуя себя в них как в гамаке: лениво и вдумчиво. Его рассуждения время от времени перетекали в посторонние области, но к этому Королев относился с интересом, так как не читал газет и не слушал радио. Обычно это были косные, но азартные суждения о современности. Не раз они переходили то в экскурсы по истории создания Института, по истории усадьбы, то Брик вспоминал послевоенное детство, округу Старосадского переулка, где вырос…

Высокий кабинет, обставленный книжными шкафами, взмывавшими до потолка, наполненный через большие окна светом, летучей тектоникой ландшафта, горящими в садящемся солнце деревьями, вызывал отчетливую геометрическую тягу. Она подхватывала, кружила, несла поверх парка, пруда – в стародавние помещичьи времена, в село Бояроши, располагавшееся над глубоким оврагом, полным белого облака зарослей боярышника…

Здесь, на краю лощины, в мае останавливался царский поезд. Владычица любовалась цветением, затем обедали в усадьбе Федора Голицына и ехали ужинать на лесистые Воробьевы горы, над раскинутой песней пейзажа, заведенной вокруг столицы свитком реки, – там уже были установлены шатры и куролесили фейерверки. Возвращались за́ полночь, уже тихо – без гоньбы и иллюминаций. В загородной усадьбе своей Голицын оказывал Елизавете Петровне интимную услугу: именно здесь императрицей был приближен и испробован в деле паж – Иван Шувалов.

Королев однажды ночью проник в Эрмитаж: ему вздумалось с балкона обозреть вид ночного парка. Скоро глаза его вбирали бледные потемки, в которых проступила дубовая лестница, с высокими, как подножка пассажирского вагона, ступеньками, тяжелая дверь, открывшая светлый объем, заблестевшие параллелограммы книжных омутов, кожаную мебель, холмисто лоснившуюся под лунным светом. Парк был полон жидкого серебра, под балконом пыхтел и шуршал еж, палый лист ложился на поверхность пруда; на дорожке показался охранник, но скоро повернул вправо, к дворцу. Королев закурил в кулак…

Ничто так не захватывало его, как простая идея машины времени. В детстве кадры кинохроники представлялись буднями канувших веков, снятыми через скважину в воротах эпохи. Черно-белая пленка, ливень штриховки, рывки и суета повозок и немых крестьян, кланяясь, снимавших шапки у Сухаревой башни, – всё это рассматривалось им не как несовершенство тогдашних кинокамер, а как несовершенство машины времени, с помощью которой удалось подглядеть жизнь Сухаревки сто лет назад.

Стремление сквозь время пришлось под стать мизантропии. Королев всегда держал в уме операцию по устранению донных наслоений рельефа. Его зрение благодаря настройке не замечало исторических деформаций. Он шел по Москве – и повсюду для него открывались то деревня, то перелесок, то роща, то овраг, то пахотные земли, болотца, вместо шоссе – распутица многоколейного тракта, отражавшая полосы мокрого неба, снежные облачка, редкий лес…

Королев считал, что люди – движители времени, что они мешают ему. Что это они своей мелочной цивилизованностью пригвождают его к настоящему. Будущего не существовало. Сколько он ни пытался его выстроить, всё время наталкивался на нехватку материала. Будущее время должно было состоять не из прошлого, а из выбора прошлого, его осмысления, собранного по точкам созидающего отчуждения. Так пространство состоит не из протяженности, а из выбора окрестностей чувств, его взрывающих творением. Королев задыхался от недостачи будущего. Он не мог его выбрать, он нащупывал впереди пустоту. Так в темноте на плоскости человек натыкается на провал – и ползет вдоль края, временами останавливается, затаив дыхание, дотрагивается кончиками пальцев до невидящих глаз – и по локоть опускает в бездну руку: пальцы остервенело хватают пустоту.

Он догадался наконец, что будущего не существует потому, что человек перестал себя понимать, не справляется с собой. Что он перестал быть производной коллективной междоусобицы. Что его отъяли от пуповины родины. Что он утратил свою модель, теорию себя и теперь обречен маяться вне самопознания, придумывая себе допросные листы: «Кто ты?» – «Где ты?» – «Каков твой интеллект: искусственный, естественный?» – «Как ты предпочитаешь назвать завтра: вчера? пустота?» – «Не пугайся – если ты умрешь, ничего не произойдет».

Пока человек-умерший не был в силах создать человека-нового, пустота будущего отшвыривала его в непрожитое прошлое. И чем дальше, чем меньше вокруг оказывалось людей, тем было покойнее. Когда-то в детдоме, в младших классах им показывали диафильмы. Один из них рассказывал о мальчике, наказанном тем, что он остался один-одинешенек на свете. Королев обожал представлять себя этим мальчиком, представлять, как идет пустыми улицами, как пронзительное одиночество открывает ему путь не к могуществу, но к самому главному – к воле времени. Сейчас он понимал, что эти соображения заменяли ему обоснование, что Бог не имеет к людям никакого отношения. Но это не умаляло знания этой странной, неопределяемой «воли времени».

Во время прогулок по парку его не раз занимала та же мысль. Он усиленно представлял себя в совершенном одиночестве. День заканчивался, надвигались сумерки, птицы примолкали. Ощущение усугублялось в пасмурную погоду – угрюмость требовалась для убедительности впечатления. И однажды вера пронзила его. Парк замер, что-то сдернулось в толще прозрачности, новое зрение промыло глаза – и гигант в цилиндре, с тростью, с лицом, покрытым густой волчьей шерстью, возник в конце аллеи, равняясь плечом с кронами лип…

И еще раз его посетили фигуры воображения. Тогда, на балконе, над ночным парком. Он снова прикурил сигарету. Просвеченный лунными спицами дым потек в кружевную тень листвы. Поверхность пруда там и тут тронулась кругами: сонные карпы жевали ряску. Как вдруг послышался грудной женский смех, топот босых ног, звон шпоры, скрип пружины и хлопок ладошки по дивану, быстрый вздох – и шепот, скорый, страстный, уносящий плоть его видений в горячие царственные ложесна, охотно зачавшие многие идеи расторопного камер-юнкера – и Университет, и Академию художеств, и «Оду стеклу»…

XLVI

Долго Королев основывал содержательность своего существования на приверженности научно-естественной осознанности мироздания. Само наличие математики и теоретической физики было для него доказательством незряшности бытия. Человеку он не доверял, но преклонялся перед разумом как перед носителем следа вселенского замысла.

И вот там, перед Бриком, эта уверенность стала сбоить.

Равнодушие разверзлось перед ним.

Равнодушие это стало самым страшным, что он испытал.

Королев крепко задумался. Он думал так, как сломанная машина, которая, будучи не в силах двинуться дальше, перемалывает саму себя в неподвижности.

Вся его научная жизнь (а никакой другой у него никогда и не было) пронеслась перед ним феерическим скоплением моделей, теорий, разделов, отраслей, отдельных ярких задач. Проблема Брика – понять, что было «нечистым» в эксперименте: мишень или источник, – попала под понесшие шестерни.

Наконец он пробормотал:

– Цель. Или источник.

И ускорил шаг.

Весь день набрасывал петли по парку. Ничего не видел вокруг.

Вечером влетел в машинный зал. Метался понизу, останавливался, снимал с установки брезент, сдергивал, валил ящики, стойки; снова принимался выхаживать.

Наконец понял, где находится, что это такое громоздится вокруг.

Забрался на ускоритель. Постоял, то наклоняясь, то отпадая на пятку. Взмахнул – и ринулся по тубе, взметывая руки, спуртом выдыхая, выжимая еще, еще – и «рыбкой» швырнул себя в гору оборудования, облепившего камеру с мишенью.

Чудом не раскроил череп.

Очнулся поздно утром.

Голова была ясной. При касании болела шишка, и на ощупь казалось, что она размером с четверть головы.

Выбираясь наружу, глянул вверх. Мыша нигде не было.

Пошарил глазами. Мышь торчал в окне, в щели, которую всегда прошивал навылет. Он еще слабо трепыхался, не в силах вырвать крыло из ранящего клина.

Королев попал в окно с третьего раза.

Зашиб он мыша или спас – его не интересовало.

XLVII

Всё это житье в Боярышевой усадьбе сопровождалось трагикомическими попытками бежать безденежья, угнавшись за пустым рублем. Но как выяснилось, эта его факультативная работа в Президиуме Академии наук не стоила и гроша: там чиновные проходимцы пытались привлечь его к разворовыванию академических фондов, выделенных на проведение научных конференций.

Но само здание Президиума над Андреевским монастырем, над рекой и Нескучным садом, над Воробьевыми горами, усыпанными искрящимся снежным светом, стоило того, чтобы там бывать. Ошеломляющие виды из окон – с разной, порой головокружительной высоты, в зависимости от кабинета посещаемого академика, плюс само здание, баснословное по вычурности и топологической замысловатости: сплошь мрамор и золоченый дюралий, исход имперской эпохи, апофеоз позитивистской выспренности. Всякий раз Королев с испугом, как в тропические дебри, выходил из комнаты наружу. Даже поход в столовку – не то что на верхние этажи – не гарантировал возвращения. Структура здания была переогромленна, но в то же время невероятно продуманна – с какой-то шизоидной выверенностью и потусторонней рационалистичностью, от которой – от противного – у Королева тут же начинались вертиго и паника.

Вся эта дерзновенная колоссальность неудержимо обрушивалась на него, отчего-то напоминая построения Третьего рейха. Бесчеловечная тщета и горделивая бессмыслица этих железобетонных, стеклянных конструкций и мыслей, уничтожающих человеческое достоинство, заживо хоронили Королева. Всё это влекло и удушало: бесконечные переплетающиеся лестницы, отсутствие сквозных сообщений, множество вновь и вновь, с каждым проходом мимо, первооткрываемых элементов архитектуры… Здесь всё казалось угрожающим гротеском: прогулочный дворик на приставной крыше, лучи, ведущие к постаментам, на них статуи великих ученых: Ковалевская, Вейерштрасс, Остроградский, Ньютон – в полный рост, как грации вдоль дорожек и скамеек пустующего висячего сквера, над которым носится бес метели, вьюжит, крутит, поливая, уматывая всё снежным шлейфом. Летний сад при Большом концертном зале, где обычно выпивали академики, представлял собой аквариум высотой метров тридцать, полный зарослей – пальм, магнолий, олеандра, лимонника, бегонии…

Создавалось впечатление, что академиков моложе девяноста лет на банкеты не допускали. Зал был полон циолковских с ушными трубками. Они спутывались бородами, опускали лица в блюда с прибывшими из аэропорта аркашонскими устрицами, официанты распутывали им бороды, раскрывали артрические объятия. Кто-то из старцев танцевал, кто-то пел пьяную польку с профурсетками, поставляемыми массовиками-затейниками, кто-то отдыхал, завалившись в островок с целой рощицей фикусов.

Стеклянная Ротонда на втором этаже, полная хрустальных люстр и кадок под тропическими деревами, выглядела как некий колумбарий с бюстами мертвых академиков по кругу, в натуральную величину, выполненных с изобразительной точностью – как Иван Грозный, воскрешенный антропологом Герасимовым. Королев боялся туда заходить – жуткое зрелище; он убедился там, в ротонде, что скульптура по сравнению с подражательной копией – это жизнь по сравнению с трупом.

Вдобавок Королев наслышался от сотрудников, что здание якобы построено на монастырском погосте, а подвалы внизу неисчерпаемые, переходящие под рекой в немыслимые катакомбы и бункера, предназначенные для спасения великой науки от ядерной бомбежки. Он верил этому, за каждым углом видя невероятные вентиляционные и силовые системы, латунные склепы автоматических станций пожаротушения, лифтовые шахты, в которых среди ночной тиши выл и рыдал, бесновался, толкал створки дверей запертый дух-сквозняк. К тому же поражал центр трансатлантической интернет-связи: гофрированные стояки, увитые кабелями, уходящие в двадцатиметровую ребристую высоту трансформаторов, питающих гиперболоиды космических локаторов-антенн, которыми был уставлен периметр крыши, и проч. Королеву порой казалось, что он находится в декорациях гигантской космической станции, запущенной в недра преисподней… И по всем этим потокам кабелей и пневмотрасс, уложенных в алюминиевые лотки под потолком, по всему этому, когда открывались вентиляционные заслонки, ночью бегали крысы. Они пищали и взрывались веером искр на оголенных, прогрызенных местах силовой изоляции, которые, видимо, привлекали их поживой – обугленными тушками собратьев.

Половина площадей Академии была роздана фирмачам, внизу заседал перед телевизором отряд вышколенной охраны. Очевидно было постигшее запустение еще недавно новой вещи, убогость позднеимперского шика интерьеров. Сами академики большей частью превратились в циников, не-государственников, это точно. Королев видел, что плакала его великая наука. Видел, как еще один костыль был забит в чело его родины. Клоуны продолжали громить великий цирк.

Да, эта мраморная башня с невероятными золочеными кучевыми построениями на крыше производила чрезвычайное впечатление. Вокруг здания был всё время какой-то удивительный атмосферный пирог, всегда неспокойный воздух – могучие вихри в колодезных закоулках, а на выходе иногда такой прозрачный бес подхватывал и катил, волочил по гололедице – только держись; в общем, очевидно было, что там – невероятное место.

Вот так еще раз Королева поразила Москва.

XLVIII

Брик уехал, и Королев теперь сам заполнял и подписывал ведомость, отвозил в аспирантуру. Приходил в библиотеку и, создавая ненужную видимость, с мелком в руке обдумывал ненужные выкладки, которыми покрывал стеклянную доску, матово-еловую, издававшую скрип, будто полозом по снегу, и белый прах ссыпался с округлого следа.

Никто Королева не спрашивал о диссертации, никто не оспаривал осмысленность его пребывания в Институте: эпоха равнодушия и стремительной заброшенности смаргивала всё подряд. Так продолжалось почти три года, пока не пришел к власти новый комендант, решивший обследовать Молочный дом, чтоб узнали, какой он тихо-грозный, какие у него роговые очки, вкрадчивый шаг, текучий облик. Королев сомневался, что он вообще человек, настолько неоформленной была его фигура, не имевшая строгих границ, будто перетертая глина вдруг сама восстала в медленное путешествие. Заломив набок словно бы надрезанную шею, он предъявлял себя всей стробоскопической траекторией, напоминая больше скульптурную группу, чем отдельно взятое движение тела. Его страдальческая набыченность, с которой он вытеснял действительность из своей окрестности, подобно слизняку, закатывающему стекловидным следом живую шелуху, напоминала движение бурлаков в связке. Королев шел на попятную, хоть и некуда было ему идти. Но и затравленность в себе еще не мог допустить: зачем сразу в рабство – есть свободный пеший ход. Да, хоть ноги и гудят к концу дня, зато ты свободен, поскольку движение чисто само по себе: томление не обволакивает, не обнимают ни тоска, ни злоба. Хочешь быть чистым и свободным – иди, движение очистит, воздух охолонет. Неважно куда: иди, не останавливайся, не заленивайся. Сволочь-бечева – волочет, бичует, тянет душу, загривок, со стоном подкрадываешься под нее, сменяя сторону, перекидываешь на грудь и, погодя версту, снова на плечо, чтоб отдышаться от лямки, стянувшей грудину. Подскочив, наваливаешься в таску – нагнать, перед бичами-товарищами стыдоба погоняет. Вода низкая, песок трет ступни, то гудит-хрустит, то чавкает под пяткой, закатное солнце лижет мокрый висок, берег верстается, унизан рогатыми отмелями, полумесяцами ям, остист косами, перевальем, жерех подле бьет малька, скользит на пузо – россыпь кипучего серебра полыхнет в глазу, и лобастый мечевым сверком хлобыстнет то плашмя, то дугой.

А бывает, и провалишься по пояс, по грудь – бечева провиснет свободой, – и окунешься с головой, прежде чем настичь рывком с колен певучий строй, позади втягивающий великую баржу небес в излучину. Впереди, с того берега, из-за лесистых гор вытягиваются купола, плес стелет свободней, легче, звон доносит по реке привал, вечерю, варится кулеш над костерком, дым тянется по кромке, дружит с паром: стелясь, пелена постигает теплое масло заката. Август – рыжеглазый благодарь – дышит. Дышит тихо, то и дело замирая, боясь сдунуть тлеющие перья облаков в густой предночной лазури. Река замерла гладью, туманится, в ней остывает лицо небес. Ложка скребет дно, край котелка черпает воду, пусть до утра отмокнет, сладкий крепкий чай и сигарета навзничь, в разверстые, скачущие, лающие, бредущие, реющие созвездия…

Будучи выдворен комендантом, начав от Кремля, Королев до поздней осени бродил вдоль Москвы-реки, ночуя по берегу под мостами, питаясь хлебом и уклейкой, пескарями, чехонью, которых вынимал из верши – складной каркас, сплетенный из ивы, обтянул капроновым чулком. Спал в будках заброшенных паромных переправ, в кабинах разгрузочных кранов, на приборной доске разводных тепловозов; однажды в строительном вагончике попались ему новая колода карт и две промасленные книжки: «Атлас атеиста» и «Остров огненной ящерицы» – о революции на Кубе, которую забрал с собой.

Дни напролет он валялся на песчаных увалах подле земснарядов, сквозь прищур посматривая, как убегает из-под ног вода, обнажая полосу дна, пролитые нити водорослей, пучки осоки, как идет низким гулом баржа – высокая порожняя или низкая груженая – холмами щебня, бегущими стволами леса, как на корме буксира полощется белье, кипит самовар, курит в гамаке человек с газетой, как трехпалубный теплоход пропадает в повороте под аркой моста, по которому, содрогая пролеты видимой дрожью, прокатываются циклопические «БелАЗы». Волна набегает раз за разом всё слабее, всё легче раскачивается лодка с браконьером: ручной лебедкой поднимается «паук», в оттянутой мотне качается и плещет густой жемчуг. Слепой дождик накрапывает дремой, лениво ставя теплые кляксы на чуткой карте загорелого тела: то щека, то рука, то локоть, то бедро… – и пусто, закат стекает за плечо, вечерняя прохлада подымает искать ночлег, но, раздумав, он раскладывает костерок тут же, на берегу, – и засыпает, укрывшись полиэтиленом, сорванным с разоренной теплицы.

Иногда он развлекался тем, что накапывал бурлацкие могилки. Сначала долго играл в песочек, строя на влажном урезе сложный замок – с мостиком и стенными башнями, по которым рассаживал жужелиц, стреноженных ниткой. Затем, наскучив этим, сламывал всё в ком и насыпал могилку, которую выкладывал крест-накрест створками перловиц.

Королев старался не баловать по садам, хотя всё время была охота поживиться клубникой, грушовкой. Неизменно держался реки. Идя по берегу, продирался через заросли ежевики, набирая полные горсти, вымазываясь черным ягодным соком. Припадал перед родничками, со дна которых дымились фонтанчики песчинок. Подымался в крапиве к разрушенным церквям, встречавшимся над берегом, интересовался остатками росписи, вглядываясь в череду бледных лоскутов. Копался в мусорных горах кирпичного крошева, штукатурки, пробовал подняться по обрушенной лестнице на хоры. Возле развалин однажды обнаружил каскад заросших прудов, где, опасаясь местных, поставил вершу на карася…

На подступах к Коломне выбрался в Черкизово, купил фруктового кефиру, буханку черного, пообедал на понтонном мосту. Прогулялся по деревне. В церковь заходили старухи, деловито управлялись с костром свечей: сплавляли огарки, тушили, переставляли, соскребывали с латунных тарелочек сталагмиты воска. Зашел и он. Постоял, не зная, куда девать руки с хлебом и пакетом кефира. Ему неясно было, почему в церкви так темно, так тускло льются свечи перед образами. Вдруг толпа расступилась, пропуская священника, размахивавшего кадилом, и он увидел покойника. Лицо его было закрыто черным капюшоном. В стороне стояла крышка гроба. На ней к материи аккуратно были приклеены створки перловиц, составлявших косой Андреевский крест.

Королев поспешил уйти из церкви.

У притвора разговаривали две женщины.

– Димитрия болящего отпевают, из Москвы люди приехали, – со значением говорила одна.

– Клав, а кто это – Димитрий? – спросила другая, потуже затягивая косынку.

– Святой был человек, в Песках жил. Сорок лет парализованный лежал. За людей молился, – отвечала ей первая, косясь на Королева. – А в церковь, парень, с кефиром нельзя. Иди с Богом, – посоветовала она ему.

XLIX

С холодами Королев вернулся в Москву, в Долгопе столкнулся с однокуром, тот обещал, что возьмет его потихоньку в сборочный цех – скрутчиком: свинчивать компьютеры, корпуса, детали – тайваньская контрабанда, пятьдесят долларов зарплата.

Так прошла зима. И склад, и сборка осуществлялись на втором этаже автоматической телефонной станции. Спал на стеллажах, за стойками с довоенными коммутаторами, находящимися на музейном хранении. Иногда вынимал штырьковые клеммы проводков в допотопной матерчатой изоляции и долго переставлял по гнездам, наугад составляя номер набора, бормоча: «Алё, барышня? Будьте добры 25–38 АГУ». Переставлял и буркал: «Соединяю». И подождав, отвечал, чуть бодрее: «У телефона».

Ему нравились захламленный простор нового жилища, бесприкаянность округи, ноябрьская холодрыга и распутица Дегунина, белизна заснеженных пустырей, ступая по которым, превращаешься в точку, маячком выхватывающую впереди гурьбу голубей, взорвавшихся с летка над зеленой скрепкой гаражей; летучие паруса весенних занавесок, панельные дебри бело-голубых высоток, гул и вой электричек, трезвон и щебет детсада, распахнутость окраин, то встающих на дыбы бурьяном, то гонящих в спину к спуску в пасть оврага…

Третий этаж АТС занимала контора телефонных нимф. Нарядные, каждое утро они поднимались по лестнице, озаряя Королева, курившего на площадке с кружкой чая в руке.

Одна из них как-то попросила прикурить – и через неделю он перебрался в Сокольники, на семнадцатый этаж, над парком, где они по выходным выгуливали ее кокер-спаниеля. На обратном пути пес непременно находил глубокую лужу, замирал в ней по уши, и Катя совестила Джонни, грозила, хлестала по земле прутом, прося выйти, и Королев после, пронеся в охапке, мыл в ванной это шелковистое животное, от которого пахло гнилым сыром, но это ничего: в будни пса выгуливала и отстирывала матушка Катерины.

Закончив исторический факультет МГУ, Катя работала англоязычной телефонисткой-диспетчером в бюро, предоставлявшем интимные услуги иностранцам. Мама содержалась ею в уверенности, что дочь работает экскурсоводом. Звонки поступали из дорогих отелей. Катя не только снимала заказы, но и при необходимости выезжала как переводчик.

Королев часто оставался с ней на ночные дежурства. Дважды пьяный охранник стрелял в потолок над их головами. Бедовое время захватывало, пьянило, перемалывало всех. Волна шла за волной, к мнимому прогрессу: «челноки» сменялись «лоточниками», бандюганы – ментами, бизнесмены – гэбухой. Интимное агентство было семейным бизнесом, им владела супружеская пара: муж – помреж с «Мосфильма», жена – университетский преподаватель. Для повышения качества услуг они регулярно давали объявления о наборе в модельное агентство. На собеседовании проводились фотопробы и разведка склонностей. В обязанности Кати входило выйти покурить на лестничную клетку – осуществить предварительный отбор: во избежание душевных травм и растления.

Некоторые девочки были с матерями. Она отводила настороженных мамаш в сторону и громким шепотом сообщала, что они привели своих дочерей в бордель. Очередь на какое-то время редела.

Весной они ездили на дачу в Томилино. Перед Пасхой развозили гвоздики на Введенское кладбище, на Армянское. Ему нравилась эта старая московская семья, с долгой несчастливой судьбой, иссеченной войнами и репрессиями, с антресолями, набитыми археологическим достоянием нескольких эпох убогого быта: мотками витых проводов в матерчатой изоляции, коробками, полными семейных дагерротипов, картонных открыток с видами Альп и чистописью на оборотной стороне, где прадед Феликс Бальсон, инженер паровых котлов, сообщал о своем путешествии по Швейцарии и велел кланяться тем и этим.

Дача в Томилино была семейной реликвией из прошлого века. Покосившийся бревенчатый дом оказался полон скрипучих призраков, иногда из пустого кресла-качалки в углу веранды внимавших веселью, кипевшему за столом под низким абажуром. В ветхих платяных шкафах тлели брюссельские кружева, которые нельзя было взять в руки: воротнички свисали подобно большим бабочкам – с них, казалось, сыпалась пыльца праха. Задичавший сад был наполнен просторной таинственностью, кладка дров, затянувшихся мхом, возникала в его дебрях, дощатый нужник имел прозвище «Иван Иваныч».

Ездили купаться в Люберецкий карьер, утопший в отвалах песка под сосновым лесом, заплывали на островки, до исступления целовались в ивняке и, обсохнув общей кожей, гнали велики галопом по корням на тропе, и, пока собирали на стол, Королев бежал за бутылкой кагора.

Вечером играли в «верю – не верю», гуляли по поселку, бросали камушки соседскому пуделю Флику (неутомимая, вероломная помесь макаки и терьера), топили печку, задвигали вьюшку, мать Кати, наконец, протерев очки, гасила папиросу и шла укладываться в дальней комнате за шкафом с кружевами. В окна веранды наползали звезды – прислушавшись, Королев и Катя стелили на пол два каремата, становились на колени и, срывая одежду, сходились в безмолвной схватке.

Через полгода зарплата Королева утроилась, он купил себе компьютер, занял досуг программированием, но однажды Катя выехала на встречу с клиентом, вместе с девочкой пересела в джип, хлопнуло шампанское, водитель гоготнул и вышел покурить, американец цокал языком, звенел бокалом и шарил по коленкам, напротив, вынырнув из подворотни, заслепили два лохматых шара фар, водитель, прикрыв лицо ладонью, отщелкнул бычок, качнулся, поспешно схватился за поясницу, сполз вниз.

Дальше только точки белой крупы затюкали, снежинки зазвездились по боковым и лобовому, лицо американца остановилось, стекло, ослепнув, провалилось, и поток белизны накрыл – и смел ее и вынес прочь из Замоскворечья, Сокольников, из города, из детства – вдаль от мамы, Королева: их лица утонули в белой мгле, которая бешено сгустилась в потемки – и разошлась пустым потоком.

Не-мы

L

Дальше ничего не было, и очнулся Королев спустя два года в городе Александрове. На заводе, выпускавшем телевизоры, он работал наладчиком конвейерной линии, на которой собирались компьютерные мониторы.

Для компании «Восход» выгоднее было покупать детали мониторов в Сингапуре и собирать их в России. Обычно Королев стоял в цеху на втором ярусе и наблюдал, как лента внизу несла расчерченные параллелограммы плат, как над ними водили руками слепцы с выразительными крупными лицами, в белых халатах, в синих целлофановых шапочках и нарукавниках. Вздев горе́ запавшие бельма, они опускали сырые пальцы в коробочки, проворно наживляли ножки транзисторов в монтажные гнезда, трогали, отжимали, погружали кисти рук в воздух, отправляли платы дальше – по направлению к участку глубокой пайки, где в травочной ванне темно дымилась «царская водка» – и чуть дальше сверкало раскаленное зеркало припоя…

Случалось, к Королеву подходил бригадир сборщиков – Семен Кустодиев – и, глядя в пустоту, спрашивал разрешения петь во время работы. Репертуар слепцов ограничивался песнями Гражданской и Отечественной войн. «Катюша», «Щорс», «Темная ночь», «Полем вдоль берега крутого», «Журавли».

Заслышав распевку, Королев старался поскорей уйти из цеха.

Закончилось всё тем, что заводскому Обществу слепых были выданы таможенные льготы. Таким образом, оформляя свои и чужие грузы на слепых, «Восход» мог заработать хорошие деньги. Сборкой мониторов руководил хваткий юноша – Петр Наливайко, недоучившийся студент Ленинградского матмеха. Узнав о льготах, он выпучил глаза, расчесал пятерней бородку и, подсчитав в уме годовую прибыль от аферы, яростно воскликнул:

– Да за такие деньги всему «Восходу» можно глаза повыкалывать!

Через два месяца сборочный цех превратился в таможенный терминал, а еще через полгода Наливайко ретировался в Сингапур, спасаясь от уголовного дела, заведенного попечением конкурентов на контрабандном поприще. На дорожку он где-то прихватил кредит под залог склада, и скоро в Александров приехали судебные приставы. Вывалившись из пропылившего «пазика», вооруженная команда фантомасов уложила слепых на пол. Как единственного зрячего, следователь взял Королева в оборот. Но тот настолько ушел в себя, в неподвижный взгляд и заикание, что следователь выругался:

– Подонки, дебила над слепыми поставили матрешки собирать.

Приставы забили автобус мониторами – и провалились.

Слепые хоть и были распущены по домам с сохранением зарплаты, привычке изменить не смогли. Они приходили утром к цеху и по стенке, оберегаясь от бесшумных юрких каров, пробирались внутрь, усаживались в красном уголке за длинный стол.

Слепые не пили чай, остерегаясь пролить, ожечься. Королев выставлял им пряники, сушки, карамель, лимонад. Бригадир Кустодиев исполнял роль концертмейстера. Однажды Королев закрыл глаза и попробовал вполголоса присоседиться к их пению. Через минуту его пробила дрожь.

Королеву казалось, что вокруг слепых зыбила, дышала воронка. Ему трудно было находиться рядом – реальность вокруг них была разрежена. Она запутывалась, заштриховывалась, заплеталась сверхточными движениями пальцев, разносилась вдребезги по околесице разнобоя слепых взглядов. Он всё время проваливался в их слепоту, невольно пускаясь в долгие лесные переходы, полные сумрака, полные то решетчатых, то пупырчатых, колких дебрей. Голова кружилась при выходе в открытое поле, отброшенное негативом, в лабиринт перелесков, в область сна наяву – и, очнувшись, Королев спешил податься прочь, на твердое зрячее место. И так однажды не стал останавливаться на задах за цехом, курить одну за другой в кулак, пинать проржавленную цистерну с надписью «Кислота!», выбивая из нее тягучий «бом-м, бом-м-м-м», – а вышел с территории, дошел до вокзала и сел в электричку – налегке, бросив пожитки на съемной квартире, в которую никогда так и не вернулся.

LI

В Москве он сначала снял квартиру в Бибирево. Не любил эту фатеру – приезжал только переночевать, весь день пробродив по городу. Покупал у метро на завтрак пачку крабовых палочек и майонез, заходил – и заваливался спать. До него квартиру эту снимал один из сотрудников «Восхода» – ушлый парень, подключившийся к соседскому телефону и наговоривший с Сингапуром и Саратовом тысячу долларов. Вскоре пьяные дружки соседки избили Королева в подъезде, выместив на нем неисполненный заказ.

На следующий день Королев устроился ночным сторожем в фирму, торговавшую электронными микроскопами. Ночевал он в демонстрационном зале, где стоял настроенный микроскоп. Ночью Королев иногда включал его. В окуляре плыло ослепительное поле микронного образца, по которому рельефной тенью, подобно Скалистым горам, залитым с орбиты солнечным светом, шириной всего в несколько атомов золота шли надписи: «АНГСТРЕМ», «АТОМ», «СЛАВА КПСС», «РАДОСТЬ».

Контора находилась в переулке у Большого театра, и утром он не отказывал себе выйти покурить в портик, на пустой театральный подъезд. Ему нравилась колоннада, ее возвышенность, устремленность, открытость городскому ландшафту, – он воображал себя стоиком, что будто бы гуляет в Стое, раскланиваясь с воображаемыми философами, оправляя тогу, подходит к кружкам Зенона, Хрисиппа, Клеанфа, слушает, спорит, поддерживает мнения.

Однажды летней ночью он вышел покурить в галерею, припал к открытому окну. Он уже собирался уходить, как вдруг услышал вкрадчивый лязг. Под фонарем приподнялась крышка канализационного люка и из него, не скрываясь, вылезли два человека. В пятне ртутной лампы они устроились играть в карты. Бомжи то переругивались, то шлепали козырями, то чинно спорили, то подходили к стене отлить. Прислушавшись, Королев понял, что ставка в их игре превышает его зарплату.

LII

Место работы Королев менял часто, как будто разгребал кучу хлама, поднимая, выпуская из рук бессмысленные вещи. Самой интересной была работа расклейщиком объявлений.

Держала эту рекламную фирму женщина с недавним академическим прошлым, довольно значительным: была она крупнейшей специалисткой в стране по прочности летательных аппаратов. Расчет первой советской крылатой ракеты составил в свое время ее диплом. Теперь она отпечатывала на ризографе объявления и нанимала для расклейки своих бывших сослуживцев. Королева, не имевшего научной степени, она взяла в виде необходимого исключения из правил. Главным клиентом их конторы была компания «ПиК», торговавшая бетономешалками. С банкой казеинового клея и пачками рекламок, на которых веселый гусь в кепке нажимал крылом кнопки пульта управления смесительным барабаном, он изъездил всё Подмосковье. Дачная местность, изобиловавшая строительством, была особой заботой заказчика. Фаустово, Виноградово, Конобеево, Конев Бор, Звенигород, Тучково, Салтыковка – на станциях он выходил, развешивал объявления на столбах и, поджидая следующую электричку, бродил в окрестностях. В хорошую погоду он пускался в недалекие приключения. Например, решил выяснить, откуда произошло название поселка Фаустово. Для этого отправился разведать местность. Нашел пруд посреди сырого поля. Вода была синяя от неба. Рыбак один сидел под высоким берегом, швырял песок с овсом в поплавки. Горсти с шумом падали длинными косицами. Рыбак рассказал Королеву о том, что в здешних лесах имеется подземный завод. «Ракетные двигатели собирают. Рабочих везут на автобусах. Они проваливаются в туннель. Завод еще в войну стали строить. Для начала фаустпатрон содрали. Так и станцию назвали».

А самой беспросветной была его работа страховым агентом. Он обошел всю Москву, предлагая организациям страховки. От него требовалось нацелиться на производственные помещения. Никто не хотел страховаться, всем было наплевать: будущего не существовало. Зато где только он не побывал! Москва оказалась полна неведомых промзон, грузовых терминалов, складов, товарных станций, машиностроительных заводов – казалось, не было в ней места жизни. «В центре Кремль расползается пустотой, разъедая жизнь; окраины полнятся лакунами пустырей, заставленных металлоломом производства; где осесть жизни?» – думал Королев, обходя разливанные апрельские лужи, пробираясь страшными задворками завода Михельсона. Это был пустой и бестолковый, огромный завод – с дремучими корпусами, в которых скрипучие двери вертелись на блоках, приоткрывая пошедший винтом, захламленный коридор, прокуренную мастерскую, заставленную до потолка стеллажами, вздетыми на попа станками, стойками с электромоторами, испытательными стендами, верстачком, за которым едва было можно разглядеть пучеглазого мастера в сильных очках и выцветшем халате, с тремя прядями, протянутыми через трудовой череп, с беломориной в зубах и паяльником в руке; на стене висела воронка пожарного ведра, полная окурков, и календарь 1982 года с пляжной японкой.

– Здравствуйте! Застраховаться не хотите? От пожара, от смерти?

Дрогнули, поплыли захватанные стекла очков. Мастер испугался, не ответил. Королев не очень-то и хотел, чтобы тот отвечал. Он с удовольствием вдохнул горячий запах канифоли.

– Извините. Не подскажете, где на территории произошло покушение на Ленина?

Мастер поднял глаза от пайки:

– Где памятник – видел? Там, – и он махнул паяльником в сторону стены.

Королев долго еще бродил по заводу, оглядывая, заходя в дырявые, выпотрошенные ангары, на ветру звенящие, оживающие в верхотуре висячими частями, обходя всякую неопознаваемую рухлядь, вертикальные цистерны с красными черепушками и костями, пока не вышел к парадной площадке, с обелиском и Доской почета. Здесь он, воздев руку над огнем зажигалки, поклялся себе больше никогда не быть страховым агентом.

LIII

Все трудоустройства Королева были так или иначе обусловлены его студенческими знакомствами. Где он только не работал! Самое бешеное время с ним приключилось, когда, поддавшись уговорам институтского приятеля, он переехал в Питер.

Рустам был родом из Оренбуржья. Его опекала младшая сестра, вышедшая замуж за нувориша. Королев жил с другом в полуподвале на Большой Конюшенной, где они собирались устроить репетиторский класс, сезонно готовить школьников к поступлению в вузы, а полгода посвящать путешествиям – на Алтай, в Монголию, мечтали проделать путь Стеньки Разина – с Нижней Волги в Персию… Для этого сначала неделю заливали бетоном земляные полы, обдирали, прочитывая, со стен газеты 1889 года, затем пилили и строгали стеллажи, столы, топчаны, плели из проволоки ограждение перед окнами, чтобы забредшие в подворотную глухомань люди не мочились им под форточку. Июньской белой ночью выходили на улицу. Их двор был одним из многочисленных дворов-матрешек в округе. В проходе к Дворцовой площади худенькая девушка играла Баха на гитаре… Затем лето, питерское лето понеслось глупым счастьем. Питер предстал перед Королевым совершенно потусторонним прекрасным миром. До обеда они готовили школьников в вузы, в пух и прах разрешивая сборники вступительных задач, а после мчались в Петергоф, Царское Село, Гатчину. Королев мог часами бродить по Царскосельскому парку, заглядываясь на галерею Камерона. Ему вообще нравилось всё, что напоминало портик: он обожал одновременность покрова и открытости всему горизонту. Даже новые бензозаправки вдохновляли его на античные ассоциации. Родись он в Питере, думал Королев, этот город совсем по-другому бы его слепил, выпестовал – одним только пространством…

А потом началась промозглая осень – посыпались искрометные знакомства с китайцами-ушуистами, поклонниками стиля шаолинь-цюань: один из них вытекал из смирительной рубашки, а у другого было удивительное рукопожатие – ладонь его выливалась из руки, как подсолнечное масло. От китайцев они перешли к кружку самураев – то по ночам ковавших мечи в металлопрокатном цеху Путиловского завода, то под дождем рубивших бурьян вокруг дворцовых развалин в Стрельне; а от них к гейше-любительнице, учившей Королева сочинять растительные стихи – икебану. Гейшу звали Татьяна-сан, была она средних лет и при всей непривлекательной нескладности источала такой тонкий аромат, что Королев в ее обществе терялся, задыхаясь от неясного жара, вдруг раскрывавшегося пылающим сухоцветом в солнечном сплетении. Потом была девушка Оксана, год назад спасшаяся от рака йогой, голоданием. Королев гулял с ней вдоль каналов, следил, как фасады перетекают в дрожащие зигзаги кильватерной ряби, разбегавшейся от прогулочных баркасов, вникал в подробности ее титанической борьбы за жизнь. Оксана любила шить, он приходил к ней послушать стрекот челнока, последить, как ловко, будто печатью, ложатся на шов стежки. Содрогаясь от легкости, он брал ее на руки, нес на диван, тушил бра, и она жалась, стесняясь телесной своей ничтожности, а Королев наполнялся жестокой, любопытной жалостью, с какой он снимал с нее кофточку, пузырящиеся брюки, выпрастывал спичечное тело, вдруг начинавшее биться, складываясь в его ладонях со стыдливой, прерывистой горячностью, и всё смотрел на ниоткуда взявшийся скелетик, словно бы недоумевая, и вдруг, как внезапные слезы, пробивало его неистовство, он словно бы попирал саму смерть, зверея над ней, над этой худышкой…

Потом были унылые девки с улицы Жени Егоровой, как на школьной линейке, гулявшие вдоль обочины: осовелые, бесчувственные, желающие только срубить на дозу. Везли их на такси через весь город, и наконец Королеву опостылело: однажды он весь сеанс просидел с такой подружкой в кухне, в то время как вторую в спальне Рустам гонял ремнем за нерадивость.

«Не убьет?» – спрашивала у Королева девочка, откусывая пирожное.

А потом они с Рустамом уехали в Оренбург закупаться пуховыми платками, войлоком и валенками – для открытия торговли на базаре. Но прежде заехали в деревню Рустама. От станции тряслись на телеге, упряженной мохнатым тяжеловозом, оглядывавшимся на Королева, как на знакомого. Возница тоже оглядывался – ревниво – и понукал, подстегивал Гришку – так звали дряхлого, засыпавшего на ходу мерина.

Затем они окунулись в простой и важный мир, в котором жили дымящиеся стога запорошенного снегом сена, лошади, коровы, овцы, хлопотливые гуси, и ноябрьский буран в степи, разверзшийся из тучки-кулачка – как из раскрытой в очи жмени – ураганом колючих хлестких бесов. Теплая широкая печь, по которой так приятно было кататься поверх стеганого одеяла, сытная пища, дневной сон, тишина. Такая тишина, что закладывало уши – и специально самому себе приходилось подать голос: кашлянуть или мыкнуть – чтоб очнуться слухом. В этой татарской патриархальной деревне жители редко говорили по-русски. Но если говорили, язык их звучал необычайно чисто, парадно.

Вскоре Королев порожняком вернулся один в Москву: родители оставили Рустама, чтобы женить.

LIV

По большей части потому Королев не мог жить, что не способен был наслаждаться простыми сущностями. Он и сложной и радостной жизнью наслаждался не вполне, поскольку всегда принимал изобилие за предвестие недостачи.

Не любя себя, он не то чтобы не роскошествовал терпеть других, но чувства его всякий раз оказывались опосредованны: ревнивое тело одиночества всегда вмешивалось третьей частью в его связи с человеком. С женщинами его отношения строились по принципу карточного домика. Из-под их руин выбираться было просто, но такая тоска охватывала Королева снаружи, так ему было там просторно, будто отплыл он без привязи от космической станции. Постепенно он перестал испытывать себя и перевел эту часть жизни в область практическую. Но и в такой конструкции темперамент Королева проделал брешь, размером превосходящую бытие. И вот уже год Королев жил один. И даже думать о женщинах себе запретил…

Его общение с однокурсниками по причине всеобщего их отъезда за границу постепенно сошло на нет. Кто остался, тот мыкался там и тут, каждый на свой – необузданный или ничтожный – манер. Двое из однокурсников попали в следственный изолятор за экономические махинации – и сидели там, пока родственники собирали деньги для откупа. Одного – Лешу Шварева, комсомольского вожака из Свердловска – застрелили. Барсуков и Данилов, сидевшие в Бутырке, временами звонили ему из камеры и шепотом просили привезти то продукты, то телевизор. Королев возил передачи, покупал на Митинском рынке портативный телевизор, электрическую бритву, десяток кипятильников… Один вышел через год. Другой – через полтора. И оба пропали.

Оставалась еще у него до поры компания из трех человек, для приобщения к новому государственному строю поступивших в Школу международной экономики, – время от времени он наезжал к ним в общагу, где-то на «Октябрьской». Поездки эти, как правило, заканчивались игрой в «мафию» – ночь напролет, или в шахматы, на деньги.

Последний друг, покинувший Королева, был ему особенно близок. Высокий, тонкий, красивый, горячий, чуть сутулый Эдик Симонян был сумасшедшим, подчас несносным, но неподотчетная симпатия Королева всегда действовала безотказно. Вообще, сумасшедшими его было не удивить: те или иные степени маниакально-депрессивного психоза были так же часты на его факультете, как грипп. Чересполосица циклотомии мотала всех поголовно по пикам эйфории и провалам беспричинного горя. Умственное переутомление, взвинченное бурей гормонов, многих подталкивало к краю безумия. Зимой третьего курса, в самую тяжелую сессию на физтехе, через психдиспансер Яхромы в академический отпуск отправилась четвертая часть всех его однокурсников.

Королев всегда следил за психической гигиеной. Лучшим заземлением для него была физическая нагрузка: волейбол, баскетбол, футбол по колено в снегу, до упаду, каникулярные походы, изнурительные и счастливые; девушки, случалось, с благодарностью, как трава росу, принимали в себя его буйство.

Эдик аристократически брезговал совмещать сдачу теоретических минимумов с физкультурой – и к концу четвертого курса заработал смещение сознания в религиозную сторону. Выражалось это сначала в его философии, развиваемой в коридоре общежития факультета общей и прикладной физики (мол, познание суть гордыня, а стремление к вершинам теоретической физики, выстроенное еще со времен Ландау на поляризации – кто умный, а кто дурак, – дерзновение низкой нравственности), и затем – в скитальческом поведении. Аскетически исхудавший, с мученическими кругами под глазами, своими воззваниями неофита он приводил однокурсников в трепет. Однажды унылые соседи прогнали Эдика из комнаты – и приютил его Королев. Вдумчивой беседой он осадил его воспаленные речи и, когда соседи остыли, водворил на прошлое место.

С этого началось их приятельствование, далеко не сразу развившееся в дружбу. Не виделись они несколько лет, и однажды, когда Королев из ностальгии заехал прогуляться в Долгопу, он встретил Эдика. Жил тот по-прежнему в общаге, преподавал на кафедре теоретической физики. Они обрадовались друг другу и остаток дня проходили по Москве. С тех пор часто гуляли вместе – и сдружились не на шутку. Эдик говорил тихо, с глубинным горением, – и Королев слушал теперь бережно, осторожно подхватывал, но все-таки одновременно думал свою отдельную трудную мысль. Эдик рассказал ему, как одну зиму прожил в Ереване, у брата, сколько там было горя, унижения, нищеты. Как было холодно, как они воровали из заброшенных квартир мебель – на дрова, как налаживали «буржуйку», как брат однажды кинулся на него с топором – потому что Эдик замучил его разговорами о покаянии…

Однажды, разговаривая, они дошли от Воробьевых гор до Водников и на закате купались в Клязьминском водохранилище. Обсохнув, Эдик достал из рюкзака буханку, вяленого леща с лопату и персиковый сок. Королев навсегда запомнил наслаждение, с которым – после такого восхождения духом – он сыпал серебряной шелухой, срывал с хребта полоски просвечивающего от жира мяса, протягивал другу, как разломил пополам буханку – и как, насытившись, они легли, глядя в бледное небо, высоко рассекаемое виражами стрижей, и закурили… И как потом пешком шли в Шереметьево-2, как высился за обочиной строй медвежьей дудки, как вышли они к посадочному коридору, означенному красно-полосатыми мачтами, батареями прожекторов, – и долго высматривали в рассветном небе серебрившуюся галочку самолета, полого дымившего с посадочного склона над полями и лесом вдали, над широкой просекой на подлете, как, бесшумно нарастая тушей, шевелясь, подкручивая подкрылки, пропадал громадой за бетонным забором, как дико взвывали на реверсе двигатели… И как завтракали по институтской памяти в рабочей столовке аэропорта, на четвертом этаже (подняться на бесшумном лифте), где однажды Королев познакомился с группой шведов, попавших в Москву транзитом и дожидавшихся утреннего рейса. Среди них оказался актер, снимавшийся у Тарковского в «Жертвоприношении», – милый вдумчивый человек. Полночи они простояли перед темным панорамным окном, выходившим на полное дрожащих огней взлетное поле, разговаривая на простом английском о простых вещах, – и на память у Королева остался альбом нефигуративной живописи на шведском языке…

Следующей весной Королев проводил Эдика в недавно возрожденный монастырь под Чеховом – на послушничество. Летом Королев однажды ездил к нему. У ворот монастыря они постояли в неловкости. Королев всё хотел его расспросить, но Эдик молчал, уставившись в землю, и время от времени повторял: «Всё хорошо, Лёня. Всё слава Богу». Королев тогда раздосадовался: «Да чего ты заладил», – махнул рукой и пошел к остановке, не оглядываясь. А сев в автобус, увидал, что Эдик всё еще стоит у ворот – высокий, смуглый, в рясе, которая очень шла к его стати, – и как, отплывая за стеклом, вдруг поднял глаза и украдкой перекрестил дорогу. Зимой Эдик сообщил письмом, что принял постриг. А в марте он сидел на кухне Королева, в гражданском платье, курил и беззвучно плакал.

Пожив у него, Эдик засобирался в Ереван. Да и Королю с ним становилось всё трудней и неспокойней. Например, он стыдился в его присутствии приводить домой женщин, возмущавшихся к тому же: «Что́ это за чудик живет в кухне – голой в ванну не проскочить». Наконец насобирал ему денег на билет – и проводил в Домодедово. При прощании Королеву стало явно, что Эдик решается сказать что-то важное, но Королев отступил, махнул рукой и повернулся к выходу…

LV

Как раз Эдик не только привил Королеву любовь к кладбищам, но и указал на ее практичность. Гуляя среди надгробий, Королев словно бы примерял себя к земле и тем самым немного успокаивался. Он предпочитал старые кладбища – не столько из-за паркового их убранства, сколько из-за убедительности разброса дат, которые он видел на памятниках. К тому же его увлекали эпитафии, в новейшие времена утратившие поэтичность. Краткий набор средств: даты рождения и смерти, фамилия (часто вышедшая из употребления), памятник – или его отсутствие, железный, ржавый или подновленный, крест, проволочные выцветшие цветы, яичная скорлупа, конфетные обертки, изорванные птичьими клювами, тщательно выложенная – или, напротив, раскрошенная плитка; квадратный метр, обнесенный оградкой, или площадь со скамейкой, клумбой, пьедесталом и никелированным хозяйственным ящиком, гранитные полированные глыбы с полноразмерными портретами не похожих на себя мертвецов; трогательная роскошь могил рано ушедших; отчаянная аккуратность убранства – след каждодневных посещений; совершенная затертость, заброшенность иных могил, которые скоро приберут к рукам новые мертвецы; многосемейные, наследные могилы, с чередой надписей многоэтажных захоронений…

Глядя на всю эту унылость, Королев грезил воздушным покоем, кладбищем в воздухе! Столпотворение знаков, мет, примечательностей – всё это действовало на Королева благотворно, сообщая о неудаленности словно бы воздушных городов забвения, полных душевной анестезии и упоительности зрения.

Королев понимал, что воздух – не земля, что свет в ней – это в лучшем случае вода, и даже пытался изобрести зрительное капиллярное устройство, каким бы должна была обладать грибница глаза, воспринимающая лучистую воду, – и единственное, что годилось ему на это, было некое растение, пустившее корни зрительного нерва, почему-то фиалка. Он сам не понимал, как так получилось, что в его идеальном кладбище все зрячие мертвецы лежали с глазницами, полными букетиков фиалок…

Королев прочитывал кладбище как стихи. Воображение его полнилось томами поминальных материалов, но еще одна задача занимала его жгуче: та самая мысль о воздушном зрячем кладбище. Он понимал всю нереальность своих соображений, но всё равно никак не мог отделаться от зрелища, в котором внутреннее небо было полно похоронных дирижаблей с гондолами, упокоившими тела умерших в крионическом холоде недр стратосферы – в стерильной целости для воскресения.

И вот однажды в Лефортове на старом Немецком кладбище с ним приключилось утонченное происшествие. Он уже вдоволь нагулялся по вихрю тенистых аллей, под высоко сомкнутыми кронами лип, по непроходимым баррикадам, сплоченным из оград, канав, тропинок шириной в ступню, – и направился было к выходу, как вдруг на парадной уличке, шедшей вдоль богатых купеческих захоронений, увидел склеп-часовенку. Чугунная дверь, охваченная замковой цепью, была неплотно прикрыта. Сквозь щель он разглядел мраморную статую девушки. Чело ее было освещено тихим днем, проникавшим из купольных бойниц. На надгробии стояла только дата: 20 Februar 1893.

Во дворе мастерской «Жизнь камня», имевшейся при кладбище, повсюду валялись куски гранита, сахарного известняка, стояли ванны, обрюзгшие окаменевшим на стенках раствором, на спущенных шинах покоился компрессор. Кожух крылом был поднят на спицу. Под птичьим его изломом виднелись замасленные ребра, трубчатые внутренности дизеля и рыжие псы, вдоль забора толкавшие миску друг другу носами. Каменные глыбы лежали, изборожденные желобами взрывных шурфов, опутанные шлангами пескоструев и проводами шлифмашин всех видов. Незавершенные памятники блестели сходящей на нет, неоконченной шлифовкой.

Королев подошел к мастеру, курившему у дверей на корточках.

– У меня дело к вам. Нужно снять копию с памятника. Можно гипсовую, – сформулировал Королев.

Мастер, покрытый каменной мукой, непроницаемо, как клоун или мельник, раза два пыхнув, цыкнул сквозь зубы:

– Алебастр. Тысяча за куб. Армированный – две. Срок – две недели. Полировать сам будешь?

– Сам, – кивнул Королев и достал деньги.

Так через неделю он обрел себе подругу. Белоснежная, отлитая по слепку, наполненному каркасными проволочками, склоненная долу, со стекшими в кротость руками и убранной кудрями печальной головкой, – она стояла в кухне у окна, с наброшенной тюлевой вуалькой. Смотреть он мог на нее часами – курил, видел свет за окном, как падают в нем листья, как светлые кроны деревьев склоняются над ней. Он ни за что не хотел давать ей имя.

Ничуть он ее не обожествлял – напротив, всегда был готов взять на пробу достоверность своего чувства: покупал ей бижутерию и платья – и наслаждался этим затянутым выбором тряпичного убранства, всей этой ощупью шелков и крепдешина, завистливых укромных взглядов, мечтательных советов продавщиц – набрасывал шаль, повязывал косынку, цеплял очки, менял ей парики, рядил в сарафан и лыжную шапочку. Он покупал ей цветы, укладывал в руки. Готовил завтрак для двоих и, покончив со своей порцией, чуть ждал – хватал и доедал быстро, украдкой. Однажды купил колечко с жемчужиной, фату в «Гименее» и лилию. Надел ей и, усевшись напротив, выпил бутылку шампанского. Что-то бормотал над краем бокала, смотрел в окно неотрывно, кивал своему опьянению. Стемнело. Не зажигая света, откупорил бутылку коньяка, хлебнул. Подождал и, осторожно дотянувшись, дрожащими пальцами приподнял вуаль. Свет дворовых фонарей тронул тени, лицо мертвой девушки обратилось к нему. Он прянул, зашатался, повалил стул и кинулся в спальню, где упал без чувств.

LVI

Семь лет потребовалось Королеву, чтобы найти деятельность себе по нраву. Была она сплошной морокой, но все-таки формировала призрак если не роста, то стабильности. Призрак этот через два года оказался морковкой перед ослом, но, так и не растаяв, питал пустую надежду, по крайней мере, согревавшую постоянством.

Работа эта отыскалась через институтского знакомого, оказавшего услугу по принципу: «На тебе, боже, что нам негоже». Приятель сам отмахнулся от нее, сосватав Королева человеку по фамилии Гиттис. Это был толстый невысокий человек с острой бородкой и в очках, основательный в манерах, с виду немногословный. Но вскоре он разговорился навсегда, безостановочно говоря о себе или давая указания по жизни и делу.

А дело состояло вот в чем. В Западной Сибири, на песках над вечной мерзлотой, среди болотистых озер и редких черных сосен был построен Январск – город нефтяников. Ханты эту местность называли «кок-кок-галым». В переводе прозвание означало «место, где гибнут мужчины». Город находился на содержании у нефтяной компании, главой которой был бывший начальник бакинского нефтегазодобывающего управления. В прошлом метролог, начинавший с кооператива по установке контрольно-измерительной аппаратуры, Гиттис жаждой наживы и занудством, которые он подавал как трудолюбие и чувство собственного достоинства, отвоевал себе щелочку в потребительской нише. Он стал поставлять в Январск из Москвы всё подряд – от горшечных растений до компьютерной техники и пива.

Почти всей координацией товарного потока руководил Королев, имея в подчинении одного ленивого, как пожарник, водителя. За мизерные для Москвы деньги Гиттису были обеспечены: склад, офис, представительские, координаторские, юридические и прочие срочные функции. Всё это было взвалено на Королева, который из неопытного простодушия долго не понимал настоящей цены своему труду. А когда понял, было поздно.

Гиттис читал только две книги: компендиум афоризмов и томик в мягкой обложке под названием «Путь к богатству, или Опыт дурака». Их содержание со слов начальника Королев знал наизусть. Знал он также и все схемы астрологических типов характеров. Знал о львином величии Гиттиса – и всё знал про себя, «беспокойного Стрельца с сильным влиянием Скорпиона». Выпив, начальник любил мечтательно процитировать строчки Константина Симонова, всегда одни и те же, отчего Королеву становилось больно. В автомобиле развалившийся Гиттис мешал переключать передачи. Он или храпел, или делал пассы руками, шумно вдыхал, выдыхал, выполняя какую-то особенную экстрасенсорную зарядку. Или угрюмо молчал, вперив набыченный взгляд в бампер впереди ползущего автомобиля: так он «рассасывал» усилием воли автомобильные пробки. Разговорившись, всегда важно подводил разговор к тому, что он «верит в свою звезду». Гиттис любил подчеркнуть благородную деловитость в отношениях с людьми, но не стеснялся их надувать, как не стеснялся посмеиваться над Королевым, приговаривая, что ему импонирует его наивность.

– Эх, профессор! – крякал Гиттис. – Пропадешь ни за грош, помянешь мое слово.

Гиттис мог выпить море. И был в нем непотопляем.

Когда Гиттис садился в автомобиль, Королев внутренне сжимался, потому что мотор еле тянул эту тушу, на колдобинах пробивались стойки, и сам он чувствовал себя рикшей.

Тактикой Гиттиса было объять, завлечь, обязать и поглотить. Наезжая в Москву, он водил Королева в рестораны, поил, кормил и приближал. Потом несколько раз, как бы между прочим, предлагал одолжить крупные суммы. Королев понимал, что нельзя дружить и тем более брать взаймы у человека со смекалкой ростовщика, жаждущего власти и богатства, – и не брал, и не пил, украдкой проливая водку за шиворот или с края стола на брюки. А придя домой, стаскивал мокрую рубашку и джинсы, шалея от сладковатого духа. Но на третий год Гиттис предложил ему беспроцентный кредит для покупки квартиры, с одним только требованием – вписать его совладельцем. А когда Королев выплатит все деньги, то он откажется от своей части. И тут Королев устоять не смог. Он был измучен бездомностью, необходимостью из года в год дарить деньги за жилье чужому дяде. При мысли о том, что так он проведет всю свою жизнь, ему хотелось поскорее одряхлеть.

Он не думал долго, взял у Гиттиса кредит, оформил сделку – и зарплата его сократилась вчетверо.

Так он окончательно попал в рабство к бывшему метрологу, любившему мифически рассуждать о нескольких нефтяных олигархах, с которыми имел дело на заре карьеры или еще в институте – пил, ходил по девкам, заседал в одном комитете комсомолии.

Семья Гиттиса – жена и две дочки – несколько лет уже жили в Москве. Королев часто им помогал с обустройством жилья, поездками и т. д. Жена, пользуясь знакомством с секретаршей одного из нефтяных «генералов», стала успешно спекулировать поставками в Январск всякой всячины. Рентабельность этих сделок была огромная: идущие под «откат» счета в нефтяном офисе подписывали не глядя. Так что эта скандальная заполошная женщина со временем составила главную конкуренцию конторе мужа, чем порой доводила его до бешенства. Она не боялась, что Гиттис ее бросит, поскольку привезла из Уфы престарелую свекровь, разбитую инсультом, – и держала ее в заложниках. Иногда Гиттис был вынужден поручать Королеву отрабатывать и поставки жены тоже. Набожная, она, крестясь на все попутные церкви, оснащала речь свою благолепными выражениями. Она не то изливала Королеву душу, не то агитировала. Говорила, что всё делает ради семьи, что ремонт квартиры и обучение дочерей целиком на ней, что Гиттис – заблудший человек, что он поплатится. Королев слушал ее стиснув зубы, не понимая, что она имеет в виду. Гиттиса она называла клоуном – «этот клоун». Она просила Королева повлиять на него. Заезжая к ней, Королев слушал ее болтовню, упрямо разглядывал размером со стенгазету сусальный иконостас, стоявший в углу кухни, и думал о пустоте. О величии пустоты.

Однажды после разговора с этой женщиной Королев вдруг задумался об иных формах жизни. Если существуют инопланетяне, наверняка у них нет психики. Иначе такое удвоение бессмыслицы находилось бы в противлении замыслу Бога. Значит, заключил Королев, у ангелов нет нервов и рассуждения. Почти как у птиц. «Среди птиц прячутся некоторые ангелы. Исходя из подобия», – почему-то так в конце подумалось Королеву – и он застыл, пораженный такой абсурдной, но что-то скрывающей за собой мыслью…

Наконец Гиттис бросил семью, снял квартиру и стал знакомиться по объявлениям с девушками, желавшими «нежной дружбы с состоятельными мужчинами, способными протянуть крепкую руку помощи». Об их любви к себе он регулярно рассказывал Королеву. Девушки менялись часто – это можно было определить по тому, как Гиттис вдруг мрачно молчал, вместо того чтобы, как раньше, говорить без умолку на романтические темы, о том, как его любят и ценят и как он учит жизни, как поучает очередную пассию.

А еще Гиттис очень любил ездить на курсы повышения квалификации. Один такой годичный курс назывался «Президент». Это была школа для руководителей, проходившая в Сочи, в одном из прибрежных отелей. Гиттис всегда прилетал оттуда пьяный. В аэропорту его встречал Королев. По дороге в Москву начальник рассказывал о гулянках, которые проводились массовиками-затейниками из программы «Президент». О том, с какими серьезными людьми, бизнесменами федерального масштаба ему довелось проходить тренинг, как они превозносили его способности руководителя, как пили с ним на брудершафт и какие теперь у него большие планы на сотрудничество и развитие дела.

В конце одной такой оргии Гиттис вместе с двумя девушками удалился на пляж, прихватив бутылку шампанского. А несколькими днями ранее он приметил недалеко от берега подводный камень. Какое-то пятно темнело в толще лазурного штиля. Этот смутный объект подспудно захватил его сознание и мучил несколько дней. Но взять где-нибудь маску, пойти еще раз на пляж, заплыть за буйки, разглядеть подробности – он ленился.

Так вот, иногда во время занятий мучительное подводное пятно всплывало перед его глазами то сундуком тусклых драгоценностей, то огневой башней торпедного катера, то головой гиганта, погруженного по шею в грунт, – головой с тихо качающимися водорослями волос. В тот вечер, крепко выпив, Гиттис прихватил с вечеринки двух девушек, которыми угощала своих участников программа «Президент», и отправился на пляж. Нетрезвый план его был нелеп: засунув в трусы бутылку, доплыть до подводной скалы и, найдя в ней опору, предаться возлияниям. В темноте Гиттис то ли не сумел отыскать камень, то ли глубина над ним слишком была велика, не достать на цыпочках, – и попытался откупорить бутылку на плаву. Вылетевшая пробка попала одной из девушек в глаз. Началась истерика.

– Я чуть не утонул, они стали хвататься за меня, кричать, тянуть на дно.

– А что с девушкой, что у нее с глазом? – спросил его Королев.

– Не знаю, – возмущенно ответил Гиттис, – я еле от них отбился.

LVII

Королев был исполнен неподотчетной ненависти. Он мучился ею, понимая греховность этого чувства. Он даже пробовал молиться, как умел, прося смиренья. Не помогало. Ненависть его, словно дар свыше, шла через него потоком горячего света. Ему было горячо в нем и по ночам, в которые ему попеременно снились два революционных сна, всё время уточнявшихся, вынимавших из него душу. Первый относился к странному житью на берегу Каспийского моря, вместе с кучкой армян-подпольщиков, хоронящихся от полиции на прибрежной даче. Апшеронский полуостров, с веранды вдали сверкает море, сад полон смокв и абрикосов, лучистая листва наполняет сферу взгляда, мелкий залив, поросший тростником, выходит к забору. Главарь подпольщиков вдруг получает известие, что англичане, вместе с мусаватистами опрокинувшие Бакинскую коммуну, арестовали комиссаров и теперь везут их на пароходе в Красноводск. Королеву поручается срочно погрузиться в ялик и плыть на опережение через весь Каспий, чтобы успеть организовать на том берегу революционные массы туркменских кочевников – и отбить у англичан наших героев… Королев налаживает паруса. Ему страшно. Товарищи толкают лодку по мелководью. Главарь – тихий и твердый седой человек в золотом пенсне, – чтобы напоследок успокоить Королева, протягивает ему книгу, ведет пальцем по оглавлению и говорит:

– Не бойся, всё будет хорошо. В двадцать второй главе тебя выпустят из плена, – говорит он, отчеркивая ногтем строчку.

– А комиссары? – спрашивал его Королев.

– Их расстреляют. Но это ничего не значит. Ты обязан их спасти. Плыви! – И каждый раз за жестом главаря Королев тянулся вдаль, тихим ходом распутывал зигзаги залива – полные паруса при совершенном штиле давали уверенную тягу, и каждый раз он замирал при виде выхода в открытое море, свободно гулявшего на просторе набегом качки, разверстых меж пенистых волн могил, – и сон обрывался на бесконечном ужасе то над вздымающейся, то над падающей в дымящуюся брызгами пропасть лодки, на том, как руль каменеет и заламывает руку, как хлопает парус, как рангоут бьет его по темечку на перемене галса…

А второй сон ненависти был еще мучительней. Королев в нем оказывался мичманом на броненосце, стоявшем у берега под яростным солнцем на стрельбах. Раз в час грохал пушечный залп, от которого глохла вся команда, – и с противного борта отрывался набег волны, набранной инерцией отката. Королев был на этом броненосце одним из активистов революционного подполья. Вместе с товарищами они задумывали бунт, в результате которого броненосец должен был превратиться в летающий остров, в дирижабль. По ночам Королев вместе с другими вынимал из рундуков свитки шелковой ткани – и они шили что-то громадное, путаясь в чечевичной форме кройки, долго шепотом выясняя геометрию сшива, расправляя в тесноте лоскуты, клеенчатые аршины. Шили они не то гигантский саван на всю команду, на корабль, не то возносящийся купол, который наполнялся из труб паровой машины горячим тяговым воздухом – для взлета… Вдруг капитан решает наградить команду за стрельбы борщом – и снаряжает мичмана на канонерке за говядиной. И вот тянутся сто морских миль в Одессу, канонерка бежит туда и обратно все сутки, рассекая кефалевым телом волну – и превращаясь то в деревянную рыбу, то в живую, с которой Королев вдруг в недоумении соскальзывал, срывая ногтями крупную чешую. На базаре в Одессе долго ходил, подбирая сходную цену, – и потом тащил на себе телячью тушу, задыхаясь от сладковатого запаха синего, уже обветренного мяса, отмахиваясь загривком от гремящих мух, которые блистали изумрудными дугами, будто дирижируя тяжким его проходом. И как потом лежал вместе с тушею на леднике, в трюме, воняющем машинным маслом, рвотой, прокисшим хлебом, как шуровали всполохи в кочегарке, выхватывали катающиеся от качки ведра, бочки, рухлядь, как черные кочегары склонялись в протуберанцах шара топки, будто человечки в желтке луны; как крыса вкрадчиво подбиралась к его ляжке, сначала царапала брючину, взбиралась, грызла, но, наткнувшись на дерево, переходила на говядину, – и лед, подобравшись к паху, вползал в его тело, грудь прозрачнела, мертвела… И вот борщ сварен, команда ушла в отказ от несвежего мяса – и всколыхнулась стрельба, кутерьма подхватила, вынесла мичмана из трюма в главари. Бунтующая команда понесла его на руках на капитанский мостик – и оттуда все они наблюдали, как матросы расправляли полотно, как вздымалась блестящая его волна, наполняясь свежим ветром, как под неполной сферой заворачивали в оставшиеся лоскуты капитана, других убитых офицеров, как вязали к ногам колосники, как переваливали тела за борт… И последнее, что он видел перед пробуждением: вздыбившийся в небо корабль полным ходом шел под белоснежным, гудящим от полноты тяги куполом, – и вдруг всё проваливалось, и мостик пикировал вниз, рассыпаясь обломками, вымпелами, телами, – и там, внизу, хлопал парус, концы под шквалом хлестали в виски, длинные патлы тонущего старца срывались в лицо с гребня волны, пахло йодом, волна вновь запрокидывала нос, и рангоут при смене галса бил привязанного за ноги к мачте мичмана по мертвому затылку…

С этим нужно было что-то делать, и тогда он решил погасить разрушительную составляющую ненависти пониманием. Подобно тому как нервозное влечение к шлягеру, раздражающему слух, изживается тем, что перестаешь отмахиваться от песенки и наконец вслушиваешься в нее, вдумчиво проговаривая все строчки, и пониманием бессмыслицы изгоняешь дразнящую заинтригованность, – так и он тогда стал вникать в свою ярость.

Для начала прочел «Капитал». Книга понравилась, но не воспламенила. Затем изучил современную политэкономию, микро– и макроэкономику. Обнаружил, что Норвегия – социалистическое государство: там идея Маркса о включении части прибавочной стоимости в зарплату трудящихся стала национальным обычаем. Вдохновившись этим знанием, Королев решил поговорить с Гиттисом, чтобы тот включил часть своей спекулятивной прибавочной стоимости в его зарплату. Королев не помышлял о тридцати двух норвежских процентах. Он думал хотя бы о пяти – притом что, как ни скрывал от него Гиттис, он все-таки знал, что маржа при отправке в труднодоступный Январск составляла сто, а в случае дефицита – и двести, и триста процентов. Королев не сомневался в целесообразности разговора, ведь ему на месте Гиттиса было бы важно, чтобы основной его работник оставался доволен жизнью.

Но Гиттис не понял, о чем пытается с ним говорить Королев.

– Да ладно, старик, брось. Дыши проще, – Гиттис хлопнул его по колену и вышел из машины.

Разговор этот заронил Королеву в душу грубость, которая скоро дала о себе знать.

Олигарх, глава жизнетворной нефтяной компании, приезжал в Январск дважды в год. Ради этого там построили гостиничную виллу. Всякого рода ширпотреб для нее поставлялся через контору Гиттиса. Среди прочего Королев закупил и отправил тысячу горшечных растений – от подснежников до гигантских кактусов, десяток кальянов и контейнер постельного белья. Вилла была почти готова к приему гостей, когда Гиттису поступила информация, что олигарх прилетает через два дня, а в комнате отдыха при сауне до сих пор нет нардов, без которых хозяин не мыслил своей жизнедеятельности.

Два дня Королев метался по Москве в поисках нардов из красного дерева, с дайсами и фишками из слоновой кости. Гиттис звонил каждые полчаса и закатывал истерику.

Наконец Королев примчался в аэропорт с двумя драгоценными коробками, чтобы отправить их в Январск срочным грузом, вместе с пилотами. Оставалось заполнить транспортную накладную. Уже вися грудью над прогнувшейся от напора воздуха финишной ленточкой, Королев замешкался и в графе «Наименование груза, описание» крупно вывел: «НАРЫ СБОРНЫЕ, КРАСНОЕ ДЕРЕВО».

LVIII

Королев любил в ясную погоду бывать в Домодедове. Пока водитель его выписывал накладные и распатронивал «газель» у грузового терминала, он садился на лавочку в отдалении, откуда до самого горизонта простиралось летное поле. Огромное небо – во весь свет, насыщенное свечением, которое вдруг с торжественным ревом наискосок пронзал и тут же тонул блесткой самолет, – напоминало видение моря, наполняло спокойными мыслями о смерти.

Королев совсем не свысока жалел Гиттиса. Тому в самом деле было не позавидовать. Помещая себя на его место, Королев тоже оказывался бессилен что-либо поделать. Ничего нельзя было поправить в нравственном хламе, поглотившем жизнь. Ничего нельзя было поделать с дебрями колючей проволоки прошлого, полонившего однообразное будущее. Он смотрел на своего начальника – обрюзглого, чванливо-нервного, курносого человека – и догадывался, что и сам Гиттис сознает безнадежность, что и у него глаза застила всё та же серая тьма близкой дали. Может, только поэтому он такой гоношистый, чванливый, нервный, как барышня, думал Королев. Несколько раз он всерьез боялся, что из-за грошовых неурядиц, поступавших по мобильному телефону из Январска, начальника могла хватить кондрашка – так он переживал и задыхался от негодования, закатывал глаза и т. п. И Королеву становилось страшно: как это он с толстым потным мертвецом в этой долгой нудной пробке – ужасаясь, нещадно отбиваясь от буйной его агонии, – час или больше проваландается до ближайшей больницы…

И Королеву становилось страшно: тьма общего положения основывалось на том, что даже кратное увеличение дохода ни на что не могло повлиять. Ничто не могло принести избавления от рабства, не говоря уже о рабстве метафизическом: благосостояние оставалось глухо к усилиям. Общество вязло в тупике, ни о каком среднем классе речи быть не могло, следовательно, вокруг царствовало не что иное, как рабство. В рабстве нормально функционировать могут только воры – или эксплуататоры, и невдомек им, в отличие от норвежцев, что треть прибавочной стоимости, оросившая зарплату их «шестерок», может обеспечить бесплатные медицину и образование. Сиречь не капитализм у нас, а в лучшем случае феодальный строй, не кредитная система, а ростовщичество, и так далее. И конца и края Королев этому не видел.

– Гады, – бормотал он, – Господи, какие гады…

Отойдя от припадка, Гиттис обязательно разглагольствовал как ни в чем не бывало, что все болезни от нервов, что «через стресс он набрал центнер», – и тут же кидался куда-нибудь жрать, в ближайшее кафе, ресторан, приговаривая: «Надо срочно повысить сахар, надо срочно повысить сахар».

Да, несмотря на всю ненависть, Королев жалел начальника. Однажды зимой Гиттис обкатывал новую «Мазду» и они где-то застряли во дворе, посреди гололедицы. Машина буксовала нещадно, Гиттис застыл над рулем, вошел в нервный ступор, пытаясь враскачку вытолкнуть машину из глубокой колеи. От напряжения многометровая труба его кишечника, в которую можно было засунуть фаршем трех баранов, исторгла сокрушительный призыв к опорожнению. Королев погибал от приступа рвоты, будто отверзли люк клоаки и опустили его вниз головою за ноги. Дверь и стекла были заблокированы со стороны водительского места, и, зажав рукой горло, он теребил мертвую ручку двери и мычал его выпустить, но Гиттис, выпучив глаза, жег об лед резину. Тогда Королева вырвало на виниловый коврик – и потом он жалко ползал в истерике на коленях, вытирал платком, рукавом, извинялся, лепетал: «Я не хотел, простите», – и, припав к колесу, жадно кусал, схватывал, тянул ноздрями воздух, свежий, пьяный воздух марта…

LIX

Постепенно его отдохновением стало мечтание. Он упражнялся в покидании здешних окрестностей, в постепенном развитии зрения, которое научился выстраивать новым, не похожим на прошлое… Видения сверхгеографические – заграница исключалась: это был ад за порогом, в который он бы сошел, если б только решился совсем пропасть из виду. Чаще всего, мотаясь по городу, он представлял, что сидит на берегу реки, солнечные блики греют щеку; кузнечики гремят, брызгают в траве и щелкочут; роса вечерняя напоит дыхание, медовый свет заструится на закате меж соснами, озарив с теневой стороны стволов матово-прозрачную шелуху; ночью лес вскрикнет очнувшейся птицей – она слетит, спросонья не сразу ухватится за ветку, снова вскрикнет слабее: «А-а-а-а». Вот это солнечное рябое пятно, горячо разлитое по воде, мучившее жмурившийся глаз, незримо стояло у него где-то над переносицей, просвечивая, прожигая насквозь бетонные толщи подземных переходов, дорожных туннелей, обложные пешие толпы, поруку фасадов, упор филенчатых панелей в бывших министерских приемных, где Королев, вечно унижаясь перед хамскими чинушами, добывал для Гиттиса левые лицензии; прожигая мутную, сложную темень складской выдачи, закутков, где то стремятся, то плетутся синие силуэты грузчиков, то выкручивают пируэты кары, то вдруг комом метнется под стеллаж, помедлит, пропадет – и вдруг снова покатится крыса…

Однажды к нему приехал знакомый – Гоша, геолог, теперь занимавшийся тем, что бурил старые подмосковные аэродромы, откачивая из почвы дрейфующие керосиновые линзы, которые скопились за многие десятилетия от протечек топлива (колодцы в деревнях рядом с такими аэродромами припахивали сладковатым душком). Познакомились они с ним давно – застряли вместе в лифте в одной из панельных башен в Сокольниках. Гоша тогда спас Королева, все полтора часа рассказывая истории о рухнувших лифтах и не давая упасть духом.

Гоша был простым здоровым работягой, любившим пообщаться с толковыми людьми. Время от времени он приезжал к Королеву с бутылкой водки и каспийской селедкой, которую, разделав, заливал молоком в миске… Королев обожал слушать его россказни. Например, Гоша рассказывал, как студентом Горного института однажды смотался на Сахалин, поработать летом в строительном отряде. Там бросили жребий: коровник или плавучий рыбокомбинат. Гоша вместе с сокурсником Щегловым попал на смердящий, пьяный от качки железный город, по внутренностям которого долго-долго приходилось выбираться на палубу, чтобы глотнуть взглядом моря. На дне просторного, высокого, как храм, трюма ниспадали желоба подачи, тянулась лента конвейера, громоздились холодильники, ящики, серебряная лавина анчоуса лилась под округлые движения рук, с вороным мерцанием дрожал поток тунца, женщины в резиновых фартуках взмахивали тесаками, лезвия хрустели о рыбьи хребты, стояла уничтожающая вонь, хлюпали и хлопали перчатки, блистали ножи, то гудел гомон, то рисовалась песня Пугачевой…

И однажды Гоша Королеву и рассказал историю, увлекшую его необычайно. Оказывается, существует некое английское рекрутинговое агентство – Oil For Life, которое по всему миру ищет людей для работы на буровых платформах, расположенных в самых разных местах планеты: в Норвежском море, у Огненной Земли, в Мексиканском заливе или у берегов Эфиопии. Высокий риск, вечная качка, суровые условия, сопоставимые по риску и вреду для здоровья с условиями труда полярников, подводников или космонавтов, – обеспечивают высокую зарплату даже подсобным рабочим. Работа осуществляется согласно вахтенному расписанию: две недели вкалываешь, две отдыхаешь.

– Торчишь где-нибудь в Ванкувере, в дешевой гостинице, – объяснял Гоша потрясенному Королю. – Слоняешься по барам, по лесу рассекаешь на снегоходе – или деньги экономишь, билет-то обратный оплачивается… Это если домой не хочется. А если хочется – то пожалуйста, хватай крылья да лети. В Шереметьеве уже и закиряешь…

История о буровых вышках овладела Королевым на многие месяцы. Он мечтал устроиться на американскую нефтяную платформу, хотя бы полотером. Тщательно прорисовывал воображение многокилометровыми полотнами открытого моря, вдруг озаряющегося проблеском глянувшей из-за туч луны, высотная конструкция буровой установки тяжело ходит во тьме ажурной тенью, грохочут скважинные замки, с воем заходит в клин привод воротника. Свистит шквал в снастях, за бронированными окнами пятипалубного рабочего городка буровиков пылает свет, стоят компьютеры, в кают-компании блестят бокалы. Внизу в рубке связисты то и дело припадают к микрофонам, на локаторе бежит луч, высекая там и тут прыгающие по клеткам точки. Три порожние баржи из разметанного штормом буксировочного каравана дрейфуют нынче подле буровой – в сердце морей, во тьме и пустоши пучины угрожая тараном. Светлая зыбучая каюта, всюду увешанная постромками, морская болезнь, от каковой он спасается вставленной между зубов спичкой, леденцами и курением донской полыни – маслянистого крошева, кислый густой дым от которого вышибает из головы и страх, и тоску, и мороку. При этом он блаженно размещается сначала в гамаке, потом в плетеном кресле-качалке на заснеженной веранде дешевого коттеджа в Анкоридже, укрывшись пледом и полярным спальником, глядя из-под козырька на плывущие, ложащиеся в сумерки саваны снегопада, на многоярусные пагоды сосен, на гирлянду огоньков, стекающую волной с козырька конторского домика, на лошадку, запряженную в сани, укрытую попоной, с которой две синицы склевывают раскисшие хлебные крошки, на свои пальцы, греющиеся от чашки трубки, на потрескивающий в ней раскаленный пятак, прикрытый стопкой золы… Месяц спустя, сойдя утром с вертолета, он вновь скрывается от взглядов команды за оранжевой бейсболкой и трет мохнатой шваброй полы, исчерканные коваными ботинками, трет, трет и – когда никто не смотрит – вдруг прижимается лицом к стеклу, за которым прожектор слабо выхватывает бушующие в пропасти зигзаги и рвы: тяжкие антрацитовые горы, огромные, как целые страны, дышат, ходят у самого горизонта, – и от величия зрелища у него подымается в горле ком…

Королев заплатил две сотни долларов за комплект анкет, усеянных рядами квадратиков, на просвет дававших водяной знак в виде курсива – Nobel Brothers Baku 1898 – под допотопной буровой вышкой, возле которой почему-то паслись три барана. Он аккуратно заполнял анкеты три вечера подряд, растягивая удовольствие. Отослав заказной зарубежной бандеролью в Голландию, в центр обработки информации, стал ждать избавления призывом: когда подойдет очередь полететь винтиком в дебри неизвестности – для пополнения комплекта обслуги на новой буровой платформе.

LX

Неожиданным потрясением, но зато сама собой разрешилась ситуация с Гиттисом, вдруг переставшая отягчать Королева всеми тяжкими чувствами.

Однажды после сеанса в Киноцентре (по интернатской привычке он ходил в кино, как в баню, – раз в неделю) он встретил Лену, старшую дочку Гиттиса. Королев вызвался отвезти ее домой. Лена согласилась и наскоро попрощалась с подругой. В машине сказала, что хочет выпить пива.

– Где тут на Пресне наливают хорошее импортное пиво? – спросила она, открыто глядя на него с улыбкой. Ей было восемнадцать. За последние два года она превратилась из девочки в женщину. В ресторане болтала без умолку. Взвинченная матерью, среди прочего сообщила:

– Я люблю отца, но не уважаю.

…Ночью, полулежа в постели, благодарно запустив пальцы в волосы Королева, она тихо объясняла клокотавшей в трубке матери, что несколько дней поживет у подруги на даче.

На третью ночь он проснулся от жажды. Лена спала, разметавшись. Он нагнулся, скользнул губами по качнувшейся налитой груди, лизнул твердый сосок. Девочка зашевелилась, повернулась, что-то пробормотала, – и взгляду его открылся курносый профиль, белесые ресницы, бровки, выпученные веки. В ртутном свете уличного фонаря, рядом на подушке размещался профиль исхудавшего, осунувшегося Гиттиса… Он улыбнулся во сне, и брекеты, мешавшие им целоваться, – проволочные скобки на зубах, о которые Королев оцарапал язык, – блеснули в полусвете, поразив своим видом, будто вынесенный наружу скелет.

Король вышел на балкон и закурил, едва попав спичкой о коробок – дрожали руки. Внизу, сидя на бортике песочницы, пьяный парень забубенно объяснял другу:

– Ты в армии не был. Да ты чё. В армии тебя бы научили.

«Мой мир полон насилия. И я тому виной», – пробормотал Королев, задыхаясь от слез и дыма.

После этого случая Гиттис стал ему безразличен, однажды мысленно отплыв всей тушей в безопасную даль, – подобно облаку, полному града, только что смертно угнетавшему всю округу ледовыми, лягушачьими казнями, которым, казалось, нет конца и краю.

А Лена стала иногда заезжать к нему в гости от скуки, также и телесной.

Карточки

LXI

Вскоре Королев внезапно обнаружил, что ему стало тесно повсюду – спазм пространства спирал дыхание в туннелях метро, на эскалаторах, в очереди в супермаркете. Простои поездов в туннелях, терзавшие его, как медведь кусок сахара, медленные узкие лифты, в которых створки, прежде чем раскрыться, навсегда замирали вместе с сердцем, захламленные госучрежденческие высотки с низкими потолками (типа здания Госстандарта на Ленинском проспекте), под которыми небо наваливалось на плечи, – и сумбурный, обманный план пожарной эвакуации, бледно скалькированный на миллиметровку, расплывался в глазах от страха перед тугими чулками лестниц, с которых уже сыпались в проемы и застревали разверстые в вопле тела; даже автомобильные пробки, особенно на Садовом кольце под Таганской площадью, исчезли из его повседневности. Наивысший трепет у него вызывал туннель Третьего кольца, бесконечно спускавшийся под Лефортово. Толстая корка льда покрывала его скальп и постепенно спускалась к лопаткам от одной мысли, что в нем может произойти авария, пожар – и пробка скучится так, что дверь в машине открыть будет невозможно.

Причем реакция его была не головная, а чисто физиологическая: прерывание дыхания, холодный пот, сердцебиение, сотрясавшее всю грудную клетку, отдававшееся в пятки, желание удариться оземь… Королев понимал, что ему следует срочно пойти к врачу, начать лечение, но вскоре ему стало интересно со своим недугом, болезнь увлекла его, потому что доставляемые ею новые впечатления выгодно остранили действительность…

Он перестал ездить в метро в часы пик, садился только в последний вагон, но всё равно биение сердца наполняло его всего. Состояние это было похоже на похмелье, когда оказываешься подвешен на ниточке внутри себя и собственные движения укачивают наподобие карусели.

Клаустрофобия подвигла Королева срочно обновить заграничный паспорт – дабы разорвать давящую поруку замкнутости. Пока стоял в очереди в ОВИР, он вспомнил свой стародавний отъезд за границу. Вспомнил прокуренный коридор в здании на Старой площади, пенал кабинета выдачи, где длинный усатый чинуша поигрывал пачкой тогда невиданного, еще магического Marlboro; как, встав, подобно динозавру, выбросив вперед всю свою суставчатую зыбкую долговязость, этот чиновник прогнал робкую женщину, каждый день нервно приходившую за групповой выездной визой в Бельгию. Королев вспомнил, как сам пятую неделю являлся на Старую площадь и понуро сидел, мутно вглядываясь в перспективу, полонившую воображение. Всё тогдашнее будущее было чудовищно зашторено бордовым плюшем актовых заседаний, завалено ноздреватыми, составленными из картофелин и свеклы физиономиями вожаков и кооператоров, гипсовыми харями сатрапов, обратившихся к отмщению, пляской беснующихся бомжей и пиджачками новых сенаторов и партийцев. Он вспоминал – и понимал, что это прошлое будущее исподволь все-таки настигло его, что и сейчас хотя бы только знание о возможном бегстве может чуть его обезболить. Опричнина безысходности наводила не упокоение тоски, а такой градус опасности, что каждый день переживался подобно удачному приземлению самолета. Волна густого миража накатывала на его разум – и крах, провал доступной ощупи реальности – в открытый люк тщеты – обрушивался под челюсть. Надежда буксовала, как кошка в многоэтажном воздухе свободного падения. Да еще угнетало возбужденное кваканье дилетантов, параноидальные ставки оптимистов, вой держащихся зубами за перила недавних корифеев.

Пылавший Манеж до сих пор стоял в глазах Королева, пожаром 1812 года распространяясь над Кремлем, над Латинским кварталом и Университетом. Грузный дымный Бонапарт, сложив руки, стоял в небе над Москвой – и беснующиеся огненные псы, подскакивая, лизали его ботфорты.

Далее, продвигаясь потихоньку вдоль стены коридора ОВИРа, Королев поплыл в воспоминаниях, подобно ребенку, увлекшемуся пущенной в ручей щепкой. Почему-то он вспомнил поездку в Киев, вспомнил сусально-витиеватую роскошь Лавры. По дороге к ней он встретил монаха, вышедшего в мир по какому-то делу. Глядя под ноги, с четками, весь сосредоточенный на том, чтобы не задеть, не смутить других и не оскоромиться мирским, он одновременно лавировал в толпе и в ней растворялся. Это движение было очень сложным: отделиться, не выделившись. Так двигаются невидимки, истекающие зримой кровью… В Лавре Королев встал в очередь, спускавшуюся в катакомбы, где мощи монахов лежат в известняковых кавернах, подобно книгам на полках. Люди семенили гуськом, проход сужался до ширины плеч, духота стискивала грудь. Скоро он стал ловить горлом сердце, и приступ задыхания вышвырнул его обратно.

Наконец Королев догадался, что приступы его связаны с неврозом исторического масштаба, с отсутствием эсхатологической модели вообще.

И тут у него отлегло от сердца.

Ехать расхотелось.

Но паспорт был уже сделан.

LXII

Вообще Королева не слишком заботила задача «прожить как все», поэтому на борьбе он не экономил. Сначала рассуждал приблизительно, лишь вырабатывая лишнюю энергию тоски, стараясь удержать ее до черты взрывоопасности. Даже не рассуждал, а наворачивал внутри себя пелену из ткани памяти и воображения, стараясь тем самым отдалить, закутать черный огонь тоски, который теперь прижигал его изнутри, распространяясь по всем закоулкам. На деле Королев был мужественным и заземленным человеком, он не стал впадать в мнительность. Не запил, не пошел ни в церковь, ни к доктору и не стал наобум принимать транквилизаторы, а купил баночку с тушью, десяток простых перьев, два плакатных, рейсфедер, несколько пачек чертежной бумаги – и засел выводить графические схемы своего тупика, пытаясь начертательной психологией нащупать иное измерение, способное подвести его к выходу.

На первых его набросках ничего нельзя было увидеть, кроме перечеркнутых нулей, которые он выводил на разный лад одним росчерком без отрыва, и в правом углу – пустые разграфленные рамки, в точности такие же он много лет назад привык чертить на листах лабораторных работ.

Занятие это его успокаивало и вдохновляло. Он вычерчивал схемы, архитектурные выкладки памятных мест, засевших у него в голове вместе с драмой воспоминаний, – с отчаянием детальной тщательности, которая могла бы ужаснуть, если бы не доскональная правдоподобность воспроизведения реальности, недоступная расшатанному воображению шизоида. Причем внутренним критерием, по обнаружении которого следовало уже остановить работу, Королеву служила только та интуитивная мера достоверности, при которой изображаемое словно бы становилось меньше изображенного и – вымещенное вместе с драмой – отныне словно бы уже и не существовало. Во всех случаях основой ему служила его выдающаяся память, и, если она подводила, он мог несколько дней подряд потратить на плутания возле, на рассматривание того или иного здания, городского объекта.

КАРТОЧКА № 1 (бумага, тушь, перо, рейсфедер, линейка, циркуль, рейсшина, иголка, шприц). Здесь для начала он сделал от руки тонкий карандашный набросок коробки с вертикальными ребрами, наподобие радиатора, – и печатно вывел на козырьке: КУРСКИЙ ВОКЗАЛ. А месяц спустя во весь лист с чудовищной ясностью жило здание вокзала, еще не перестроенного, не отгороженного от Садового кольца гигантским термитником торгового центра. Вокзал воспроизведен был с точностью до просвечивавших во втором ярусе повыломанных там и тут кресел-ракушек зала ожидания, комнаты матери и ребенка, буфета, увенчанного кривым, с облупленной амальгамой зеркалом, в котором разъезжалась хороводом россыпь зонтичных столиков, с солонками, с розетками, измазанными потрескавшейся, как такыр, коркой горчицы; с точностью до крылышковых петель на створках дверей, надписей «Вход», «Входа нет»; до трех собак, развалившихся слева у зевка метро, киосков, бабок-лотошниц с деревянными ящиками у ног, на которых были разложены с бутафорской дотошностью нарезные батоны, банки с зеленым горошком, вяленая плотва, четвертинка тыковки; с точностью до мрачных типов, как в паноптикуме, застывших вокруг сидящего на корточках наперсточника, вскинувшего руку со стаканчиком; за ними располагались рядком три «Икаруса», под лобовым стеклом головного свисал атласный с бахромой вымпел «Ударник труда», увешанный эмалированной ратью нагрудных значков; с точностью до человека с мегафоном у рта, застывшего рядом, в майке с зеркально отраженной буквой «Я» – «R» – на груди; с точностью до парковочных шлагбаумов, многоугольных выщерблин в асфальте подъездной петли, надписей на табло пригородных отправлений по Горьковской ветке, прописанных наборными точками трафарета…

Королев не умел рисовать людей, и они выходили у него комически топорно, подобно тому как на чудовищной картине Айвазовского «Встреча Венеры на Олимпе» боги стыло стоят у парапета над бушующим морем. Тогда два месяца он проработал зазывалой на Курском вокзале. Пыхая и бубня в мегафон, он призывал приезжих и транзитных пассажиров пройти в автобус – во владения Кости-трепача, вихрастого толстяка, никогда не слезавшего с передних двух кресел, на которых вольготно разваливался с гамбургером в одной руке, с микрофоном в другой.

«Внимание, внимание! – хрипел голос, отдельный от Королева, как протез. – Дорогие гости столицы, вас ждет обзорная экскурсия по Москве. Пять минут до отправления – пять свободных мест в автобусе. Пятьдесят километров по центральным улицам и площадям. Университет, Воробьевы горы, горнолыжные трамплины. Пожалуйста, приобретаем билеты, билеты на экскурсию на автобусе – пожалуйста, подходим, – здесь покупаем билеты, проходим на свои места. Триумфальная арка, проедем вдоль Москвы-реки, увидим Новодевичий монастырь – увлекательная автобусная экскурсия на полтора часа. Три свободных места. Два свободных места. Несколько минут до отправления автобуса. Билеты только здесь. Подходим, товарищи, подходим, не скупимся ради знаний, не скупимся на пищу духовную. Двумя бутербродами сыт не будешь. Подходим, товарищи, подходим на экскурсию».

Фантастическое знание Костиком истории столицы превышало не только краеведение как таковое, но и словно бы саму Москву. Рассказы, которые этот лихой увалень выдавал в эфир автобусных кружений по незамысловатым достопримечательностям, были не только превосходны, но еще и доступно увлекали в круговорот кучевого облака истории. Как плотву, на кукан из двух-трех переулков он нанизывал эпохи: здесь восставшие левые эсеры держат в заложниках в подвале Дзержинского (наган на столе – железного Феликса кормят селедкой), там Годунов во время Смуты прячется в палатах Шуйских, в том флигеле, во дворе, умер Левитан, а в этом здании Пушкин пишет «Историю Пугачева»… Здесь Маковский в переулке перед ночлежкой делает портретные эскизы к характерам босяков, и вот, взгляните, ниже по переулку – Толстой поднимается на крыльцо «Русского вестника», чтобы скоро выйти и подойти поговорить к Маковскому, а поодаль в Милютинском садике плюгавенький господин-писатель, дожидаясь своего приемного часа, переживает, что ему-то платят червонец за страницу против четвертного графу…

Вокзал вокруг круглосуточно кипел, гнил, сквозил, пускал и глотал жизнь, как незаживающая дыра в теле пространства. Справа, на краю парковки, Королев расчертил коробки многоярусных палаток – внизу продавалось пиво и бакалея, наверху хранились тюки и ящики с товаром. Среди товара ночевал молодой бомж Коля. Он сторожил, подметал вокруг и получал зарплату от двух хозяев киоска – бритых толстых братьев-двойняшек Гоги и Кабана. В Колю была влюблена Любка-песня – лысая бомжишка, помогавшая всем торговкам. Она подносила тяжести, опорожняла мусорки, присматривала за товаром, когда они отлучались по нужде. Коля тоже состоял в доверии, но старался маячить только у киоска. Зарплату он получал аккуратно – каждый третий вторник, и в тот же день у киоска появлялась его любовница – дебелая старуха, баба Нюра, с малиновой пустой сумкой в руке, которой она размахивала при ходьбе, как вымпелом. Она брала Колю за руку и уводила на троллейбусную остановку. Любка-песня шла за ними, что-то бубнила, грозила. Старуха поворачивалась и отгоняла ее, хлеща сумкой.

В отсутствие Коли на крыше киоска сторожила Любка. Возлюбленного она ругала тихо, а бабу Нюру – громко. Ворчала она всё то время, пока не спала. Торговки сочувствовали ей, и она благодарно упивалась их женской солидарностью. Любка цеплялась за любое обиходное чувство и раздувала его вместе с собой – чтобы раскрыть себя как человека, подобно тому как дети цепляются за любую черточку взрослых, чтобы, опробовав ее в игре, постараться повзрослеть.

Коля от любовницы возвращался сытый, отстиранный, заштопанный, трезвый и без копейки. Хоть Любка и подхватывалась с руганью, но видно было, как она рада его возвращению. К ночи разжившись выпивкой, она забиралась к Коле на сарай. Делала она это суетливо, испуганно оглядываясь, промахиваясь ногой мимо лестничной перекладины.

Однажды, в одну из сред, Коля не вернулся. Не вернулся он и в четверг. Любка носилась вокруг вокзала, кричала, не могла успокоиться, будто чуяла что-то, но потом куда-то пропала. В эту ночь склад на крыше киоска был обворован. Унесли две кошелки с сигаретами и три ящика пива.

Коля вернулся в пятницу. Чистый и довольный, пьяненький.

Гога и Кабан били его ногами полчаса. Когда устали, позвали линейных ментов, и те оттащили окровавленное тело на запасные пути к товарной станции.

В субботу вернулась Любка, ходила кругом, молчала, потом стала что-то тихо говорить – себе под нос, но с выразительным убеждением. На следующей неделе, когда увидела, что киоск, разгрузив, разбирают, что автокран ставит его в кузов самосвала, – Любка завыла и побежала на Садовое кольцо, кинулась на проезжую часть, заметалась, и ее, остановив движение, пинками доставал оттуда постовой…

Потом она как-то сразу притихла и вскоре куда-то пропала.

LXIII

КАРТОЧКА № 2 (бумага, тушь, перо, рейсфедер, линейка, циркуль, рейсшина). Здесь Королев без запинки набросал и вычертил кладбищенскую ограду, снабдил ее зарослями боярышника, бузины, волчьей ягоды. Надгробия дальше только обозначил туманом растушевки – но прорисовал и вывел деревья, каждую веточку, каждый лист, всю склоненность стволов, сплетенность ветвей. Потом два галчонка присели на ограду. Взлетели. Перышко стало падать, кружась. Появился человек, сел на корточки, привалившись к ограде. Достал из-за пазухи бутылку, отпил и, сморщившись, разгреб листья, поставил рядом на землю. Остававшаяся белизна бумаги слепила. Он часто приходил на кладбище в Тропаревском лесу. Но у самой могилы с тех пор никогда не был. Выходил к забору и весь день наворачивал круги вокруг проволочного, решетчатого, кружевного города крестов: летом – по грудь в крапиве и лопухах, зимой – по колено, по пояс в снегу. Он ходил неустанно, с остервенелостью, пока не замерзал, или, весь зудя от крапивы, вышагивая с промокшими ногами, не вываливался на шоссе – и брел, брел, шатаясь, оседал на обочину, и асфальт зыбко плыл, покачивался, машины взрезывали, пропадали, кроша асфальт, – и небесная колея над дорогой была полна синих луж, проглядывавших сквозь столпотворение низких несущихся облаков, с сизых подкладок которых до верхушек деревьев свисали мглистые клочья.

КАРТОЧКА № 3 (бумага, тушь, карандаш, линейка, циркуль). Здесь он нарисовал велосипед «Украина», который переделал с натуры из «Аиста». («Украина» была снята с производства, и, сколько ни бродил вдоль велосипедного рынка в Сокольниках, ничего из машин со втулочными тормозами, кроме «Аиста», не встретил.) Велосипед им был взят на бумажные небеса очень подробно – со всеми ручками, педалями, цепью, зубчиками, колодками, втулками, пружинами кожаного сиденья, похожего на лошадиную морду, мчащимися спицами с веснушками катафотов на их сверкающем полупрозрачном диске, переносьем руля, обмотанного изолентой… Саша Головченко, его приятель по Физтеху, шесть лет назад именно на таком велосипеде отправился из Долгопрудного в Киев и пропал. Тело нигде не нашли. Гипотезы были разные: убили грабители на придорожной ночевке или сбил в темноте грузовик: водила тормознулся, сдал назад, прикопал труп в посадке. Следователь тогда сказал, что удивляться нечему: по статистике, каждый год в стране пропадает без вести сто тысяч человек. С тех пор Королев всегда считал, что Головченко отправился в кругосветное велопутешествие и сейчас крутит педали где-нибудь в Чили, взбираясь на сложный перевал Анд; или, еще выкарабкивался Королев, Саша похищен теми самыми – уже ранее пропавшими без вести, которые стали отдельным бродячим народом, – и они взяли его в свой скрытный табор… Эллипс последней версии ему был необходим для сердца. Невысокий, с раскосыми глазами навыкате, крупным носом и большим добрым ртом, похожий на муми-тролля, Головченко был душой компании, скромным и бесстрашным, и гибель его для Королева стала пробоиной, залатать которую могла только материя надежды.

КАРТОЧКА № 4 (бумага, тушь, карандаш, линейка, циркуль, лекало). Изображен стадион «Лужники», вид сверху. На пустые трибуны, вычерченные сложной посадочной сеткой, расходившейся веером по сторонам света, Королев потратил месяц. Он никуда не торопился, тем более что его успокаивала трудная мелкая работа. Ежегодно этот стотысячный стадион заполнялся толпой невидимых людей, которые безмолвно смотрели, как тренируются футболисты, пиная со штрафных и гоняя друг дружке россыпь мячей. Постоянно множились бродячие толпы пропавших без вести, ставших невидимками, – страна стремительно нисходила в незримое от ничтожности состояние. Безлюдность воцарялась повсюду. Брошенные деревни затягивались тоской запустения. Пустошь наступала, разъедая плоть населения.

КАРТОЧКА № 5 (бумага, тушь, карандаш, линейка, циркуль, лекало). Здесь он аккуратно изобразил свой автомобиль и толстого веселого дядьку, срисованного из Бидструпа, который, воссев на авто, как на клячу, продавил ему задом крышу. Так Королев карикатурно осмыслил свои материальные муки, связанные с Гиттисом, работой и выплатой за квартиру. Но легче от этого не стало – и когда он смотрел на этого толстяка, то испытывал смесь горечи, презрения и иронии.

КАРТОЧКИ № 6 и № 7 (бумага, карандаш, циркуль). На первом листе, как в атласе, рос гриб-зонтик, чешуйчатый, с юбочкой и гнездом рыхлой вольвы, на втором – разновидность кукушкиного за́мка – древесный гриб, похожий на букет многоярусных пагод. Об этих легендарных грибах, чьи питательные свойства сравнивают с куриным мясом, он прочитал в одной вегетарианской книжке, где автор-американец описывал предпринятый им эксперимент. Будучи вполне успешным банковским клерком, однажды он уволился с работы и через пару дней вышел на обочину хайвэя. Километров через двадцать свернул на проселочную дорогу – и растворился в лесистых просторах Вермонта. Так он проплутал по лесам и полям два года, имея из снаряги только нож, пончо и соль. Ни личными деньгами, ни подаянием он принципиально не пользовался. Записки этого экстремального вегетарианца «О вкусном подножном корме» как раз и вдохнули в Королева уверенность, что его стремление нанизать на себя, на свой пеший ход, свободу – всю страну, ее луга, берега, холмы, равнины – есть вполне выполнимое безрассудство. Он видел себя свободным от мороки рабства, нервотрепки с выплатой долгов, легким, даже летучим, бредущим краем поля, с посохом и рюкзаком, ночующим на скользком лапнике: в шалаше сквозь покров листвы натекают капли ливня, утром поют птицы, на рассвете роса горит в чашечках медуницы, потом вымачивает ноги, брючины до колен, над рекой тает туман, рыбы осторожно трогают губами небо, оно расходится кругами… И утром вновь он бредет по лесу, оглядывая буреломы, посматривая на стволы деревьев – повыше глаз, – надеясь все-таки отыскать легендарный гриб – американский кукушкин за́мок…

Королеву его пешее скитальчество виделось освобождением, он стремился отстать от дебрей городского мрака, надеясь, что бремя исчезнет как-то само собой, что тяготы пути – ничто по сравнению с рабством. Поход этот мерещился погружением в подлинную реальность – неким паломничеством в не обдуманный еще и оттого ослепительный город, святость которого была несомненна. Там он думал встретиться со многим, покинувшим его или не найденным. Там Саша Головченко кружил по улицам на своем велосипеде. Там, сидя на скамейке в сквере, улыбалась Катя – тихо, словно бы про себя, – и, когда она обращала взгляд в даль, он видел в ее глазах ожидание.

КАРТОЧКА № 8 (бумага, карандаш). Здесь была копия портрета Густава Малера. Сильный взор, пронизывающий недра незримости, стремительный профиль, очки. Музыка – Королев мучился музыкой. Музыка была его отдохновением и соломинкой, с помощью которой он удерживался над бездной бессмысленности. Слушал он в основном джаз, но в качестве неотложной помощи держал в загашнике Малера, Шостаковича и Моцарта. Выбор его был прост, но обусловлен трудом откровения. Однажды, поздним мартовским вечером, завершив ураган предпраздничных отправок цветов в Январск, он выпил полбутылки вина и поставил Третью симфонию Малера. В начале Misterioso ему почудилось пение ангела. Он заплакал – и после слушал эту вещь редко. Причем не с благоговением неофита, а со всем душевным и физическим сосредоточением, с которым полагается священнику входить за царские врата. Ничто так не могло ему облегчить душу. Когда в Москву прилетела Джесси Норманн, чей голос явился ему ангелом, – он прорвался в консерваторию. Но на концерте великой певицы Королев не услышал ничего сверхъестественного. Впрочем, это ничуть не повлияло на внутреннюю форму музыки, заданную в нем случаем: он не смешивал реальность и веру.

КАРТОЧКА № 9 (бумага, карандаш). Здесь, крадучись по бумажному полю, он вступал под ртутный фонарь, зависший короной над шаром дорожного «кирпича», размечавшего мост перед въездом, – и стоп, дальше проваливался. Туман от незамерзшей речушки, обнимавший нереальностью взор, умножал разительность впечатления. Мост этот был точной копией моста с офорта Рембрандта «Six’s Bridge», 1645 (Cat. No. 284), который был приколот над столом. У Королева было два верных способа погрузиться в медитацию: кроить на дольки рулон шелка, сшивая вручную парашют (по кройке, опубликованной в журнале «FreeFly»), и копировать офорты Рембрандта. Случай с мостом был уникален. Такие же точно ландшафт и мост он нашел перед монастырем в Ферапонтово, куда отправился после того, как увидел фотовыставку фресок Дионисия в Третьяковке. Совпадение было совершенным не только в графической основе взгорья, седловины. В уравнении по ту сторону знака равенства, задаваемого «кирпичом», стояла и опорная конструкция ограждения, и арочный способ укладки бруса, и даже число – пять – пролетов, по которым подпирались перила… По ту сторону ручья Паски лучились высокие окна деревенского дома. Над трубой густым медленным столбом шевелился дым. В заросших морозным хвощом окнах виднелась наряженная конфетами и хлопушками елка, старинная мебель, книжные шкафы. Если бы до того не случился Рембрандт, вышел бы Леонид Андреев.

LXIV

Вернувшись с работы, Королев заваривал себе чай (четыре ложки заварки на кружку), остужал двумя кусками льда, выпивал залпом и садился расчерчивать карточки.

Печатным чертежным почерком, уничтожая карточку при малейшей описке, Королев вносил свои наблюдения. Он никогда не переписывал набело отбракованные карты.

«Я люблю Родину.

Но я не могу обнять ее или даже дотронуться. Она у меня внутри.

Родина горит как сердце.

Посторонний мир удален, обезболен.

Он, как туловище, отрезан от головы и сердца. Когда кайф “заморозки” пройдет, наступит боль.

Всё вокруг встало с логических ног (основания) на слабую злую голову.

Мир кичится благостью, справедливостью, преуспеянием.

Но благие намерения ведут мир в Ад.

Ад холоден потому, что холод можно терпеть. А жар нет – сгоришь, никакого мучения.

Всё перевернулось: нет теперь ни добра, ни телесной дисциплины, ничего – всё прорва безнадеги.

Новости таковы, что вокруг – стена дезинформации.

Ложь правит историей.

Дыхание мира горячечно.

Люди теперь чаще сводят счеты с жизнью по внешним причинам.

Но не я».

Если свободное место на карточке заканчивалось, Королев не частил, а бросал, брал следующую и, макая рейсфедер, катая рейсшину, возился с рамкой, писал дальше, откладывал в стопку – и никогда больше не возвращался к этим записям, не переделывал и не просматривал.

«Войны начинаются, не успев завершиться.

В моей родной стране заправляет кастовость. Потому что прежде всего Язык отражает глубинную эволюцию общества. Устойчивое теперь словосочетание “элитный дом” (пример: “Продаем пентхаус на Красной Пресне с видом на Белый дом под офис элитного класса или элитные квартиры”) – вот это и есть “черная метка”, врученная моему народу».

Война на Кавказе вызывала у него ненависть и стыд по отношению ко всем сторонам конфликта. Как многие одинокие люди, он задыхался от спертых сильных чувств.

В начальных классах у Королева на локте поселилась трудная экзема, и летом, на пике обострения, с глаз долой его направляли в грязевую лечебницу на Апшероне.

Санаторий представлял собой детский отстойник. Воспитатели боялись заразиться и часто самоустранялись. Дети сами залезали в грязь и после отмывались в море. Повара крали почти весь паек, простыни менялись раз в месяц, но для детдомовских это был рай, состоящий из свободы, солнца, моря.

Жгучая грязь называлась нафтом и воняла так же, как цистерны с мазутом, встречавшиеся на железной дороге. Он высовывался из вагона на станциях и вместе с солнечным потоком, вместе с жаром от камней, земли, асфальта, – взатяг тянул в себя запах горячих цистерн.

По перрону бродили блохастые, в проплешинах лишая безухие псы – они и были приметой начала Кавказа: оставался еще день пути, скоро появится море – и он задохнется от его близости, шири, запаха. С этого момента вожатый строго-настрого запрещал выходить из вагона.

Кавказ так и остался для него страной страшных безухих псов, охраняющих подступы к морю.

Много прочитав о войне – очерки, военные мемуары, солдатские письма, – Королев понял, что рано или поздно он снова увидит этих безухих псов на перроне, что влекущая бессмыслица детства стала теперь совпадать со смыслом смерти. Он думал о Каспии, о раскаленных предгорьях, изборожденных бронетехникой, он видел клубы пыли, тугие, тяжкие, не проседающие долго, ползущие по равнинам полчищем слепоты. Ненависть его умножалась альянсом технического и человеческого зол, насиловавших ландшафт. Он был скорее на стороне гор, чем на чьей-либо еще.

«Пыль в войне замешивает своих и чужих, множит потемки грядущего, страх, – выводил на карточке Королев. – Восемьсот граммов пыли на бушлат. Пыль напитывает тело, и оно, разбухшее, становится чутким, как ослепший глаз. Внутреннее становится серым, неясным, неотличимым от внешнего зрения. Пыль стирает кожу противостояния, уничтожает врага, делая его внутренним. Война ворочается, поворачивается против себя. Пыль тучнеет – растворяя, перемалывая, превращая в себя горы, луга, войска. Всё время хочется стрелять и материться. От страха – вроде молитвы. Окажись я сейчас в Чечне, тотчас стану швалью: я – большинство».

Однажды он читал солдатский мемуар, как экипаж БТРа у блокпоста в кустах сношал козу. После солдаты облили куст солярой, подожгли и ржали, глядя, как животное плясало на привязи вокруг огня.

Он замер. Картина эта стояла перед его глазами. И он смотрел, не в силах оторваться. Хозяйка козы, русская старуха, то плакала, то крестилась: «Машка, Машка, беги, сестреночка, беги!» И вспомнил он, как смотрел, как Кусок бил Колю. И не мог пошевелиться… Сейчас он ждал, когда привязь Машки перегорит сама – и только изредка дергал, на пробу прочности, как держит?

Постепенно Королев составил автобиографию – и она поразила его такой потусторонностью, что он спрятал этот рассказ о человеке, который казался предавшим его братом-близнецом. Через месяц достал, чтобы снова поразиться: случавшееся с ним было описано хоть и безыскусно, но с такой отъявленной зримостью, что он даже внутренне подтянулся, поняв, что если бы не написал, то упустил бы многое, – многое бы просто не случилось.

Через год он еще раз открыл папку с рассказом о детстве – и не смог оторваться: позабытый им на парте пенал, сомкнувшись, пристукнул плашечкой и – замерев духом, безвозвратно громыхая карандашами, скрепками, шурупом, – покатился вглубь, будто в объятия Черной курицы или в кроличью нору за банкой варенья из невиданных слов…

Он читал у одного писателя, что повествование напоминает магическую коробочку, в которую вглядываешься для прозрения слов. И он обзавелся таким зрением.

У него обреталась пепельница-розетка, напоминавшая лист подорожника: вычурная, слепленная в виде амфитеатра над сценой, полной морозного синего неба, втянувшего в себя стылое течение реки и набережной, полосчатой от огней, стремящейся, дрожащей – в отделенной от глаза слезе узнавания. Он вглядывался в эту пепельницу, когда писал, – и сейчас, читая, ощутил себя в ее черной чистой воде – омуте лесной протоки: в детстве ему было удобно в этот пенал отлавливать кузнечиков, с тем чтобы через щелочку наживлять по одному на большеротого голавля, вдруг с подсечки ведущего дрожащую лесу, внахлыст летевшую пружинистой змеей с кольцевого заброса наотмашь.

Впрочем, он догадывался, что детство – еще не подвиг, что оно всегда без спросу вкусно и колюче накатывает в глаза и ноздри, как ломоть бородинского хлеба с крупной солью звезд и стаканом молока из бутылки с «кепкой» из тисненой фольги. Он был уверен, что роскошная бездна детства менее бесстрашна, чем смысловая разведка будущего, каким бы царством оно ни обернулось. Нет. Он обожал опрокидывание в глубину трудного всплытия из воспоминания. Он замирал, чувствуя прохладные капли, оставшиеся на пальцах, которые вынули из медного таза стебли фиалок. Он проваливался в «свечку» солнечного волейбольного мяча на каспийском пляже – и слепящее лезвие морского горизонта, взятого с кубистического шара на парапете санаторной набережной, сладостно раскалывало его хрусталик. Детство было прекрасно, но он был уверен, что Господь сотворил людей не для одного прошлого, как ни трудно и несправедливо было бы это осознавать. Для будущего у него не то что не было сил – оно уже минуло несостоявшейся возможностью. И что самое мрачное – он понимал свое бессилие и не мог смириться, но, отказываясь от этого куска хлеба, он рисковал умереть от голода.

Королев все-таки сумел извернуться суррогатом – и обратился к постороннему прошлому, найдя его безболезненным и полным неизведанного смысла. Живя на Красной Пресне, он постепенно натренировал хищную пристальность, которая сметала покровы как конструктивного мусора современности, так и просто асфальта. Пристальность подымала полощущиеся напротив входа в зверинец цыганские балаганы и шестиметровые баррикады в осаде казачьих разъездов, выпрастывала из-под Большой Грузинской, из-под Горбатого моста речку Пресню, вместе с ее колесными лопочущими мельницами, кожевенными сараями, Грузинской слободой, холмами и рощей. Будучи крепче и долговечней мрамора, наблюдательные слова и эта творящая пристальность оказывали ему удовольствие перестроить город на свой лад, умыкнуть его.

LXV

Когда Королев тосковал, он старался глубже задумываться. Энергия рассуждения растрачивала тоску. А задумывался он почти всегда о главном – о времени. Только на время он мог положиться. Только оно могло стать скрепляющим веществом той конструкции, которая выстраивалась в этом городе для размещения его жизни. Размышление это было суровым делом.

Он пользовался различными предпосылками и отобрал из множества ту, из которой выводились все остальные. Ею оказался полный останов – «стоп машина», – приключившийся с его Родиной.

Локомотив уже сорвался в пропасть, в то время как состав страны всё еще летел, ускорялся инерцией свободного падения, втуне надеясь рывком перемахнуть параболу крушения. Этот динамический пример отложенной остановки замещался видом сплющенного луча, которому предстояло уткнуться в ничто после какой-то бесчувственной, но скорой даты. Здесь, конечно, всё было сложнее и требовало мыслительной метафоры большего объема, чем фраза.

Обычно приходилось начинать с неприятного: с того, что мессианство – сколь убого и кроваво порой оно ни реяло перед историей – нынче зарыто в землю. И все, кто хочет добыть его, – гапоны.

На этом он не задерживался, только отдавая дань связности рассужденья. Всё это казалось более или менее простым, а вот непросто было, что остановка времени лямкой перетягивала дыхание.

Суммарно его траекторию можно было описать оглядкой – короткой хлесткой петлей, которой его опалило так, что он куда-то просадил пятнадцать лет жизни; после чего его перехватило еще, теперь затяжной: не он один просадил это время, так как просаженным оно оказалось просто потому, что никуда и не шло.

И дело даже не в том, что оплот пуст и никакого плана, кроме воровского. Тут что-то с метафизикой пространства. Мало того, что оно распалось и опустело, оно к тому же переместилось внутрь. Снаружи Родины теперь нет. Зато она есть внутри. И давит.

Вместо пространства воцарилась бездомность. Можно за плечами собрать сколько угодно домов, но все они будут пришлыми, как раковины, подобранные отшельником. Здесь дело не в беззащитности; что-то гораздо большее, чем оставленность, посетило окрестность. Время отхлынуло в другое русло? – озадачивался Королев, и дальше его несло:

– В самом деле, почему иудеи нам братья? И мы, и они – единственные нации, чья ментальность устремлена к исходу: из рабства, из-под крепостничества, из-под власти чиновников – в мировую революцию, перестройку, куда угодно. Взять Чехова: как прекрасен умный труд, какие сады будут цвести, не важно – только бы становилось лучше, только бы дом построить, пусть незримый, пусть ради этого полстраны удобрит буераки, неважно, – высокое дороже, мы не можем жить в сытой остановке, мы – не голландец: он не мечтает о том, чтобы завтра перестать быть голландским голландцем, он не мечтает вообще, ни о каком апокалипсисе речи быть не может, спасибо, его пиво и сыр – лучшие…

Королев, раскочегарившись мыслью, носился по городу. Проносился аллеями ВДНХ, по проспекту Мира, взбирался на Рижскую эстакаду – с нее бежал на Сущевку, Бутырку, Пресню, взлетал на Ваганьковский мост – и оттуда зависал над вагонным парком Белорусского вокзала, над бесчисленными пучками рельсов, составов, хозяйственно-погрузочных платформ, россыпью оранжевых жилеток обходчиков. Едва ли не мистическое ощущение вызывал у него этот вид путевого скопления: вся страна в продолжении рельс, грохоча, раскрывалась здесь перед ним, и он содрогался от веяния простора…

Ну да, что еще оставалось ему, кроме прогулок? Что еще могло создать область дома, воздушную родную улитку, в которую бы вписывалось понимание себя – хотя бы совокупностью кинетических весов, приобретенных поворотами направо, налево, ломаной взгляда, – впрочем, не слишком путаной: в Москве нет точек, из которых бы зрение замешкалось в роскоши предпочтения. Москва то бесчувственно его обтекала бульварами, набережными, скверами, двориками за Трехсвятительскими переулками, за Солянкой, то бросалась в лоб кривляющейся лошадью – не то пегасом, не то горбунком, привскакивала галопом пустырей, припускала иноходью новостроек – и всё норовила отпечатать на сознании – подковой – взгляд, свой личный, сложный, грязный след, так похожий на покривившуюся карту: с зрачком Кремля, кривой радужкой реки, орбитами кольцевых, прорехами промзон, зеленями лесопарков. И вот этот клубок пешеходной моторики, оснащенный то яростью, то наслаждением, то усталостью, и составлял прозрачную раковину, намотанную чалмой траекторий на рака-отшельника. Иногда он должен был придумать себе цель перемещения, и он выдумывал, но всегда непредметную: то ему следовало раствориться, то, напротив, – вникнуть в дело, что он как раз и есть – мысль города. Он постигал бездомность. Внезапная инверсия выдернула из него нутро и вложила под язык Родину, как облатку яда…

Тут он вспомнил, как много лет назад оказался на офицерских сборах, проходивших на территории части ракетных войск стратегического назначения в секретной лесной глухомани. Во время самоволки на реку тогда его пытался подстрелить часовой, за что он получил «губу», трудодни которой потянулись на кухне. И вот повар требует подтащить со склада коровью полутушу. Вдвоем они долго и сложно ворочают буренку через сосновый бор. Наконец присаживаются на корточки для перекура. Прикладывают к теплой, нагретой солнцем земле озябшие до ломоты руки. Над протяженной тушей, облепленной хвоей, веточками, отрядами муравьев, тут же появляются изумрудные, огромные, как слоны, мухи. Вверху чирикают птицы, полосы солнечного света текут между розовых сосновых стволов. Королев докурил и, поднимаясь, различил цифры и буквы чернильной печати, поставленной у крестца: «1941 г., Моск. воен. окр.». И вот эта туша, вытащенная ими тогда на прокорм, накрепко застряла у него в голове, он теперь так стал видеть всю эпоху – как кормящуюся такой несъедаемой тушей…

Наконец он развернулся и, дрожа и пугаясь плачущих, шипящих машин, пошел на Садовое, до Сухаревской площади, потом до Красных Ворот, отсюда свернул на Басманную. Уже наступил вечер, в рюмочной все столики были заняты, и он выпил стакан коньяку у стойки, но от этого легче не стало. Он вышел прочь и, пометавшись на месте, у Доброй Слободы повернул и впутался в клубок незнакомых переулков, скоро вытолкнувших его к Яузе. Он вышел на мост и оглянулся, не в силах сдерживать судороги и слезы. Огни города, машин, блики на реке потекли, разорвались, схлынули, потянулись, брезжа, разливаясь. Душевная боль облекла его зрение сильной линзой. Линии набережной, парапеты искривились, взлетели, хлестнули. Он рванул на груди рубашку и побежал на ту сторону, скрылся в парке. Скоро дорожки привели его к теннисному корту, где он прикорнул на зрительских скамейках.

Ночью проснулся от холода, с преступно ясной головой и, унимая колотун, пустился вприсядку вокруг столбика для сетки. Многосуставчатый кристальный механизм мыслительного припадка бежал у него в голове с легким звоном… Но опять же всё это мелкие черточки, всё это ничтожно по сравнению с тем трагическим замыслом, что незримо овладел верхними слоями и нынче спускается в видимые нижние. Да – слишком просто, чтобы быть правдой. Ага, ага, снова получается, что если бы не Бог, я б давно уж удавился. И все-таки как это неподъемно сложно. Тут словно бы – как ни просто – упираешься в ответственность самосознания. Здесь нет и духа скорби – куда подевалась империя и всё такое. Не в материальной составляющей дело, а в том, что незримая природа Родины терпит фиаско раз за разом, подобно футбольной нашей сборной… Речь идет об умалении не царственных функций, а простых человеческих. В общем, тут много воспаленной интуиции, возможны заблуждения, но я далек от паранойи. Это не больше, но другое, чем осмысление завершенности истории, это ощущение… Знаете, есть представление об ангелах-хранителях государств, империй. Так вот, это ощущение взмаха крыла при взлете…

Ну хорошо. Меня даже не забавляет мысль, что пришествие мессии в свое время осталось незамеченным современниками. Точно так же пришествие антихриста могло остаться незамеченным, а образ его – вполне собирательным: почему личность не может быть эпохой?..

В парке стали появляться первые прохожие – бегуны и хозяева собак с питомцами; старушка в кедах, семеня навстречу, посторонилась, одичало глядя на него из-под поломанных очков, притянутых с затылка бельевой резинкой. Королев уже давно незряче плелся по дорожкам парка, бормоча и энергично раскрывая объятия в никуда, не то – чтобы согреться, не то помогая себе продвинуться вперед, навстречу смыслу…

– В конце концов, всегда отмахивались и будут отмахиваться до последнего: нет, еще не конец, всё скоро двинется снова. Но ведь все-таки веревочка рано-поздно совьется – и те уста обрыв ухватят. Нет-нет, совсем не то, всё хуже, представь, что никакого конца никогда не будет: ни хорошего, ни плохого, и никакого Суда, ничего вообще, – только многоклеточная глупость, горе и захламленная пустота…

– Господи, ну что я думаю?! Что это вообще со мной такое, к чему вот так?.. Да, о чем? О чем? О выхолощенности, о том, что стремление времени удерживается только энергией вожделения, а общее устройство всё делает для скорейшего удовлетворения влечения, его выхолащивания…

Королеву наконец достало умения понять – всё дело было в языке. Он пытался придумать язык, которым можно было бы разговаривать с Неживым. Не с неживой материей, одергивал он себя. Материя – это цацки, тут сама идея неживого воплощается приходом Не-жи-во-го. Получалось, что все его метания были паникой перед приходом неизведанного Неживого. Он неосознанно чувствовал это. Он не мог понять, что именно это будет, потому что – кто может определить не Ничто, а неодушевленное Неживое?! Он предчувствовал встречу, но неподатливость образа воображению смертельно пугала его. Что это? Машина? Но с машиной можно договориться, она сама создана языком, машинным. Неживая материя, атом, находящийся в обмороке? Ген, всей штормовой совокупностью азбучных молекул оповещающий о брошенном им вызове? Мыслящий белок? Всё это было непредставимо – и любая, самая изощренная конструкция в конце концов вынуждала отринуть себя ради определения Неживого, к которому он так бешено подбирался.

Вот от этой немоты он всё время и бежал – найти, обрести дар речи. Слово «смерть» ему не подходило – уж слишком много оно вобрало человеческого. Человеческое – вот что он всеми силами духа пытался отринуть от себя, пытаясь представить себе, изобрести язык, которым бы он встал на защиту этого же человеческого перед Неживым.

Ну да: царство Его – не от мира.

Все привычные картины не годились. Огненные колеса, катящиеся по небу, нагая женщина без головы, выше леса, шагающая впереди войны, стеклянные косцы, бесформенные в своей слепой ярости, широким махом собирающие дань, – все эти образы были семечками перед тем, что восставало перед Королевым при мысли о Великом Неживом. Там, в этом усилии логического воображения, что-то такое было уловлено им, что не поддается ни историческим, ни мифическим, ни гуманистическим интерпретациям, и он ошибался: для этого нет языка – какой язык у смерти, кроме ich liebe?..

Не отпускало.

LXVI

Он сам себе объяснял про время – языком, который словно бы растолковывал себе-постороннему, что ему каюк, что, несмотря на то что он вроде бы живой и куда-то идет и будет идти, всё равно ему каюк. Образ был больше и страшнее, чем зомби, который никогда не узнает, что он такой. Мрак убедительности и постепенности осознания окутывал его. Его путаные бредни частью сводились к распознанию себя: человек он или машина? Вот сама по себе риторическая структура всех его метаний как раз этим и занималась, обращаясь к нему самому с пыткой дознания: кто ты? мертвый или живой? обманутый или выброшенный? где твоя Родина?

Что грядет? Что за новая эпоха заступит на смену – рассчитаться с человеком? Вот это Великое Неживое вновь и вновь маячило перед ним, и он давно не мог сравнять его с собственным бредом. Объективные признаки были очевидны. Демография, опираясь на палеонтологию, предъявила их с непреложностью законов Ньютона. Доисторическая жизнь на Земле множилась видообразованием по закону гиперболического роста. Последний характерен тем, что имеет точку сингулярности, в окрестности которой происходит устремление параметров жизни в бесконечность. Подчиняясь закону такого развития, невозможно двигаться во времени непрерывно без того, чтобы не свалиться в катастрофу исхода. И вот, когда разнообразие приблизилось к критической точке, – появился Человек и в свое развитие вобрал – на деле: сожрал – всю мощь становящейся живой природы, становящегося Живого. Благодаря этому сильный рост видообразования был погашен, сошел на нет. Вместо видов по гиперболе стала плодиться и размножаться Цивилизация – и в середине века уже было понятно, что дело идет к критической точке, когда планета задохнется от злобы, перенаселения и ложной благости. Но нынче рост стал замедляться. Рвущееся пламя гиперболы стало гаситься пустой водой бесплодия и смертности, жизнь отступила перед поступью Неживого, Человек приблизился вплотную к своей метаморфозе – к совокуплению с мертвой материей, – и что-то должно родиться в результате: искусственный разум? очеловеченное мимикой ничто? Эпоха эфемерных сущностей, плодящихся, неуловимых и значимых в той же мере, в какой бессмысленна и реальна будет порождаемая ими смерть.

Не ускользнуть.

В путь

LXVII

В эту зиму был еще февраль впереди, и морозы февральские – стало быть, не раз еще он увидит этих бомжей. Он не знал, как их зовут, но сейчас, глядя на них из машины, почему-то решил, что теперь ему непременно нужно узнать их имена, во что бы то ни стало. Это будет его первым шагом… куда – он еще не знал, но вот уже полгода он понемногу погружался в сладкий омут неизвестности, очень знакомой всем холодным самоубийцам, беглецам и, когда-то, когда они еще были, – путешественникам-первооткрывателям.

Рост – вот главное, в чем он сомневался – в своем росте. Непонятно было, сможет ли он выжить среди бомжей с таким ростом. Ведь лучше всего выживают невысокие и сухие типы, отлично переносящие голод и физическую нагрузку. Подобно танковым войскам и воздушным силам, улица отсеивает своих рослых призывников.

Он специально ездил на Комсомольскую площадь, платил втридорога за парковку – и пытливо обходил все привокзальные закоулки в поисках рослых типажей. Куда он только там не забирался! Казанский вокзал оказался полон катакомб, нескончаемых тускло освещенных туннелей, провонявших мочой, ведущих то к завокзальным товарным платформам, то к залежам списанных турникетов, разменных автоматов, то к задичавшим, разворованным складам, затхлая пустошь которых терзала, пугала, вызывала тот торопкий бег сердца, который норовил – и вдруг выплескивался в ноги, сообщал им спорость, и страх унимался только полной выкладкой, во всю дыхалку, прочь, прочь, когда двигаешься – не страшно, движение – облегчение бытия, вот так побегаешь, и вроде бы всё хорошо, не страшно. Крысы метались вдоль этих гранитных плоскостей, бежали, шаркая, с задранными хвостами, пуская писк по ниточке, куда торопились, на что столько трачено гранита? В одном месте Королев наткнулся на трех бомжей, игравших в детскую «рулетку». Вместо фишек, которые ставили пизанскими столбиками у беготни легкого пластмассового шарика, они использовали стародавние метрошные жетоны – из желтого сцинтилляционного пластика, фантастично мерцавшего в сумраке…

Во всех своих походах он не встретил ни одного бомжа своей комплекции и роста. Все они оказывались невысокими, округло-коренастыми или сухими, но всё равно крепкими. Обнаружил только одну рослую бабу с мгновенно состарившимся лицом. Он научился различать такие лица – преображенные не текучей метаморфозой гримасы, а словно бы скоротечно потрескавшиеся, подобно живописным подделкам, состаренным морозом и ультрафиолетовой лампой. Женщина была высока и красива, смугла от грязи, в шерстяном платке, стянутом под подбородком. Она стояла у свалки турникетов с одеялом, перекинутым через руку, сжимая долгими ногами баулы, вся пронизана нелепо сложным тиком, обуревавшим ее от колен к руке, прыгавшей с дымящимся окурком. Правильные черты лица соединялись с гримом безумия. Она что-то бормотала, по лицу пробегали то усмешка, то испуг, то жестокость…

LXVIII

Эти похождения по трем вокзалам косвенно подтвердили давнее наблюдение. Дело в том, что со временем Королев заметил, что если в мире рождается человек с лицом кого-нибудь из великих людей прошлого, то он обречен на слабоумие. Происходит это, вероятно, оттого, что природа в данной форме лица исчерпала свои возможности – и отныне долгое время оно будет отдано пустоцветам.

Один из примеров такого наблюдения Королев находил в Германне и Чичикове. Сходство профиля с наполеоновским поместило одного в 17-й нумер Обуховской больницы, а другого – сначала в объятия о. Матвея, затем – в кресло перед камином, в котором он и пропал, поморгав огненной трехглавой птицей, покатив, помахав страницами-крылами.

Но отыскивался еще и другой пример, более значимый.

Лицо Юрия Гагарина – очень русское, распространенное в народной среде. Еще мальчиком Королев встречал в электричках и на вокзалах – а куда податься неприкаянному, как не в путь? – сумасшедших людей, старательно похожих на Гагарина. Лица их были совсем не одухотворены, как у прототипа, а, напротив, одутловаты, взвинченны и углубленны одновременно. Их мимика, сродни набухшему пасмурному небу, поглотившему свет взгляда, жила словно бы отдельно от выражения, мучительно его содрогая, выводя из себя…

Вообще, продолжал размышлять Королев, не бессмыслен быту-ющий в народе слух, что Гагарин жив, что его упрятали с глаз долой, поменяв ему лицо, поселив в какой-нибудь горе на Урале. Или – что его на небо взяли живым. Как Еноха. Как бы там ни было, в русских деревнях фотографию Гагарина можно встретить чаще, чем икону. Фотографию, на которой милым круглым лицом запечатлен первый очеловеченный взгляд на круглую мертвую планету.

Так вот, лица бомжей, встреченных Королевым на вокзалах, монтируясь в зрелище, напоминали ему о том наблюдении. Постоянно выхватываясь взглядом, приближаясь из сумерек, нарастая, опускаясь к земле, лица то размывались, то очерчивались, сгущались в фокус лица Гагарина, которое всё же ни разу не набрало отчетливости яви, – и Королев понял, что ему еще предстоит в скором будущем повстречаться с Первым космонавтом.

Кроме той бабы, ни одного рослого бомжа на вокзалах он не встретил. Снова и снова он вчитывался в записки одного военнопленного, прошедшего через концлагеря от Восточной Украины до Северной Италии. На этих страницах были рассыпаны критерии выживания, пункты психологической и физиологической дисциплины. Из них следовало, что выживают в тяжелых условиях только сухие, приученные к голоду люди. Что ширококостные сангвиники быстро теряют силу духа, впадают в уныние и сами начинают подмахивать загребущей смерти. Еще этот бедолага описывал некоторые критические случаи, предупреждая, например, что нельзя голодающим есть неспелые хлебные зерна. Он рассказывал, как группа узников, шедших по этапу среди колосящихся полей, вдруг набросилась на хлеба. И вот уже Королеву снилось, как он трет в ладонях пучок колосьев, как задыхается, кашляет от плевел, как разжевывает мякотные молочные зерна, упиваясь слюной и сытой жижей, – и как потом пухнет изнутри горой серой массы, как узлом его скручивает заворот кишок, вырастают передние зубы – и крик его протяжный присоединяется к возгласам и писку других грызунов, объевшихся неспелым хлебом.

Королев вытвердил святого Антония: «Душевные силы тогда бывают крепки, когда ослабевают телесные удовольствия» – и для входа в бродяжничество начал тренироваться: голодать и бегать. По утрам носился по Пресне, как кулан: по Заморенова к церкви, перелезал через забор, пересекал захламленный двор астрономического музея, выбирался на холмы Рочдельской улицы, Трехгорку – и рушился с нее на набережную, река излучиной увлекала его бег.

Он штудировал «Путешествие Иегуды Авитара» – поэта, под видом дервиша пересекшего в XII веке Среднюю Азию. Авитар! Ища способ избавления для народа своего – в поисках тайного колена Сынов Моисеевых, одного из десяти рассеянных, легендарного племени великанов, уединенно поселившегося за Аралом для взращивания мессии, – поэт пересек тьму пустоши. Рано осиротевший, не имевший ни семьи, ни друзей, Авитар с юных лет увлекался философией и поэзией, много путешествовал, талантом и врачеванием заслуживая гостеприимство. Целью его путешествий постепенно стало разведывание безопасных путей в Палестину. Для этого ему было нужно познакомиться с обычаями и нравами народов, встречающихся на тех или иных направлениях, и выбрать путь наименьшего сопротивления. Вдобавок он чаял передать Сынам Моисеевым сведения о страданиях своего народа, воззвать о помощи и освобождении. В пустыне он повстречался с таинственным племенем огнепоклонников – поклонявшихся огню, происходящему из мертвой материи – из земли, из недр, благодаря источению нефти или газа. Адские огнепоклонники почитали некоего Аримана и противопоставляли себя последователям Заратуштры, который требовал поклоняться чистому огню, происходящему из живого – из дерева. Напитанный путешествиями по Каспию и Аралу, Авитар был вторым после пророка Ионы поэтом в иудейской литературе, сочинившим стихи о море. Как философ Авитар стал известен лишь век спустя – благодаря Фоме Аквинскому, который до конца своих дней почитал его как христианского богослова, считая труд «Фигуры интуиции» вершиной умной веры. Легендарный образ Авитара служил Королеву подспорьем, часто единственным. Погиб поэт под копытами всадника при входе в Иерусалим, в который стремился всю жизнь. Любимая максима Авитара: «Конкретно только всеобщее». Фома Аквинский ценил мессианскую философию Авитара, считая, что так, как он ждал мессию, всякому христианину следует ждать Христа, в этом квинтэссенция веры.

Пыль песков Фарсистана, застлавшая путь Авитара, насыщала кожу Королева. В Гёмштепе поэт едва не был разоблачен Джунаид-ханом – предводителем туркменских племен, среди которых знамениты были разбойники-кандакчи: они совершали из пустыни набеги на языческий маздакский Иран, грабеж и захват рабов прикрывая священными целями. Рабов, не выкупленных родственниками, угнетатели отправляли в Хиву, на продажу. Дервишам кандакчи выдавали десятину – монетами и угощением; зазывали в юрты. Славяне, совершая морские набеги, иногда нападали на селения, сжигали их, освобождая пленных. Туркмены принимали эти походы за религиозную войну. Джунаид-хан кормил Королева одним бараньим жиром с чаем, испытывая его крепость пустынника. Вчитываясь, подгадывая момент побега из гостеприимных объятий хана, Королев готовился спуститься в пустыню улицы, как в ад, – и составлял кодекс маскировки и поведенческой самообороны.

Авитар, в своих прозрениях описывая различные стадии мистического соединения с Богом, внушил Королеву две простые мысли. Первая заключалась в том, что отказ от себя – погружение в «пропасть абсолютной бедности» – растворит личность в Боге. Вторая мысль была непростым усилением первой: поскольку всякая любовь, в том числе и любовь к Богу, эгоистична, то ради истинной любви к Богу следует избавиться от самой любви.

В ночь перед отправкой Королев узрел страшный сон. Фон его составил куб воздуха, наполненный светом и пустыми птичьими клетками. На переднем плане плыл его любимый художник Матисс – уже старый, с запущенной бородкой, в надтреснутом пенсне, – он озабоченно склонялся к невидимому предмету, затерявшемуся в зарешеченных дебрях нестерпимого солнечного света. От этой картины защемило сердце.

LXIX

Постепенно приметы будущего стали одолевать Королева.

По утрам с охраняемой стоянки за новым домом, выстроенным напротив, выезжали машины, чья стоимость раза в три превышала цену его квартиры. У шлагбаума топтались и зыркали телохранители. Королев знал, что, если пройти мимо, когда выходит из машины «хозяин», можно услышать в свой адрес: «У вас шнурок развязался!» Так сметливые телохранители отвлекали его внимание от физиономии, которая могла бы ему запомниться по телевизионным выпускам новостей. Королев дважды попадался на это и впредь избегал шастать мимо.

Поздним вечером стояночная охрана выпускала собак, чутко заливавшихся ночью на чужака, который, случалось, забредал в переулок по разной нужде: срезать к метро, отлить, заплутать. Звонкие собачки – три дворняжных рыжих выблядка (чей папаша, колли Принц из соседнего подъезда, год назад сдох от рака) будили его по ночам. Жестоко неприятельствуя с пришлыми тварями, загрызая приблудных щенков, эти узкомордые собаки зорко распознавали жителей трех близлежащих домов как своих.

Но когда Королев выскочил с пыльным, отяжелевшим от хлама мешком на вытянутой руке, они гурьбой покатились на него из-под шлагбаума стоянки, проскальзывая по слякоти, царапая асфальт когтями. Королев подал голос:

– Это еще что такое…

Неудобный пыльный мешок, которым ни в коем случае нельзя было касаться одежды, отягощал вытянутую руку, торопил его к помойке. Лай псов стал перемежаться захлебывающимся рычанием, забелели клыкастые оскалы. Королев съежился и, мотнув мешком, ускорил шаг, предвкушая острую боль в лодыжке. Помойка была за домом. Собаки неистовствовали. Он оказался не готов бросить мешок и развернуться к бою.

В контейнере черными зигзагами закишели крысы, длинно сиганули одна за другой – и скрылись в дыре под грузным сугробом, привалившимся к трансформаторной будке. Псы отвлеклись на крыс, стали рыть снег, и он успел ретироваться.

Дрожь растворялась в теле, шаг летел. То, что собаки его не узнали, набросились, что они приняли его с мешком в руке за бомжа – и он испугался, не разогнал шавок ногами по мордам, а позволил им вогнать себя в шкуру бродяги, плетущегося с мешком от помойки к помойке, и позорно дал крюк через соседний двор – это его поразило, пронзило унижением. И когда вернулся с пустыми руками к подъезду, то не сразу вошел, а, сжав кулаки, прошелся в сторону стоянки, к шлагбауму. Но псы, снова выбежав на него, теперь тут же потеряли интерес, вяло замотали хвостами и подались восвояси.

LXX

Надя и Вадя отыскали дом Королева так. Вечером 25 января, в самый мороз – в день шестидесятилетия Высоцкого – они пришли на Малую Грузинскую, 28.

Дом этот был местом паломничества. Под барельефом, с которого рвались покрытые патиной бешеные кони, стояли люди. Кони были похожи на шахматных, грубой резки. Они подымали волны, порывали с упряжью, спутанной с лопнувшими гитарными струнами. Бородатый мужик в лыжной шапочке, долбя кулаком воздух, выкрикивал стихи.

Напротив через улицу высился костел, восстановленный из бывшего склада. И вот эта близость величественного костела к дому с мемориальной доской – близость краснокирпичного, устремленного вверх здания, внутри которого ходили священники в белых мантиях, а с Рождества у ограды стояли ясли с кукольным скотом и волхвами, уютно подсвеченные изнутри в промозглой московской тьме, – всё это вызвало в Ваде неясный восторг – источник смешанного чувства безнадежного мужества и жалости к себе.

Постояв поодаль ото всех и глотнув за упокой и здравие, Вадя повел Надю по дворам, осматривая подходящие парадные. Так они и пристали к подъезду Королева.

Засыпая, Надя думала, что сегодня они были в церкви, и шептала: «Спасибо, мама. Очень вкусно. Очень вкусно. Очень вкусно…»

LXXI

Первая ночевка Короля состоялась в парадном дома тридцать шесть дробь шесть по Пресне. На углу его висела табличка: здесь до 1915 года жил Маяковский, здесь он написал «Облако в штанах». Это была тренировочная ночевка: он взял с собой пенку и верблюжье одеяло. Припас сыру и мадеры. Сквозь сон его окатывали волны холода – столб ледяного воздуха вместе с пробуждением наливался в парадное и стоял, словно чугунный часовой. Мороз затаенно дышал внизу беспощадным зверем. Колотун настиг его к утру, и он с мутной головой проскакал переулками к себе, залез в горячую ванну, где часа полтора и отоспался перед работой.

…В день, на который Королев наметил окончательное отбытие, ранним утром после пробежки он зашел в магазин купить что-нибудь к завтраку.

Перед ним у кассы стояла немолодая ухоженная женщина. Она мешкала с покупками, что-то странно приговаривая.

Росту она была высокого, одета в хорошее пальто. Над короткой стрижкой реяла красная шляпа с широкими полями. В неэкономных движениях дремала неуверенная грация. Говоря сама с собой, она хрипло размышляла над покупками, стоящими на прилавке: над стопкой консервных банок с кильками в томатном соусе и бутылкой дешевой водки.

– Ну и зачем ему при такой цене бегать два раза?..

Она отошла и сняла с полки еще одну бутылку.

– А теперь внимание, – подняла она палец, обращаясь к юной кассирше. – Вот это мое, – при этом женщина ладонями охватила и придвинула стопку консервных банок. – А вот это – его. – Звякнув, она отодвинула бутылки. – Его, – повторила женщина.

– Соседа? – послушно спросила девочка.

– Соседа, – удовлетворенно подтвердила женщина и, выпрямившись, двинув слова ладонью: – Его отрава.

Тут Королев заметил, что у нее к плечу прилипла паутина, рукав перечеркнут пыльным следом, а сама она, вытягиваясь, покачивалась, будто гимнаст в стойке «соскочивший со снаряда».

Расплачиваясь, он тревожно думал об этом таинственном соседе и, уже выйдя из магазина, понял: «Этим соседом скоро буду я – все шансы».

Вечером Королев на Курском вокзале «зайцем» сел в поезд Москва – Симферополь. Сняли его в Орле, дав поспать на третьей полке до рассвета. Через три дня, выйдя из КПЗ, стоя у парапета набережной над Орликом, – он зашвырнул ключи от квартиры в круговерть реки.

В Орле гулять было чище, но холоднее, чем в Москве: отапливаемых убежищ почти не было. С автовокзала его прогнали местные доходяги, не желавшие делиться доверием ментов, дозволявших им чистенько сидеть в зале ожидания – с часа ночи до пяти утра.

Королев послонялся по разваленному центру, по хмурым окраинам, где был дран собаками; посетовал, что не весна, – и вернулся в Москву, где хотя бы нарядные светлые витрины согревали его приятностью. Ночевать стал на улице Герцена в подъезде дома напротив театра Маяковского. Выбрал это парадное по старой памяти. На первом курсе первый и последний раз в жизни он участвовал в такой студенческой забаве: «театральном ломе» – осаде театральных касс. Группа студентов, переночевав в подъезде у театра, на рассвете блокировала подступы к кассам. Группа из другого вуза, с которой было договорено противоборство, приезжала на первом составе метро. Борьба состояла из массовых толканий и втискивания с разгону, взброса. Не каждый житель подъезда был способен ранним утром переступить несколько десятков тел, разложенных на его пути к лифту.

Королеву ночевать на Герцена было менее неловко, чем где-либо. Там он себя успокаивал подспудной выдумкой, что «театральный лом» продолжается, что вот та сложно постигаемая научная мысль, от которой он не успел тогда за день остыть, – мысль о Втором законе термодинамики, о цикле Карно, – продолжает крутиться в его мозгу сквозь зубодробильный колотун, охвативший от холода и нервной дрожи; он закуривал негнущимися, прыгающими пальцами и даже находил в этом ностальгическое удовольствие, в моторной памяти этих движений, совмещенных с навязчивой трудной мыслью об энтропии. Но в подъезде скоро стали делать ремонт, начавшийся с установки домофона, – и всего через неделю ему пришлось перебраться на Курский вокзал.

Там он подружился с Бидой. Это был толстый курчавый парень, жадно говоривший, жадно куривший, жадно жевавший, всё что-то беспорядочно рассуждавший о себе. Кликухой его оделили вокзальные кореша, с которыми он имел какие-то суетливые не то трения, не то сделки. Биду звали Павлом, обретался он на вокзале по жуткой причине. Он был болен игроманией и, служа в каком-то офисе, после работы допоздна торчал в залах игровых автоматов, где просаживал то, что зарабатывал. Ему казалось, что вот-вот и он откроет секрет – как обыграть «однорукого Джо». Наконец он устроился кассиром в игровой зал. И вскоре проиграл всю дневную выручку. С тех пор был в бегах. Хозяин заведения приходил к его матери, требовал расквитаться, вынуждал продать квартиру. Дома Паша жить не мог, во дворе дежурили шестерки хозяина. Мать сама приходила к нему на вокзал, приносила еду, плакала и ругала. Королеву с этим несчастным болтуном было уютней, чем одному. Он вообще стал тянуться к людям, не упуская возможности пообщаться, удовлетворить любопытство: так наверстывал свое прошлое одиночество.

Пустая голова Паши была набита схемами выигрышной стратегии. Королев пытался воспитывать его, рассказывая о Законе больших чисел. Бида, не понимая из этих рассказов ни слова, большей частью оттого привязался к Королеву, что решил, будто тот как раз и обладает тайным способом разрешить «однорукого бандита». Королев видел, как он, делая страшные глаза, украдкой указывает матери на Королева, что-то шепча жирными губами. Как женщина пугается и недоверчиво смотрит ему в глаза.

Из опыта привокзальной жизни Королев вынес, что на вокзале всегда есть люди, которые непрерывно важно ожидают поезда. Как правило, это полусумасшедшие старики, старухи и их приблудные не то кореша, не то дети. Непременно подчеркивается, что они ждут не чего-то там такого, совсем не жизнь прожидают, а ждут именно поезда. Они страстно хотят быть как все, делают вид, что они тут не просто так, а осмысленно, как приличные – и тоже куда-то едут. Для этого из расписания поездов берется подходящее время отправки, скажем, 12:25, до Брянска. И каждые четверть часа они у вас попеременно справляются о времени. Вы отвечаете. И вам кивают, приговаривая: «Осталось столько-то», покачивают головой, посматривают по сторонам, будто приглядывая за сумками, ничего, что чужие. Когда же время икс остается позади, спустя час-другой возникает новое значение переменной, непременно соотносящееся с реальным пунктом назначения.

Тоска по будущему владела нищими. Будущее время было для них закатывающимся солнцем, которое больше не взойдет.

Такое оправдание личного существования завораживало Королева. Комичная скрупулезность, с которой эти люди упорядочивали, маскировали нормой, удерживали свою жизнь, снимая пафос, наполняла его пронзительностью.

LXXII

Бродяжить было трудно, но увлекательно. Он всё время подыскивал новый ракурс, в котором ему было бы интересно вгрызаться в Москву, теперь представшую особенным остросюжетным пространством, каким когда-то было пространство детства – царство помоек и свалок, подвалов, складов, заброшенных локомотивов, пустых цехов, в которых можно было набрать карбиду, украсть огнетушитель, ацетиленовый фонарь, срезать с брошенного компрессора пучок тонких медных трубок, набрать в консервную банку солидола для войлочных поршней воздушных ружей, напиться вдоволь ядреной газировки из автомата: щепоть крупной соли в пол-литровой банке вскипала вместе с рыгающей ниагарой газводы…

Он гнался за Москвой и впивался в нее – она была его левиафаном. Он находил в ней столько увлекательного страха, столько приключенческой жути, извлекаемой при посещении необычайных мест, что порой утром никак не мог сообразить, чем сперва ублажить себя, чем заняться, куда пойти: не то на чердаки Чистого переулка – копаться в рухляди и старых журналах, выискивать, высматривать сквозь слуховые оконца доисторическую мозаику проваленных крыш, ржавых скатов, покосившихся пристроек, ослепительно засыпанных синеватым снегом; не то – пробраться на заброшенные мансарды Архангельского подворья, просеивать противопожарный песок, которым были завалены перекрытия, вылавливать из сита мятые гильзы, довоенные монеты, серьгу – серебряную дужку с оправленною капелькой граната, – всё, что ссыпалось из карманов постиранных блузок, рубашек, брюк, гимнастерок, вывешенных на просушку, снятых с тел уже истлевших; не то – рвануть на Поклонку, в Матвеевский лес, пробраться по пояс в снегу лесистым оврагом к первому пятиметровому забору сталинской дачи, барахтаясь, откопать низенькую собачью калитку, скинуть обломком ножовки крючок, порвать джинсы о гвоздь, взойти в зону отчуждения, прилегавшую к «цековской» больнице, оглядеться поверх расчищенных ни для кого дорожек, поверх еще одного забора, набегающего вдали под вилообразными и корабельными пагодами сосен, войти в параллелепипед оранжереи, в жаркий оранжерейный город, полный стекла, света, пахучих дебрей, плетей с колючими мохнатыми огурцами, свежевыкрашенных отопительных змеевиков, увенчанных белыми солнцами манометров, и мшистых вазонов, хранящих корневища мандаринов, лимонов, лаймов, луковицы мохнатых георгинов, сильных гладиолусов, лилий, путаницу корявых обрезков виноградных лоз, из мускулистых расселин которых взлетала, ветвилась разносортица крапчатых дурманных орхидей; погулять среди вспышки лета, разглядеть бабочку, проснувшуюся в оттепельный зной и теперь гипнотически раскрывающую и смыкающую крылышки, посидеть в горячем от стеклянного солнца седле культиватора, упасть на колени, когда сторож появится в проеме, ползком обойти его к выходу – и пулей прошить сугробы, калитку, овраг.

Королев упивался привольем. Освобожденный от бессмыслицы труда, первый месяц он и не вспоминал о Гиттисе и брошенной квартире. Только однажды мелькнула мысль, что неплохо бы продать машину, пополнить наличность. Москва скоро выстроилась в его представлении ячеистым осиным лабиринтом – раскольцованным, кое-где перенаселенным, кое-где вымершим, благоухающим душком запустения, тления, исходящего от шуршащих мертвых, необычайно легких ос, – но непременно полным лакун, нор, ходов, ведущих в потусторонние места, над которыми нет никакой власти ни у государства, ни у человека, где царит городской деспот-миф, где морок обыденности ретируется перед дерзостью любопытства. Москва – купеческая алчная клоака – вся нашпигована такими ходами, норами в неизвестное, которыми пользовались особенные твари, разоблачив которых, можно было внезапно проникнуть в такую чертовщину или драму – хуже, если в драму.

Шедевры Необычайного проплывали в повседневности незамеченными, он бережно хранил сокровища столицы, относя к ним многое. Циклопические шлюзы канала Москва – Волга открывали гигантские, размером с дом, свои ворота в вену заполярных просторов – бледного неба Печоры, Соловков, беломорской каторги, замусоренных штормами валунных берегов Колгуева, ледовитого пути и слепящей лилово-белой пустоши; все эти сторожевые будочки-маячки с выбитыми стеклами, увенчанные гипсовыми нимфами 1930-х годов, вызывали желание в них пожить – и он ночевал там несколько раз, прежде очистив квадрат куском шифера от битого стекла и заледенелых кучек. Дощатый ангар полярной авиации, сохранившийся среди высоток в Тушино – обнесенный непроходимой самопальной оградой из кроватных сеток, спинок, вынесенных дверей, клубков колючей проволоки (постарались неведомые хранители), в ангаре этом сидела в засаде стая бездомных псов, он был заколочен со всех сторон, но пронизан вверху прорехами, пропускавшими лезвийные крылья морозного света, и, по слухам, хранил в целости легендарный Ант-25РД – раскрытый в сорокаметровом размахе, на спущенных покрышках шасси, с задранным кокпитом и лопастной четверной каруселью движка. Или простая автомобильная мойка на окраине Белорусского вокзала оборачивалась входом в спутанный до бесконечности вагонный город – в путевую проекцию всей страны, заполнившую запасные пути.

Шатаясь по Воробьевым горам, он пробирался задами на территорию Мосфильма, где отыскивал заброшенный павильон, полный сказочных декораций его детства – в нем стояли завалившаяся избушка на мохнатых птичьих ножках, картонные дебри муромских лесов, остатки дворца чудища из «Аленького цветочка» и высилась, наподобие часовенки, гулкая башка богатыря – брата злобного карлы Черномора. Башка была размером с деревенский дом, в ней уютно было ночевать. Однажды он запел в ней – и самому стало жутко от этого глухого, не его родного, а будто отнятого баса.

На островке между Сетунью и Потылихой он прокрадывался на полигон киношных каскадеров, где среди трамплинов, самолетов, сожженных автомобилей стояла обрушенная космическая станция, некогда размещавшаяся на Солярисе. Ночевать в этом самодельном космосе было невозможно, так как станцию охраняла бешеная такса, окровившая ему лодыжку. От таксы Королеву пришлось отбиваться лыжной палкой. Ее он подобрал на помойке и использовал как клюку, воображая себя на горном маршруте, будто идет траверсом на перевал, зондируя альпенштоком наличие трещин.

В Гранатном переулке рядом с Домом архитектора наткнулся на скульпторскую мастерскую, предназначенную к сносу. Подвал ее был забит эскизами монументальных памятников: бюстами военачальников, знакомых гражданских лиц, почему-то лысых и в пенсне. Многие скульптуры повторялись, образуя карусель двойников, которых он, ежась, обливал холодным светом светодиодного фонарика. Попав в ловушку пытливости, он полз в этом завале пространства, покоренного буйным потоком человеческой плоти. Здесь плашмя лежали люди в шинелях и буденновках, с протянутыми по сторонам руками; напряженно и беспорядочно, как на сбившемся с поступи балу, прогибались в стойках мускулистые гимнастки. Замерев при виде свалки гипсовых голых тел, он что-то вспомнил, провел рукой по ледяной ноге… и кинулся прочь, но запутался в проходах, забитых каменным столпотворением, ударился о чью-то длань скулой, загнулся от боли. Взяв себя в руки, он долго еще бродил там, содрогаясь от скульптурных напряжений, от вздыбленно-волнистого рельефа торсов, складок шинелей, знамен, девичьих грудей, лодыжек или слабых животов старух, склонившихся над шайкой. От выплывшего навстречу просящего лица девочки с косицами торчком, вытянувшейся вслед за острым носиком, бровками – вдруг показалось ему, что есть одна такая ночь, когда все эти скульптуры оживают и выходят на улицу, бродят по Москве, идут на бульвары, устраивают что-то вроде сходки, толпятся, поводя голыми глазами, жгут костры, погружая в пламя каменные руки. Подвал этот все-таки вывел его в высоченную залу мастерской, крытую пыльными, залитыми льдом квадратами стекол, где он не стерпел и включил свет – и тогда сверху обрушились козлоногие маршалы, композиторы на летающих нотных скамейках, богиня правосудия, похожая на прачку, пегасы и множество мелких бюстов, моделей, эскизов, разновеликими бесами спрыгнувших с табуреток, этажерок. Всё это было озарено воплями хозяев мастерской, ночевавших на антресолях, с которыми он тогда и подружился в том смысле, что милицию они вызывать не стали. Это оказались мать и сын, растерянные хранители монументального наследия их отца и мужа. (Его смущенное лицо в тонких очках, обвешанных паутиной, подействовало доверительно.) Он всегда помнил об этом жилом подвале – и тогда, когда наткнулся за Амстердамской улицей на тимирязевскую дачу Вучетича, где стояли гигантские, будто задохнувшиеся от апоплексического удара головы полководцев, где Родина-мать, откинув за спину меч, казалось, плакала от бессильного гнева…

Однажды в ясный день до сумерек бродил по Ходынскому полю. Была легкая метель, свивавшаяся над чистым горизонтом в полупрозрачные скачущие толпы. Люди наваливались друг на друга, но следующий порыв подымал их, тянул, разбрасывал, они падали снова и снова ветхо подымались. Он тогда на поле до ночи выслеживал призраков погибших людей, задавленных в ямах и рвах Ходынки. Они пришли сюда за копеечной кружкой, платком, за сайкой и горстью конфет. Но искал он не в том самом месте, у Боткинских больниц, а со стороны Хорошевки, где взлетная полоса Аэродрома № 1 еще выдерживала натиск новостроек. В торце ее стоял ремонтный ангар, двери которого скрывали залетный Ил-76. Именно этот артикул Королев разглядел однажды в серебристом потоке над своей головой. Самолет не то ремонтировали, не то собирали по частям, которые почему-то грузовиками прибыли с Казанского вокзала, не то здесь он совершил вынужденную посадку, и теперь требовалось, бежа разложения, срочно переметнуть самолет в нужный порт. Здесь, на Ходынке, его больше сторожила, чем ремонтировала бригада механиков. Поздней весной пробные пуски двигателей стали оглашать окрестности.

Точное место трагедии Королев узнал только летом, когда шатался по полю вместе с Вадей и Надей. Тогда они повадились на Ходынке жечь костры в ночном, варили кулеш из соевой тушенки. В одно из утр мимо них случилась самопальная экскурсия. Королев на время примкнул к ней, и вожатый – решительный рослый парень, похожий на Маяковского, вихрастый, в пиджаке и чистой рубашке, скороходом пересекавший поле с фотоаппаратом наперевес, сообщил в подробностях, где и как была обустроена праздничная площадка, где стояли шатры, кадки с пальмами и фикусами, откуда прибывал народ – и где потом хоронили жертвы: на Ваганькове вырыли длинный ров, ставили гробы в три яруса, на крестах карандашные надписи.

В те же дни они проснулись на рассвете, их разбудил страшный рев. Догорали угли под пышной шапкой серой золы, от росы на спальнике в складках стояли треугольные, шевелящиеся от дыхания линзочки. Нацелясь прямой наводкой на высотки, на бетонную дорогу выкатил самолет. Вокруг него, размахивая тряпками, бежали три человека. Из пилотской кабины свешивался по пояс человек и что-то высматривал перед шасси, сильно колотя воздух рукой. Наконец он убрался и закрыл окошко. Аэробус замер. Двигатели взревели. Самолет ринулся с места, коротко разбежался на взлет. Оторвавшись, громоздкая его туша двумя прозрачными бороздами расплавила и замешала под собой воздух – и окна домов, полные рассвета, прояснились от дрожи, когда, заломив закрылки, он протянулся вверх и на развороте исчез за новостройками, навалившимися на Хорошевское шоссе.

Метро

LXXIII

В холода он приходил погреться у метро. Просто постоять у выхода, всем телом уловить дыхание горячего ветра, вырывавшегося из-за распахивающихся дверей, бьющих в наклонные, напирающие на выходе туловища людей. Это тепло было равнодушным дыханием недр, никакого отопления в метро не существует: земля теплая, ее преисподняя греет. С тех пор как ему пришло это в голову, он замирал от внимательного тепла, накатывавшего на него.

Со временем спокойствие и тишина, царившие под землей, вместо благостного стали оказывать одуряющее воздействие. Мало-помалу сомнамбулическое состояние – хроническая сонливость, апатия и безразличие, постепенно покорившие и затянувшие его, – растворило личность. Так отсыревший кусок известняка, сначала напоенный влагой, вытверженный ею, постепенно рыхлеет от вымывания. Личность его истончилась равнодушием, он был опьянен ватными снами, природа его стала продвигаться в сторону призраков, чья умаленная существенность наделяла той же аморальностью, не прикладной и потому неявленной, покуда содержащей его в неведении. И вот в этом обостренно пограничном состоянии, отравленный обреченностью, истонченный близостью неживого, он словно бы становился мыслью города, мыслью его недр, каким-то их, недр, внутренним сгустком намерения, еще не ставшего, но потихоньку втягивающего его в окукливание. Видимо, так неорганика искала в случайной органической форме своего посланца, вестника. Неживое тяжело и неуклюже, подобно немому с бесчувственным языком, хотело выдохнуть его не то междометием, не то словом. Он почувствовал это, вспомнив, что в нем самом, в совершенной пустоте и бессмысленности теплилось какое-то немое говорение, мычание пораженного инсультом обрубка, что-то, что просилось изжиться из самой его недостижимой сути. Когда он понял это и воспроизвел причинный механизм всего, что с ним бесшумно приключилось, в качестве иллюстрации ему взбрело в голову чудовищное сравнение. Он задохнулся от этой мысли, его подбородок дрогнул, и мозг судорожно откатил от всей набранной области ассоциации, но все-таки хвост ее гремел, стучал и бросался, подвисая: «Если неживое ищет воплощения – кто это будет: Христос или антихрист?»

При одной мысли, что у него закончатся батарейки и он в кромешных потемках станет пробираться на ощупь, путаться, мыкаться, корчиться под давлением вышних недр, – он приходил в смертное содрогание, он потел, у него сводило лопатку. И вот он наконец найдет какую-нибудь лестницу и, обливаясь слезами, примется бесконечно карабкаться, и вдруг наткнется на обрыв лестничного звена – хуже этого он мог придумать только обвал туннеля, заперший его в тупике. Именно под землей мысль о том, что он должен будет умереть, стала особенно важной. Это как раз и вывело его на свет Божий. Он теперь много думал о смерти. Причем не как о жгучей абстракции пустоты, в юности приводившей его в мрачное бешенство. Думал он теперь о вещности смерти. О том, как всё это будет происходить – быстро, ловко, незаметно; или, напротив, мучительно и неуклюже, с трусостью и паническим потом, с трудом неприятия, унижения, увиливания и неумелой торговли; или, напротив, вдруг его одарит бытие покойным тягучим сном, в который он возьмет весь свой открытый мир, без прикрас и неточностей, без пробелов и скрытности, без этих сверхсветовых обмороков, которые высекает из его сетчатки своей кремнистою подошвой слепящий тонкий человек, чьего лица ему никак не разглядеть.

LXXIV

Он в самом деле упивался свободой. Единственное, что мучило, – гигиена и трудный сон в неверном месте, на подхвате у случая. С вечера старался пополнить бутылку с водой – чтобы утром промыть со сна глаза и, самое главное, почистить зубы. С грязными зубами жить ему не хотелось. Устраивал он постирушку, мыл голову, по пояс либо в 9-м таксопарке, либо на Ленинградском вокзале, либо основательно в душевой бассейна «Дельфин» на Первомайской, где до сих пор билет стоил полтинник и где он еще и плавал, но немного, экономно, поскольку находился в режиме недоедания. Излишние траты сил обременяли хлопотами о пище.

Сквозняк и патрульные менты были главными врагами его ночевок. Холод его не беспокоил – были у него с собой приличный полярный спальник и пенка, позволявшие при необходимости спать хоть на снегу, – а вот обстановка вокруг и сознание безопасности были важны чрезвычайно. Если место было стремным, он толком не мог заснуть. Подъезды ненавидел, так как в них постоянно отыскивалась какая-то засада: то жители обрушатся, то свои же, бомжи, задушат соседской вонью. Доступных парадных было мало, а подходящих еще меньше: видимо, он просто не научился их разведывать.

Одно время ночевал в подвалах Солянки, в которых бывал в незапамятные времена. На втором курсе неожиданно познакомился в джаз-клубе в Доме медика с девушкой Сашей, бывшей балериной, переросшей кондицию кордебалета. Эта белобрысая коротко стриженная сорвиголова была старше лет на пять и мотала его по всему городу, повсюду усыпанному ее взбалмошными идеями.

Одно незабвенное мероприятие оказалось съездом мнимых потомков царской фамилии в Питере, куда они примчались на скоростном экспрессе. До последнего момента Саша держала в тайне цель их поездки. Во времена, взбаламученные внезапной легальностью, оказалось модно и почетно обнаруживать чистопородные связи в своей генеалогии, и приниженные советской жизнью, ее уравниловкой люди выдумывали себе голубую кровь. И яростно напитывали ею плоть своей фантазии, приподымавшей их из трясины повседневности.

В прокуренной, обрызганной розовой водой квартире на Лиговке их ждало сборище зомби-клоунов, наряженных в съеденные молью сюртуки, с несвежими розами и хризантемами в петлицах, в картузах и с криво пришитыми эполетами. Дамы красовались в театральном реквизите «Чайки» или «Грозы», с гремучими ожерельями из сердоликов и потертого жемчуга. Толпа на входе волной расступилась перед ними с гакающим шипением: «Княгиня, княгиня, сама княгиня!» К ним стали подходить в соответствии с неведомым ранжиром, представляться. Выпив шампанского, скоро они уже были на Финляндском, садились в электричку, ехали в Петергоф, и Королев, смеясь, целовал в тамбуре свою княгиню, а она задыхалась, она всегда вблизи прерывисто дышала от желания…

Подвалы на Солянке были двухуровневые. В резиновых сапогах, с грузом из батареек, термоса, компаса, с двумя огвозденными палками против крыс, они спустились в сырые дебри пустот. Продвигаясь в необъятном помещении, пугавшем своей просторностью, превосходящей не одно футбольное поле, – фонарик тонул, едва проявляя сумрачную отталкивающую даль, блестевшую лужами, корявую от ржавого хлама, от брошенных автомобилей, – они не понимали, куда их несло. Королев тогда полностью доверялся Саше, она была старшая и высшая – хотя и обожала подчиняться ему, специально выдумывая ситуации, в которых расставляла сети случаю, чтобы малолетний кавалер ее отличился. Он шел за ней в этой темной затхлой мокроте, слушал страшный рассказ, который она выдумывала нараспев, – что-то невозможное: о тайных похищениях людей, которые практиковались здесь с середины восемнадцатого века. Будто бы шел человек по Солянке – а его тюк сзади по темечку гирькой в рукавичке – и стаскивали в подвал под мышки. А потом кровь сливали – определяли в кровяную колбасу с гречкой на Хитровке, плюс еще что-то о хозяйственном мыле, или засаливали тело, закапывая в холмы соли, – и закрыть Саше рот не было никакой возможности. Она и далее развивала свою песенную мысль, что, возможно, вместо крови тогда вкачивали некий сгущенный газ – и становился человек этот летучим, как космонавт на Луне, с утраченным вполовину весом. Преступники брали его в подельники, так как, хорошенько оттолкнувшись, живой мертвец мог перелететь через любой забор. И вообще, наделенный такой летучей проходимостью человек представлял собой особенную ценность. Правда, он при этом мучился измененным сознанием: замена крови инертным газом придвигала его к полуживым существам, наделяла свойством призрака, какой-то особенной, медленной странностью, делавшей его посторонним всему на свете…

В подвалах всё было примерно так же, как и тогда, ничего не изменилось в подземной реке города, будто он спустился не под землю, а в прошлое время. Вот только Саши здесь больше не было. Зато прибавилось хламу, какой-то общей запущенности, происходившей, впрочем, изнутри.

Скоро ему наскучило слоняться в соляных складах. Ностальгией здесь было не поживиться, да и разочаровался он найти прозрачную глыбу соли, мифические залежи которой ярко помещались в его памяти: соль можно было выгодно продать скульпторам. Зато присмотрел на верхнем уровне приличное местечко для ночевки – спортзал. В нем висела боксерская груша, кругом стояли парты. Побаиваясь крыс, он составил их покрепче одну на другую – и навзничь спал на верхотуре, лицом в баскетбольное кольцо, с которого свисали, щекотали нос обрывки сетки.

Если ему приходилось бывать и особенно спать на людях, он заранее вживался в образ того человека с летучей кровью, в образ невидимки, спрямлял, внутренне разглаживал черты лица, их обесцвечивая, успокаивая, чтобы не отсвечивать. И вновь, и вновь при этом он думал, вспоминал о том ходившем где-то внутри человеке, накачанном мертвой материей… В том заброшенном спортзале висела тяжкая, почти новая «груша»: свежая глянцевая вещь посреди разрухи. Он лупил по ней и вновь разнимался мыслью о полярности: живое – неживое. И думал о животном как таковом, о том, что зачатки мышления появлялись и на более ранних, чем приматы, стадиях филогенетического развития, еще у более примитивных животных… Засыпал он обычно на своей любимой мысли, что растение близко к камню, а камень – к атому, который тоже живой, но словно бы находится в обмороке, поскольку накачан тем неуловимым, несжимаемым, холодным эфиром…

LXXV

Под землей он не то чтобы искал Китеж – никакого отражения Москвы под землей не было, никакой второй Москвы не имелось и в помине. Почвы московские – болота, плывуны да гуляющие речушки. Все глубокие подвалы со временем превращались в колодцы. Не в тайных построениях для него заключалось дело, а в том, что так он пытался заглянуть в суть, в глаза потемок…

От Новослободской нужно было идти Селезневской улицей до Театра Армии, в цоколе которого находилась спускная шахта. Ложноклассическое, огромное, как египетская пирамида, здание театра довлело, вычурно искривляя пространство. Ломаный строй колоннады сокрушал ориентацию пространства.

Он спрятался за колонну, поджидая, пока менты свернут раскинутый на площади антиалкогольный рейд. Разбегаясь во все стороны, светящимися жезлами они останавливали все автомобили подряд. Выйдя из-за руля, направляемые световым веером, водители обреченно брели к белой, похожей на корову машине «скорой помощи». В ее алькове восседала толстая тетка-врач, которая вставляла водителям в рот хоботком вперед огромную белую бабочку. Подышав вместе с насекомым, водители морщились от боли и сгибались в рвотном припадке. Тогда врач тянулась, вынимала бабочку, поправляла ей марлевые крылышки и, проведя рукой по склоненной голове водителя, отпускала его восвояси.

Стоя в лесу колонн, он словно бы ждал пронзительный птичий восклик, который бы перевернул всю его душу… Он думал о мрачности, которая веяла над этим старым малопонятным районом Москвы, обладавшим какой-то особенной низкорослой запущенностью, всклокоченностью скверов, затертых фасадов, сумеречностью улицы Достоевского, Мариинской больницы с облупившимися желтушными флигелями, прокуренным приемным покоем с сухоруким охранником в продавленном кресле, исполосованной ножичком дубинкой на его коленях и мятой пачкой «Явы» в нагрудном кармане. Стоя за колоссальной колоннадой театра, сквозь которую бежали проблесковые огоньки милицейских машин, он вникал и думал об Эфесском храме, захваченном римлянами, о своей участи беглого служки-грека, покинувшего Артемиду с легким мешком, полным кизяка, – чтоб отвадить со следа собак легионеров, а на привале в горах согреться ночью над дымящейся кучкой. Впереди над ним раскрывался рассеянный лунный свет, подымавший мертвенный объем неба, тени от скал скрадывали тропу, серебряный ток выгибал дугу морского горизонта, и душа в приближении моря заходилась просторным беззвучным пением…

В полвторого менты свернулись, «скорая» отчалила. Обождав, он спрыгнул в цокольную нишу, где со скрежетом приоткрыл дверь в бойлерную. Метрах в ста, половину из которых ему пришлось преодолеть вдоль стены по щиколотку в теплой воде, ощущая влажные горячие ладони пара на лице, натыкаясь на завалы из разбухших от воды рядов списанных из зрительного зала кресел, пробиваясь фонариком среди скрученных пугливых танцовщиц – невесомых прачек, полощущих в воздухе невесомое мокрое белье, – он нашел люк, перекрестился – и взялся за поручни.

Глубиной шахта была метров семьдесят – с двадцатиэтажный дом, но спуск ему казался бесконечным. Стараясь ускориться, вдруг застывал от дрожи, с которой резонировала и начинала бухать в стену арочная лестница. Колебания распространялись далеко вверх и затихали не сразу. Ладони, нахватавшись намертво ржавых перекладин, саднили. Он отрывал руку, с трудом раскрывал ладонь – и дул. Он ничего не видел внизу и долго спускался в том состоянии, когда словно бы повисал на одном месте. Время от времени он прикидывал высоту, вслушиваясь, оценивая по громкости плевки, которые он спускал с губ себе под ноги…

Внизу пришлось спрыгнуть и, сгруппировавшись, на всякий случай кувырком погасить приземление.

Потирая и растирая руки, возбужденный удачным прибытием, он вошел в туннель. Километровый путь, подталкивая его в спину уклоном, быстрым шагом вывел его в систему туннелей, на запасные пути заброшенного подземного депо.

Ночевал он в проходческих машинах, рабочих вагончиках. Метростроевский инвентарь сохранился в целости. Диггеры – впрочем, их он встречал не часто – берегли подземную среду, подобно хорошим туристам. Лебедки, дровяные склады для создания туннельной опалубки, ящики с инструментами, отбойные молотки, колода промасленных карт, обернутая ветошью, пустая молочная бутылка, календарь с Аллой Пугачевой за 1977 год – всех этих примет присутствия было вдоволь, так что складывалось впечатление: смена скоро вернется. Инвентарные таблички, белые картонки с предупреждениями технической безопасности – всё это оставалось нетленным, за редким исключением повреждений плесенью, распространявшейся охапками белоснежных хлопьев, коростой и сосульчатыми сталагмитами, в сырых районах. Единственное, что говорило о невозвратности, о недоступности поверхности, – это клубки оборванных тросов у лифтовых шахт; у некоторых лежали покореженные от удара подъемные клети.

В отстойнике депо он обнаружил две «Контактно-аккумуляторные дрезины “Д”». В одной еще сохранился заряд – и он отправился в путешествие: с тихим жужжанием, мерным постуком. Проехал с напором километра два и по накату крался впотьмах так долго, что заснул.

LXXVI

Королеву нравилось бывать под землей прежде всего потому, что здесь было тихо. Тишина позволяла ему, спускаясь в шахту, проникать в самого себя. После городской громовой глухоты он упивался просторной чуткой легкостью, освобождавшей его голову для внутренних свободных действий. В тишине у него расслаблялись шейные мышцы и мышцы скальпа. Внутренне он словно бы становился ближе к самому себе. Чувства собственные теперь можно было разглядеть, можно было их ощупать, нетрудно было перепроверить их правоту, исцелить, попросить прощения. В тишине существование становилось осмысленным, несмотря на страх – не то ответственности, не то вызванный простым присутствием смысла. Рано или поздно этот трепет всегда появлялся вослед существенности, набранной вокруг, в подземно-внутреннем пребывании. Это его пугало, но всё равно он предпочитал с этим мириться, будто нырнул на полную выкладку, и тишина, цокающая бьющимися, трущимися друг о дружку в волне камнями, сдавливая перепонки и отгораживая от грохотавшего прибоя, утягивала, но дно не приближалось, в то время как темно-синий столб глубины набирал давление, сгущался над головой трудностью возврата.

Под землей он становился слышим самому себе, более себе доступен. Он вслушивался в звуки, которые издавало его тело: дыхание, размыкающиеся губы, подошвы, растирающие каменную крошку, – или хруст и скрип куска растертого мела, шуршание на швах одежды. Крик в туннеле становился как бы его щупом. Попав в незнакомое место, прежде всего он кричал. Эхо – или, напротив, глушь, возвращающаяся ему в уши, – давали представление о предстоящем пространстве гораздо точнее, чем фонарик. Тем более фонарик не мог сравниться с криком по дистанции разведки. Звонкий, далеко загулявшийся, но вдруг вернувшийся крик предвещал долгий рукав, просторную залу, наполнение которой тоже можно было оценить по характеру тональных фигур, содержащихся в отзвуке, приходящих в той или иной последовательности, – уханье, аканье, баханье. Глухой короткий отзвук означал тупик или длинный соединительный путь…

LXXVII

Естественно, почти ничего, что представлял он себе о подземной Москве, что пытался взрастить черноземом мифов или мнимых исследований, – ничего из этого не сбылось, все предвидения растворились в воронке нуля. «Впрочем, – думал Королев, – будущее регулярно перечеркивает суждение о себе. Порой кажется, что научная фантастика только и существует, чтобы подтвердить незыблемость этого метода исключенного представления».

Почти все помещения, встречавшиеся ему среди однообразия похожих на залы ожидания эвакуационных убежищ или штабов ГО, совпадавших по антуражу с комитетами ВЛКСМ, где он скоро перестал надеяться поживиться консервами или сублимированной картошкой и только пополнял из туалетного крана запасы воды, – все встреченные им казенные интерьеры напоминали ему непрерывный Дом культуры его детства. Предметы и части внутреннего убранства внезапно выплывали из темени, составляя причудливый калейдоскоп. То ему мерещился прилавок буфета, то столы выстраивались рядками, словно бы в читальне, ему слышался запах мастики, сырого мрамора, рассохшихся тканевых кресел и хлипких этажерок, которыми теперь наяву были полны только кадры фильмов о 1960-х годах, когда при помощи хрущевских пятиэтажек и форсирования мебельного производства был решен квартирный вопрос.

Часто он слышал скрип рассохшегося паркета, а споткнувшись – стук выпавшей плашки. Или вышагивал по заглаженному, как стекло, бетону. Иногда позволял себе рисково ускориться, скользнув бедром в темноту по широким перилам просторных лестничных маршей. Повсюду над плечом бежали газетные стенды, плакаты с инструкциями по технике безопасности и правилами обращения с противогазом; отовсюду выныривали гипсовые усатые или лысые бюсты, попадались «красные уголки» с вырванными электрическими розетками и колонны шахтовых вентиляций, в которых постоянно что-то шуршало, сыпалось, свиристело или задувало с воем, уносившимся далеко вверх или вниз, – нельзя было понять, сколько ни вслушивайся, то подымая голову, то опуская, клонясь одним – правым – ухом. Попадались также настоящие читальные залы, обставленные этажерками. От красных книг, если разломить посередине, вдохнуть от корешка над глянцевыми тонкими страницами с убористым бледным и неровным текстом, шел девственный дух клея и типографской краски.

На первый взгляд под землей было не так уж страшно. Кругом он встречал привычный опыт, привычное прошлое. Только поначалу его забирал увлекательный испуг, будто все его путешествия под землей походили на исследование затонувшего города. Иллюзия эта исчезла довольно скоро, как только он понял, что перед ним всё та же Москва, в которой выключили свет и убили всех людей.

LXXVIII

Лишь однажды он наткнулся на ужасное. Это стряслось в одном из нижних павильонов, освещавшихся синюшными больничными лампами. Как правило, это были неясного назначения резервуары, забранные под купол, похожие на вестибюли выхода из метро, с низкими скамьями, расставленными по периметру, как в спортзале. В некоторых он встречал в центре эскалаторный вход, опечатанный ремонтным щитом с эмблемой молнии и черепа.

Так вот, однажды он наткнулся в таком резервуаре на макет Кремля и оторопел. Это была модель размером примерно сорок на пятьдесят метров, прообраз сжавшегося города, выполненный в точности из тех самых материалов, что и настоящий Кремль. Сначала Королев, не веря, долго рассматривал крохотные кирпичики, ощупывал зубцы стен, башни, пробовал толчком на прочность кладку, до рубиновой звезды на Спасской он дотронулся рукой и наконец, встав на корточки, решился пролезть сквозь Боровицкие ворота. Как ошалелый, он весь день ползал по Кремлю, ахая перед филигранностью отделки, точностью копии, включавшей в себя подробности интерьеров, которые он мог разглядеть, подсвечивая фонариком, сквозь крохотные оконца; на них были крепко установлены черные, металлические (он обстучал ногтем) решеточки. Он привставал, поводя фонариком по сторонам, подобно луне высвечивая мрачный зубчатый абрис древней московской крепости. Он даже разглядел убранство Грановитой палаты и подзенькал колокольцами на Ивановской каланче… Заснул он в скверике перед Михайловским дворцом. Дотронувшись до флагштока, на котором шуршал кумачовый прапор с осыпавшейся позолотой серпа и молота, он свернулся калачиком, замирая от силы неясных чувств, пробравших его до костей, – и мгновенно заснул от страха. Ночью ему приснился Щелкунчик, его балетная битва с волшебными крысиными войсками происходила по всей территории Кремля. Щелкая страшным зевом, он откусывал крысам хвосты, в которых была их сила. Крысы панически разбегались, но потом догадались поджечь Кремль, и он – Щелкунчик, чурочка, – сгорел, в то время как каменный Кремль остался невредим, языки огня не повредили его стены, и Королев проснулся ровно в той же точке, в которой заснул. Шатаясь, выбрался наружу – и в соседнем зале опешил от вида деревянного мавзолея, первой версии 1924 года, с крашеной надписью ЛЕНИН. Сооружение это, видимо, как домик Петра в Коломенском, разобрали и снесли сюда, в секретный мемориальный музей. Рассохшиеся доски, покосившийся парапет, зевающие кривые ступени. Входить в эту страшную избу он побоялся…

Конечно, ни о каком равном масштабе конструкций или о подобии Москвы своему подземному отражению речи быть не могло. По его подсчетам, объем всего грунта, вынутого при строительстве открытой системы метро – 522 километра пятиметровых путевых туннелей, 52 километра эскалаторных спусков и 150 вестибюлей – не превысил бы семи горок под стать объемом пирамиде Хеопса. Но какой Египет сравнится с Вавилоном столицы?

Тем не менее обширность потайного метро раздавила его воображение. И не только потому, что лабиринт всегда больше своего развернутого пространства… Да это и не было метро в точном смысле слова. Это была система подземных коммуникаций, включавшая в себя и автомобильные туннели, и водные каналы, выполнявшие не только функции водохранилища, но и транспортные. А как еще тогда объяснить наличие понтонных грузовых платформ у швартовых площадок, на которых он ночевал, после долгого перехода успокаиваясь мягким журчанием чистейшей воды и запахом родниковой свежести?

LXXIX

О происхождении этих подземных рек Королев мог только догадываться. Подземных речек в Москве хватало – он не раз прогуливался берегом бурной Пресни от Грузинского Вала, минуя резервуары зоосадовских прудов, под Горбатым мостом, по которому грохотала пацанва на скейтах, – к устью. Его всегда увлекал вопрос о городской древности, и вообще – доисторичности почв, вод, пород. Он обожал бродить по той же Пресне с факсимильным альбомом Сытина в руках, выискивая унисоны ракурсов, снимая покровы асфальта и прочей строительной белиберды, пристальностью взгляда выстраивая на Шмитовском проезде распутицу тракта, вихляющие телеги, мохнатых тяжеловозов, линейные ряды рабочих бараков, мусорные горы, сарай, полосатую будку заставы, шлагбаум. Лихая Грузинская улица освобождалась от оков тротуаров, треугольной бессмыслицы Тишинки; речка Пресня, набравши ходу от Бутырского леса, порожисто сбегала по ней мимо бревенчатой россыпи Грузинской слободы, собирая купальни, портомойни, мостки с бабами, орудовавшими вальками, гусиные снежные заводи, лопочущую мельничку перед плотиной со стеклянным ее занавесом, ниспадающим на бегущие в радуге, в брызгах плицы; кожевенное хозяйство, смердящие сараи которого располагались ближе к устью…

Или того хуже: устремленность к доисторичности, к истоку, в котором интуиция, исполнившись жути, отыскивала будущее, – обосновывала в его размышлении застывшую линзу моря юрского периода. Оттуда двухкилометровая скважина обеспечивала свежей морской водой дельфинарий на Мироновской улице в Измайлове. Из него – глубинного резервуара, запаянного глаза древнего океана, хранившего свет еще молодых, только зарождаемых или уже потухших звезд, – он напитывал воображение размыслительным беспокойством, упиравшимся в податливую невозможность ответа. Подспудная эта борьба была безнадежна, но продуктивна. Как раз она и выработала в нем понимание (так напрасный подневольный труд сообщает мышцам массу и твердость), что мир был создан вместе с человеком. Что все эти сотни миллионов лет хотя и имеют длительность, но они суть точка, «мера ноль» – несколько дней посреди течения плодородной вязкости человеческого зрения, его воплощенной в свет мысли. Что длительность доисторических миллионолетий фиктивна – подобно длительности угасшего сновидения, подделываемого исследовательской скрупулезностью припоминания.

LXXX

Спускаясь под землю, он точно погружался в обморок. Под землей он находился в зримом полусне, словно бы недра, породы древних периодов, вещество первоистока, никогда не знавшее человека, проникали в него своей мертвой, влекущей энергией. Подобно тому как известковые воды напитывают живую ткань будущей окаменелости, ему казалось, что аура, эманация доисторических пород входит в его плоть. Он замирал при одной мысли о том, что Неживое вдыхает в него собственный смысл, уподобляя сознающей себя неорганике.

В одном из дальних тупиковых туннелей он встретил настоящий бурелом из окаменелых деревьев. Это был странный наклонный туннель с множеством ортогональных ответвлений. Поначалу он решил, что деревья, превратившиеся в крепкую породу, которая не поддалась проходческим инструментам, – это просто декорации скульптурного интерьера. Но, разглядев сучья, ветви, корни, годовые кольца, понял, что он в настоящем лесу. Этот туннель как раз вел в те места, которых Королев стал избегать. Деревья выглядели скоплением тел, захваченных в бегстве древней огненной лавой. Путь через них выводил под обширные площади дальнейших выработок, входы которых были загромождены увалами, баррикадами запрокинутых рельс и шпал… Дальше Королев идти не решился, опасаясь обвала.

Секретное метро существовало параллельно действующему, сообщаясь с ним в пяти разнесенных перегонах в виде всего трех, но чрезвычайно длинных веток. Никакого особенного интереса оно собой не представляло. Ходить по нему было опасно из-за невозможности спрятаться от объездчиков, нередко накатывавших на бесшумной дрезине, похожей на торпедный катер. Приходилось каждые пять минут, как на молитве, с быстрого шага припадать ухом к рельсу, вслушиваясь в ближайшие гудящие пять километров, или хвататься рукой за отглаженный зеркальный рельс, чтоб впустить ладонь в километровую дрожь или тишину. Самым интересным из доступных участков Метро-2 был тот, что примыкал к «Измайловскому парку» и выходил на задворки странного пустыря, уставленного двумя бетонными башнями и бетонной конструкцией ажурного вида. Это был недостроенный в 1935 году стадион, на котором планировалось проводить Олимпиаду. Но Олимпийский комитет предназначил атлетов Риффеншталь, а не Эйзенштейну, и строительство остановилось. Однако к тому времени там уже был построен личный бункер Сталина, с крыши вестибюля которого (одна из вычурных башен, похожих на рубку подлодки, – выстроенные с ромбовидными иллюминаторами, в духе конструктивистского Мельникова) вождь предполагал тайно наблюдать за спортивными состязаниями. К бункеру его должен был доставлять из Кремля спецпоезд по северо-восточной ветке Метро-2. Королев находил интересным исследовать недостроенные или заброшенные по разным причинам станции секретного метро. Они славились у него своей грандиозной мрачностью, словно бы не свершившиеся большие сущности, этакие нерожденные мастодонты общественного достояния. Одна из этих станций строилась как узловая. Называлась она «Советская» – и находилась в месте пересечения с легальной веткой. Королев обожал сесть на одну из скамеек и рассматривать поезда, мчащиеся мимо – то с воющим напором выстрела, то не спеша, с долгим гудением. Пассажиры вряд ли могли что-то разглядеть за окном, кроме темной геометрии арок, участков мозаичной облицовки, выдававшей себя блестками перламутровых вкраплений, являясь, словно бы глубоководные видения в иллюминаторе батискафа… В метро Королев обожал рассматривать зашлифованные мраморные колонны в поисках палеонтологических спиралевидных, цилиндрических вкраплений – аммонитов, наутилусов, белемнитов… Это приближало его к мысли о вседоступности недр, об их непосредственности, о том, наконец, что мы сами рано или поздно, ввиду вечности, станем, если повезет, такими же окаменелостями. Или своей органикой внесем скромный горючий вклад в глоток нефти.

Королев неизбежно под землей думал вот о таких «глубинных» вещах, они покоряли его вместе с ощущением толщи коры над головой… Среди прочего не давала ему покоя гипотеза об участии нефти в генезисе жизни на земле: оказывается, в скважинах на глубине 10 километров обитают стойкие к высоким температурам и огромному давлению микроорганизмы, и, вероятно, жизнь на земле наследует именно им.

Эта идея безусловно овладела Королевым как доказательство оживленности неорганики. Он вновь думал о растении, менее живом, чем животное, о камне, менее живом, чем растение, об атоме, менее живом, чем камень, словно бы находящемся в обмороке, словно бы уподобленном дремлющей перед становлением монаде. Он приводил в качестве дополняющего смысла пример искусства. Стихотворение, музыкальное произведение, ландшафт – как состав неорганических знаков: букв, нот, линий и объема – одухотворяются воспринимающим сознанием. И так же можно было бы всё списать на сознание, алчущее в недрах забвения, выводящее из него источник смысла, – и тем самым отставить мысль о Неживом, рыщущем воплощения, чтобы противопоставить себя, смерть – жизни.

LXXXI

Он сидел на платформе-призраке и всматривался в пролетающие, наполненные людьми и электрическим светом поезда, которые сливались в мигающее мельтешение, в поток сияющих полос. Король рассматривал поезда с тем же смешанным чувством зависти и равнодушия, с каким закоренелые бедняки подсматривают чужую добротную жизнь. Он был в том состоянии бесчувствия, которое только и позволяет сидеть в неподвижности несколько часов сряду, плавая между бессознанием и сном с открытыми глазами, стараясь внутренне слиться с тем, что тебя окружает. Он находился к путям почти вплотную, мертвая станция за его спиной таинственно темнела арками, облупленными колоннами. Окна вагонов бежали перед глазами. Он рассматривал людей с ровным вниманием, видя в них тщету их оживленности, гримасы их равнодушия, заинтересованности, усталости, смеха. Он не воображал себе их судьбы или ситуации, зная, насколько ошибочны бывают такие представления. Сейчас его занимала сама по себе напрасность всего того, что жило, плакало и радовалось там, наверху. Он понимал, что это медленное ровное чувство само по себе чудовищно, но его весомая основательность была убедительна, и он допускал его всё глубже в душу, потихоньку устраняя уютную слабость человечности.

Спустя много часов один из поездов вдруг резко замедлил ход, из-под колес посыпались искры. Люди в битком набитом вагоне повалились вперед, выпрямились. Они стояли, склонялись, висели на поручнях. Одни рассматривали рекламные плакатики, другие читали, третьи дремали, прикрыв глаза. Симпатичная коротко стриженная девушка с припухлыми подглазьями придирчиво всматривалась в свое отражение, поправляла челку. При этом глядела она прямо в глаза Королева.

Вот этот затуманенный взгляд, эти чуть припухлые подглазья, придававшие лицу слегка надменный, отрешенный вид, действовали на него безусловным рефлексом. Ему вдруг захотелось шевельнуться, выдать себя среди окружающих потемок.

Минут через пятнадцать простоя, во время которого состав тужился и клокотал, издавая стук клапанов и шипение патрубков, в вагонах поднялся ропот. Поезда метро снабжены вентиляцией нагнетательного типа, и в битком набитом неподвижном вагоне быстро заканчивается воздух. Женщина, стоявшая в левом окне, открыла рот и положила руку на грудь. Парень с папкой в руках обрел страдальческий вид, стал обливаться потом и часто дышать. Многие вытирали лбы, прикладывались виском о плечо, переменяли руку, державшую поручень, раскрывали шире воротники, доставали мобильные телефоны, пытались куда-то звонить. Девушка теперь вглядывалась не в свое отражение, а в Королева, и он, прикрыв глаза, чтобы не отсвечивать белками, подался назад, стараясь вдавиться обратно в мрамор колонны.

Еще через несколько минут по всему поезду стали раздаваться крики, стуки – очевидно, кто-то пытался открыть двери вагона. Раздалось шипение громкой связи: «Просьба всем оставаться на своих местах. Панику прекратить. Состав скоро отправится». И снова под вагонами простучал, сократившись и отомкнувшись, многосуставчатый питон тормозного механизма.

Девушка уже узрела Королева, и гримаса ужаса овладела ею. Темный призрак парил в темноте в позе лотоса и неподвижными, словно бы выколотыми глазами всматривался в нее. Крик исказил ее лицо, поезд дернулся на пробу, подхватил инерцию и потянулся в туннель. Девушка в беззвучном крике пробивалась вдоль вагона, пытаясь не упустить из вида скосившего в ее сторону глаза Королева…

Этот случай перевернул его, отрезвил. По сути, именно он вывел его обратно на поверхность.

LXXXII

Оттого было просто постичь целесообразность подземного организма, что ее не было. Все мизерные функции скрытой побочной системы туннелей сводились к эвакуационным сообщениям с убежищами, находившимися, как правило, вне Москвы. Путаница, настоящий лабиринт располагался только под центром, где система узкоколейных ходов обводила шахты, ведшие из-под номенклатурных домов. Все они сливались в длинные автомобильные или рельсовые туннели, уводящие только в трех направлениях; на север, юго-запад и северо-восток. По этим туннелям вышагивать было не столько скучно, сколько опасно, так как некуда было спрятаться от возможных обходчиков. Лишь подземный городок под Очаковским лесом вызывал всплеск исследовательского интереса. Королева под землей интересовала не тайна скрытных объектов, а совсем другое – сами недра как таковые, их аура…

Надо сказать, что, по всей видимости, никто особенно и не заботился о сверхсекретности подземной Москвы. Он повсюду обнаруживал какую-то жизнь, следы костров, стоянок, не раз ощущал себя под разведывательным наблюдением. Потом понял, что подступы ко всем более или менее занимательным пунктам, возможно, прямого военного назначения, были тщательно запечатаны. Не раз, распутав труднодоступный лабиринт многоэтажных переходов, он утыкался в глухие, крашенные голубой краской железные двери, без единой щелочки или отверстия, открывавшиеся, очевидно, изнутри. Понятно было, что за этими дверьми находились объекты высшей секретности, какие-нибудь обходные пути, по которым крысиная номен-клатура должна была спасаться в загородные угодья…

Натыкаясь на объекты гражданской обороны, он с удовольствием погружался в детскую игру, которая могла бы называться не то «Оборона Брестской крепости», не то «Партизаны в Керченских катакомбах». Они играли в нее в интернате, сооружая в подвале многодневные баррикады, натаскивая туда матрасы, ящики, свечи, хлеб и соль из столовой. Он погружался в эту игру с опасным артистизмом: вспоминал, как были обустроены Аджимушкайские каменоломни, как сопротивленцев травили газом, как напротив выходов выстраивали огнеметные дзоты… Из многих тысяч, засевших в катакомбах, в живых остались несколько десятков человек. Живое мясо превращалось в мертвое мясо. Люди выдалбливали в известняке ниши, в которых хоронили умерших…

Одним из самых вычурных способов основательно зарыться в землю было воспользоваться ходами главного силового коммутатора. Расположенный за Университетом на улице Герцена, в мышином здании, оснащенном рабоче-крестьянским барельефом, он походил на гигантскую трансформаторную будку. Все высоковольтные приводные магистрали центрального метро коммутировались в его компактных недрах. Через тамошние подвалы можно было попасть в туннели силовых линий, связанных в реки кабелей, объятых кожухами изоляций. Вдоль этих мастодонтов, вблизи которых ломило темечко и сводило шею, можно было пробраться в самые дебри, в самую сердцевину метро, густота разветвлений в которой достигала максимума.

Вообще-то вся система подземных туннелей была большей частью системой бегства. Гражданской обороной здесь не пахло: это были крысиные ходы скорейшего предательства. Номенклатура всегда жаждала обезопасить себя на все случаи жизни. 16 октября 1941 года, день панической эвакуации чиновного скота, навсегда остался в народной памяти. «Да и сейчас власть отлично понимает, что управление пустотой самое эффективное, – думал в сторону Королев. – Свалить туннелями, да только и оставить по себе, что пустые голубоглазые “воронки” с зашторенными окнами. Они поверху разъезжают с кортежами и вгоняют народонаселение в любовь и ненависть…»

Королев давно потерял ориентир, с некоторых пор он и не пытался оценивать свое местоположение. В тот или иной день, когда требовалось подняться на поверхность, чтобы пополнить запасы спичек, батареек, сухарей, орехов и сухофруктов, он просто выходил наружу и уже не удивлялся тому, что он в Царицыно, или в Южном порту, или в тылу пустырей Мичуринского проспекта. Выражение лица его было измененным. Это заметно было по взглядам людей.

Выходы на поверхность всегда представляли собой одно и то же: неприметную шахту, спрятанную под канализационным сливным люком в коллекторе, обыкновенном коллекторе, в котором после дождя протяжным зверем бурлила и пенилась вода, сшибала с ног и, отплясывая вокруг пустыми пластиковыми бутылками, нырявшими и дрожащими в воронках круговерти, уносилась, мельчая, куда-то дальше… Сколько ни искал, в убежищах никаких грандиозных запасов еды найти не мог. Видимо, все эти запасы пошли на продажу в голодные первые годы перестройки. Он вспоминал вкуснейшую тушенку с промасленной буренкой на этикетке, с крышки которой прежде надо было оттереть слой солидола. Он вспоминал пюре из хлопьев сублимированной картошки, засыпанной в фольгированные мешки из хрустящего полиэтилена. Он проникал в огромные, как стадион, помещения, уставленные бесконечными рядами трехъярусных нар, оснащенных панцирными кроватными решетками. Оголодавший, рыскал в этом голом бетонном пространстве – пустом и одновременно непроницаемом: нога проваливалась в растягивающуюся кроватную сетку, и он падал, подымался, как на пьяном батуте, запрокидывался, садился снова. В зеленых ящиках из-под противогазов ему чудились консервные банки, и он хлопал крышкой, гремел язычком замка, распарывал присыпанную тальком резину, вскрывал фильтры – и задыхался угольной пудрой, кашлял, жевал, плевал, чихал. Он отвинчивал герметичные двери железных амбаров, открывавшихся наподобие шлюзовой камеры на подлодке. Входил в пустой объем своей надежды, где вдруг его охватывала паника. Чудилось, что кто-то навалился на дверь и теперь пытается ее задвинуть, завинтить, закупорить его. Он кидался обратно, приваливался плечом к двери, вдруг поплывшей с тяжким скрежетом. И вновь он возвращался в лес и дебри подземных казарм – в ряды нар, загроможденных, зарешеченных вокруг панцирными сетками, – всё огромное темное подземное пространство, которое он никак не мог охватить фонариком.

И после, засыпая в одном из рядов, на втором ярусе, затериваясь в потемках, ощущая мозжечком, как скукоживается душа, как отлетает вверх рыбий глаз неведомого подземного пловца, – теперь он понимал, откуда пришли к нему видения Матисса, осветителя парижских подземелий, которые мучили, терзали его там, наверху. Ему снова снился Анри Матисс, снился в пронзительно ярком кубическом пространстве, залитом белым подземным солнцем. Куб был насквозь зарешечен не то птичьими клетками, не то вот этими самыми панцирными кроватями. Художник склонялся к чему-то, морщился, вглядываясь, соотнося что-то внутри с тем, что ему надлежало осознать, взять в руки снаружи. Королев понимал, что Матисс вглядывался в некий женский портрет, но при попытке изменить направление взгляда, повернуться – или развернуть сам ракурс сна, втиснуться в него глубже, как в узкое горло свитера, – он от ужаса теснины просыпался.

И вот в ту ночь, что провел в этом многоярусном сетчатом пространстве, ему приснились страницы, журнал «Ровесник» мелькнул цветастой обложкой, – подшивки этого журнала он штудировал в интернатской библиотеке, там попадались научно-фантастические рассказы, он знал, что надо развивать воображение – единственное достоверное богатство, – что в одном из проходов этих страниц, в одном из узких проходов, в которых холод мраморных стен набегал с боков, он наткнулся на тело – на упорный сгусток тепла и гладкой… гладкой, как вода, кожи. Эта женская субстанция с ходу сошлась с ним в любовной схватке. Он долго скользит, пытаясь ощупью языка и пальцев хоть что-нибудь понять о ней. Он пытается зажечь фонарь, но она удерживает его руку. Он ощупывает ее лицо, переносица ее тонка, губы пухлые, широкие скулы, короткие жесткие волосы – но всё равно ничего не может понять, не может ее представить. Девушка не произносит ни звука. Они расходятся. Он возвращается к своим плутаниям под землей, но через день приходит обратно, едва найдя тот самый проход, и потом вновь и вновь оказывается в этом коридоре, где встречает ее, где идет, вслушиваясь в каждый шорох впереди, скрип паркета, но чует ее по запаху – по запаху и едва уловимому теплу, тени ее тела, отбрасываемой на ровный холод мраморных стен. И каждый раз он пытается включить фонарик – и разглядеть ее, но она опережает, вырываясь, словно зрячая в потемках. Наконец ему удается выхватить ее лицо – и он видит, что вся кожа ее покрыта зеленоватой татуировкой, он ужасается, прижимает ее к стене, осматривая всю. За частой сеткой тату выражение лица неуловимо. Черты правильные, но глаза не различимы в цельности, а отдельны от густоты уличной путаницы, курсива вписанных названий. Он снова, будто сличая, гладит ее, видя, что всё тело девушки представляет собой подробную карту столицы. Разоблаченная, расплакавшаяся от стыда, девушка бьет его коленом в пах и исчезает.

Потом ему долго еще снилась эта девушка-Москва, татуированная картой. Неистовые эти видения терзали его. Он занимался с ней любовью, никогда не приближаясь, но в то же время сливаясь, – то ныряя в адские пещеры, то скользя по рябой карте папиллярных линий, складок, неожиданного, упоительного рельефа тела… «Москва – рогатое слово, – однажды объяснил он себе, пробудившись. – “М” – это Воробьевы горы, пила кремлевской стены. “О” – Садовое, Бульварное, Дорожное кольцо. “С” – полумесяц речной излучины. “К” – трамплины лыжные, кремль, конь черный. “Ва” – уа, уа, – детский крик, вава». Как только он это произнес про себя, метель из букв – в, м, к, а, с, о, в, а, к, м, о, в, а, м, о, с, к, а, о, м, в, а – заживо засыпала его и проглотила – и всё, после этого все сны о Москве прекратились.

LXXXIII

Пока не встретил наверху весну – дружных переливчатых скворцов, пока не набухли почки на кустах и так приятно стало их скусывать с веточки, одну за другой, разжевывать, вникая в свежую горечь листа, – все полтора этих месяца он провел под землей, питаясь наперечет орехами и сухофруктами, поддавшись губительному очарованию сомнамбулического тления. Под землей он постоянно спал – спал где хотел, а спать ему в тишине хотелось всегда. Усталость жизни накрыла его, как рыбу вся та вода, что она за жизнь пропустила сквозь жабры, накрыла свинцом. Спать он ложился где ни попадя, ему было всё равно, лишь бы не на земле. Ложился в вагонетку, словно груда грунта, слыша, как где-то мерно капает вода, представляя, как потихоньку исчезает, превращаясь в груз неживых, твердых молекул, – и постепенно, засыпая, терял и этот слабый интерес к представлению. Его мысли тогда часто были заняты летаргическим сном, его природой, близкой к умиранию… Он укладывался в вагонетку, и совершенное беззвучие, расталкиваемое стуком его собственного сердца, утягивало его в сон, и даже отдаленный шум поездов или уханье и вой вдохнувшей вентиляции окатывали его убаюкивающими шевелениями воздуха.

Его сны говорили ему: «Отдыхай», – и он смущался их, не желая вообще возвращаться к жизни. Смутное предчувствие большого дела, которое ждало его наверху, как война, время от времени накатывало на него, но отборматывался сквозь сон: «Не хочу, не желаю, не тронь».

Постепенно он вошел в то состояние покоя, в котором мог уснуть в любое мгновение. Так он и поступал, когда брел туннелем за Москву, два дня, полсотни километров преодолевая в несколько приемов. В любой момент он мог остановиться и лечь навзничь за ребро не то сливной, не то технической отмостки. Всегда он был уверен в своей невидимости. Найдя в отвале грунта жирные сколы угля, растолок и вымазал крестом лицо наподобие индейского боевого раскраса. Уголь всегда носил с собой, подновляясь на ощупь. Только заслышав звон рельсов, он хладнокровно ложился навзничь, прикрывая глаза, чтобы в прищур проводить этажерчатую дрезину с беспечным обходчиком, свесившим за борт ноги…

Два или три раза он видел в метро не то диггеров, не то просто любопытных. Экипированы они были солидно: обвешаны карабинами, катафотами, мотками веревок, обуты в горные ботинки. Ему эти пижоны были неинтересны, так как далеко от шахт они не отходили. Вся цель их вылазок состояла в том, чтобы покататься на вагонетках, походить вокруг, поахать да опорожнить ящик пива, усевшись на путеукладчике. Королев собирал после них бутылки, присыпал землей лужи мочи – и как можно скорее уходил с этого места…

Засыпая, Королев всегда обращался к своему мозжечку, у него была своя техника обращения к этому участку мозга. Он словно бы заново входил в собственное тело, как в здание, – и сразу вглядывался в потолочный свод. Фрески, которые он мог там разглядеть, всё время изменяли образ и контуры, плыли, подобно облаку. Это штрихованное, как на офорте, облако состояло из линий – его траекторий, которые он объемным графом, клубком многогранника, словно бы насыщая образ линиями внутри зодиакального знака, накрутил, вышагал, плутая под землей. Он никак не мог избавиться от тяги к представлению своей траектории. Он в этом кинетическом клубке находил отчетливую весомость, она укладывалась в его моторную память неким дополнительным телом, как если бы он создавал самому себе двойника-ангела и захотел придать ему вес, для того чтобы ввести в физический мир. Этот клубок его траекторий был живым, Королев его пестовал памятью. Ему всё время казалось, что он выписывает собой какую-то схему – и схема эта потом снилась ему в отчетливости. Он упорно вглядывался в нее, как вглядывался в шахматные поля при игре вслепую: клетки пучились усилиями фигур, их атакующими возможностями. Он строил партию и проигрывал. Королев исследовал эту телесную схему – новое свое обиталище, и она проступала у него перед глазами с инженерной тщательностью, напоминая не то набросок силуэта балерины, раскрывшейся в пируэте, не то какой-то удивительной башни, разветвленной векторами подъема. Но когда тщательность траекторий со временем сгустилась, он увидел человека – вписанного в круг человека, раскрывшегося миру, раскинув руки и ноги, – и успокоился. Постепенно человек этот ожил, развился – и оставил по себе свое претворение: схему летающего города, воздушного общежития. Королев обрадовался такому обороту событий, зная: человек этот подался вспять, чтобы дать место существенности будущей жизни. Он включился в это строительство – и теперь бегал по подземельям с увлеченностью пера. Постепенно стали проступать иллюминаторы, проулки, оснащенные бассейнами солярии, галерея с названием «Портреты солнца», сеть размещенных на просторных верандах вегетарианских столовых, с эпиграфами над раздачей: «Будущее – наша цель», фруктовые висячие сады…

Теперь засыпал он не от лени, а из воодушевления.

LXXXIV

В самом деле, заснуть теперь он мог хоть в пекле. Однажды так он внезапно прикорнул на заброшенной станции «Советская» – и просидел три дня, пропуская поверх неподвижного, медленно мигающего взгляда поезда, полные огня и усталой жизни. По вечерам поезда шли медленно, вдруг словно бы выпав из огненно-полосчатой тубы скорости…

Под землей было так тихо, что любой шорох оглушительно пронзал подушку глухоты. Он ничуть не тосковал о посторонних телу звуках. Однако подземелья были пусты, хоть бы крыса пискнула. Но никаких крыс нигде не было. Совершенная пустошь не могла прокормить живое. Единственным кормом на всю округу был он сам.

Тогда он стал выдумывать звуки. Ему всегда казалось непостижимым чудом сочинение музыки. Вдумываясь в это, как ни силился, он не мог представить тот уровень воображения, который бы так умножил высшую форму слов, что они бы обратились в мелодию. И вот здесь, в подземной тишине, механизм этого чуда стал проясняться. Сперва он выдумывал шумы. Начал с создания бесшумного шума – мощного акустического удара. Он приходил с невиданной глубины, расходился по туннелям – толчками, веянием, пронизал лицо, оглаживал по плечам, затылку. Дальше – больше. Все его изобретения не были мелодическими, но существовали на грани пения, подобно глубокому вдоху. Он не всегда изображал звуки, часто пользовался готовым инструментарием опыта. Постепенно эти звуки вокруг ожили помимо его воли. Например, не раз его подымали ото сна шелковый шум и веяние, какое однажды окатило его, когда он в походе стоял на берегу прикаспийской воложки – и белоголовый орлан, спав с восходящего потока и настигнув воду, макнул плюсну, прежде чем двумя махами подняться и, роняя капли с пустых когтей, пропасть за высоким берегом с обрушенной левадой и строем серебристых тополей, взятых, вдетых в небо.

…В самом начале музыка была связана с болезненностью и нынче, представая в усилии сознания в очищенном смысле, таковой для него и оставалась.

Сильные впечатления от музыки выражались физиологически, причем с жестокостью, начиная даже с самого первого, вполне еще косвенного. Королеву было лет восемь, когда учительница музыки повезла его, отобрав вместе с другими детьми, из интерната в детскую музыкальную школу, на вступительный экзамен в только что открывшийся класс виолончели. Он не помнил, как именно держал этот экзамен, зато и сейчас видел отлично: в комиссии находилась прекрасная юная особа, в малиновой газовой кофточке, с янтарной брошью на умопомрачительной груди, от которой невозможно было оторвать взгляд. Брошь изнутри высвечивала немного преломленную набок пчелу, возраст которой – он уже знал тогда – составлял несколько миллионов лет. В финале его предстояния перед комиссией его Дама милостиво кивнула председателю: «Беру».

На обратном пути он только и думал об этой фее – и неотрывно думал, когда после, схватив клюшку, коньки, мчался на каток, и после катка, когда долго ждал автобуса – и думал, заболевая. Тогда он простудился так, что на следующий день по достижении температуры в сорок один градус его увезла «неотложка», – и далее на несколько дней он терял сознание. Помнил только, как пчела, медленно поводя крылышками в густом медовом свете, мерцала перед ним, и помнил, как дрожало, как дышало за ней матовое стекло «неотложки», как шаркали по нему – как по льду – и звенели коньки, как серели по краям сознания сугробы и где-то в области висков, в хоккейной «коробочке», с частотой пульса раздавались щелчки и удары буллитов…

Несколько вещей вызывали у Королева в детстве пронзительную бессонницу. «Крейцерова соната» в исполнении Натана Мильштейна производила мучительные физиологические резонансы, ведшие вразнос, в воронку мозжечка. Скрипичная соната Витали, взмывшая под смычком Зино Франческатти, представляла собой могучую слезогонку: вся скорбь мира, абсолютно вся, без остатка разливалась в душе. “Sing, Sing, Sing” Бенни Гудмена, “April in Paris” Эллы Фицджеральд – всё это составляло предмет сладостных мук. По достижении половозрелого возраста, когда случалось весь день проходить в перпендикулярном состоянии, он точно знал, какие именно джазовые вещи могут запросто вызвать эрекцию – и старался их избегать. Колтрейн и Кэннонболл Эддерли были первыми в череде запретов.

Послабление наступило гораздо позже, с открытием вселенной Малера, когда в Третьей симфонии Джесси Норман заставила его услышать ангелов и умереть наяву.

Где-то Королев вычитал, что все попытки семиотического подхода в музыке потерпели неудачу. Ничего не поняв в деталях, но откликнувшись на суть преткновения, он подскочил от радости узнавания. Давно у него сквозила наивная, но правдивая идея, что музыка – едва ли не единственный язык, чьи атомы-лексемы либо совсем не обладают означаемым ими смыслом, либо «граница» между этими сущностями настолько призрачна, что в результате слышится не музыкальная «знаковая речь», с помощью которой сознание само должно ухитриться восстановить эмоциональную и смысловую нагрузку сообщения, а, собственно, музыка – уже то, что мелодия только должна была до нас донести, минуя этот автоматический процесс усилия воссоздания. То есть чистый смысл.

…К виолончели он так никогда и не прикоснулся, зато позже у него появился учитель фортепиано. Валерий Андроникович, обрусевший армянин, выговором и дикцией ужасно походивший на Каспарова, он был прекрасным строгим человеком. Королев приходил к нему заниматься в Дом культуры цементного завода «Гигант», где в комнате с высоченными потолками стояло драгоценное немецкое пианино. Неподатливые клавиши требовали изощренного подхода к извлечению звука – и Королев пытливо следил за пальцами, за постановкой руки учителя.

Когда удавалось присутствовать на его собственных экзерсисах, мальчик замирал всем существом, нутром понимая, что это одно из самых мощных творческих действий, которые ему когда-либо приведется увидеть в своей жизни.

Он бросил занятия ею, когда, хоть и на толику, но самым высшим образом приблизился к пониманию природы музыки. Как и все сильные чувства, это мгновение было бессловесным. Он разучивал фрагменты фортепианного концерта Баха («композитора композиторов», как говорил о нем В.А.). Перебирая медленные ноты, он впал в медитацию, провалился, и тут у него под пальцами произошло нечто, проскочила какая-то искрящаяся глубинная нить, нотная строка, в короткой вспышке которой разверзлась бездна. И вот это смешанное чувство стыда от происшедшего грубого прикосновения к сакральной части мира – и восторженные слезы случайного открытия – всё это и поставило для него точку.

Больше В.А. он не видел. Воспитателям объяснил, что надоело, что у него не остается времени для естественнонаучных предметов. Конечно, так поступают только особенно сумасшедшие мальчики (или девочки). И так поступил Король, к тому же еще не раз с оторопью представлявший себя, купающегося пальцами во всех сокровищах мира.

LXXXV

Река, Москва и природа музыки, взвинченная тишиной, – вот три тайные сущности, что преследовали его под землей, ради их видений он припадал к роднику беспамятства. Сны эти были болезненно ярки и вычурны, но достоверны настолько, что походили на революционно переустроенную явь. Так что променять их на дремоту нормы жизни, на здоровье повседневности представлялось преступным. Как можно было отказываться от такого?

Река ему снилась девушкой: брала его за руку некая молчаливая ласковая девица, чье лицо было знакомо, как всегда знакомо наслаждение – «дочь забвенья», но не вспоминаемо… Вроде бы сослуживица чувственно брала его за руку, она вплеталась пальцами в кисть, и дальше, проникая теплом по всему телу, текучий ее образ скользил перед ним, накрепко увлекая прочь от входа на «Третьяковскую»: «Зачем нам метро, на катере быстрее, я покажу!..» И в раскисших мартовских сумерках они скользили, и текли, и мчались вместе с другими пассажирами, оскальзываясь, вскарабкивались на катер. Из-под ног в темноту взмывали мостки, и вдруг палуба вздрагивала и начинала ходить темной дробной дрожью. За бортом раздавался и бежал, бежал с напором громкий шелест – густое ледяное крошево, шуга и мелкие льдины отваливались косым грязным холмом от борта. Мчались сумерки, и вздымалось к черной набережной серое крупнозернистое пространство реки… От скорости и страсти сердце уходило в пах, вверху неслась Кремлевская стена, пустая темная набережная и темные башни, купола – дворца, собора, колокольни… Они высаживались на другой стороне Москвы, где-то за Шелепихинским мостом, и долго, спотыкаясь, взбирались по лестнице в Филевском парке. Впереди маячили голые деревья, внизу у воды лаяли и катились за ними собаки; они спешили спастись от псов, но лестница казалась бесконечной…

Река представала перед ним еще и в таком ракурсе. Будто бы живет он внутри гигантской статуи женщины, держащей над головою пальмовую ветвь. Скульптура высится над рекой на огромном кургане. Внутри нее есть лестница, по которой он спускается так же долго, как в метростроевскую шахту: так же саднят ладони, так же при быстром спуске или подъеме внезапно трясется, резонируя, вся ее решетчатая хлипкая длина, ужасая волнообразным размахом раскачки… Живет он в голове этой статуи, в каморе, крохотные окошки которой суть зрачки. Если прильнуть лицом, внизу воссияет клинок реки, заискрятся домишки поселка, вздыбится дуга плотины, и к туманному горизонту протянется бурая степь. Жаворонок вьется, звенит прямо перед ним. Ласточки шныряют в окошки, птенцы галдят над его головой в гнездах, он подкармливает их крошками черного хлеба. Один раз он увидал, как пылает река, как ползут по ней языки пламени – и ржавый катер, груженный женщинами и детьми, лавирует между столбами огня, скрываясь в дыму… Беженцы, спасаясь от бомбежки, зарываются в ниши, в пещеры в отвесных волжских берегах, ласточки ныряют внизу и мечутся рядом. В пещере прохладно. Женщина заворачивает ребенка в пуховую шаль. Мальчик общипывает шаль и выпускает на воздух клочки пуха. Ласточки со второго или с третьего захода подхватывают пух, унося его в клюве, чтобы выстлать гнездо…

Москва предстояла перед ним феерическими сооружениями. Одно из них обладало ужасающей примечательностью. Будто бы над центром некий безумный архитектор решил выстроить высотную дугу. Радугу из бетона. Тонкую, как пешеходный мост. И вот это железобетонное сооружение уже взмыло над Москвой с одного фланга и дошло до вершины полукилометрового зенита. Следующая очередь уже на мази, но оторвалась от земли только своей ажурной, стальной частью. И вот всё та же текуче-стремительная девушка, его проводник и вожатый, увлекает вверх, на эскалатор, лестницы, проходы этого фантастического восхождения над Москвой. Непостижимо, как инженерный расчет добился устойчивости такой стройной и массивной склоненной конструкции. Взгляд полномерно охватывает постепенно оставляемую внизу топографию улиц. Дома, прекрасно известные своими фасадами, теперь едва опознаются, открывшись сверху крышами и сложной геометрией дворов. Поднимаясь, они словно бы тянутся на цыпочки, чтобы наконец впервые в жизни попытаться заглянуть в лицо столицы. Внутри, вдоль проходов, теснятся стеклянные коробушки лавочников – аренда торговых площадей должна была окупить проект, но Королев никак не может понять, какие безумные высотники согласятся торговать на такой шаткой тонкой верхотуре, ничем не отличающейся от стрелы колоссального подъемного крана. Стремление части узреть себя-целое оказалось неодолимым. Время от времени, едва сумев оторваться от упоительного зрелища высоты и подъема, он ужасался тому, как только выдерживает свой вес эта удивительная конструкция дуги, как удается ей справляться с амплитудой нешуточных колебаний, нараставших по мере продвижения вверх – они ловили их коленными суставами, пружиня бедрами, наполняя толчком ступни, лодыжки, как матросы при качке. Постепенно то мерно плывущий, то замирающий узор, в который складывались дома, вокзалы, парки, улицы и проспекты, отчетливо опрокинулся в карту города; страдающее, кричащее женское лицо с гнилыми зубами высоток, перекошенными губами Бульварного кольца исчезло… И вот тут как раз он ужаснулся высоте самой по себе. Он обернулся, чтобы ринуться вниз, прочь, но безымянная вожатая его удержала, заслонила, объяла жгучей, неодолимой лаской – и столкнула в прорву Москвы…

Художник

LXXXVI

В Сокольниках вечером от метро к парку текла толпа. Отдельные люди в пешем потоке, наполнявшем бульвар, казались Королеву водоворотами. У каждого водоворота был свой характер вращения: сильный или слабый, по часовой стрелке или против, пенный и узкий или широкий, властный, обнимающий за плечи, поворачивающий себе вослед.

Королев стоял у них на пути и покачивался.

Он улыбался. Закат, отразившись в окнах торгового центра, ложился теплом на губы.

Королев поворачивал голову, шептал: «Песня атома…»

Свет грел чумазые скулы, заливал ресницы сиянием.

Он стоял так долго – час или два.

В церкви за бульваром зазвонили к вечерне.

– Документы предъявляем, – козырнула перед ним женщина в милицейской форме. Кожаная куртка и брюки мешковато сидели на ее приземистой фигуре.

Королев повернулся, двинулся ко входу в парк. Кто-то схватил его за рукав.

– Так, гражданин, со мной проходим.

Королев дернулся, толкнул милиционершу, побежал.

Запыхавшись, женщина перешла на шаг и переложила дубинку в левую руку, чтобы правую обдуло, просушило. Внутри у нее всё горело. Аллея парка, деревья с лопнувшими почками, горы прошлогодней листвы, смуглые рабочие в оранжевых жилетах, детские коляски, парочки, катящиеся на роликах, – всё это шаталось и скакало перед нею, как посуда на пьяном подносе. Глаза прыгали по сидящим в пивных шатрах отдыхающим, терлись, расталкивали спины шедших впереди, нашаривали среди них лохматый затылок над клапаном рюкзака, выхватывали фигуры в очереди к прилавку, чтобы выцепить косматого парня – не то хиппи, не то бомжа, в пыльной куртке с множеством карманов, жилистого и с потрясенным, распахнутым взглядом…

Навстречу ей показался линейный патруль. Женщина вскинулась, поджала губу и ускорила шаг.

Она служила вместе с этими двумя парнями, вместе они в вестибюле метро высматривали плохо одетых приезжих, чтобы потребовать у них паспорта.

У обоих были лихо заломлены фуражки, большие пальцы держали за ремнем.

– Воздухом дышите, да? – спросила женщина у сотрудников.

– Присоединяйся, Свет, погуляем.

– Некогда мне разгуливать. Чмо тут одно на меня накатило. Сбежал, тварь, – отвечала Светлана.

Милиционеры нашли Королева в самых дебрях парка, у кафе «Фиалка». Опираясь рукой на рюкзак, он стоял на одной ноге у приоткрытой в кухню двери и жадно смотрел, как перед порогом небольшая лиловая собака ворочала в миске здоровенные мослы. Широко упирая кривые лапы, она вилась вокруг миски. Не умея взять горячие, дымящиеся паром кости, собачка хрипела от усилия. Ожегшись, она бросала лакомство, кость стучала о миску.

Повар-узбек в новеньких резиновых сапогах натачивал нож и придирчиво поглядывал из-за двери на песика.

Вдруг на Королева сзади обрушился конь. Он ударил его темнотой, проскакал дальше, развернулся среди деревьев, рывками разбрасывая копыта, вернулся и, встав на дыбы, громко кусая удила, застил черным лоском небо.

Удары посыпались галопом.

Женщина-милиционер била, поджав губу. Взмахивала часто, и оттого удар получался не слишком сильным, без оттяжки. Прядь выпала из-под форменной шапки, и волосы влетали ей в рот.

Иногда дубинки сталкивались, обезвреживая одна другую.

Когда Королев упал на четвереньки, повар захлопнул дверь.

Выбежав с добычей на аллею, собачка припустила прочь. Для отдыха она иногда роняла кость и, застыв над ней, на всякий случай рычала.

После того как Королева избили в Сокольниках, он отупел.

Очнувшись на следующее утро, никак не мог нащупать себя. Окоченевший, окостеневший, он не понимал, что с ним произошло.

Его трясло, он боялся отойти от кафе. Голубой цвет его стен казался ему источником сознания. Он стоял, привалившись к дереву, приподнимал отбитую руку другой рукой.

Возле кафе он провел всё утро.

Приходила собачка, крутилась под ногами.

Узбек открыл дверь, позвал:

– Кет бака!

Королев попробовал отвалиться от дерева, но тут же сел на землю.

Узбек вложил ему в рот носик алюминиевого чайника.

Разбитые губы ничего не чувствовали, он не мог их сжать, и воздух сипел. Теплый сладкий чай потек в горло, он стал неловко глотать, закашлялся.

Постояв над Королевым, узбек отвел в сторону чайник, махнул рукой, еще и еще раз:

– Коч! Коч! Гуляй, Зинка!

LXXXVII

С тех пор голова его то звенела внезапным страшным трамваем, то глохла, и мир он слышал как из-под воды. Он ничего не хотел, ничего не ел, только всё время испытывал жажду. Несколько ударов пришлись ему по кадыку, и теперь горло саднило, как во время сильной ангины.

Внезапно на Королева нападала судорога. От беспомощности он пугался, доставал припасенную бутылку, жадно присасывался к горлышку. Вода ходила от спазмов перед глазами, нисколько не убывая – он толком не мог сглотнуть.

Теперь у него не было ни чувств, ни мыслей, от него почти отстала память. Пытаясь очнуться, он вспоминал всё что угодно, но вспоминалось только детство, пятнами. Актовый зал, экзамен, тишина усердия, в распахнутых окнах стрижи расчеркивают криками небо. Сильный град на Москве-реке лупит по голове, рукам; закрываясь рубахами, они несутся по Афанасьевскому мосту, река кипит внизу белой рябью града, брызг, ползет порожняя баржа, на корме буксира висят детские качели, дымится в ливне самовар, вверху мост гудит и трусится под проезжающими «БелАЗами», поднявшимися из винтового провала карьера на том берегу…

Глухой страх стоял у него внутри, он ощущал его как выросшее сквозь него дерево. Кора душила, царапала изнутри грудь и горло.

Королев мало чего понимал о себе, что с ним происходит, и день за днем ездил в троллейбусах, увязавших в пробках, машинально пересаживался на конечной в обратную сторону. В киоске он купил себе книгу и читал ее всё время. Точнее, держал перед собой на рюкзаке, посматривая за окно. Книга его защищала. Он всегда знал: ментам и другим пассажирам читающий человек внушает если не уважение, то сожаление и опаску, напоминая юродивого.

Ночевал по вокзалам, избегая засиживаться днем в залах ожидания. Он боялся толпы, гул ее вызывал в голове шквал.

Одуревший от побоев, он ходил по городу, заглядывал в витрины дорогих магазинов и ресторанов, не соображал, что голоден.

Наличие рюкзака за спиной поднимало его над классом бомжей. Городской житель всегда с долей романтического уважения относится к туристу. Но степень его запущенности – спутанные лохмы и всклокоченная борода, перечеркнутое ссадинами грязное лицо – сбавляла ему цену в глазах прохожих.

Однажды на Тверском бульваре на него замахнулся беспризорник. Он сидел на скамейке, грелся солнцем. Раньше никто бы просто так не посмел поднять на него руку. Подросток только отвел кисть – и Королев отпрянул. Тогда мальчик сделал шаг назад и наддал ему подзатыльник.

Королев успокоился, когда понял, что потерял обоняние. Что-то это понимание решило внутри него. Теперь он не слышал запахов. Травма мозга или носовой перегородки перенесла его в опресненный мир.

Он ходил по городу и рассматривал окна как таковые. Он словно бы заново открыл свойство стекла отражать и быть прозрачным. Ему нравилось еще и то, что он не узнавал себя в отражении.

Особенно его привлекал один богатый рыбный ресторан на Петровке. Королев уже ничего не понимал в роскоши. Его интересовало не убранство, а пространный лоток, полный разных рыб, каменных устриц, аккуратных гребешков, разложенных на льду. Он изучал воткнутые рядом с экспонатами таблички.

Его почему-то не прогоняли от витрины. Метрдотель первый день всматривался в него, потом только посматривал.

Ровно в двенадцать Королев переходил ко второму окну, так как в нем появлялся нужный ему человек.

Это был седой плотный старик в тройке, с часовой цепочкой на жилете и в круглых очках. Вместе с ним за столиком сидела очень красивая девушка. Каждый раз она была в другом платье.

Аккуратная бородка старика, его жесткий медлительный взгляд, жесты, которыми он сопровождал процесс отбора устриц, омаров и вина, подносимых ему внимательным официантом, – весь его облик мучил Королева невозможностью вспомнить, где он его видел и что значил этот человек в его жизни. Руки старика – с выразительными толстыми пальцами мастерового – мучили Королева. Он не мог от них оторвать взгляд.

Девушка, бывшая со стариком, носила открытые платья в пол. Ее прямая спина, блеск ниспадающих черных волос, собранных на затылке в узел Андромеды, три крохотные родинки, длинная шея, увлекавшая взгляд в долгое, обворожительное скольжение, тени под тугими острыми лопатками, шевеление которых было ему мучительно, – всё это открывалось перед Королевым сияющей плоскостью, с которой ему было страшно сойти, всё вне этого было ненадежно темным и ненастоящим.

Старик и девушка приходили не каждый день. И если их не было, метрдотель делал такое движение рукой, после которого Королев спешил отойти.

Но если они были в ресторане, его никто не трогал.

Однажды в конце обеда старик подозвал официанта. Тот принес бутылку вина и чуть позже серебряный поднос с омарами. Старик, выпрастывая манжет со сверкающей запонкой, выбрал двух тварей.

Омары, поводя клешнями, стянутыми белой лентой, поместились в бумажный пакет, который был уложен вместе с бутылкой и булочками в корзинку.

Когда к Королеву вышел официант, державший на вытянутой руке корзинку, он отпрянул.

Официант не то ложно улыбался, не то смотрел с учтивой ненавистью. Тогда он взял корзинку и обратился к старику.

Матисс не смотрел на него.

На него смотрела натурщица.

Омары хрустели пакетом. С холодным вниманием она оглядывала его несколько мгновений.

…Омаров он выпустил на бульваре. Вино медленно выпил, размачивая во рту поджаристые булочки.

Почти слившись с прошлогодней, еще не очнувшейся травой, твари расползлись.

LXXXVIII

Блохи на Королеве завелись внезапно. Он ехал в троллейбусе и читал «Приключения Тома Сойера», место, где объясняется, чем надо сводить бородавки. Как вдруг на одной из страниц, дойдя глазами до конца строчки, он понял, что никак не может понять смысл предложения, потому что последняя буква в строчке не прочитывается. Он вернулся в начало и стал заново продвигаться к концу строки, и ему это удалось, но уже через три предложения история повторилась: он снова не мог прочесть последнюю букву. Тогда он в нее вгляделся как в отдельное целое. И увидел насекомое. Продолговатое, оно шевелило крохотными передними лапками. Длинные задние изгибались фалдами.

Буква вдруг скакнула по страничному полю.

От ужаса у Королева шевельнулся весь скальп, и волосы на голове стали отдельным предметом.

На следующей остановке женщина, сидевшая рядом, крякнула и стала проталкиваться к выходу. Но не вышла, а вкось уставилась на него. И, когда к нему кто-то решил подсесть, она широко двинула шеей и громко сказала:

– Не садись, он блохастый. – И, уставив на Королева палец, обратилась к пассажирам: – По нему блохи скачут, я всё понять не могла.

Королев выскочил из троллейбуса. Он хотел сорвать с себя волосы и кожу. Надо было срочно вымыться. На баню денег не было. Он оглянулся. Похожий на стеклянную отопительную батарею, за эстакадой сиял мотель «Солнечный».

Пеший путь с самого юга Москвы на Пресню занял весь оставшийся день.

Сжавшись, взмыленный от напряжения, Королев часто переходил на бег. Иногда он разжимал кулак и тряс перед собой ключами от автомобиля.

Уже стемнело, когда он оказался на Пресне. Обретя второе дыхание, взлетел по Малой Грузинской, прошил свое парадное.

Не имея ключей, Королев решил действовать так. Он стучится к соседям и просит позвонить. Затем набирает 426-84-14, МЧС, говорит, что потерял ключи. Спасатели приезжают и взламывают дверь.

Никто не открывал. Королев скинул рюкзак и попеременно колотил в обе двери. Потарабанив, он замирал и вслушивался в то, что происходит за дверью. Всматривался в темное стекло «глазка», не мелькнет ли в нем просвет присутствия. Постояв, на всякий случай громко, как заведенный, произносил: «Сосед, это я. Королев. Позвонить нужно». И переходил к другой двери.

Белорусы могли разъехаться. Религиозная семейка не открывала из брезгливости.

Но он не унывал, счастливый своим возвращением. Он колотил и колотил, словно бы оповещал себе и миру: «Ну как же, товарищи, это я, сосед ваш, я вернулся, теперь всё в порядке. Вот только звякнуть в одно место надо».

Он уж было решил сбежать на этаж вниз, стукнуться к Наиле Иосифовне. Они никогда не были в ладах, но сейчас он готов был пойти на мировую. Вдруг за спиной он услышал, как забарахтался замок. Королев просиял, словно бы стал внутри хрустальным.

Гиттис стоял на пороге его квартиры. Его бровки подымались над очками, живот был объят пестрым фартуком, полным подсолнухов. В руках он держал его половник и его кухонное полотенце.

Только прямое попадание железной молнии в темя могло так уничтожить Королева.

Он захрипел и ринулся на Гиттиса.

Удар головой в живот не навредил толстяку. Он отступил назад и стукнул Королева половником по лбу.

Секундная потеря сознания перечеркнула Королева. Гиттис вытолкал его на лестничную клетку и захлопнул дверь.

Королев покачивался от ярости. Из глаз его хлынули сухие слезы. Лицо сморщилось, он заревел. Он ударился всем телом в дверь, еще и еще.

Сзади щелкнул замок, и женский голос выкрикнул:

– Сейчас милицию вызову! Пошел отсюда!

Дверь захлопнулась.

Королев спустился ниже на пролет, сел на корточки, он не мог сдерживать плач. Набирал воздух и снова ревел.

Вдруг он подскочил и с лицом, полным слез, позвонил. И еще позвонил протяжно.

Гиттис смотрел на него в глазок.

Тогда Королев отошел подальше, чтобы его лучше было видно, и встал на колени.

– Умоляю, простите меня! – выкрикнул он.

Гиттис не открыл, но визгливо буркнул в скважину верхнего замка:

– А чего ты хотел? Поезд ушел. Ушел поезд, понял?! Свободен!

Королев взревел и набросился на дверь.

Менты приехали только через час. За это время Королев разбил себе руки, колени, отбил ступни. Обессиленный, он сидел на рюкзаке, привалившись к стене, дыхание перехватывала дрожь.

Он рад был тому, что его забрали в отделение, ему надо было с кем-то побыть, отвлечься, он не знал, что с собой делать.

На рассвете его выпустили.

День он прошатался по набережным, вечером пришел на Пресню и стал кружить вокруг дома. Распухшие, синие кулаки не сжимались, он сильно хромал. Гиттис, видимо, из квартиры в тот день не выходил. Дождавшись, когда зажгутся окна, Королев поднялся на этаж.

Позвонил. Глазок затемнился.

– Прошу прощения. Мне нужно забрать свои вещи, – прохрипел Королев.

Гиттис ответил через дверь:

– Приходи завтра – заберешь.

Королев два раза ударил в дверь локтем.

– Ну-ну, не балуй! – визгнул Гиттис.

Без сна он просидел в подъезде всю ночь, а утром ушел в город.

Когда вернулся, еле таща ноги, на лестничной площадке нашел аккуратную гору своих пожитков: книги, коробки, компакт-диски, ворох одежды, глобус, компьютер, монитор и зонтик. В этой куче зачарованно копались, бережно перебирая вещи, двое бомжей – бородатый мужик и заторможенная, медленная девка.

Королев взревел:

– Не трожь!

Девка испугалась, бородач опустил книгу на стопку. Окинув взглядом вещи, Королев взлетел на пролет и заколотил в дверь.

– Чего надо? – спросил скоро Гиттис.

– Не всё отдал.

Открылась дверь. Гиттис стоял с газовым пистолетом, прижатым к груди.

– Не всё отдал, – выдохнул Королев и шагнул за порог.

Он всё еще задыхался. Кинулся в кухню, оттуда в комнату, в туалет, в ванную, сорвал наброшенные полотенца, схватил в охапку скульптуру девушки и сбежал по лестнице.

Гиттис ногой захлопнул за ним дверь.

Королев спустился в переулок, обошел дом, приблизился к мусорным контейнерам, освещенным фонарями. Он поднял вверх девушку, как поднимают, радуясь, ребенка, заглянул ей в лицо.

Алебастр цокнул о кладку, будто скорлупа яйца, разбитого ложкой.

LXXXIX

Постепенно остыв, он вспомнил этих ребят, бомжей-заседателей, и как-то сразу пристал к ним. Ему не терпелось с кем-то поделиться горем. Он не мог держать его в себе, оно душило, пускало в болтовню. Он всё им рассказал, но бомжи вряд ли что-то еще поняли, кроме того, что ему сейчас негде жить.

Девушка с ним вообще не разговаривала и, казалось, мало слушала. Она была дурочка и всё рассматривала картинки в его книжках, покуда он рассказывал Ваде о себе.

Только корысть обусловила то, что Вадя не оттолкнул Королева. Для жалости он был слишком расчетлив: долгосрочно этот фраер был бесполезен – лишний рот, какой толк с сумасшедшего? Но вещи из потусторонней жизни, особенно нестарые, особенно высокотехнологичные – такие как компьютер, – они были словно тотемом для бомжей. Вещи заворожили Вадю, и он испытывал зачарованную умиротворенность от близости к ним – к этой груде книг, компьютеру, глобусу, который со всех сторон рассматривал с тщательностью ювелира, исследующего дефект камня перед проникновенной огранкой.

Неделю они жили на вещах, потом Королев решил всё продать, Вадя стал ему помогать. Они оставляли Надю на хозяйстве и тащили книги на «Боровицкую», где у дома Пашкова на парапете раскладывали свои запасы. Покупали у них слабо, почти ничего, так что Королев скоро решил сдать все книги оптом букинистам-лоточникам, по утрам выстраивавшимся перед Домом книги на Арбате.

Ваде не хотелось расставаться с книгами как с символом жизни, но Королева жгла идея скопить денег на дорогу, на неизвестную дорогу. Он щедро делился с Вадей половиной выручки, таким образом его подкупая.

Вадя в ответ понемногу учил Королева, в основном осторожности и бродяжнической сноровке. На его жалобы о насекомых, которых тот видел на себе, но сейчас отчего-то не замечает, успокоил:

– Блохи – это ничего. Блохи как прискочут, так и соскочут. А вши – те от уныния заводятся, тогда дело плохо. Вон Надька второй месяц тоскует. Мучится.

Королев посмотрел на Надю. Она что-то делала руками, какую-то мелкую работу. Блох Королев видел в детстве, когда играл с дворовыми собаками. Вшей – еще ни разу в жизни.

Наличие приличных пожитков легитимировало их проживание в подъезде. Со стороны выглядело так, что люди переезжают.

Белорусы сначала матерились, но скоро успокоились.

Гиттис уже проходил мимо – не ежась и держа пугач в кармане, а любопытно поглядывая на уменьшающуюся груду.

Королев понял, что надо формулировать свою историю, и делал это четко, назубок, как забубённый, – потому что, чужим выговаривая себя, свою беду, ему становилось проще.

Вадя про себя отметил способности Королева и зауважал. Надя слушала его в основном хмурясь, она не то чтобы не верила – просто вот такие обороты жизни были вне ее опыта.

Наиля Иосифовна подходила говорить с Королевым: «Я думала, тебя убили!» Потом долго цокала языком, слушая, приносила хинкали. Она оказалась большая мастерица. В молодости жила в Тбилиси и была прославленной хинкальщицей. Однажды кормила самого Шеварднадзе – так она рассказывала, стоя на лестнице с пустой тарелкой в руке.

– Ты не знаешь, как меня умоляли остаться. Говорят: вот тебе квартира, у гостиницы «Иверия», в Тбилиси это самый престижный район, на горе, – и вот тебе ресторан: делай вкусно! Нет! Вышла замуж, уехала, стала жить тут, на Тишинке, – взмахивала сокрушенно рукой пучеглазая старуха.

– На юге жить хорошо, это очень правильно, – соглашался Королев. – Я тоже на юг подамся, – сосредоточенно добавлял он.

Горе Королев забил хозяйственными заботами.

Распродав книги, отвез на Митинский радиорынок компьютер. Ездил один – и тогда понял, как страшно ему одному. Примчался в подъезд на всех парах и потом уже никуда без Вади не уходил.

Теперь они с Вадей готовили к продаже автомобиль. За остаток зимы «жигуль» поник: грязный, как кусок земли, он стоял на спущенных колесах, с выбитым боковым стеклом. Из машины были украдены аккумулятор, запаска, домкрат, магнитола; слит бензин, вывернуты свечи, снят карбюратор.

Аккумулятор, карбюратор, стекло он купил на вырученные от продажи книг и компьютера деньги. Машину они отмыли, колеса накачали. Три дня простояли на авторынке у начала Новорязанского шоссе. Надя с Вадей стояли поодаль, чтобы не отпугивать покупателей. Королев к ним время от времени подходил, приносил пирогов и чаю.

Вдали жужжали, ревели, грохотали автомобили. Между рядов ходили возбужденные или нарочито важные покупатели. Продавцы суетились, подновляли, дополняли надписи, меняли цены на картонных табличках или выпивали на задних сиденьях, держа нараспашку все двери, капот и багажник.

Оглядевшись, Королев аккуратно вывел на «карточке» модель, год, пробег и цену.

Весна замерла перед наступлением календаря. Земля просохла, зелени еще не было, и ветер уныло гнал сухую грязь по обочинам, полным дорожного мусора…

За бесценок продав машину пугливо озирающемуся коротышке в морском бушлате со споротыми погонами и нашивками, Королев вышел из вагончика нотариуса, отщипнул от пачки и протянул Ваде.

Тот, подумав, отвернулся:

– Ты что, процент мне платишь?

Королев озаботился гордостью Вади. Он боялся, что новые друзья его бросят. В нем проснулось бережливое желание быть любезным. Например, для Нади в подземном переходе у зоопарка он купил заводную плюшевую собачку. Она тявкала, мотала головой и, ерзая, продвигалась вперед на кривых упорных лапах.

Надя даже не взяла в руки щенка. Только поджала колени, дав ему место проползти, протявкать.

В этот вечер она что-то всё время жевала, украдкой доставая из пакета.

Вадя, как обычно, молчал. Сурово поглядывал на Королева и, когда что-то из его беглой речи вызывало сочувствие, подправлялся, садился ровнее, крякал и доставал папиросу. Иногда, подумав, словно бы еще раз взвесив чужие слова, прятал обратно в пачку.

Вдруг Королев заметил, что Надя перестала жевать. Посерев лицом, она сидела с опущенной челюстью, дурнота владела ее лицевыми мышцами.

Вадя вгляделся в Надю, подскочил, выбрал из-под нее пластиковый пакет, в нем оказалось печенье. Раскрыв, понюхал содержимое.

– Бензину опять наелась, – сморщился он, шумно втянув в себя воздух.

Вадя попросился к Наиле Иосифовне набрать теплой воды.

Кинув в бутыль щепотку марганцовки, он сунул ее Королеву и повел Надю вниз.

Лампа медленно поворачивалась сквозь распустившийся в воде чернильный осьминог.

Королев встряхнул бутылку и ринулся за ними.

Достав с пояса тесак, Вадя вырыл в палисаднике ямку.

Надю рвало безудержно.

Вадя давал ей пить воды из бутылки и объяснял Королеву, что за Надькой глаз да глаз. Месяц назад они на свалке за продуктовой базой нашли коробку галет, пропитанных бензином. Видимо, кто-то собирался сжечь товар, но передумал. Надя хотела набрать галет, взять с собой, но он не разрешил ей. Теперь стало ясно, что она его не послушалась.

Вадя послал Короля за новой порцией воды. Когда тот вернулся, Вадя ссыпал с кончика ножа кристаллы, они слетели, не оставив никакого следа на блеснувшем металле.

– А я не учуял. Думал, от тебя керосинит. Ты же с машиной возился, – сердито буркнул Вадя.

– И я не учуял, – пожалел Королев. – Я вообще запахов не слышу.

Вадя недоверчиво посмотрел на него. Надя отпала от штакетника и, покачиваясь, опиралась рукой на дерево. Лицо ее было мокрое.

Вадя сказал ей, чтоб утерлась, отдал бутыль Королеву и перешагнул ограду закапывать ямку.

ХС

«И все-таки хорошо, что мне не все еще помороки отбили! – однажды утром со всех сил подумал Королев. – Пора выбираться из этой пропасти».

Никогда он не разговаривал сам с собой, но сейчас ему очень важно было слышать себя. Собственный голос успокаивал, выводил из цикла бешеных скачков вокруг одной и той же мысли об окончательной утрате жизни.

– А что… – говорил он себе, и язык тыкался слепо в нёбо, губы едва разлипались. Королев прихмыкивал, откашливался и начинал медленно уговаривать себя: – А что, неужели не выберусь? Надо что-то делать, куда-то идти, как-то спасаться. Уехать за границу? Документы у меня с собой. Вот только помыться надо перед походом в посольство. Но откуда я возьму деньги на билет? И потом – что я там буду делать? Вот так же бомжевать, как я бомжую здесь? Там сытнее, это да. Но куда меня пустят, с какой стати? Назваться физиком, хорошим бывшим физиком? Сказать: “Hello, I would prefer to be your school teacher!” Там вообще оборванцев хватает. И потом, кто ты такой без Родины? Но очевидно – в Москве оставаться нельзя. Москва место негигиеничное хотя бы. И потом, что человеку нужно? Место, где спать? Спать всего лучше на земле. Что-нибудь покушать? Земля накормит, если надо будет. Отступать некуда, но за спиной вся прекрасная наша страна – вот в нее мы и отступим, не пропадем. Отсюда вывод: идти нужно в землю, собой удобрить ее, по крайней мере… Но идти нужно на юг. Там сытнее. Там море. В горах Кавказа есть тайные монастыри. Зимой их заносит по маковку. В них попроситься, если не послушником, то служкой. Носить орехи им буду. А они меня приселят, если что. Или – в Крым, на Чуфуткале, там в пещерном городе на горе есть община. Попроситься туда перекантоваться зиму. А летом всё легче, летом солнце кормит… В самом деле, стать не бомжом, а туристом, гулять везде. Прийти на край моря. Долго жить на берегу. Вслушиваться в то, что за морем. Вглядываться в то, что за ним. Потихоньку готовиться к переходу… Нужно двигаться на юг. Ничего, вон на дворе весна. Природа обновляется. И мы обновимся… – Лицо его скривилось, губа задрожала.

Решение уйти на юг, найти в теплых краях хлебное место успокоило внутренности. Ему вновь стал безразличен Гиттис, жизнь вообще. Мечта наполнила его тягой.

Королеву еще помогло то, что после утраты обоняния он обрел подобие эйфории – в голове у него время от времени подымался легкий, влекущий звон. В носоглотке переставала пухнуть пресная глухота и подымался тонкий одуряющий вкус грозового воздуха. Таким запахом веяло в июльский ливень из распахнутого окна. Иногда он ослабевал, перетекая в трезвящий запах мартовского ветра, промытого талой водой.

Сначала Королев пугался, особенно когда при волне обонятельной галлюцинации глаза застилал дикий красный танец. В бешеной пляске – по синей круговерти – красные, как языки пламени, танцоры неслись вокруг его зрачка. Потихоньку это потемнение он научился выводить на чистую воду. Он просто поддавался, потакал танцорам увлечь себя, а когда цепь растягивалась, убыстрялась, словно бы поглощалась своей центростремительной энергией, он приседал на корточки и изо всех сил рвал на себя двух своих бешеных соседей – танцоров с раскосыми глазами, гибких и сильных, как леопарды, лишенные кожи, – и они опрокидывались на спину, увлекая других, и взгляд тогда прояснялся.

Эти симфонии запахов помогли ему. Он прикрывал глаза и отлетал душой в покойные упоительные области. «Человеку должно быть в жизни хотя бы один раз хорошо, – думал Королев. – Это как наживка. Стоит один раз поймать кайф – не так важно, от чего, – и когда-нибудь потом воспоминание об этом может вытянуть тебя. Что у меня было хорошего в жизни? Голова? Природа? Тело?» Здесь он замирал всем чутьем, пытаясь очистить незримую область наслаждения от наносов бесчувственности, – но у него не получалось ничего представить, кроме сокрушительной плотской любви, которую он пережил однажды в юности.

Кроме внезапного сознания себя стариком, выведшего его на твердую почву, еще ему помогло то, что Надя стала развлекать его. За этих двоих он держался от страха – они были его единственными, хоть и бессловесными слушателями. Ему надо было говорить, он должен был не столько выговориться, сколько речью осознать свое положение, просто сформулировать его. Он оказался не в силах одиноко вынести утрату, обретенную собственным убеждением.

К тому же Королев понимал, что у него нет и толики того опыта выживания, какой есть у Вади. И отношение к нему он питал ученическое – корыстное и благодарное в равной мере. Главным было завоевать расположение этого скрытного вождя, чье придирчивое покровительство не только облагораживало Надю, но и укрепляло его самого перед близостью распада. Свое несколько надменное отношение к нему Королев подавлял наблюдением его изобретательности, непреклонности, того согласия с самим собой, с которой он управлялся со всеми подробностями жизни.

Королев два дня был рядом с Вадей и Надей, сначала как обуза – и потом как младший компаньон. Вместе они сидели под чердаком в его подъезде, на два пролета выше площадки с вещами, куда Королев спускался спать.

В эти ночи вполголоса он выговорил всё.

Ему повезло, что в среде бомжей этого рода всегда было уважение к речи, к собеседнику. Пока человек говорил, ему ничто не угрожало, его не перебивали.

– А то ведь и правда, – в первосонье перед Королевым выборматывалась и ускользала мысль, – ведь правда хочется, страждется на родине дальней, невиданной побывать… Оно, конечно, и понятно, что везде хорошо – особенно для человека непоседливого, но ведь на одном месте ничегошеньки не высидишь. А вот как двинешься, как пойдешь, как пойдешь – вот тогда и полегчает, свет и ветер душу омоют. И солнышко на тебя светит, и ты ему видней, трава, вода в роднике о жизни больше говорят, чем человек со всеми его умственными сложностями, психологизмами, которые только почва для гадостей и любезности… И вот идешь – леса боишься и клонишься к нему в то же время, реке радуешься, в полях тоскуешь… А за Полтавой раскинутся степи, ровное раздолье, полное полувидимой духовитой травы по пояс, солнца, птиц из-под ног… Выколотый зрачок зенита ястреб крылом обводит. Внизу – поля, перелески. Над ними – дыра черноты: белый глаз солнца – прорва света, зрения провал. Жаром напитан воздух. Солнечный сноп. Колосья сжаты серпом затмения. Великая жатва жизни горит, намывает ток. Шар в бездне пара рдеет, дует в пузырь окоема, и горячая стратосфера набирает тягу взлета. Белый бык бодает пчелу зенита и на обочине полудня ворочает плавную пыль. Над медленной водой – слабые ветви тени. Скошенное поле – круг прозрачного гончара. Расставленные скирды. Меж них струится лень. Полуденная лень, горячая, как заспанная девка. Пес дышит языком на хлебе. Вокруг в стреногах кони бродят. Вдали безмолвное село. Холмы облиты маревом – и дышат. Как душен сад. Примолкли птицы. Скорей купаться, ах, скорей! И вот прохладная река. Коса глубокой поймы. Тенистый куст. Песок обрыва. От шороха мальки прозрачны. Долой рубаху. Взят разбег, и – бултых – дугою – нагишом! В объятия – упругие наяды. Такие искры, брызги – башка Горгоны из стекла. Как смерть прохладная приятна, как прекрасна. Трава потом нежна, нежна как прах. А степи идут до самых теплых морей, где живут цикады сладкогласные, где деревья зимой ни листа не обронят, где человеку жить в довольстве и справедливости легче… И вот туда как раз и следует идти… Тут у нас где только не побываешь, раз ноги сами заведут. А вот начать бы вдоль рек – с Оки на Волгу, и дальше к югу, бережком, за правдой… А то – что дома-то, а? Справедливости в человеке меньше, если он на одном месте сидит… Ход прямой, свет белый вокруг всю неясность из души выметут…

…Так справедливо грезилось Королеву – и видение забирало его дальше, с подробностями представляя, как карта развернется перед ним и его попутчиками… Как очнется перед взглядом и минет среднерусская равнина, как спустя месяцы откроется Великий Юг: свечки тополей, Таврида, паром Севастополь – Синоп, как двинется навстречу малоазиатское побережье, как кремнистая долина Каппадокии разольется под ногами закатом, голодом, надвинется армией слоеных столпов; как однажды утром встанут они на гористую дорогу на Леванон, как после нескольких дней проволочки с паломнической визой на границе в Газянтипе наконец минет транзитной сотней километров Сирия, как пройдут они Бейрут… и пустынный КПП перед Кирьят-Шмона – и вот уже поворот на Цфат, вот губы шепчут землю, вот цветущие сады на взмывающих склонах – и мальчонка верхом, в белой рубахе, цветущей веткой погоняет мула ввысь по переулку… А потом загрохочет, зачадит вокруг тахана мер-казит, “Show Must Go On” будет литься из музыкальной лавки, и в ожидании автобуса на Кфар-Сабу Вадя вопьется в питу с огненными фалафелями, Надя самозабвенно будет держать в руке винтовой рожок с мороженым, сласть будет плавиться и течь, но Надя так и не лизнет, не решится, и Королев, наконец заметив, вынет платок и аккуратно, нежно вытрет и польет ей на руку из своей питьевой бутылки…

XCI

Королев долго считал, что Надя совсем дурочка. Она или скоро теряла внимание, или, напротив, слушала поглощенно. Один раз она слушать перестала, достала свои игрушечные вещи, блокнот, книжку с пестрой обложкой, на которой веснушчатый мальчик катил огромную тыкву, достала баночку с кремом, открыла, тронула пальцем и облизала его. Как вдруг она стала зажимать уши, корчиться, хныкать, дрыгать ногой – и кинула в Королева пластмассовыми ножницами.

– Не лезь, Надька. Дай человек доскажет, – одернул ее Вадя. Но Надя не сразу успокоилась и долго еще морщилась, прикладывала ладони к ушам.

И вдруг один раз она обратилась к нему, и он вздрогнул от вопроса:

– Когда ты мне бисер привезешь? Я всё жду, жду. На свадьбу мне бисер нужен, для вышивки. И пуговицы красивые. Как большие раковины, знаешь? Так что привези мне, ждать буду.

Королев испугался. И поспешил согласиться:

– Привезу, конечно, привезу.

– Не забудешь? – не поднимая глаз, спросила Надя.

– Не забуду, – кивнул Королев.

– Все так говорят. Никто не привозит. А мне на свадьбу надо, – грустно сказала дурочка, возя пальцем по странице. И погодя добавила, деловито сокрушаясь: – Всю зиму с мамашей провалялись. Бока отлежали.

Королев здесь не нашелся что сказать. Он помолчал.

– Что читаешь?

– Книжку одну, не скажу. Книжечку мою. Книжечку. Книжечку. – Она необычно произносила слова, словно бы стараясь вспомнить еще что-то, но ничего не получалось, и, чтобы заполнить пустоту, называла то слово, которое у нее уже было.

А однажды, когда они перетаскивали вещи на продажу, она подпала к нему, прося:

– Поцелуй!

Королев не задумываясь ткнулся носом через вельветовый берет в ее макушку.

Надя покраснела и прибавила:

– А тебе если крупный бисер попадется – привози! А мелкий есть у меня… Мелкий.

Вадя при этом посматривал на Надю. Внимательно, как на расшалившегося, но еще не переступившего грань ребенка.

ХСII

Потихоньку Королев распродал все вещи. Вадя присматривал за ним. Он сдержанно принимал желание Королева поделиться заработанным. Но вот Наде нравилось, что у Королева есть деньги и что им не нужно теперь маяться по помойкам, собирать бутылки и жестянки.

В конце мая потеплело. За домом припавшим к земле облачком зацвела яблоня. В сумерках, когда цветы прикрывались, казалось, что дерево дышит.

Вверху кричали стрижи. Майские жуки кувыркались над палисадником. Вадя, чтобы развлечь Надю, сбил ладонью двух хрущей и связал длинной ниткой. Они летали как коромысло. Один падал, тянул другого, падал и второй, но тут набирал тягу первый.

– Тяни-толкай, – вдруг узнала Надя. – Тяни-толкай! – Она засмеялась.

Она долго не могла остановиться, смеялась, под конец через силу, так что Королеву показалось, что это не смех, а плач.

Вадя знал, что ей нельзя перевозбуждаться, порвал нитку, распустил летунов – и увел ее в сторону.

Проблем обитатели подъезда у них не вызывали, да и они старались жить незаметно. Гиттиса вообще не было видно. Королев лишь однажды встретил его. Толстяк вылезал из машины, остановленной у подъезда. Завидев Королева, он плюхнулся обратно на сиденье и заблокировал двери. Глядя в сторону, напряженно сидел, положив руки на руль. Королев неотступно стоял на тротуаре, неподвижно смотрел на бывшего начальника. Видно было, как тот сопит. Потом завел двигатель и медленно отъехал.

Так что они могли бы оставаться в Москве и дальше. Но Королев взял Вадю в оборот и стал уговаривать его идти на юг.

– Понимаешь, город – грязная среда, нечистое место. И не только потому, что мы тут все завшивеем. На природе разве б вши у нас были? Если бы природа нас приняла, она бы вшей всех выместила сама, они противны ей. А город – он клоака, в нем паразитство живет само собой. Здесь человек человека сосет. Город сосет землю. В нем нечем облагородиться или просветлиться, неоткуда выше ступить, понимаешь? Здесь мир в нутро не проникает… А ты видел когда-нибудь море?.. – спрашивал Королев и брал паузу, чтобы продохнуть, прожить снова слова, которые должны были у него сейчас выйти.

В ответ Вадя задумался:

– А я не вшивый. Я в позапрошлом году последнюю гниду лаком свел. Надьке тоже надо лак купить. Лаком для волос гнид ихних душат, – объяснял Вадя Королеву, который и так знал, что личинок вшей нужно обезвоздушить обильным слоем лака, а потом смыть.

Королев закивал и стал соображать, что надо помыться, срочно.

Тем временем Вадя озадачился. Он не вполне понял, к чему ведет Королев, и размышлял, что ему рассказать в ответ. Он тоже хотел рассказать ему чего-нибудь существенного, не просто баек каких-нибудь. Уловив мотив протеста против города, он стал рассказывать про бунт.

Король слушал весь вечер, вникал. Тогда-то он и сказал Ваде:

– А я тебе скажу, что бунт внешний ничего не даст. Бунт должен быть внутренним, чтобы мозг засветился. Потому что только тогда у нас появится шанс стать собственными детьми, когда мы решимся стать иными.

ХСIII

Вадя не сразу дал Королеву себя уговорить. На Кавказ идти отказался наотрез:

– Был я там уже, хорошо похавал, до сих пор утираюсь. На Кавказ от несчастья к несчастью ходят. Не пойду. В Крым, пожалуй, ходу есть.

Прежде чем выйти из города, они довольно еще побродяжили по Москве.

Перво-наперво сходили помыться. Купили два флакона лака, залили себе в бороды и волосы, Наде построили страшный колтун на голове. Вадя подумал и зачем-то заботливо накрутил ей башенку-спираль. И так – страшные, косматые – пошли они в Петровско-Разумовскую ночлежку мыться. Вадя Королеву был ниже плеча, так что троица выглядела живописно.

В ночлежке помылись, погужевали три дня на кроватях, застеленных колючими солдатскими одеялами.

Вадя сутки напролет играл в шашки со знакомым корешом – молодым парнем с оплывшим улыбчивым лицом. Когда он двигал шашки, тонкие его белые руки, покрытые цыпками, вытекали из-под рукавов.

Королев всё время дремал. С закрытыми глазами он слушал, как шаркают, как стучат шашки, как крякает парень, проигрывая Ваде.

Надя возилась сама, потом подладилась к Королеву. Снова спрашивала про бисер, горевала.

Королев стал заговаривать с ней. Заметил, что она что-то пишет на коленке, расспросил. Оказалось, она в столбик складывает.

Тогда он дал ей задачу на дроби, показал, как вычисляется остаток, объяснил бесконечные дроби.

Надя слушала молча.

Напоследок он написал ей несколько задачек.

Она принялась за них.

Королев всё ждал, когда она покажет решение.

Наконец сам попросил.

Надя и не выдала, что слышала его, – только тихонько отложила тетрадку.

В ночлежке ходил человек, из гражданских. Интервьюировал бомжей. Подсаживался, устанавливал на коленке дощечку с широкой жестяной прищепкой, удерживавшей стопку разграфленных анкет в мелкую клетку. И долго расспрашивал – как попали на улицу, где жили, как тужили.

Поговаривали, что вот таким волонтерам выдают коробочки с анестезирующей ментоловой мазью, какой пользуются патологоанатомы, вымазывая ею нос, чтобы не слышать запах. Сравнение их с трупами вызывало среди бомжей неодобрение, но сама технологичность такого подхода неодобрение это притупляла. Так что воодушевление, с которым бездомные воспринимали возможность поведать высшей инстанции о своей доле, уже ничем не была омрачена.

От рыжего бородатого крепыша в свитере «с оленями», похожего на геолога, в самом деле разило мятой. Он расспрашивал с кротостью, с тактом и участливым выражением, опросником пользовался редко.

Бомжи поднимались на локте, вслушиваясь в рассказ товарища, перебивали или крякали, выражая отношение.

Бородач говорил с сильным акцентом, и, когда он подсел к Королеву, тот спросил его, откуда он. По всей видимости, изначально бородач выделил Королева за выражение лица и отвечал охотно.

Оказался он норвежцем, уже три года наезжавшим в Россию с гуманитарной миссией. Раньше плавал радистом на китобойном судне, сейчас на пенсии. Пока бороздил северные моря, изучал русский язык, в эфире у него были друзья-радиолюбители. Владимир Зеленин. Да, Владимир Зеленин из Баку, он был его первым русским другом, приславшим ему почтовую открытку, подтверждавшую факт установленной радиосвязи.

В Россию Фритьоф – так звали бородача-волонтера – впервые приехал именно затем, чтобы повидать своих радиодрузей. Сейчас он катается по миру, изучает бездомных. Говорит, в бывшем СССР можно услышать особенно интересные истории. Здесь снятся необычные сны. Он от них плачет. Чувствует себя ребенком. От этого он поправился душевно. И стал еще больше путешествовать.

Например, он был в Казахстане. Там их группа искала бомжей. В Казахстане почти нет бездомных, потому что все живут небогато. Если живешь бедно, тогда ценишь то, чем живешь, и держишься за последнее со всех сил. Но тем не менее они нашли бомжей. Целую колонию в степи, рядом с космодромом Байконур. Около сорока человек. Посреди пустого места они обитали на заброшенном стартовом столе, не использовавшемся уже с конца 1970-х годов, под обломками первых ступеней ракет, служивших им кровлей. Они взбирались на стол – на могучую бетонную плиту, потрескавшуюся, поросшую в щелях травой, а в центре, между ажурными крыльями установочных ферм, почти зеркальную, – и спускались с него в степь, изборожденную увалами, рассеченную подъездными путями, которые вели к стальному арочному каркасу, некогда бывшему сборочным ангаром.

Наконец власти снарядили отряд милиции для вывоза бомжей из опасной зоны: вся степь вокруг была отравлена ракетным топливом.

Сидя в автобусах, бездомные плакали.

Фритьоф интервьюировал их всех. Это были особенные бомжи, со своим необычным укладом. Питались они байбаками – сусликами. Охотились на них каким-то сложным загонным методом. Главное – отогнать байбака от норы. Мясо суслика очень питательно, почти сало. Раскопав нору, бомжи горстями доставали из нее злаки. Так они и жили: питались кулешом, сваренным из степных злаков и мяса суслика; одевались в плащи и шубы из суслячьего меха. Воду брали из родника километра за три, в балочке. Вот только цвета отчего-то она была бирюзового и сладковатая. И байбаки в тех местах не переводились и вырастали очень крупные, больше кошки. Вместо посвистывания на закате они издавали крик – протяжный, тревожный клич. Не будучи социальными животными, суслики в тех местах почему-то перекрикивались, словно бы чтобы что-то выяснить, перед тем как залезть в нору на ночевку.

У космодромного народца было даже свое кладбище, небольшое – девять могилок, за которыми тщательно ухаживали, возводя из камешков оградки, обсаживая дикими тюльпанами, высевая мак. Зимой грелись вокруг тлеющего кизяка, который собирали на кочевьях, – это был один из постоянных экспедиционных трудов. Жилища байконурских бомжей представляли собой ржаво-белые вычурные сооружения из обломков ракетных корпусов. Вокруг бродили люди в лоскутных лоснящихся шкурах, которые тряслись и колыхались при шаге.

Четыре красные буквы «С» – полумесяцами и две буквы «Р» были рассыпаны там и тут на цилиндрических крышах. В отдалении от пускового стола стояли развалины машинно-тракторной станции, водокачка еще времен покорения целины. Всё вместе с высоты напоминало поселение будущего или декорации научно-фантастического фильма.

Занятия бомжей состояли в приготовлении пищи, охоте на сусликов, поиске в степи обломков ракет и пеших путешествиях за семьдесят километров в поселок Восток-2, где они шабашили ради лакомств – чая, конфет и кумыса.

– Местность там плохая, – качая бородой и разглаживая ладонями толстые колени, рассуждал Фритьоф. – Ровное место. Кругом горизонт. Далеко взлетает ракета. Земля гудит, трясется. Огненный шар надувается над горизонтом. Потом высоко стоит столб зеленого воздуха. Ионы! Молекулы разрушаются огнем ракеты…

И вот этот многокилометровый столб, – дальше Королев соображал уже сам, – переливается, сопрягает зеленовато-перистое свечение, замирает разводами цвета, перетекает, оправляет крылья, поднимает взор – и тает.

Эти видения бомжи наблюдали сутки напролет после взлета. Ночью, особенно летом, столб таял, но не исчезал.

Среди байконурских бомжей жила легенда о специальной ракете, способной взять их на небо, в колонию лунных поселенцев. Этот чудовищный слух привлекал сюда бездомных даже из Оренбургской и Курганской областей.

Но не каждый мог стать полноправным поселенцем. Община строго присматривала за пришельцами больше года. Случалось, что не выдержавших экзамен прогоняли.

Из общины изгонялись и провинившиеся: воры и буяны. Специальная бригада гнала их палками по степи десяток километров. А были и такие, которых не прогоняли, но и не допускали к общему котлу жизни. Селили их в водокачке или подле нее, под скорлупками.

– Причем что удивило меня чрезвычайно, – ахал Фритьоф, обхватывая себя руками, – так это то, что в общине не было вождя. Наверно, потому, что было много женщин, втрое больше мужчин…

А еще в ночлежке Королев видел, как ночью Вадя поднялся с кровати, присел на корточки к Наде и стал гладить ее по голове, приговаривая шепотом:

– Родиночка, родиночка, родиночка.

XCIV

Королеву уже невозможно было оставаться в Москве. Но Вадя был упорен.

– Погоди, – говорил, – дай попрощаться.

Вадя сомнамбулой водил их по всем бомжевым местам Пресни. Всё что-то высматривал, искал, расспрашивал бомжей о Пантелеймоне, о Зое-стружке. Никто не знал.

– Тогда, – говорил им Вадя, – сказывайте, Строгий кланялся, что ушел в Палестины.

Королев изнывал. Надя равнодушно ходила за Вадей.

На Пресне нешуточных подвалов, как на Солянке, не было, зато имелась разветвленная система старых бомбоубежищ. Под Трехгоркой, под старыми цехами таилась система сухих дореволюционных складов. Был еще склад братьев Лагидзе, тифлисских лимонадчиков, где в 1905 году хоронилась подпольная типография.

Пресненские бомжи обретались в Ермаковой роще, у Мелькомбината за рекой, в склепах XIX века на Ваганьковском кладбище, на рынке, на платформе Тестовская и на Шелепихе, в заброшенных бараках Пресненской пересыльной тюрьмы – мрачного места, полного каторжной тоски-ненависти. По всем этим местам провели Королева Вадя и Надя – и всюду он скучал смертно, отовсюду ему надобно было срочно исчезнуть. Вот только на Пересыле его было не оторвать от ограждения гигантской стройки Москва-сити. Вид огромного провала, в котором можно было захоронить целый город, поднимал у него внутри простор. Великая пустота обратной тягой вынутого со дна грунта тянула его вверх. Подолгу он потихоньку ходил вдоль ограды, перебирал пальцами ячейки рабицы. Он был заворожен этой пропастью. В ней ползли грузовики, ворочались экскаваторы, били фонтаны сварки, опускались и вздымались решетки арматуры. На выстроенных основаниях небоскребов вращались подъемные краны, чуть в стороне висел рекламный дирижабль. Сзади по многоэтажным рукавам эстакады бежал поток автомобилей.

Королев за день обходил всю стройку. И замирал внутри. Она влекла его, как могила.

XCV

Пока шатался с ними, Королев не скучал, вдруг придумав невиданный способ добычи денег.

Наконец он урвал момент и купил в магазине «Чертежник» на Дорогомиловке большие листы ватмана и клей.

На привале в парке на скамье свернул из ватмана и проклеил длинный узкий рупор.

Через весь город, поглощенные озабоченностью, они пронесли его на Курский вокзал, спрятались за киосками. Со стороны они походили на ремонтников, взявшихся за непонятное, но важное дело.

В качестве штатива Королев использовал Надю.

Рупор направили в сторону цыганок, кучковавшихся в стороне от вокзальной площади, на пути в переулки. Здесь они завлекали молодых пассажиров, гадали им, завораживали, шантажировали предсказанием. Например, говорили: «Молодой, молодой, сюда иди, сюда иди, такую вещь скажу, семь лет бабы не будет, всё, что не жалко, отдай, дети голодные, ты отдай, а завтра сюда приходи – отдадим тебе».

Испуганный человек отдавал им всё содержимое кошелька.

Королев придумал вот что.

Он дождался, когда одна из цыганок отделилась от группы.

Тогда он направил на нее свою «трубу Вуда» и вполголоса стал убеждать:

– Соль тебе в глаза, подлюка, зачем людей грабишь? То, что ты человеку сейчас наговорила, пусть на твоего мужа перейдет. Оставь деньги на земле и не воруй.

Цыганка посерела от испуга.

Озираясь и посматривая вверх, она видела, что ни рядом, ни ближе, чем в ста шагах, никого не было.

Спокойный голос Королева раздавался у нее над ухом.

Перекрестившись, цыганка подбежала к своим товаркам.

Те стали поправлять платки и беспокойно перекладывать детей с руки на руку.

Королев перевел рупор в их сторону.

– Зачем людей грабите, мерзкие, – шепнул он.

Цыганки заозирались и побежали. Через час вернулись. И быстро-быстро посыпали место монетами и купюрами.

– Сыпь, не жалей, – потребовал Королев, вновь наведя с Надиной спины рупор.

Цыганки стали доставать деньги из юбок. Вадя крякнул и пошел прямо на цыганок, которые уже бежали с проклятого места.

XCVI

Наконец почистились, снарядились и отправились электричкой с Киевского вокзала. Королев приобрел билеты. Прикинув, сколько не жалко потратить, он сэкономил и купил только до Крекшина.

Шевеля губами, Вадя важно рассмотрел билеты. Две бумажки спрятал в зарукавную нычку, другую протянул Королеву. Но вдруг убрал в рукав руку, буркнул:

– Посеешь еще. У меня живее будет.

На выезде из Москвы они нагнали лиловые лохматые тучи, сгущавшиеся по ходу поезда в клубящуюся черноту.

Рушился ливень, молнии метались во всех окнах вагона, треск поглощал шум поезда.

На полном ходу в полупустой вагон, заливаемый в заклинившую наискось форточку, влетела обломанная ветка, полная мокрых листьев.

Надя, прижимавшая альбом Матисса к животу, подобрала ее и провела у лица.

Ветка пахла дождем и листвечным ветром.

Листья трепетали от напора воздуха из окна.

Не чувствуя запаха, Королев смотрел на Надю, словно на отлетевшую часть своей души, уже потерявшую связь чувства.

Поезд вырвался в солнце, окно засверкало травой, листвой, каплями, летящими с телеграфных проводов, которые волнами бежали за вагоном.

В Крекшине Королев повел друзей за поселок, в лес, пробрался к речке.

За автомобильным мостом, на котором стоял столб с синей табличкой «р. Незнайка», он стал оглядываться и, когда мост пропал из виду, остановился на первом песчаном пляжике.

Посмотрел на обоих:

– Раздевайтесь мыться. Песком тереться, мылом мылить. – Королев поднял перед собой в воздух и опустил в траву кусок детского мыла. Вадя набычился и стал раздеваться. Королев ушел в лес. Приметив неподалеку муравейник, вернулся.

Вадя и Надя, голые, стояли в реке.

Королев изумился красоте тел.

Вадя намыливался. Надя трогала ладонями воду и медленно охватывала свои плечи.

Скульптурное тело Вади поворачивалось сухими мускулами, плечистым корпусом, узловатыми сильными руками – под большой мокрой головой – на фоне реки, слепившей прыгающими, дрожащими бликами.

Надя, видимая против солнца, стояла задумавшись, поглощенная видом мелкой бегущей воды.

Вдруг Королев покраснел, хлопнул себя по шее и поднял с травы одежду.

Он вернулся в лес, разделся и с солнечной стороны разложил вещи вокруг горы муравейника, привалившегося к стволу сосны.

После чего сам прыгнул в речку, выше по течению – и стал спускаться к друзьям, барахтаясь на мелкоте и планируя, зависая над дышащими бочагами.

Три часа они просидели в воде, поджидая, когда муравьи растащат с одежды всех насекомых.

Водомерки скользили, останавливались, исчезая в промежутке перемещения, жуки-плавунцы протискивались сквозь воду, голавли то и дело пугливо оплывали мелководье за перекатом, на корнях телореза, нависших над водой, сохли раскрывшиеся из страшной каракатицы-казары большие стрекозы. Они были похожи на скомканных Вием химер.

Облака тянулись в воде через женское тело.

Оно слепило.

Отворачиваясь, давая плавающему незрячему пятну наползти на боковое зрение, Королев жмурился, потому что ему никак не удавалось изгнать из-под век свечение Надиного тела.

Река перетекала чистым ровным слоем через живот, возносилась к груди – и дальше взгляд уходил выше берега, проникая в ряд сильных мачтовых сосен, полных теплого света, скопленного в полупрозрачных отставших чешуйках коры.

Время от времени Вадя то одним, то другим боком приподнимался из воды, чтобы согреться.

Выйдя из речки, Надя заблагоухала шиповником.

Эта галлюцинация мучила Королева несколько дней, то пропадая, то возвращаясь снова мучительным и сладким задыханием.

XCVII

Четыре дня они по солнцу забирали на юг – ночевали у костра, хоронились от дождя под елью. Скользкая мягкая хвоя не намокала и хранила под ладонью тепло. На пятый день, войдя в Серпухов, долго препинались о крутые горки, над двумя речками, завертевшими девятивальной круговертью и так попутанный пчелиною, лепной застройкой город. Хлопотно проталкиваясь сквозь толчею на закрестивших рынок перекрестках, отстояв в сутолоке, запруженной крестным ходом вокруг женского монастыря, к вечеру они всё же вырвались на распах совхозных полей и побрели по сияющему атмосферой приокскому простору.

На краю заливного простора Ока угадывалась по темному валу прибрежных деревьев. Далеко-далеко над противоположным берегом сияла крупинкой сахара Поленовская церковь. Она крепила под небосвод возгон парящей массы взора.

За деревней Калиново они остановились. В этих местах когда-то проходил рубеж обороны Москвы. На пьедестале стоял серебристый самолет Як-2. Внизу на табличке, изображавшей карту, Королев прочел, что в январе 1942 года с этого рубежа 49-я армия отбросила немцев от берега Протвы и перешла в наступление. На карте Королев заметил обозначение аэродрома – поблизости от того места, где они находились.

Очутившись среди полей, они были поглощены зрением. Отныне друг на друга почти не смотрели и, когда разговаривали, взгляды были обращены к горизонту.

Плоскости и крылья лугов, перелесков распахивали ширь и даль. Душа хлебным мякишем выкатывалась на праздничный стол. Взгляд купался и реял, потихоньку увлекая за собой всё существо без остатка.

Когда тень облака набегала на поля, очерняла реку, взгляды их омрачались – вместе с лицом земли.

Королев вообще в каждом ракурсе рельефа старался отыскать образ лика – и находил: сердитый или мягкий, милосердный или строгий, но всегда открытый и прямой.

Глядя вокруг, они все – даже самоуглубленная или вовсе пустая Надя – целиком помещались в простор, учась угадывать дальнейший путь наслаждения зрением.

Вскоре они вышли на рубеж. За ним открывалось аэродромное поле. Оно было утыкано прутиками с привязанными к ним выцветшими тряпками.

Заросшие болиголовом ржавые костровые бочонки тоже означали посадочные коридоры.

Вдалеке, почти до винта скрытый бурьяном, стоял вертолет. Подальше в леске они увидели четыре спортивных самолета и один побольше – Ан-2, «утку». Всё хозяйство аэродрома составляли два домика – контора и диспетчерская, ангар и три сарая, крытых толем.

Надя обошла сарай, следя за тем, как в щелках поворачиваются косые плоскости тихого света, высоко проникающие внутрь, в теплый сумрак. В сарае, на земле, в какой-то особенной чистоте лежали упряжь и оглобли.

На самом краю взлетного поля, рядом с шестом, оснащенным полосатым ветровым чулком, был раскинут шатер, забранный под маскировочную сетку. На ней большими клеенчатыми буквами, белоснежно хлопавшими на ветру жабрами, было выведено: БРАТЬЯ РАЙТ.

Определив стоянку в соседнем леске, Королев отправился на разведку. Через два дня она привела к результатам. Королев с Вадей принялись выкашивать посадочную полосу. Надя мыла посуду, подметала, отваживала от аэродромной мусорки дачников, норовивших сбросить в чужой контейнер свои пакеты, строительный хлам, лом – ржавую печь, ванну, облепленную цементной коростой, крошеный шифер.

Всю полосу Вадя и Королев выкосили за четыре дня. На перекуре слушали, как певуче вжикают и звенят оселки, как купается жаворонок в слепящей мути зенита, как отдаленно то пропадает, то нарастает звук самолета. Птичий его силуэт то барахтался, то рушился «бочкой», то повисал в пике, то рассыпался плоскостями в салютующем штопоре.

В какие-то мгновения звук мотора пропадал вовсе, и Королев привставал на локтях, и, пока высматривал запавший в воздушную могилу самолетик, движок вновь выныривал из звона и стрекота поля.

Хозяин кафе – лысый толстяк с мешками под глазами и грустным взглядом – делил себя между тремя занятиями. Или он бегал трусцой со своим фокстерьером по лесу. Или пришпиливал в кафе к сетчатым стенам балагана фотографии старых самолетов и дирижаблей. Или выпиливал, шкурил, клеил, лачил, шпатлевал плоскости и фюзеляж планера, стоявшего неподалеку в ангаре, полном сена и заржавленных огнетушителей. Закончив латку, он гладил рукой крыло, вел ладонью, прикладывался щекою, выслеживая и наслаждаясь гладью, профилем, яростно застывшей, рыбьей тягой лонжеронов.

Толстяк был похож на крота, выхаживавшего мертвую ласточку.

По выходным на аэродром наезжали москвичи. К ним относились бережно, так как они приносили аэроклубу единственный доход. Два часа их инструктировали и учили укладывать парашют. Затем усаживали в «утку». Сидели они рядком, с бледными, нервными, или сосредоточенными, или возбужденными лицами. Оживленной веселостью или углубленным ступором отличались новички. Решительностью бравировали только набравшие десяток-другой прыжков – число, но не опыт.

На стенах кафе висели фотографии доисторических летательных конструкций, скорее всего, никогда не бывавших в воздухе, больше похожих на этажерчатые гладильные доски с запутавшимся между ними велосипедистом, чем на летательные аппараты. Тем не менее творения эти были исполнены такой мощи непрямой мысли о воздухе, о полете, что казалось, будто конструкция должна подняться в воздух благодаря одной только силе противоречия, возникшей между страстью и реальностью.

В кафе хватало посетителей. Здесь спортсмены оставляли друзей, жен, детей. Дети бегали по полю, запуская воздушных змеев. После прыжков и прогулочных полетов все устраивались компаниями в плетеных креслах, пили пиво, кофе, закусывали, всё время посматривая в небо.

Находясь на краю поля, единственное, что видишь, – небо. В глазах и солнечном сплетении всё еще стоит воздушный столб свободного падения. Параллелограммы и лоскуты полей, лезвие реки и кучевые россыпи лесов и рощ скользят под качелью строп, лениво колышущегося, хлопающего купола, реют и стынут, долго-долго поворачиваясь, раскрываясь, – как вдруг взрывчато всё рассыпается на отдельные кусты, деревья, кочки, травинки, чертополохи, горизонт меркнет от удара в ноги и схлопывается над головой…

Полуденная толща воздуха звенит, и короткая щедрая радость приобнимает душу.

Тенистый леопард бежит по ветерку, роющемуся в кронах.

XCVIII

Если Надя долго смотрела на насекомое – раскормленное вниманием, оно незаметно укрупнялось, крылья разрастались ветвистыми витражами, слюдяные их плоскости рассекали воздух фасеточным сиянием, зенки наливались стеклянистыми, жившими рябой, отдельной жизнью глыбами, в которые странно было заглянуть; ноги вымахивали в многоэтажные зубчатые сочленения, челюсти раздавались шевелящимися стопками страшных лезвий, бока и волосяное брюшко то наливались тугим глянцем, то выдыхали, как кожистые паруса под штилем.

В поле, под воздушными текучими стадами, городами и странами облаков, от непрестанно изменчивых границ которых нельзя было оторвать глаз, было полно насекомых. Кузнечик разрастался до высоты лошадиной холки и, страшно грохнув, пронзал высь, уменьшаясь в конце дуги, пропадая за частоколом травинок. Синяя стрекоза месила воздух стеклянным геликоптером. На муравья Надя садилась верхом и, управляя усиками, за которые держалась, как за рога велосипедного руля, взбиралась на нем – как на муле – в самую чашечку цветка, где они вместе отпаивались нектаром. Озаряющие крылья лимонницы были полны коврового рельефа пыльцы, в котором тонули пальцы.

Больше всего Надя боялась больших зеленых стрекоз, шершней и особенно косиножек, которые вырастали над ней колоколом ножек, возносивших в зенит страшную пучеглазую челюсть. Купол многочленных ножек дышал и шатался, перебирал стопами. В челюстях паук держал почти бездыханного Королева. Решив его спасти, Надя стала тянуться, взбираться по скользкой костяной ноге – и сумела преодолеть первое колено, как вдруг нога дернулась, пошла – и закачалась, и, складываясь косою, пошла выкашивать воздух, высоко и страшно пронося ее меж огромных ворсистых стволов, нежной жильчатой зелени листов, под зонтичным пухом одуванов.

Надя следила за приготовлениями парашютистов неотрывно.

Инструктор, сухой старик в штопаном тренировочном костюме, никогда не прогонял ее, когда она садилась на траву в кружок вместе с теми, кто собирался прыгать впервые.

Аэродром этот существовал еще со времен ОСОАВИАХИМа. Чкалов, наезжая из-под Егорьевска, инструктировал его первых пилотов. Об этом рассказал Королеву хозяин кафе. Вадя вообще не знал, кто такой Чкалов…

Он лежал в траве, раскинув ноги и руки.

Солнце опускалось на его переносицу.

Коса лежала за головой, острие касалось запястья.

Королев поймал кузнечика, тот брызнул из пальцев, отстегнув ножку. Она сокращалась между подушечек указательного и большого, как часовая пружинка.

Вадя видел, как в вышине протянулась «утка», как просыпались восемь куполов, как остановились, стали укрупняться, растягиваясь в разные стороны, парашютисты…

Надя опустилась неподалеку от них.

С изменившимся лицом Королев бежал к ней.

Вадя шел, не торопясь, строго вглядываясь в то, как она рухнула, как не сразу поднялась и, дернувшись, встала неподвижно, прямо, с вытянутыми с силой руками, опутанная постромками, с мертвенно бледным лицом.

Из прикушенной ее губы текла на подбородок и шею кровь.

XCIX

После Надиного прыжка Вадя что-то задумал. Теперь он отлынивал от косьбы и всё ходил у самолетов, заговаривал с механиками, угождал им подсобной работой.

Спали они в сарае на сене. Хозяин им запретил курить внутри, сказав, что выгонит.

Вадя ночью выходил наружу подымить.

Что-то заподозрив, Королев всякий раз увязывался за ним.

Вадя виду не подавал.

И вот однажды под утро Королев открыл глаза.

Сарай наполнялся изнутри рассветом.

Сено оживало каждой травинкой, каждым сухим цветком – васильком, кашкой, сурепкой…

Вади не было. Королев выскочил наружу.

По росе темнел след, ведший к самолетам.

Скоро он оказался на стоянке.

Вадя сидел под откинутым кокпитом и, щурясь, смотрел прямо перед собой. Солнце всходило на него прямо по курсу.

Увидав Королева, подмигнул:

– Ну-ка крутани, братишка! С пола́борта возьмет.

– Иди ты к черту! – заорал Королев.

Он махнул рукой и обежал самолет с другой стороны:

– А ну, вылазь! Кому говорю?!

Королев боялся поддаться и потому нервничал и кричал, одергивая еще и себя.

Вадя плюнул и потихоньку стал выбираться из кабины.

С

Пример Нади вдохновил и Королева, и он попросился полетать.

Летчик – крупный лысый дядька с умными глазами – допил кефир и теперь складывал в школьный пенал кузнечиков, которых собирал с замасленной овчинки. Это был такой способ ловли наживки – для рыбалки. Летчик расстилал овчинку, и кузнечик, попав на нее, как на облако, не мог дальше прыгать. Под ним проминались волоски меха и проглатывали усилие толчка.

Вадя молча смотрел, как Королев усаживается в кабину, поджимает ноги. Летчик заметил, что Вадя топчется рядом, – и позвал его тоже занять место пассажира.

Вертолет ринулся вдоль реки на бреющем.

Под ними понеслись бледные языкастые отмели, крутые лесистые берега, причалы, веером облепленные лодочками.

Вадя сидел едва живой, но поглядывал с суровостью.

Королев задохнулся ветром восторга.

Река взяла крутой поворот, они вписались в излучину, окинули разворотом городок, рассыпавшийся здесь по ярусам надпойменных террас, – и полетели обратно напрямик, через лес, замелькавший страшно близкими верхушками сосен.

На аэродроме было уютно – они честно работали, никто их не гнобил, всё вокруг состояло из насыщенной смеси воздушного ремесла и наслажденья полетом. Они сами не заметили, как покинули аэроклуб.

Просто встали утром, не сговариваясь вышли на шоссе, потом свернули в рощу, вышли на череду полей, перелесков, в которых искали грибы, варили кулеш, пили чай…

Королев решил идти на юг, ориентируясь по солнцу и невзирая на наличие дороги. Но дороги почти всюду были грунтовые, пыльные или непролазные в низинах, – они шли через поля, множась колеями, которые сходились, расходились, ответвлялись. Вдоль главных дорог, которые можно было отличить по наличию на них крупной щебенки, иногда встречались погнутые скорлупки автобусных остановок.

Ночевка в поле была курортом по сравнению с ночевкой в подъезде. Погоды стояли сухие, роса и зори побеждались костром и теплыми вещами. Выдавая Наде ватник, Вадя любил вспомнить присказку:

– Холодно не бывает, бывает мало одёжи.

Они шли с наслаждением.

Вверху через купол неба чертили пассажирские самолеты. Скорее всего, они шли вдоль воздушного коридора – воздушной дороги, которой пользовались самолеты при полете на юг. Днем самолеты летели часто – один примерно в пять – семь минут. Лежа навзничь, Королев не раз с замиранием сердца видел, как два матово сияющих самолета расходятся друг над другом. Он даже видел, как на многокилометровой высоте солнце иногда мигает в стекле кабины.

Надя собирала цветы, пробовала плести веночки, у нее не получалось. Не получалось и у Королева, когда он стал ей помогать. Венок всегда у него рассыпался, хоть и выглядел вполне крепким, свитым. Наконец Вадя взялся за дело – и у него получилось. Теперь Надя шла в венке и выглядела в нем по-дурацки. Королев иногда просил ее снять венок. Она его не слышала.

Поля давно не засеивались; заросшие по пояс, все они были покрыты кротовыми холмиками, хоть и мягкими, но создававшими неудобство для ходьбы. Кое-где попадались колоски. Но всё больше желтела сурепка.

Иногда Королев включал транзистор – одну из немногих нераспроданных вещей. В Москве у него была любимая радиостанция, которая ретранслировалась и на Калужскую область. Экономя батарейки, он слушал только одну песню и выключал приемник. Иногда чистая трансляция прерывалась радийным шумом. Скоро он заметил, что это случалось всегда, когда на подлете с юга появлялся самолет. Шум этот сопровождался переговорами командира лайнера с диспетчером. Бодрый голос обычно сообщал что-то в этом духе: «Доброе утро. 9600. Борт 408. Ухожу на Шереметьево». Голос диспетчера Королев не слышал. Так было идти веселее – видеть, как навстречу или вослед им продвигаются осиянные солнцем серебряные крестики самолетов, как они скользят в вышине над лугами, полями, рекой. «На Опалиху покороче будет», – видимо, парируя ремарку диспетчера, отвечал, вклиниваясь в песню, пилот…

Королев в самом деле думал податься в Палестину. Мысль об исходе растапливала вокруг него всё бытие – и он скользил в нем, словно раскаленное скоростью лезвие конька по льду прозрачности. Ему совершенно неясно было, как он сумеет это сделать, но точно знал, что сумеет. Иногда ему встревали в голову разные мысли – о дороге, о границах стран, о международном положении наконец. Но вскоре он отметал, деловито сдувал их, как столяр сметает стружки с верстака, чтобы не мешали разметке. Он точно знал: Бог помогает простакам. И потому пока только решил, что дойдет до Черного моря, до Крыма, – а там будет видно.

Вечерами Королев слушал короткие волны. Ему нравилось несколько станций, но «Голосу Китая» он внимал с особенным удовольствием. Он был очарован тембром дикторши – молодой китаянки, выговаривавшей слова очень чисто, но с неуловимым фонетическим шармом. Видимо, этот обворожительный эффект возникал от того, что некоторые слова из произносимого девушка не понимала. И от этой любовной отвлеченности Королев приходил в еще больший восторг. Он нежился в ее ласковом голосе – прием был четкий и ясный, только иногда его штриховали зарницы далекой грозы. Королев представлял себе Китай как потустороннюю цивилизацию. Теплое воодушевление мысленным простором и мощью этой страны овладевало его воображением. Китай округло тек перед ним, словно бы этакой Луной, на которой вдруг были открыты чернозем, пригодная атмосфера и уже выращены сады, выстроены города, космодромы. Он тщательно вслушивался в подробности экономического обоснования прокладки скоростной железнодорожной трассы Пекин – Шанхай, четырнадцать часов пути между которыми вскоре будут сокращены втрое…

CI

Всё лето они пропадали в полях, потихоньку смещаясь вдоль реки к Югу. На заливных угодьях еще встречалась сельскохозяйственная деятельность. Совхозы, будучи разорены, сдавали земли различным арендаторам. Ими, как правило, оказывались люди пришлые: азербайджанцы, вьетнамцы, корейцы. Местное население их не жаловало по всем статьям неприязни. Арендаторы нанимали бичей или просто малоимущих, согласных на любую работу. Селили их в полузаброшенные пионерские лагеря, кормили не ахти, обещали заплатить за работу ближе к осени, после реализации урожая.

За лето Вадя, Надя и Король побывали в трех таких колониях – «Факел», «Ветерок», «Энтузиаст». В первом же лагере Королева ограбили. Когда спал, попросту навалились четверо, пятый обыскал, снял из-под колена чересок, где были завернуты вырученные от продажи автомобиля деньги. Королев пыхтел и задыхался от боли в грудине, пока долговязый скуластый человек с веселыми глазами, ласково и четко, как доктор, шарил по его телу.

Вадя сидел в это время на соседней кровати, и по ровному его взгляду Королев понял, что сопротивление бесполезно.

Надя волновалась, стоя в ногах Королева и пытаясь заглянуть за спины сгрудившихся над ним людей. Она разводила руками, не зная, куда их приложить, что-то мычала, клокотала – и громко говорила, будто одергивая нападавших:

– Алло! Алло! Алло! Алло! Алло!..

В начале лета они были заняты на прополке, прореживании моркови, сборе укропа. Многокилометровые грядки уходили к горизонту. Горизонт лишь с востока прерывался валом зарослей, шедших вдоль берега реки. Большие, как дом, стеклянные улитки на рассвете выгрызали кружево в листах только завязавшейся капусты. На перекуре Вадя развлекался тем, что раскапывал гнезда полевых мышей, показывал Наде голеньких слепых мышат, тыкавшихся вокруг их взмокшей от ужаса мамаши. Надю мыши не интересовали. Вадя присыпал гнездо тщательно распушенной в ладонях землицей.

Жизнь в полях разнообразилась только неприятностями.

Вьетнамцы кормили их на полевом стане. Основным блюдом был свекольный кисель, почти не сладкий, и хлеб.

Мелкие, шустрые, как злые гномы, вьетнамцы всё время представлялись во всех делах скопом, этакой гроздью ртутных виноградин, совершенно недоступных благодаря тому, что ничего не понимали или прикидывались, что не понимают, что они неправы в своем наглом деле. От их гомона у Нади случался ступор, а у Королева приступом болела голова. Тогда он брал лопату и шел прокапывать оросительную канаву. Один Вадя относился к вьетнамцам со сдержанной прямотой. Однажды, когда вьетнамец на него отчего-то долго кричал, топал ножками и хлопал в ладоши, Вадя коротким замахом дал ему оплеуху. Вьетнамец отлетел, еще что-то побурчал – и больше к Ваде не приставал.

В июле капустное поле стало сохнуть от жары. Дней двадцать не было дождей. В воздухе повисла дымка гари, дошедшей с далеких торфяников.

Тогда вьетнамцы подняли Короля и Вадю, дали в руки по лопате и повели к овражку, откуда поднялись к прудовой плотине. Плотину прорубили и подкопали. Весь и так обмельчавший пруд они спустили на свои гряды. Поле слегка протопилось, как рисовое.

Через час, отбиваясь от дачников бейсбольными битами, вьетнамцы погрузились в джип. Тогда дачники побили Королева и Вадю.

Очухавшись, долго искали Надю.

Оказалось, она забралась под стол на полевой кухне и там от страха заснула.

На следующий день Вадя ободрился:

– Так теперь всё поле наше, во как.

Королев два дня думал об этом. При полном безденежье было разумно дождаться урожая, его продать и на вырученное отправиться дальше. Но что-то подсказало Королеву, что всё это может обернуться просто капустной диетой. И он решил двигаться дальше.

СII

После вьетнамцев они тяжело работали на картошке – окучивали, тяпали, собирали в бутыли колорадских жуков, заливали керосином рябую шевелящуюся массу, закладывали хворостом, сухим бурьяном, поджигали – долго потом переминались и прыгали, растаптывая по периметру бегунов.

Жизнь в лагере «Ветерок» сама по себе была безобидной, но безрадостной. Бригадир их – предводитель бичей – был человеком с такой походкой, по которой было ясно, что он никогда не умрет. Он придирался к Королеву из одного только внешнего вида, из-за всклокоченного страстного взгляда, будто бы вопрошавшего: «Где я?! Что здесь?!»

Один раз он послал его вместе с учетчицей оптовой базы на поля подсчитать количество затаренного укропа, ящики с которым были составлены друг на дружку для погрузки у самого берега Оки.

Учетчица – молодая красивая девушка, белокурая, с тонкой нежной кожей, в синем рабочем халатике и белой косынке, – с интересом взглянула на необыкновенного бича. Пока шли через поле, пока срезали через овражек, Королев надышался близостью. И когда, нагнувшись подсчитать число ящиков в стопке, увидел голое на уровне глаз женское колено, в глазах его что-то ослепительно помутилось, и он едва сумел отвернуться, чтобы не укусить, – выпрямился с пылающим лицом и больше не смотрел.

Вскоре вразвалку подскочил грузовик, с подножки спрыгнул бригадир – сбитый сухой мужик с узкими глазами и твердым ртом. Он с ходу саданул Королеву в пах – и подмигнул учетчице:

– Ну что, Верка, женихался к тебе профессор?

Стоя на коленях и закрывая пах руками, Королев видел это голое, еще более желанное колено, край халатика, начало бедра, листок в клетку, свесившийся с блокнота, исчерканный бледными цифрами.

– Ничего, пускай живет, – тихо проговорила девушка.

Всё же в полях было несколько развлечений. Прежде всего сам простор возбуждал странность ощущений. Жили они в одном из шиферных домиков, оснащенных двухэтажными полатями на восемь человек. Вдоль комнаты шла труба парового отопления. Нижние места под ней занимали блатняки. За домиками находилась спортивная площадка, покрытая рифлеными резиновыми плитами. По торцам стояли баскетбольные щиты и гандбольные ворота.

За площадкой сразу вздымался горизонт, застеленный полями. Ночью над горизонтом не виднелось ни огонька, только звезды.

Однажды Вадя откуда-то принес конский череп. Он что-то долго возился с ним, весь день чистил, гладил, оттирал песком, обливал водой. Когда стемнело, он взобрался с ним к баскетбольному щиту, установил на самом ребре верхотуры, но прежде зажег свечку, накапал, прикрепил. Погода была пасмурной – и вот в этой тьме полей, едва-едва угадывавшихся по неясно откуда взявшемуся свечению облаков, на этом самом краю земли и бездны воссиял гигантский черный конь с огненной гривой и лучистыми столбами света, бившими из глаз.

Королев содрогнулся, закурил – и долго еще смотрел на этого несущегося по небосводу черного коня.

– Всадника ищет, – шепнул ему Вадя, подсев рядом.

Надя, казалось, ничего не заметила, так она и сидела на скамейке, что-то перебирала на коленях.

Череп этот Вадя зажигал каждый вечер, и Королев думал, что привык к нему. Для Вади это было целым ритуалом. Он где-то добывал стеариновые свечки, резал их раскаленным ножом, чтоб не крошились, аккуратно вытягивал с торца фитиль. Сколотил себе специальную лесенку, чтоб удобней было взбираться на алтарь. После он слезал и, не поворачиваясь спиной, отходил к скамейке. Садясь, округло и неполно кланялся в сторону баскетбольного щита, закуривал – и так сидел, посматривая на небесный пожар, разгоравшийся над полями среди Млечного Пути.

Королев, уже и позабыв об этой странности Вади, однажды в полночь вышел за домик поискать подорожник – саднил ушиб на локте. Он присел на корточки и зажег спичку, сорвал листок, послюнявил, приложил, поднял глаза. И тут он смертно обмер, увидав этого раскинувшего копыта по будущим своим следам, всего припорошенного звездами вороного коня…

Посидев, Вадя вставал, тушил свечу, снимал череп. Утром счищал парафиновые сосульки, переплавлял и отливал в колбочку из-под валидола, куда прежде закладывал ссученный из нескольких ниток фитиль.

Другое развлечение состояло в том, что они ходили на дальнюю ферму, где коровы какой-то удивительной породы – палево-бархатной масти, с огромными глазами и длинными ресницами, нежной мордой, с прозрачными на закатном солнце ушами, – тяжело чавкая грязью, возвращались в стойло. Доярки снимали и подтягивали плети молокоотсосов, гремя, ополаскивали в корыте с белой водой – и нацепляли с чмоком на ведерное вымя беспокойных, мучающихся ревом коров. Скоро горячее розовое молоко, бурля, наполняло стеклянные молокопроводы, и, нагрузив десяток тачек кормовой свеклы, они получали трехлитровую банку парного. Выпивали тут же, передавая друг другу по кругу. Надя кивала и вздыхала от восторга – и то Вадя, то Король передавали ей банку вне очереди – она снова и снова прикладывалась, пуская голубые усы на подбородок…

А еще они любили ночью выйти на берег Оки, выкупаться в парной, мерцающей темени реки… Тонкая дымка начинает ткаться в воздухе. Луна, поднявшись, разливается по излучине. Королев ложится на спину и, раскинувшись под небом, спускается по течению, слушая, как изредка оживают птичьим вскриком берега, как сонно бьет на плесе тяжелая рыба, как шуршат и плюхаются в воду бобры, как лодочка с турбазы перебирается на другой берег, выпевая уключинами «уик, уик», как далеко по воде доносится любовный шепот… Обратно он шел берегом, долго-долго, вышагивая среди лопухов и крапивы выше своего роста, ожигаясь по плечам и прядая от проливающихся под ноги ужиков.

Вадя же мылся обстоятельно, деловито, с постирушкой. Сначала отмокал по грудь, выстирывая и свое, и Надино. Затем намыливался и долго так ходил по мелководью. После залезал в воду и фыркал, фыркал, крякал.

После, обсыхая, они сидели на берегу, покуривали.

Однажды река за поворотом осветилась просторным мощным конусом, завладевшим всем речным пространством. Уровень реки пополз далеко вниз, жутковато обнажая каменистое дно, копны водорослей, еще струившихся вослед ушедшему урезу… Чуть погодя мимо них потянулся трехпалубный лайнер. Он пылал светом. На верхней палубе оркестр играл вальс. Кружились пары, люди с бокалами шампанского прохаживались вдоль борта. Кто-то на корме, свесившись, тяжело, со стоном блевал в воду. Огромный плавучий город шел посреди полей в Волгу, в Каспийское море, к иным берегам, с иной, фантастической жизнью на них…

После той ночи Надя всегда тянула их на реку. Она не объясняла зачем. Она не просила их пойти с ней. Она просто в какой-то момент поднималась и шла в поле к реке. Никогда не оставляя ее одну, Вадя шел за нею. Королев подтягивался.

А еще один раз бригадир послал Королева с Вадей ночью в поле пригнать грузовик, брошенный внезапно запившим водилой. Сначала всё шло хорошо, но вдруг они скатились в низинку, там колеса замылились в масляном глиноземе, и, буксуя, машина стала зарываться в грязь по оси.

Светила полная луна. Она ползла, смещаясь за перелесок. Вслед за ней склонялся зрачок Венеры. Блестели лужи в колеях. На взгорке стояло одинокое деревце. В леске заливался соловей.

Машину они домкратили по очереди с четырех сторон, гатили каждое колесо. Бегали в лесок – рубить ветки. Глядя на Вадю и сам погружаясь по брови в грязь, Королев думал о пехоте. О том, как солдаты зарывались в землю, вращая ее на себя вместе с колесами полковых пушек.

CIII

И еще одно развлечение им устроил бригадир. Случилось это после того, как Вадя побрился. Брился он на реке, ночью, на ощупь, так: тихо зашел в воду по грудь, держа в руках коробок со спичками. Чиркнул спичкой и провел огоньком под шеей. Вся борода и часть шевелюры вспыхнули. Королев вскрикнул. Зашипев, Вадя опустился под воду. После он долго скреб себя ножичком, подбирая лезвие оселком, правя о брючный ремень.

После этого утром он проснулся иным человеком. Его босое лицо, обрамленное бакенбардами, пронзительно напоминало чрезвычайно знакомый образ.

Королев мучился Вадей целый день. Целый день он не разговаривал с ним и всё посматривал со стороны, пытаясь взять в толк, что же случилось.

Надя радовалась. Она подсаживалась к Ваде, хлопала его по плечу и, довольная, осторожно взглядывала на него в профиль.

– Уйди, Надька, чего пристала, – смущался Вадя.

Вечером в комнату к ним пришел бригадир. Он видел Вадю утром и тоже озадачился. Сейчас он зашел и молча склонился к Ваде, прикрепляя ему к груди какой-то листок.

– Вождем будешь. Герой! – пояснил бригадир, выпрямляясь от скосившегося на свою грудь Вади.

Королев опасливо приблизился.

На груди у Вади красовалась журнальная вырезка, пришпиленная гвоздиком к свитеру. Это был портрет А.С.Пушкина кисти Кипренского.

Хоть Вадя и был темно-русой масти, но сходство было поразительным. Взгляд, правда, он имел мужичий – и хитрый, и тупой, и скрытный, и живой одновременно. Тем не менее его короткое туловище и крупная голова, сложенные на груди руки замыкали сходство с совершенной полнотой.

Результатом этого открытия стало то, что Вадя возгордился. Приосанился, обрел в коллективе отчетливую неприязнь, замешанную на почетном внимании. Он стал таким небольшим ритуальным вождем, окруженным насмешливым почетом.

Например, к нему подсаживался бич и спрашивал:

– Ну, похож ты на Пушкина, как сказывают? Не врешь?

Вадя охотно доставал из-под подушки наклеенный на картонку портрет Кипренского, убранный в целлофановый пакет. Показывал, не вынимая, подержать не давал – и снова прятал.

Обретя популярность, Вадя стал получать приглашения забухать или побыть в общей компании, развеять скуку. Не делая из него шута, тем не менее с ним обращались как с папуасским вождем, предназначенным для ритуального съедения.

Вадя стал блюсти себя. Подстригать бакенбарды, бриться.

Бригадир принес хрестоматию и потребовал выучить несколько стихотворений. Об орле в темнице, о лукоморье и о «выпьем, где же кружка». Стихи Вадя выучить не смог, но, сделав себе шпаргалки на ладони и на резиновых мысках кедов, научился хорошо читать.

Сборища происходили на втором этаже опустошенной столовой. Столы и стойки раздачи были сложены баррикадой. Пыльное солнце заливало просторное помещение. Брагу распределяли из никелированного граненого чайника. На смуглых лицах бичей играли блики. Мутные столбики стаканов чинно стояли подле хозяев. Бражный мастер наконец давал отмашку чтецу. Вадя вставал и выносил вперед ладонь, будто собирался петь. Первый прихлеб приходился на строки: «Спой мне песню, как синица тихо за морем жила».

Когда, репетируя, Вадя начинал декламировать, Надя принималась плакать и бить его по руке. Он терпел. А когда уходил в компанию, шла за ним и всё продолжала его стукать. Мужики просили его подобру прогнать, увести дурочку.

Надя боялась мужиков. Королев боялся Нади.

Наконец она выкрала у Вади хрестоматию.

В день, когда Вадя, отметав и отбушевав, пьяный, так и не нашел хрестоматию и полез к Наде драться, Королев ударил его в челюсть и, когда тот поднялся, ударил еще раз. Вадя после этого притих, хотел ринуться прочь, но вернулся и сел на полати.

– Уходим, – махнул рукой Вадя.

– Давно пора, – согласился Королев и увидел, как обрадовалась Надя, как засобиралась, доставая из-под матраса свои книжечки, поднимая разбросанные по полу обрывки.

По направлению к реке

CIV

Дорога волнится на стыках плит.

Машины скачут на юг, поджимая колеса.

Бетонный тракт вздыбливается к горизонту.

В предзимнем небе ползут шеренги низких облаков.

Кюветы полны ряски, рогоза. Черная вода подрагивает от капель.

Машины с зажженными габаритными огнями, унося яростный гул шин, мчатся в шарах из брызг.

Над перелеском стая скворцов полощется черным флагом.

С облаков свисают сизые клочья. Впереди тут и там они завешивают мокрую дорогу.

Еще два дня скворцы будут устраивать молодняку тренировочные полеты. Тело стаи на развороте поворачивается одним махом, не нарушая строя.

Темные поля сменяются светлыми лесами, леса подходят к реке, отступают над многоярусными косогорами, лесной ручей из глубокого отвесного оврага выбирается к песчаным наволокам, за ними длинно лысеет мель, две цапли стоят, стерегут осоку.

Дальше плёс широко дышит зыбью. На его краю сильно раскачивается, запрокидывается красный бакен.

Светлый березовый лес восходит от реки по холмистым раскатам.

Величественная пустошь ниже по течению пересекается понтонным мостом.

В будке разводного буксира пьяный капитан обнимает красивую худую женщину в резиновых сапогах и новой телогрейке. Она плачет, безвольно опустив руки.

Два мальчика удят рыбу с понтонов.

Капитан прижимает жену к штурвалу, задирает ей юбку. Она покоряется, зная, что ничего у него не выйдет. Шепчет сквозь всхлипы: «Коля, Коля».

Штурвал раскачивается всё слабее.

Мальчик подсекает голавля и, сжав в кулаке сильное серебро, снова зорко вглядывается в речной простор, раскрываемый излучиной.

На другой стороне, в тени моста, пригасившего напор стремнины, дрейфует лодка. Сухой хмурый старик поправляет весла на бортах и достает из-под скамейки сверток. Разворачивает из него несколько икон, ножом поддевает с одной оклад. Закуривает. Становится на колени на дно лодки. Отбрасывает папиросу. Запинается, неумело, начав с живота, крестится, – и пускает с ладоней.

Дощечка сначала тонет (старик меняется в лице), потом всплывает в отдалении, но не полностью, слой воды в два пальца покрывает лик – и, увлекаема течением, по дуге выбирается на фарватер.

Женщина выглядывает из рубки, поднимает с швартовой тумбы сумку. На ее заплаканном лице теплится покой.

Стая уток невысоко углом со свистом режет воздух. Утиная перекличка тает над высоким гребнем леса.

Старик прячет оклад и начинает сильно, внатяг выгребать на середину. Потом вдруг бросает весла, ожесточенно вычерпывает воду из лодки. Снова хватается за весла.

В лесу падают последние листья. Семья барсуков катает ежа. Барсучки скулят и подскакивают. Еж шуршит, подкалывая на иглы кленовые пятерни.

На берегах листья облетают и скользят враскачку на течение.

По колено и по локоть в воде, озябнув, дрожа синими губами, мальчик ощупывает лазы в камнях.

Прозрачный лик, несомый атмосферным течением вместе с паутинными парусами, постепенно нагоняет отражение в реке.

Старик, отстав, отворачивает и, потихоньку табаня, выгребает к берегу.

Женщина гладит заснувшего капитана по щеке. Она готова сама взять управление буксиром, в случае если придется разводить понтоны, давая ход идущей барже, – и посматривает на мигающий огонек рации.

Мальчик выпрямляется. Его лицо искажено усилием испуга. В руках его, раздувая жабры, неистово хлопает черная рыба.

На мост выбегает тетка с хворостиной, в ярком платке. Настигаемые гуси семенят, машут, взметывают крыльями белоснежный поток – и один за другим, гогоча, слетают на воду. Тетка останавливается. Плюет под ноги.

Женщина в будке буксира присаживается на корточки, чтобы тетка ее не заметила, – и та видит только капитана, свесившего мужественную голову на грудь.

Жена капитана поднимает лицо и долго смотрит в мутное от царапин узкое окно, в котором среди туч раскрывается полоска неба.

Из-за поворота реки показывается баржа. Она гружена песком, холмами песка. Полная осадка создает ощущение, что река движется к дюнам.

Вода журчит вровень с ватерлинией.

CV

На другом конце светлого березового леса, не рискуя спуститься по мокрой траве в лощину, останавливается небольшой автобус с грибниками.

Водитель раскладывает шезлонг, раскрывает газету, раскуривает трубку.

Утиная стая проносится над верхушками деревьев. Тревожная перекличка птиц мечется по зигзагу строя.

Грибники разбредаются от автобуса.

Чтобы впасть километрах в двух ниже по течению, слабая лесная речка Н. берет начало от Запретки, с каскада Верховых болот. Перед впадением в Оку ее заламывает лесистый крутояр, через который, над самым бочагом, перекинут мостик в три доски. На том берегу видна небольшая поляна, по плечо заросшая бурьяном. На ней стоят два ржавых вагончика, в бурьяне проглядывают стол, скамья, столбы навеса.

Оба вагончика испещрены небольшими продолговатыми вмятинами, округлые вмятины – с дырками крупнее гороха.

Через три часа грибники собираются у автобуса. Водитель, проснувшись, складывает шезлонг. После бурного осмотра корзин все усаживаются на места. Из-под сидений достают пакеты со снедью, и, пока автобус сложно разворачивается (задним мостом опускаясь в овражек, вкатываясь на пригорок, сдавая снова назад, с пробуксовкой, повисает в воздухе правое заднее колесо), уже звенят бутылки, трещат винтовые пробки, тянутся руки.

Вдруг автобус останавливается. Из него выбирается человек. Выбежав на край леса, начинает свистеть и, сложив в рупор ладони, выкрикивает имя: «Сергей, Серега, Сержант!»

Пир в автобусе продолжается.

Петля объездной дороги пухнет белой известковой пылью. Далеко вширь вдоль нее ползут серые некошеные луга, перелески.

Дорога приводит к карьеру, вгрызшемуся в берег Оки. Здесь добывается низкокачественный известняковый щебень.

На дне его таятся два насекомых.

Богомол: ковш экскаватора вмещает легковой автомобиль.

Медведка: дробилка, похожая на бронепоезд, с зубатым забралом на рельсовом ходу.

Средних лет, в брезентовой куртке, с корзиной в правой и березовой веткой в левой, небритый, с усталыми жесткими глазами человек всходит на мостик.

Средняя доска проламывается. Он осторожно вынимает ногу.

Суводь дышит, ее пучит отраженным из глубины течением.

Расставив ноги, человек переходит на противоположный берег. Оглядывается. Идет то в одну сторону, то в другую.

Входит в бурьян. Усаживается на завалившийся стол. Достает из корзины литровую банку с крохотными маринованными патиссонами, бутылку, нож, пластиковый стакан. Наливает до краев.

Кукушка заводит гулкий счет.

Он выпивает. Блеклые овощи в банке похожи на заспиртованных морских звезд.

На вагончике косо нацарапано: «Свобода. Веч» (дальше неразборчиво) «турист!».

Надпись неровно окаймлена чередой пробоин.

Он вспоминает, как четыре года назад жарким августом вместе с невестой плыл на байдарке вниз по течению Оки. Как они остановились близ устья этой лесной речки. Как поднялись в лес, как шли по березовой роще, входя по колено в рыжий ковер папоротника-орляка, пожухшего от жары, похожего своими веерными листами на распластавшуюся на восходящем потоке птицу. Тогда они в поисках родника случайно выбрались к этим вагончикам.

С тех пор не прошло и дня, чтобы он не вспомнил о ней.

Наливает еще до краев, выпивает залпом. Локтем выдавливает крышку банки, откусывает патиссон, выплевывает. Закуривает.

На вагончик садятся сороки, поднимают трескотню.

Водка допита. Он смахивает бутылку и банку в траву. Берет корзину, неуверенно встает.

Подходит к вагончику, пробует открыть дверь. Не поддается.

Он сильно пьян. Заходит за угол, отливает. Оступается.

Сороки трещат.

Встает, застегивает ширинку.

Упирается ногой, тянет. Стонет от напряга.

Едва повернув заржавленные петли, протискивается внутрь.

Пыльный свет сочится из проржавленных в металле кружев.

Он начинает икать. Плотно задавливает дверь. Забивает отрезком трубы щеколду.

Падает, встает, пинает всё, что оказывается под ногой.

По вагончику передвигаться сложно из-за нагромождения досок, бруса, дощатых щитов. Всё это валится на него. Он отбрасывает, оступается, встает. Бормочет:

– Только… Где ты?.. Я дойду, Маха. Дойду…

Чугунная решетка, прислоненная к развалившемуся ящику, ударяет его по ступне. Он видит лежанку, полную лапника, сухой травы. Отбрасывает корзину, споткнувшись, забирается на полати.

– Дойду…

Засыпает.

Во сне он храпит, поворачивается, стонет.

По стене ползет луч – спица небесного колеса.

Пятнышко света наползает на пришпиленную вырезку из журнала. Это портрет Гагарина, в шлеме. Пятнышко останавливается. Тает.

На исходе петли пылит по дороге автобус. До выезда на заброшенное шоссе еще шестнадцать километров.

Ранние сумерки.

Рабочий карьера лезет на стойку, включает четыре прожектора. Один направляет в сторону лощины, где стоят два заброшенных вагончика. Косой свет далеко выхватывает слабую тропинку.

Парень влезает в кабину дробилки, пускает дизель. Прогрев, дает малый ход. На многие километры пустоши раздается, эхом перекатывается таинственный ход машины, будто где-то далеко на узловой станции не спеша верстают порожние составы. Дробилка по сантиметру вгрызается в известняковый разлом.

Карьер полон белого света.

В глубинах ночи он таится ослепительным зернышком.

Крепкий веснушчатый парень спрыгивает с дробилки. У него в руках ружье.

Таинственный гул дробилки будит человека в вагончике. Он ворочается, из-под лежанки сыплется труха. Нащупывает в корзине флягу и, приподнявшись, делает несколько глотков.

Вспоминает, как его товарищ перед отплытием пугал их: мол, что в этих пустых местах – аномальная зона. Смеялись: пускай заберут, зато на «тарелке» полетаем.

Засыпает.

Автобус вразвалку вываливается на трассу, берет прямой напор.

Грибники кемарят, кивая на ухабах.

Звездная ночь реет над лесом, над речным простором.

У стойки прожекторов в карьере стоят высокие ко́злы. Рядом сидят четыре здоровых пса, братья. Они смотрят вверх наливными лемурьими зенками. На ко́злах наклонно дымится таз. Парень ставит ружье, снимает псам ужин. Огрызаясь, прикусывая друг друга за загривки, клацая зубами о миску, обжигаясь и жадно дыша паром, собаки в несколько мгновений опустошают лохань.

Парень схватывает ружье, выбирается из карьера, сваливается по тропе в лощину, взбирается на холм, пересекает овраг – там и тут прожектор всё слабее добивает ему в спину.

Приближаясь к вагончикам, он прибавляет темп, лицо его твердеет, большой палец снимает предохранитель, он скатывается в изложину к опушке, отталкивается с переворотом, выстрел, разворачивается с колена – в другой вагончик – выстрел, хлесткий гулкий хлопок пробивает лесную пустошь, проснувшиеся птицы вынимают клювы из-под крыла, шарахается сова, человек очнулся, садится на лежанке, смотрит на слабое свечение дыр в стене, – выстрел, нагибается к корзинке, нащупывает флягу, щелчок по коробке с жуком, – выстрел, вновь с переворотом ловко пропускает плечо под локоть, не дав прикладу коснуться земли, поместив в ружейный замок центр тяжести кульбита, выпрямляется, делает глоток – выстрел – еще глоток, выстрел – дыра размером со звезду прошивает стенку, лоб, выбивает затылочную кость, пробивает задник, бьется о сосну, рикошетит, зарывается в листья.

Затвор срыгивает в ладонь пустую обойму.

Дробилка дрожит, звонко ухает, замолкает.

Парень бежит обратно.

В карьере к нему радостно выкатываются псы. Провожают до теплушки.

Ежевечернее упражнение завершено.

CVI

Через неделю в карьер спускаются два ракетных тягача «Ураган». С них спрыгивает бригада рабочих.

Начинается демонтаж оборудования, разворачивается погрузка на колесные платформы.

На рассвете третьего дня на том месте, где стоял автобус с грибниками, останавливается милицейский «уазик».

Туман в низине плотный, как молоко.

Слышно, как падают с веток капли.

По поручению районной прокуратуры молодой участковый милиционер (только что вернулся из армии), в ведении которого находятся восемь полупустых деревень, выпускает с заднего сиденья овчарку, достает из бардачка компас, спички, планшет, надевает болотные сапоги – и отправляется на осмотр места предполагаемого происшествия.

Восход солнца пробирается в чащу теплыми струями. Пробуждаются перекличкой птицы. Нежная шелуха бересты шевелится вверху, светясь. Дятел оглушает дробью.

Несколько часов он бродит по лесу, ввязывается в буреломы, идет по высокому берегу лесной речки, всматривается вниз, в завалы, навороченные половодьем. На пригорках останавливается, вынимает из нагрудного кармана театральный бинокль, медленно поворачивается вокруг оси.

Собака давно перестала искать, покорно идет рядом, лишь изредка отвлекаясь – то на белку, то на муравейник, подле которого чихает, трет лапой по морде, облизывает нос.

Участковый выходит к Оке. Здесь светло, блики жарко гладят щеку, жалят глаза. Высокий лесистый берег далеко разворачивает могучее движение взгляда.

Раскрывает планшет, ставит на карте метки, очерчивает район поиска. Еще раз просматривает заявление, поручение, набрасывает отчет.

Сержант закуривает. Сегодня у него день рождения. Мать напекла пирогов. Вечером он зайдет к Ирке и приведет ее к матери. В сарае у него на кирпичах и слегах стоит лодка. На дно навалено сено. И вот они выпьют, закусят пирогами, попьют чаю с тортом. Он пойдет провожать Ирку. Заведет в сарай. Предложит покататься на лодке.

Собака подбегает и, отряхнувшись, осыпает брызгами.

Сержант морщится от резкого запаха псины и двигает коленом, отодвигая морду собаки.

Он вспоминает дело об ограблении Дубинской церкви. Еще один «висяк». Всего-то пять икон бичи вынесли. Дешевые иконы. Оклады – латунь. Надо навестить пункт сбора цветного металла. Поинтересоваться у Прохора.

CVII

Ранней весной в карьер спускается на охотничьих лыжах бородатый человек в спортивной куртке, в сильных очках, с рюкзачком, к которому приторочено кайло.

Речка ярится полой водой. Бурлит. Обваливает берег. Человек оглядывается на лес, в котором что-то плещется, сыплется, ухает.

Человек тщательно изучает разлом, оставленный дробилкой. Он откалывает породу, подсовывает под толстенное стекло очков, некоторые сколы укладывает в рюкзачок.

Ослепительное безмолвие простирается за его спиной.

В конце марта, еще снег не сошел, вокруг одного из вагончиков стали нарастать один за другим несколько муравейников. Муравьи работали с напористой безостановочностью. Крупнозернистый снег таял, стекленел, сверкая, щелкая на солнце. Муравьи, шевеля усами, проводя по ним лапками, вдруг скользили, срывались с льдинок. Лужицы, потеки преодолевались по веточкам, сонные мотыльки на них, тащимые тяжеловесами, дрожали, качались парусами.

Через неделю пять высоких правильных конусов равноудаленно стояли близ вагончика, описывая вокруг него многоугольник.

В течение всего лета больше никто не появлялся в этой местности.

Жена капитана родила мальчика.

Муравейники простояли еще несколько лет.

Река текла.

Понтонный мост закрыли, понтоны вытащили на берег, разрезали, разобрали на металлолом.

Буксир перегнали в К.

Карьер заполнился водой.

Мостик снесло в одно из половодий.

Муравейники один за другим растаяли в течение лета.

Скелет, раскинутый на лежанке, побелел.

Линии ног, рук, шеи указывали на вершины исчезнувшего пятиугольника.

Осень

CVIII

Увидев скелет, они с Вадей дрогнули и подались назад.

Надя не испугалась, осталась, осмотрелась.

Долго потом они сидели на берегу, подумывая, что делать.

Стал накрапывать дождь. Надя побежала к вагончику.

Они вернулись.

Надя перетаскивала кости, складывала у порога. Делала она это аккуратно и ласково. Иногда поглаживала череп.

Человека похоронили за карьером.

Вадя связал березовый крест. Королев укрепил его камнями.

В вагончике Надя навела порядок, и зажили они хорошо.

Вадя рыбачил, Надя была с ним.

Королев ходил по лесу и думал.

Надумал он наконец то, что осень на носу, что дойти по теплу они не успеют и что надо побеспокоиться о зимовке.

Километрах в семи Королев нашел деревню. За ней располагался монастырь. Церкви в нем были разрушены, на территории с конца 1950-х годов располагалась психиатрическая лечебница.

Одна церковь в монастыре восстанавливалась – вокруг нее стояли шаткие леса. Двое мужиков поднимали на них носилки с раствором. Им помогал рослый человек в подряснике, с длинными волосами, собранными в косичку. Было что-то чрезвычайно странное в рваных движениях этих двух мужиков – неловкое и в то же время напористое, словно это были только что разделенные сиамские близнецы, упорные в отталкивании друг от друга, упорные в притяжении…

CIX

Постояв, оглядевшись у трансформаторной будки, Королев пошел прямиком в госпитальную столовку. На пороге ему встретилась черная хромая собака. Уступая дорогу, она обсмотрела его, скакнула – и в глазах ее кивком качнулась пугливость, смешанная с приветливостью. «Такой добрый взгляд бывает у горьких пьяниц», – подумал Королев и, прежде чем войти, оглянулся на унылый сад. На аллейке за памятником неизвестно кому он увидел девушку. Она подбирала кленовые листья – и сейчас подняла к солнцу букетик, любуясь.

За порогом кухни обдало сырым жаром, и клубы пара – влажно, мерзко, как потные старушечьи плечи в переполненном трамвае, – тронули Королева по щекам, запястьям, обвили шею.

Он едва стерпел осмотреться. Марбургские полушария нержавейных котлов. Лохмы штукатурки. Повелительное наклонение сводчатых толстенных переборок. Гора по грудь картофельных очисток, дрожащая двадцативаттная лампочка, повисшая на ситцевом пояске. Над бело-грязными халатами стояли три пары глаз, источавшие равнодушие.

Один халат встал и выплыл наружу. Спасенный, Королев выпал за ним на крыльцо. Это был широколицый, как соловей-разбойник, человек. Его лысину тщательно скрадывала белая панама. Насмешливая заинтересованность оживляла морщинистое обветренное лицо, которое сложно распялилось на улыбке, обнажившей отсутствие зубов. Другие два молодца появились на пороге, доставая и закуривая заначенные на притолоке бычки.

Не успел Королев и рта открыть, как человек в панаме что-то затараторил. Из того, что он говорил, ничего нельзя было понять. Вся его болтовня была одна лицевая ужимка. Бойко двигая челюстью и выталкивая из просторного запавшего рта язык, человек, казалось, получал наслаждение от самой необузданной подвижности языка. При этом глаза говорящего жили отдельно от мимики и искрились смышленым живым интересом.

Королев беспомощно поглядел на двух других. Один – с поразительно правильными чертами лица, в свитере с высоким горлом под халатом, с вихром над чистым лбом, стремительным носом и толстыми надменно-мягкими губами – качал головой, соглашаясь с товарищем. Другой – загоревший до черноты, жилистый мужик с упорным взглядом – смотрел больше себе под ноги. Иногда он взглядывал на Королева с ненавистью. На месте левого уха у него было ровное место с аккуратной дыркой, а на раскрытой голой груди висела иконка на шерстяной замусоленной нитке, такая закопченная, что ничего невозможно было разглядеть.

– Мужики, где-нибудь пожить не найдется? – медленно выпалил Королев и зажмурился.

Королев познакомился с батюшкой, руководившим строительством. Отцу Даниилу требовались подсобные рабочие, и он согласился взять их троих. Это был крепкий молодой человек с прямым взглядом и особенной статью. Когда Королев узнал, что отец Даниил в юности долго занимался восточными единоборствами, он понял, откуда у священника такая размеренная походка, по которой можно сказать определенно, что перед вами человек твердый, стойкий.

Еще через час он познакомился с доктором, бесстрастным человеком с добрым лицом. Невысокий, плотный, с лысой головой, покрытой беретом, он выслушал Королева и попросил привести к нему для собеседования его товарищей.

– Не пьете? – быстро спросил он, поздоровавшись.

– Ни грамма, – кивнул Вадя.

Доктор в свою очередь рекомендовал им отца Даниила, настоятеля восстанавливавшегося монастыря. В нескольких словах он рассказал о священнике. В этом Королеву почудилась некая странность, словно бы доктор использовал свой рассказ как памятку самому себе, словно он определял некую внутреннюю диспозицию. О. Даниил – игумен лет тридцати семи, бывший инженер – пока что освоил только подвальный этаж главного храма: там он и жил, и проводил службы, на которые приходили три старухи из деревни да еще доктор, бравший с собой кого-нибудь из больных.

Виктор Иванович – доктор, почему-то сразу поверивший Королеву, – предложил им заняться котельной и быть в помощь отцу Даниилу, по усмотрению.

Надя закивала и отошла в сторону.

Вадя смотрел с равнодушным вниманием.

Монастырь представлял собой безрадостное зрелище. Путь к нему лежал через темный ельник. Расположенный на взгорке, на который через мост подымалась петлей дорога, он вместе с небом открывался взору семиярусной колокольней. На стенах его только частично осталась серая штукатурка. Старинная багровая кладка утяжеляла впечатление от архитектурного склада. Название свое некогда богатая обитель вела от прозвища разбойника, триста лет назад промышлявшего в этих местах и вдруг обратившегося в подвижническое покаяние. Разбойник выкопал землянку, стал затворником – и через несколько лет к нему потянулись люди.

Внутри, кроме множества построек, находился еще и огромный задичавший яблоневый сад. Он так разросся, что четыре из восьми монастырских ворот нельзя было открыть без того, чтобы не выкорчевать десяток старых тридцатилетних деревьев. Башни монастырские были захламлены чрезвычайно. Старая врачебная рухлядь, сгнившие винтовые лестницы, конторские книги, заплесневевшие больничные архивы наполняли их доверху.

Картину завершала полоса отчуждения, увитая с двух сторон колючей проволокой, две смотровые вышки карликовых размеров, дощатый забор под ними, зачем-то выкрашенный в голубой цвет. Три года тому назад сюда приезжали киношники – снимать фильм о концентрационном лагере. С тех пор декорации не разбирали, неизвестно из каких соображений. Сумасшедшие, одетые в синьковые, лиловые тельники, треухи, выходили на прогулку – на площадку подле этих вышек. На прогулке они издавали особый звук. Королев обожал вслушиваться в этот тревожный, будоражащий гул. Больные безостановочно брели вразброд, как мотовило, и гудели – глухо, напористо, будто растревоженные пчелы.

СХ

Отец Даниил и главный врач лечебницы Давыдов были соратниками, несмотря на то что введение в строй монастыря предполагало выселение больных.

Большая заслуга доктора состояла в том, что каждому больному он сумел дать функцию, без поблажек. Давыдов сумел устроить жизнь так, что каждый, если еще мог, ощущал свою нужность для остальных. Среди больных были и конюх, и грибник, и врачеватель, и художник, и косец. Доктор устроил кругом игру, к которой с удовольствием подлаживались его подопечные, находя в ней меньшую скуку, чем ту, что исходит от праздности. Мизерная поддержка государства вынудила его основать в монастыре нечто вроде крепости. Оставшись практически на самообеспечении, он не стушевался. Регулярно ездил в Калугу по старым связям добиваться медикаментов, припасов – привозил мешки с мукой, крупой, старой одеждой. Однажды привез гардероб разорившегося цирка-шапито, благодаря чему некоторые больные носили синюю с лампасами цирковую униформу, или клоунские балахоны, или гимнастические пижамы, усеянные люрексом.

Давыдов в самом деле определил Королева в котельную – и в избу при ней. Королев просил Вадю и Надю поселить отдельно. Новое его жилище было неказисто. Стремительно покосившиеся бревна составляли графический рисунок, который удивительно передавал неудержимое разрушение жилища, как-то по винту, под землю. Но если обернуться в угол, то, напротив, изба устремлялась как будто бы вверх, словно ребром ладони примятый спичечный коробок, в котором он, задыхаясь потемками, отупев от невесомости падения, поскребывая ощупью по дну и стенкам, мгновенно обрастал хитином и приземлялся майским хрущом, нелепым, огромным. Потом, выползши, тяжким взлетом набирал высоту – долго, плоско, до тех пор, пока не среза́лся верхушками травы, из которой после вновь выпутывался чуть не целое утро.

А еще в избе висели разные картинки: идиллические пейзажи Павла Сороки, кустодиевская «Купчиха», «Натюрморт с селедкой» Петрова и отдельно, ближе к углу – почему-то «Девочка с персиками».

Пол певуче скрипел в двух местах, подбираясь вверх, как палуба при легкой качке. Бревна сруба были переложены валиками пакли. Кое-где она клочьями выбивалась наружу, означая мышиные ходы. Мышиный помет, похожий на рассыпанный шрифт мелких литер, покрывал навесную хлебницу. Выцветшие репродукции были густо засижены мухами.

Тоска взяла его. Он посмотрел в окно. Девушка, тогда подбиравшая у столовой опавшие листья, смотрела на него сквозь пыльное, заляпанное каплями дождя стекло. Необычайно детское – и в то же время покоренное красотой, – ее лицо казалось щемящим. Торжество красоты сочеталось с обреченностью.

Королев отвернулся. Еще раз осмотрел стены.

Снова взглянул в окно.

Девочка шла через лужайку к черной церкви.

CXI

Особенное, но кратковременное раздолье наступило осенью, вместе с удачей. На столбе у автостанции он увидел объявление: «На дачу требуется сторож».

Позвонил с почты, отрекомендовался местным жителем. В пятницу почистился, в субботу утром пошел на встречу с хозяевами. Отворил калитку. Из-за джипа выскочила овчарка, прижала к забору. Хозяйка поспела, отогнала пса. Молодая. Понравилась, засторонился, чтобы не благоухать. Загоревшая вся, свежая, плавная. Наверное, с юга недавно вернулась. Поговорили. Пойдемте, говорит, представлю мужу. Поднялись, показала аккуратный дом. Овчарка всё время лаяла, тонко, будто каркая, переходя за ними из комнаты в комнату. Будто говоря: «Не смей, не трогай, всё опоганишь». В кухне сидел над рюмкой и салатом здоровый мужик. Он говорил по телефону: «Да. Да. А кому легко, Сережа». Зыркнул на Королева, кивнул жене.

Женщина выдала аванс, обещала навещать, расплачиваться помесячно. Потом повела его по соседям, знакомиться. Те кивали, просили: «Вы уж и за нами присматривайте, не обидим».

Так Король обзавелся дачей. Стал жить один, ходил в гости к Наде и Ваде, в монастырь. Напрямки – на косогор и через лес. К себе не звал.

Так осень стронулась с места. И он к ней потянулся, повис.

Ему нужно было купить малярный скотч, чтобы заклеить щели неплотно пригнанных дополнительных рам. Недавно их пришлось снять с чердака и вставить – грянули заморозки, и яблони охапками мокрой листвы засы́пали крыльцо, террасу, дорожки. Новые паданцы за ночь оседлывал медленный медный слизняк. Слива, еще чудом держащая плоды, пьянила густой сладостью из лиловых дряблых бурдючков. Лесные птицы перебирались в сады. На заборе орали сороки, уже свистала с подоконника пеночка и, клюнув раму, заглядывала в комнату круглым вертким глазом, боком прижимаясь вплотную к стеклу, как часовщик к лупе. На пустой кормушке по утрам оглушительно пинькал гладенький зинзивер, и вчера вдруг затарабанил на поленнице дятел. Серебро туманных утренников, которое он зябко стал замечать с крыльца – в рассветных сумерках, сквозь послесонье, – теперь всё больше затягивало во внутренний волшебный лес мечтательной тоски и жути, словно бы увлекая в декорации обложной романтической оперы, из которой невозможно было выбраться и нельзя было в ней отыскать ни одного живого артиста… Каждое утро он подбирал паданцы, ночью с сердечным обрывом хлобыставшие о землю. Сквозь сон, с треском, как пуля слои одежды, они пробивали решето ветвей, поредевшую листву, замерший воздух.

Серый, агатово просвечивающий слизняк успевал выесть у полюса кратер – и продолжал на глазах медленно, часами погружаться в плод: отборные «коричные» Королев утром складывал в плетенку, из которой с ножичком лакомился в течение дня.

Он любил сидеть на холодной веранде, в шапке, укрывшись пледом, глядя сквозь книгу – или надолго застывая взглядом поверх опрозрачневающих садов, поверх лоскутов проступивших крыш, кое-где курящихся дымоходов, – над холмами беднеющей, тлеющей листвы, над багряными коврами маньчжурского винограда, пожаром раскинувшегося по оградам, над полукружием луговины, над лесным раскатом, над протяжным речным простором, пронизанным летящими день за днем паутинными парусами, над воздухом, восходящим дымчатыми утесами, грядами, уступами – вниз, к излучине реки, уже мерцающей стальным блеском, уже пучащейся на повороте стремнины осенним полноводьем – крупной зыбью, против которой, случалось, долго, почти безнадежно карабкался в лодке рыбак.

Иной раз моторный дельтаплан, покачиваясь, или вертолет рыбнадзора, стремглав закладывая у земли вираж, пересекали излучину.

И он начинал задремывать, погружаясь в свое хрустальное текучее счастье, бессильно думая о скотче…

Путь до магазина был близким, но трудным. Следовало преодолеть целый ярус поймы, чтобы попасть к замысловатому дому, по периметру облепленному пристройками…

Наконец он засыпал, слизняк выползал на крыши, тучнел, подымался выше труб, стекленел, трогал усиками дымчатый воздух, тянул дорожку рассеянного света – и совсем отделялся от зрения, оставляя его на прозрачной горке, по которой он катился к магазину…

Он входил в помещение, звякал китайский бубенец – пучки люстр, ряды фигурного текучего стекла, столярный инструмент, с тарелками и блюдами, мисками и тазами, выстраивали вокруг него лес, и он покорно брел, путаясь в гамаках, обходя бруствера поролона, свитки линолеума, стопки тазов… В укромной глубине этого причудливого пространства он видит девушку, как она нагибается зачем-то, он видит ее бедра, его тянет к ней, – она распрямляется, поднимая в руках люстру, которая сложна, легка и ажурна, но со второго взгляда оказывается головой великана.

Жуткий Олоферн, свитый, вылепленный из цветного льющегося стекла, запавшие мертвые глазницы полны земли, шевелятся наполненные свечением волосы. Бедра льнут, скользят и на мгновение превращаются в серебряных сильных рыб. И становится безопасно, приятная блажь растекается по телу, наливаясь в паху кристаллом.

Она поднимает люстру – и та выплывает у нее из рук, Королеву не видно, слишком много люстр, ажурности, провалов и проходов прозрачности – и он следит дальше за Юдифью, вдруг понимая, что никогда не станет ею обладать, что имя ей почему-то Авилова, что есть у нее пожилой и достойный муж, хозяин этого хозмага, пусть не любимый – добрый и достойный. Конечно, она телом предназначена Королеву, но суть не в этом. А в знании, что никогда не покусится на нее, что останется отшельником во имя иного влечения, какого – еще не ясно, но сила которого вот-вот овладеет им, набравшись восходящей инерции от этих головокружительных, проворных, жарких бедер; почему Авилова? Но нет, он не отличает пристойность от непристойности, он производит влечение не от инстинкта – какой все-таки мучительный и сладостный этот сон, – но от Бога. Он ни в коем случае не монах, монашество тут ни при чем. Просто если бы не Бог, он давно бы уже удавился. Конечно, Авилова. Да, абсолютная память на имена и лица. Хотя, если любишь, никогда не вспомнишь, так всегда бывает: первый способ понять чувство – надо попытаться вспомнить лицо, и если нет, не вспомнить черт, а только цельный, текучий, проистекающий в ускользании облик, то всё, попался. И снова Бог здесь ни при чем. А уж тем более иудеи. При чем здесь иудеи – Авилова ведь не еврейка. А что, если он, Королев, – еврей, кто знает? Он насторожился. Пусть так и будет, хотя это надо еще проверить. Кто родители, ему известно, но они чужие умершие люди, их не спросишь. И все-таки. И все-таки не спать, не спать, нельзя… Как много света, как весь объем прозрачен, как плывет и реет, и река слепит… И не только потому, что Христос был иудеем и Богоматерь была еврейкой, – он любому, кто слово скажет против евреев, голову оторвет… Но снова здесь Авилова совсем уж ни при чем. И вот эта чехарда сменяется простым сном, глубоким, где невозможны слова, где воля цветных точных смыслов берет под уздцы. Дальше Королеву снится карта. Карта всех его чувственных наслаждений. Это просторный, размером и с простыню, и с равнину, и с плато, подробный космический снимок, на котором реальные и выдуманные места, где он получал наивысшее наслаждение, отмечены пятнами света. И, ползая с наивным ошеломлением, как младенец по цветастой скатерти, погружаясь в эти туманности на черном бархате ночи, в эти ракушечные скопления трепетных удовольствий, Королев вспоминает каждую точку, каждое окно, листву за ним, воздушных кружев синеву, дождь прошел, и капли отстукивают по пластиковой кромке, и звенит в ушах, и накатывает волна, теплая и соленая, как кровь, и это очень близко к смерти… И вот, вглядевшись в эти точки, совпав и соотнесшись и с Копенгагеном (полуподвал на Ойстергаде, долгий пляж, сосущий шаг песок, ночь, костры на ветру, мемориал Холокоста, фонарь, доходяга за колючей проволокой, пристальный взгляд, сладостная теснота седана), и с Улан-Удэ (урчащий медвежонок бродит в изголовье, толстый скользкий ковер сосновой хвои, платье колкое, накрахмаленное, потрескивает), и с Орлом (вокзальные пирожки, обжигающие язычком раскаленного повидла, квартира с дырой в полу, разваленный бешеной борьбой диван, клинок в паху, утром во всех окнах слепит иней), и с Вяткой (контейнерная фура, набитая стиральными машинами, жара, скрипучий облак ложа из упаковочного пенопласта, поле ржи наконец напитывается закатом, стрекочут кузнецы, пучок васильков, истома, спутник светляком кроит созвездья), и с Саратовом (зной, лесополоса, маячит белый элеватор, накинулась с ножом – в шутку, вонзила рядом в землю, грузовик клубящейся кометой рассекает степь), и с Оренбургом (покорная бархатная татарочка в балке, вскипевшей сиренью, пищат байбаки, алеют глянцево маки, жаворонок звенит и вьется, истребитель распускает ленту), и с Астраханью (цирк, балаган, упившийся пыльный клоун, безумная рычащая акробатка на вонючей попоне, постеленной на клетке с тиграми, зверь колотится в прутья, рвет свисающий с тумбы край подстилки), и с Копановкой (браконьеры привезли на рыбалку двух девочек-калмычек, волжский остров, катание в лодке по серебряной протоке, скользит луна, бьет рыба на стремнине, легкое дыхание). И вот он видит точку, где был, но не в силах вспомнить случай: в центре плато. Да – было, было, сообщает карта, но вот дикость: как?! Как приравнять Святую Землю к сырой каморе на Ойстергаде – туман вверху стелется по переулку, моросью вползает в фортку, какая-то полоумная девка в разодранных простынях, пахнущая полынью, тиной, шанелью… Как вот это существо с кроваво перепачканным помадой ртом, по щекам с глупыми слезами жестокого, невозможного счастья, как эту сладостную нечисть можно сравнить с кристальным составом святости, телесными волнами, скользящим над склонами Галилеи, как?

И вот Королев окунается в карту, реет, мчится в теплой ночи, задыхается, кусает напор воздуха, – и снижается, проваливается в камышовую бездну рядом, – и потом долго, но легко восходит над границей, проникает в ведомые наделы и мучается поисками. Теперь перед ним страна иная, чем та, которую он не знал, но когда-то был в ней, – и вот эта противоречивая сила узнавания вылепила перед ним новый мир, втянула его в новые запахи, в аллею слоноподобных гладкоствольных эвкалиптов, от спички брызжущих охапками листвы – эфирным пламенем букета, – в скопища уличных кошек, худых и ушастых, будто спрыгнувших с египетских горельефов. И сам он видит, насколько изменился, насколько огрубел и толстокож, что теперь ему для воспоминания о предельной ясности желания требуются острые, вульгарные потрясения, но они окупятся, непременно: спустившись в нижний мир, в колодец, поднять ведро глины на поверхность, обменять на ведро ключевой, задохнуться взахлеб жадным протяжным глотком. И вот он входит в квартал борделей. Как всё кругом задрапировано и душно, шастают тени, узкой рукой втягиваясь в щели, тяжелый плюшевый занавес морочит пыльными складками по лицу, то слагаясь в поток, то уступая. Свисают кумачовые полотна, бархатные сиденья разломанных кресел, прокуренная теснота, запах «Красной Москвы», пудры и остывшего женского пота. Вдруг, рассыпая, обваливая холмы бутафории, за кулисами мчится нагая женщина, заливается хохотом, груди прыгают в два раза чаще поступи, за ней вырастает горой рыжебородый всадник, осаженная лошадь выстукивает будто кастаньетами по полу, поворачивается внаскок, и, с рыком выпрыгнув из седла, рыцарь опрокидывает его и душит, вращая зрачками, расплющивая панцирем, неистово в коробке прыгает и колотится львиное сердце, дребезжат жестяные шпоры. Ричард добирается зубами до горла и, целуя взасос, обмякает. Затем Королев, потирая синяк на шее, снова бродит по улицам, выходит к морю, в Яффо, шторм, гуляют сиреневые горы, ноги вязнут в холодном песке… Как зачарованный, он бродит по булыжным улочкам, зажигает висячие фонари. Наконец к нему приходит уверенность, что забомжевать в Израиле, спиться здесь – отличная мысль для путешественника, утратившего соображение пристанища. И вот он нищенствует по городам Святой Земли, ходит, бродит, всё пытаясь сыскать намек на то наслаждение, о котором не помнит. Кто она? – мучается неизбывно. Кто? Почему никак в яви не проступит сбывшееся желание? И вот он счастливо повисает в своем бродяжничестве, привычно роется на помойках, каждый раз непременно находит пакет свежего хлеба, он сыт, упивается солнцем, моется в море, трется песком, подбирает камни, придавливает ими брюки, носки, рубашку, стынет на ветру, обжигаясь, обветриваясь солнцем, покуда волны мутузят, волочат, жмут его лохмотья. Хоть и холодно, и час ходу, зато так приятно лизнуть соленую кожу на локте. Вообще ему интересно плутать, бездомно шататься по пригородам и пространствам: холмы, сады, воровство апельсинов, ночевки в заброшенных сторожках кибуцев, мечты о сезонной работе сторожа плантаций. Он пытается узнать на иврите слово «сторож», но почему-то ему не удается, он мучается и всё время повторяет по-русски: я никто, только хранитель, защитник, понимаете? Но прохожие – отчего-то все они то в рясах, то в сюртуках, то полыхая полами, то раскланиваясь, коснувшись пальцами полей, – проходят мимо. Ночевки в развалинах заброшенной усадьбы, гекконы, повыползавшие на закате на края обрушенных стен, за которыми могуче перекипает закат, обрывки найденных среди кирпичного лома писем, химическим карандашом, по-английски: «Не могу без тебя жить». И всё заканчивается совсем безумно, но счастливо. Он решает утопиться в Мертвом море. Зачем жить, не сыскав? Он находит себе на помойке широкие охотничьи лыжи – кто-то из эмигрантов взял с собой для потехи: вдруг придется ходить по пустыне, по зыбучим пескам. Два детских плавательных круга он приспосабливает в качестве поплавков. На всей этой конструкции долго, сложно выбирается на середину. Скользит тяжело, вразвалку, западая в стороны. С шеи на парашютной стропе тяжко свисает пудовая гиря. Он держит ее двумя руками. Солнце жарит. Сзади штормит горами пустыня. У берега видна россыпь купальщиков. Наконец он обваливается с лыж, концы взметываются в стороны, круги подскакивают, гиря тянет его вглубь. Но веса не хватает – он не рушится, а повисает вниз головой в рассоле. Петля затягивается на всплытие, от натуги темнеет, и в мозг вползает видение. Берег Мертвого моря. Он с Надей ночует в раскопе. Ломают на пенке сыр, запивают вином. Катя тихо смеется. Она уже не дурочка – царевна. Духота. Целует ей пальцы. Кругом бездна, ни зги, хоть коли глаз. К краю крадется по малой нужде. Струя зарывается в темень беззвучно. Всходит луна. Светом огромный воздух заливает ландшафт. Серп моря внизу. Они взбираются на заветный пригорок, где искрящийся столб: жена Лота. Говорит рабби Беньямин: «Хотя протекающие мимо стада и облизывают этот столб, но соль вновь нарастает до прежней формы». Он встает на четвереньки, и язык немеет ослепительной белизной, прощением. Катя тоже встает и лижет. И вот пробуждение. Ржавый баркас. На палубе ему надевают колпак водолаза. Медный шар совмещается с солнцем сиянием. Поднимают лебедкой за шкирку. И спускают за борт – в плавку соляных копей. Он шагает по дну – от Гоморры к Содому, но на середине кончается дыханием яви, всплывает. Хрипит, дышит, срывает петлю. Разбросанные лыжи, желтые круги. Его вышвыривает навзничь.

Вверху – прекрасный строгий лик прозрачно реет в лазури. Строгий, прощающий.

Под ним, под воздушной толщей ползут войска.

На берегу пожилая артритная пара деловито раскладывает шезлонги.

CXII

Надя стала навещать Королева, жить на веранде. Тот разговаривал с ней, учил планиметрии. Он решил, что не нужна постепенность. Что надо дать высокий уровень – непредставимый, – и тогда скачком произойдет преображение.

Надя сейчас еще сильней стала похожа на саженец, невидимо борющийся под землей, чтобы развить корни – связи с почвой человеческой реальности. Неизвестно, приживется ли посаженное в марте деревце. Развитие саженца отсталое, почки на других деревьях уже набухли, а он стоит ни живой ни мертвый, и приходится вглядываться в него, всё время брать на пробу роста эфемерные успехи.

В то время как Вадя только присматривался, скрытно уважая в ней собственную к ней жалость, которую смирял суровостью, черствостью, Королев пытался что-то сделать. Нельзя сказать, кто был добрее к ней, но Вадя благодаря чутью к жизни обладал той сложной гибкостью натуры, какая часто оказывается успешней прямой склонности к добру.

Наде сейчас как никогда требовалось внимательное, доброжелательное отношение. На нее нельзя было кричать, иначе испуг разрывал, путал едва наживленные связи с миром. Элементарное зло, а не умственная праздность, наносило самые сильные разрушения. Если на нее кто-то кричал – бригадир, мент, бабушка в эскалаторной будке, приемщица стеклотары, – налетала большая когтистая птица, свет вокруг застилало месиво, метель жестких крыльев, клюв щипал за щеки, нос, уши, глаза, лица мелькали лоскутами, крик колючим комом вставал в груди, и слезы вымывали из сознания навык жизни. Ничего не оставалось, воцарялось равнодушие в мышцах рук, лица, подбородок опускался, губа выпячивалась, и взгляд приобретал свойство, какое нельзя встретить у животных, неспособных на то, чтобы совместить в своем естестве испуг, равнодушие, опустошенность, зияние тепла – тот неопределимый единственный признак, черту глаз, по которой только и можно отличить человеческое от живого.

Планиметрия вызвала у Нади одобрение. Она тщательно перерисовывала условие задачи – но только в этом и состояло решение.

Вадя тоже стал приходить на дачу к Королеву, сидел в саду, играл в ножички, курил.

Наконец всходил на крыльцо, говорил Королеву:

– Ну, ты это. Скажи, чтоб обратно шла.

– Скажу, – обещал два раза Королев. Наконец Вадя решил поступить иначе. Он пошел на станцию. Нашел среди вороха ярлычков, облепивших расписание отправлений, два объявления о найме сторожа. Не все язычки были оборваны. Он набрал оба номера, отвечали мужские голоса.

Через день приехал хозяин дачи.

В тот день, когда Надя возвращалась с Королевым в монастырь, перед ее глазами вновь появился этот старичок. Давно его не было. Она шла и хотела что-то сказать Королеву, выразить возмущение, выкрикнуть, что не прав хозяин дачи, что Королев хороший. Но этот старичок проворно ловил ее слова, разбивал о коленку и, плюнув, отбрасывал в сторону. С тех пор всё чаще перед ее глазами стал появляться этот черный прозрачный старичок, который встревал, когда она хотела обратиться к Ваде или Королеву. Этот аккуратный беспощадный старичок что-то всё время делал, теребил руками, перебирал, поглядывая снизу, будто свивал нити ее мыслей, все слова ее стирал, выпрямлял в длинную корявую проволочку. Он лез в лицо, махал перед ней руками – и бил, гулко бил по голове свернутой газетой.

CXIII

После возвращения Королеву стало страшно в монастыре пуще прежнего, а Вадя с Надей окончательно прижились. Виктор Иванович определил их к себе. Для Нади лечебница была очевидной пользой, Вадя же там был нужен для того, чтобы она поскорей привыкла.

Сам Королев всё никак не мог притереться к обстановке. В монастыре размещался целый город – и он пугался этого скученного больнично-монастырского пространства, которое тем не менее было жилым, хоть и бесприютным. Странные обитатели его только усугубляли тягостные впечатления. Но деваться было некуда, следовало зимовать.

Однажды Королев вышел от отца Даниила и неподалеку от церкви повстречал удивительное существо. Вид его испугал и смутил его. Это был человек поистине пронзительной наружности.

Он пристально смотрел на свое отражение в стекле окна. При приближении Королева он медленно перевел взгляд. Совершенное любопытство в его распахнутых синих глазах было неземного происхождения. Он был стерильно, синевато бледен, короткий блестящий на солнце ежик покрывал его череп, похожий в профиль на запятую. Кожа обтягивала скелет так туго, что зубы обнажались малейшим натяжением кожи. Он протянул Королеву руку, и тот отпрянул. Существо смотрело открыто и неотрывно, с вдумчивым любопытством; очевидно, болезнь давала ему возможность каждую минуту смотреть на мир как на новую вещь.

Зима для Королева прошла незаметно, как для медведя, рухнувшего в спячку. Зима была потрясением, а все стрессы на него действовали так, что он тут же засыпал, прятался от них в долгий многосуточный сон. Во сне к тому же не слишком хотелось есть. «Сон – лучшая пища», – твердил про себя Королев. Он вообще старался не есть, чтобы не ходить в туалет. И пил по той же причине как можно меньше, чтобы не отягощать мочевой пузырь.

Ему нравилось теряться меж суточных сумерек. Просыпаясь и видя за окном темноту, он уже не гадал – утро сейчас или ранний вечер. Он вставал, механически шел в котельную, проверял давление пара, бросал в топку ровно девять лопат. Садился на корточки, гудящий поток жара ополаскивал его лицо. Он подбирая из кучи угля куски побольше, высматривал на них отпечатки древних растений. Найдя – откладывал в сторону.

Если случалось проснуться днем, рослые узоры, холмы и полотна инея, разросшиеся между толстых рам, словно сошедшие с негатива угольных плоскостей, занимали его сознание ровным чистым светом. Этого ему было достаточно. Он уносил свечение в дрему и там потихоньку тратил.

Теперь он не грезил, только помнил.

За зиму он потерял из виду Надю и Вадю.

Сначала встречал их, когда шел к отцу Даниилу. Там они сидели вместе, потихоньку беседуя. Чаще говорил священник. Он был гостеприимным человеком, трудолюбивым, любил порассуждать о божественном. Из Москвы, куда ездил за средствами на строительство, он привозил книги. Некоторые, уже прочитанные, давал Королеву. Тот брал, но не читал.

Священник был человеком одержимым. Но при этом, окончив «Бауманку», в своих суждениях был конструктивно основателен.

Вот эта замечательная сочетаемость страсти и меры как раз и привлекала Королева.

Священник к тому же был мужественным человеком, называл себя солдатом. Одному, без постоянных помощников, ему было нелегко. Он рассказывал, что иначе нельзя. Что он уже построил одну церковь при больнице в Мытищах. И вот его благословили восстановить здешнюю обитель. А благословение – как приказ. Не выполнил – не нашел пожертвований, не смог организовать строительство, не стяжал паству – всё, вышел из карьеры.

Королев не был согласен с отцом Даниилом во многом, например, в подходе к чуду, но в спор не вступал – не было сил. Он рассасывал во рту печенье, запивал чаем. Ему очень нравилось, что чай сладкий. Он сыпал себе в чашку пять-шесть ложек. И не спорил. Сам мир для него был огромным чудом. Математика, физика и человеческое чувство для него были гораздо важнее мироточения икон, о которых любил говорить священник. Поэтому, когда священник заканчивал свою историю, Королев потихоньку думал и, погодя, просто что-то рассказывал из детства.

Только однажды Королев позволил себе распространиться в философию. Он высказал отцу Даниилу свою идею о подлинном, по его мнению, пути христианина. О том, что, прежде чем креститься, следует стать иудеем. Начал он говорить тяжело, превозмогая слабость, но вдруг вспыхнул и закончил речь раскрасневшись.

Иногда священник вставал, выходил в соседнюю комнатушку помолиться. Вот и тогда он надолго вышел, извинившись.

В комнате было душно, в воздухе стояла какая-то неприятная смесь пищевых запахов и чего-то церковного. После чаепития, прощаясь, Королев всегда заглядывал в просвирню – маленькую комнатушку с печкой. Ему нравилась идеальная стерильность, которую поддерживал здесь отец Даниил. Стол, где раскатывалось тесто, был прикрыт тряпицей. Печь вычищена. Ни пылинки.

CXIV

Надя и Вадя изредка появлялись в округе. Надя реже, Вадя чаще.

Королев заходил к ним. Они жили в лечебнице, доктор пустил их в палату, выделил койки, определил на кормежку.

Вадя зимой начал рисовать портрет Высоцкого, с фотографии. Где-то достал кусок оргалита, наклеил бумагу, раздобыл карандаш. Рисовал тщательно, с любовью. Вышло похоже, но слишком строгое лицо было у Семеныча. Наде не понравилось. Да и ему самому было неловко смотреть на кумира, уничтожающе вглядывающегося с подоконника.

А еще Вадя по просьбе доктора нарисовал на стене столовой картину – раскидистую, в полстены, сколько краски хватило: лужок изумрудный, излучина реки, пастушок с дудкой и сумой переметной лежит под деревцем, коровки вокруг разбредаются.

– Красота, – объяснил Королеву довольный доктор. – Зеленый цвет успокаивает.

Однажды ночью, возвращаясь от друзей, Королев остановился перед смотровой вышкой. Он долго стоял, вглядываясь в простую геометрию теней, в пушистый фонарь, резавший глаз сквозь путанку колючей проволоки… Королев вдруг кинулся, сходил к себе в котельную, вернулся с канистрой и долго тряс ее вдоль забора, поднимался на вышку – тряс там, спускался. Падал в снег – и, стоя на коленях, чиркал спичками, извел полкоробка, но вдруг потек, пополз ручеек огня по забору, выше, занялся, заколыхался полотном, восстал столбом по вышке.

Декорация горела меньше часа. Больных Виктор Иванович успокаивал трое суток. После пришел и сдержанно объяснил Королеву, что ему и самому не нравились эти вышки, стена, но он был вынужден оставить эту постройку как отопительный НЗ. И что теперь он потратился на медикаменты для решения массового криза…

CXV

Очнувшись в конце марта, Королев обрадовался начавшемуся преображению природы. Только в детстве он испытывал что-то подобное. Пробуждение его началось с того, что в начале половодья он гулял вдоль реки и забрел на залитую водой поляну. Был яркий солнечный день, крупными зернами искрился снег стаявших сугробов. Оглушительно орали птицы. На поляне редко росли березы, две выдавались к середине. Из-за того, что обе березы были искривлены в поднимающемся их рослостью воздухе, словно бы в нем переломлены, в то время как другие деревья были переломлены естественным образом – границей воды и атмосферы, благодаря этому как раз и образовалось «смущение зрения», то есть кажимость того, что вода, прозрачность подымаются не только в воздух плоскости картины, но и в чувственный объем над полотном сетчатки, в объем сознания, словно бы исподволь наполненный зрением.

Когда он вернулся, картина эта целый день наполняла водой и бледным воздухом весь объем комнаты.

Озаренный, в тот день он сидел на лежанке и свободно думал о проблеме осиянности – незримой очеловеченности пейзажа. О том, что по эту сторону всё же есть Бог.

Тогда же в марте, когда очнулся, осмотрелся, вдруг обнаружил, что Вади нигде нету, а Надя живет всё там же, в женском отделении, и теперь мало чем отличается от остальных больных. Она не узнала его. Ничего не ответила. Она стояла у окна, держала палец на стекле, молчала.

Доктор сказал, что Вадя пропал три недели назад. Всё время был здесь, а потом вдруг исчез. Постель заправлена аккуратно, вещей не оставил.

Тогда Королев купил буханку хлеба и стал есть.

Он ходил по деревне, щипал мякиш, бросал синичкам крошки и слеп от синих сугробов, сияющего наста.

Вдруг стал дышать, дышать, втягивать воздух носом и задохнулся от слез. Он не слышал запаха марта, не слышал акварельный аромат талого ветра.

Королев съел весь хлеб и ушел в Москву.

Через неделю он нашел Вадю на Казанском вокзале. Тот процветал, по мелочи угождая носильщикам-таджикам, как-то нашел с ними общий язык.

Королев долго смотрел на него исподтишка. Вадя отупело стоял у камеры хранения и что-то шептал толстыми губами. Королев всё никак не мог прочесть – и вдруг догадался: он бормотал стихотворение, перемежая строчки паузами интонационного перехвата.

Вадя испугался, когда увидел Королева, хотел бежать.

Король вцепился в его локоть:

– Надя тебя зовет. Ехать надо.

Апрель

CXVI

Вернувшись из Москвы, Вадя не знал, чем себя занять. Заскучав, он нашел в сарае соху и борону. Вытащил на свет, два дня разбирал, перекладывал части – и потом долго сидел над ними на корточках, покуривая в кулак, посматривая то на небо, то на землю.

Борону оправил, прикрутил проволокой для тягла два ржавых запора, настрогал и вбил сучки, нашел стропу, приладил. Стал возиться с сохой. Обчистил колодку, выскоблил оглобли, оттер керосином сошники, палицу, зачистил всё напильником, обстучал, ошкурил, натянул подтужины, впряг Надю, научил ее тянуть, попробовал ходить за ней, опасаясь, как бы не сломать оглобли.

Королев один раз увидал, как Надя шла под сохой, временами западая на спину от натуги, когда лемех выталкивал Вадю с борозды. Долго он смотрел, как они тяжело ходят, расцарапывают неглубокую пашню.

Надя старалась безропотно, вся поглощена усилием. Охватив большими своими руками оглобли, управив их усилием в землю, Вадя выглядел на пашне сноровисто, ладно. Ему тяжело было приноровиться к тяге ее хода, он спотыкался от неловкого упора, не в силах предупредить провисание подвоев. Как мог, он помогал ей, сам наваливаясь вперед, но выходило это у него неловко и бесполезно.

Пока Королев впрягается вместе с Надей, Вадя отдыхивается полной грудью.

Теперь соха идет чуть легче. Отваливается с сошников легкий пласт, в нем кудрявятся, свиваясь, обрезки розовых червей. Грачи спохватываются из рощи, слетают на борозду.

Ваде тяжело наседать и править ручки плуга. Он морщится, силясь не подать виду; у него от натуги перехватывает дыхание. Фрачные синие грачи выстраиваются за ним, высоко поднимая лапки.

CXVII

Поле было вспахано и готово к посадке. Королев придумал, как организовать больных. Он нашел в подвалах мешки с семенной картошкой – вялой и мелкой. Объявил общий сбор. Стал вытаскивать. Рвал на себя мешок, подкладывался и, зажав ему горло, шатаясь по проулку, выносил на поле.

Ставил мешки большим крестом, задумав так захватить равномерностью пространство.

Ноги вязли в раскрытой земле. Он шел, согнувшись в три погибели, глядел исподлобья и видел, как небо дыбится парусным облаком. Роща дугой охватывала поле, дышащее при шаге, как грудь.

Установив все мешки, растягивая лицо в улыбке, Королев стал показывать собравшимся больным, как бросаться картофелем. Он сам первым бросил в Надю, легонько. И засмеялся, широко разведя руками – показывая, как это хорошо.

Больные не реагировали и смотрели в разные стороны – кто в землю, кто в небо, кто в затылок соседу.

Королев достал флакон с денатуратом (этому фокусу он научился еще в третьем классе и сегодня решил применить), опрокинул в рот – и выпрыснул на зажженную спичку. Поднявшееся облачко огня привлекло взгляды больных.

Теперь Королев бросил картофелину в Вадю. Легко, навесным. Никто не двинулся. Тогда Королев бросил еще. И еще. Стал бросать во всех, горстями. Никто ему не отвечал.

Королев остановился, не зная, как быть дальше.

И тут Вадя нагнулся, подобрал картофелину, осмотрел ее со всех сторон, сковырнул «глазок», взвесил и швырнул ее, с оттяга. Удар пришелся по лицу, Король шатнулся, закрыл рукой скулу, рот.

Вадя повернулся и стал уходить в поле. Горизонт, перелесок закачались перед ним.

Больные стояли у мешков. Кто-то замычал, загоготал. Проблеск интереса мелькнул в лицах. Сначала взлетела одна картошка, другая; скоро картошки посыпались градом. Больные широко отшагивали от мешков, швыряли недалеко, неточно. Дружно смеялись, если кому-то удавалось в кого-то попасть.

Несколько человек выбрали мишенью Надю. Стали бросать проворней. Число метателей росло. Броски были несильными. Надя вступила в игру. Она поддавалась, намеренно вышагивала навстречу, неторопливо увертывалась. Больные смеялись от удовольствия.

Казалось, что Надя вытанцовывает.

Король догнал Вадю, со всего ходу толкнул в спину. Тот упал, быстро обернулся навзничь, то подбирая ноги, то выставляя одну, загораживаясь от ударов.

– Ты что, сволочь, делаешь? – Королев ударил мыском по кому земли, куски брызнули в стороны, попали Ваде по ногам.

В глазах Королева плыли слезы, щека пунцовела, во рту наливался вкус крови.

Вадя затравленно смотрел то на него, то в поле.

Королев не знал, куда деть злость, обиду, ему было боязно. Он боялся безобразности своей злости и не мог бить Вадю, понимая, что получил по заслугам… но вот эта затаенность гнева и его праведность – они волновали до трепета, он знал, что Вадя никогда не откроется перед ним словесно.

Поняв, что Королев бить его не станет, Вадя сел. Ровное лицо его стало озабоченным:

– Чего картошки разбазариваешь? Кто ж так садит? – сердито сказал Вадя.

Королев обрадовался:

– Да ты не понимаешь! Им польза – и земле польза. Им игра – нам труд. Мы потом возьмем тяпки и размежим на гряды! – Королев кричал на Вадю сквозь слезы, пиная комья земли, хлюпая носом.

Вадя не стал отвечать, двинулся обратно к коллективу. Больные, повалив, вытряхнув несколько мешков, бросили баловаться картошками и потихоньку разбредались. Надя тоже куда-то шла.

Королев постоял, потом побрел наугад по полю, но как ребенок бросился на землю, сел, заплакал.

Холод – постепенно сковавший его, притянувший к себе пах, влившийся в него, давший почувствовать нутро земли, медлительность неживого, – наконец заставил подняться. Оглянувшись, он примерился, куда направился Вадя, и пошел искать его.

CXVIII

За рощей дорога сваливалась в овраг, проходя под высоковольтными мачтами. У обочины стоял столб, окозыренный табличкой: «Под ЛЭП не останавливаться. 600 киловольт. Под дождем не пересекать».

Перед лощиной ЛЭП круто поворачивала, на изломе удерживаемая столпотворением ферм. Решетчатые мачты стояли, как великаны в юбках, раскрыв друг другу объятия, с длинными гирляндами изоляторов из бутылочного стекла.

Каждую весну в овраг спускались рабочие и вырубали бурьян и кустарники, тянувшиеся к тяжко провисшим магистралям.

Воздух гудел и дрожал, наполняя волосы шевелящейся тягой. Одежда пощелкивала при трении.

В мокрую погоду всё искрилось и свиристело от напряжения, насыщавшего воздух.

Вадя сидел на корточках в самой низкой точке оврага и пятерней расправлял поднявшиеся волосы.

Королев присел наверху.

Воздух под ЛЭП шелестел, будто в нем кишели стрекозы.

– Чего сидишь, делать нечего? – крикнул Королев.

Вадя помотал головой, стряхивая что-то.

– Чего делаешь? Скажешь, нет? – рассердился Королев.

– Голову чиню-чищу. Под электричеством из нее всякая мысль и тварь бежит, – отвечал Вадя, продолжая пятерней чесать подымавшуюся вверх шевелюру.

Королев прыжками соскочил вниз – и сел, как Вадя. Волосы его тут же наполнились стрекозами. Он стал погружать в волосы пальцы, ощущая плотный поток невесомости, устремлявшей их вверх.

Вадя кивнул на мачты:

– Видал, сколько стекла стратили.

– Ага. Могучая энергия здесь течет в проводах, – ответил Королев, специально не используя слово «киловатты».

– Работа́л я раз на стекольном заводе, – вдруг стал рассказывать Вадя. – В цеху чаны стояли, со стеклом плавленым. Жар кругом. Мочи нет. А поверху мостки шли. По ним электрик шастал. Печи-то электрические. Вот он и навернулся оттуда. Пыхнул только, даже пепла не осталось.

Королев замер. Образ безымянного электрика зримо растворялся в гирляндах стеклянных изоляторов, тянувшихся на несколько тысяч километров над великой пустой страной.

Поняв, что разговора не получится, Королев встал, но уйти не спешил.

С поля наплывала туча, смежая потемнением глаз воздуха. Ближний край оврага пропал уже перед противоположным склоном, залитым прозрачным молоком, исчезли две мачты, край облака набежал на собственную тень, первые капли щелкнули по веткам, по руке, щеке – как вдруг вверху щелкотание сгустилось в дребезг, пошел гул, гудение – и Королев, взглянув вдоль могуче провисшей оснастки, увидел, как огненный шар, диаметром в рост человека, с пышущим недлинным хвостом цвета закатного солнца, не спеша скользит от него ровнехонько по-над проводами. Блескучая банка с красными рыбками, как если смотреть прямо в распахнутые рыжие Надины глаза, – плыла в этом шаре…

Сначала он остолбенел, не зная, куда деться. Он твердо помнил, что при шаровой молнии следует замереть.

Дух борьбы поднял его над землей.

– Дурень, пригнись, – посоветовал вдогонку Вадя.

Но Королев только азартней припустил по оврагу, он кричал что-то от восторга, пуще расталкивая тугой, щекочущий воздух, поскальзываясь на сыром валежнике, подпрыгивая, выбрасывая вверх к проводам руку, как баскетболист к корзине.

Прежде чем ослепнуть, Вадя успел увидеть, как рука, обвитая дрожащими жгутами разряда, соскользнула с проводов, взяла за голову, потрясла и подбросила Королева высоко в воздух.

После, лежа без сознания, Вадя видел много красных шаров, катившихся по полю, подлетая, опускаясь, оборачиваясь, вглядываясь в него, – и видел нагую женщину без головы, шагавшую выше леса. И страх ему был жестокий, и ужас.

CXIX

Следующим утром, очухавшись, чтобы ни о чем не думать, Королев взял направление на солнце. Прикинув, что суммарное направление зигзагов, которые светило, следуя восходам и закатам, выпишет его телом, – приведет его в верном направлении, он ужесточил темп хода.

Поначалу его тревожил лес, но скоро он приноровился. Войдя в чащу, присматривался к сиянию, бившему сквозь верхушки, всё время старался переносицей почуять его теплоту. Миновав дебри, вдыхал полной грудью весь окоем. Ему было легко. Он шел без оглядки день – и только на закате, взойдя на долгий пригорок, с которого открывался распашной лесистый дол, залитый теплым светом, разрушенный коровник, две дороги, менявшиеся колеями, – от удовольствия он решил оглядеться. В самом подножии холма, на краю его длинной крылатой тени он увидел Вадю и Надю, прижимавшую к груди альбом, как икону. Они брели порознь, препинаясь, отяжелев от усталости.

Поклявшись себе отныне никогда их не ждать, он ринулся дальше – вперед, за клонящимся к горизонту солнцем. За солнцем, впряженным в будущее, за весной, за хмелящим запахом отогретой земли, теперь врывавшимся ему в ноздри.

СХХ

В календаре это как крыши конек, или – всё равно что пойти по перилам на воздух упругий с подскоком. В лицах ни кровинки – чем меньше мути, то есть жизни, тем больше света.

С огромным, как воздух, ранцем, набитым шестьютысячелетием, – плыть и плясать первоклашкой.

На ночном козырьке в полнолуние мне снились собака, голый лес и поле озимых.

Серебряная собака тащила в зубах мой сон – мою кость, мой плуг кистеперый: чем чернее бумага, тем шире поле.

И в поле на бреющем летал грач. Сел, зорко прошелся по борозде, наблюдая, как добрые мягкие руки апреля кропили меня землей, теплой и мягкой: лоб, глаз светосилу, русский язык похорон, глинозема сытную ласку.

И муки мои тащила собака, припадая, и грач следил.

Нет у времени молвы.

И Господь заливает мгновение в половодье, где я Мазаем тысячу солнечных зайцев везу для тебя.

Когда я умру, ты закутаешься в солнечную шубу, как в конце аллеи в протуберанец.

Перс

Посвящается Алексею Парщикову

Глава 1

Взлет

1

Амелия Эрхарт и Леваневский открывали ее святцы: сколько себя помнила – мечтала летать, собиралась найти места гибели великих пилотов, в младших классах ходила в авиамодельный кружок, затем в планерный, в седьмом классе начала прыгать с парашютом. Фотография улыбающейся Амелии, сидевшей с ногами на кокпите, была убрана в рамку и висела над картой великих перелетов. К потолку ее комнаты был прикручен трехлопастной пропеллер – на аэродроме близ железнодорожной станции Насосная отец, который этот аэродром и построил, выменял его в 1943 году на двадцатипудовую белужью мамку у техника, обслуживавшего «Аэрокобру» великого аса Покрышкина, – четыре пулевые зазубрины на лопастях и трещина: ленд-лиз через Персидский залив направлял американский ответ «мессершмиттам», наши летчики перегоняли легендарные пузатые истребители из Ирана и начинали на них воевать. Чертеж легендарной «кобры» в масштабе 1:5, собственноручно исполненный на склеенных ватманских листах по журнальному образцу, – первое, что она видела на противоположной стене комнаты, открывая утром глаза. В шестнадцать лет на ее счету было семьдесят четыре прыжка, из них пятнадцать затяжных. Хрупкая, белокурая, тоненькая, она едва поднимала парашютный рюкзак, зато на одном дыхании целиком декламировала «Поэму воздуха» или «Облако в штанах»: например, во время прогулки в горах или после ежеутренней зарядки на берегу моря, когда вставала на пляжную скамейку и подставляла лицо и грудь лучам восходящего солнца, протягивала к ним руки; такая стихотворная зарядка, раздышаться.

Миопия обрушилась летом после девятого класса, всё, казалось, никак не могла промыть от пыли глаза. С тремя диоптриями не смирилась и до конца школы так и не пересела на пустовавшую первую парту, вечно щурила глаза и в кино лица героев в начале фильма рассматривала хорошенько в дальнозоркую чечевичку диафрагмы, образованную подушечками фаланг сложенного указательного пальца. Но с мечтой о полетах пришлось расстаться.

2

Она стояла как вкопанная, в то время как все разлетались врассыпную, когда Иванченко, бесшабашный пилот «кукурузника», желая покрасоваться перед вечерними танцами, крутил нелепый пилотаж над хлопковыми полями, взбиравшимися по предгорьям к самой границе с Ираном, куда они на несколько недель в сентябре выезжали всем курсом. Не церемонясь, круто в лоб сходя на бреющий, Иванченко слетал с виража предупредительного захода. Все бежали врассыпную, но она поворачивалась лицом – к стрекозе, которая шла ей в переносицу, расстилая облако над светло-серыми грядами, нарастая блеском винта, неподвижностью шасси, очкастой головой пилота… Она видела шевелящиеся матерщиной губы, потертости на коже шлема и пухлую грыжу на сношенной покрышке. Она видела взмах руки, вырубавшей в последний момент гашетку распылительной форсунки. И, оглохнув, сладостно нутром вбирая рев движка и лопастей, пронизывавший грудь и кости, опаленная воздушной волной пролета, зачарованно смотрела на радугу, опадавшую перед ней вместе с капельным ковром, ощущая на лице горькую, как черемуха, морось…

Пилот Иванченко не был в силах упустить возможность распушить хвост перед трудовым населением пионерлагеря «Энтузиаст», где они обитали, и заворачивал на их склон поля, опыляя хлопчатник каким-то веществом, вызывавшим опадение листьев, необходимое для механизированного сбора. Обработанная несколько дней назад часть полей выглядела фантастично: незримые стебли удерживали бескрайние скопления кучевых облачков над самой землей.

Она упросила Иванченко взять ее с собой на «обработку». «Дефолиант» они размешивали в бидонах из-под молока.

– А ты знаешь, что американцы то же самое вещество используют для опыления лесов во Вьетнаме? Листья опадают – и партизаны как на ладони!

С грехом пополам через огромную, как слоновье ухо, жестяную воронку заливали бак, тягостно взлетали, подскочив несколько раз на давно не кошенной полосе. Распылив запас, тянули под потолок и заваливались в бочку, и после, выровняв машину, Иванченко вдруг обернулся, сверкнул лихим глазом и заорал:

– А хочешь – в Иран рванем?!

И потянул из виража в предгорья – до предела выделенного пограничниками квадрата, соскользнул обратно и махнул крылом на второй ряд лиловых лесистых гор:

– Вон оно, закордонное приволье, персиянская сторонка! Стенька Разин хорошо там погулял.

– Разин гулял не только там. Но и на нашей стороне, в Ленкорани, на острове Сара́, – крикнула она, чтобы рациональным соображением приглушить, не выдать свой восторг.

– Да всё равно. Погулял же! – откликнулся Иванченко и, поджав губу, отдал штурвал от себя.

Что-то он нянчил в своей кудлатой башке, этот Иванченко. Она не понимала, как во время полета можно думать о чем-то еще, кроме самого чувства полета, в которое превращается каждая капля души, каждая капля крови.

3

Она вспомнила эти хлопковые поля впервые за сорок пять лет, треть из которых прожила в Калифорнии. Сын в тот вечер вывез ее в новое место для прогулок. Накануне он прилетел двухдневным транзитом из Остина (Austin, Texas) в Москву, где теперь трудился иноспецом, и она еще не успела его покормить… У южных окрестностей Сан-Франциско они свернули к океану, оставили машину на стоянке и вошли на музейную территорию форта времен Второй мировой. Ряд холмиков с бетонными склонами – доты и батареи береговых орудий шли по краю земляных укреплений. На окраине форта, над высоченным обрывом находилась взлетно-посадочная площадка дельтапланеристов. Поочередно семеня по короткому разбегу, планеры срывались над покачнувшейся прорвой океанского прибоя. Внизу, грохоча, накатывали на залитый пляж белые валы. Дети и собаки, то и дело обращая к небу головы, бегали от языкастых волн. Выстроившись в цепочку, дельтапланеристы резкими кивками угловато взмывали и упадали, то беря на себя, то отталкивая трапецию управления, парили гирляндой вдоль обрыва, поджидали друг друга для выполнения парных фигур – слетов и разлетов, образовывали «пробки» в воздушном коридоре, создавали впечатление социальной пернатой стаи, отважно эквилибрировали на развороте и лихо осаживали планер, заламывая плоскость, при посадке.

Когда возвращались на парковку, она вдруг увидела жирный плывущий блеск винта «кукурузника», из-за которого наплыл очкастый шлем пилота, Иванченко улыбался, показывая кулак с оттопыренным вверх пальцем… Как память может оказаться реальней настоящего времени?

Сыну кто-то позвонил, разговор оказался долгим, и ему пришлось отойти обратно к площадке дельтапланеристов, чтобы спокойно поговорить. Она стояла и смотрела на эти то порхающие, то скользящие, то срывающиеся в вираж цветные лоскуты и вспоминала незамысловатое хозяйство колхоза «Имени тридцатилетия Октября», вместе с десятком других находившегося в погранзоне с Ираном. Бригадир Тимур Аскеров, сухой, почернелый от солнца человек, спас ей жизнь. Он говорил о работе: «Хлопок как жизнь. Берешь мешок, вешаешь на шею – легко. Срываешь хлопок пальцами – пушистый, легкий. А там, в конце поля, еле идешь, едва дышишь – мешок уже пудовый, камень на шее, ремень душит».

4

Аскерова, человека заслуженного, орденоносного, она потом, отправившись по распределению именно в эти края, несколько раз встречала в селе Биласувар. Знакомые места, знакомые поля: Шахлакюча, Хырмандалы, Привольное, Фиолетовка, Волконка, Борадыгя, Шову. Ходила в правление, узнавала про Иванченко. Оказывается, отчалил казак в Саратов – на повышение, учиться в вертолетной школе.

В селе она нанимала комнату у нехороших хозяев, облегченно вздыхала, выходя за скрипучую калитку. И возвращалась с неохотой, калитка пела дольше и не хлопала. В субботу летела на автобус: домой, домой! Однажды опоздала, уехала утром, хоть и пришлось тут же возвращаться, дома побыла только час. Колхоз был на отличном счету в райкоме, урожай хлопка богатый. Но еще богаче была его председательша – зычная грубая баба, чей дом пышностью не уступал дому культуры: во дворе бассейн, обсаженный высокими кустами роз, бильярд под навесом, огромная шахматная доска, выложенная плиткой, с фигурами выше колена, вырезанными из дикой хурмы. Всё в точности повторяло санаторский антураж. Остальное население колхоза было нищим.

Она преподавала русский язык и литературу, сама переводила и читала детям «Капитанскую дочку», чтобы хоть как-то заинтересовать. В одном из четырех ее классов учился слепой мальчик, прямой, как тростинка. Он только слушал, что говорили учителя, его никогда не вызывали отвечать. В школу к нему приходили односельчане, просили пощупать хлопок для оценки качества, влажности, пора ли уже собирать. Мальчик долго держал пальцы в хлопке, дул на него, прикладывал к щеке, что-то шептал в него и улавливал верхней губой его, хлопка, шевеление, щекотку и наконец выносил свое суждение: подождать, второй сорт, первый, негодный… Его благодарили сладостями, хлебом, жареной курицей. Он ни с кем не делился, деловито отделял от заработка долю, которую съедал тут же, остальное было неприкосновенно, и он прятал остатки в парту. «Как же его звали?.. Ильхан… Нет… Ильдар! Надо же, помню!»

Каждое утро она проходила через базар, тянувшийся однорядкой вдоль арыка, по деревянному мосту с грохотом перебирались коровы, и за ними дробно семенили овцы.

Слепой то вставлял в уши, то вынимал комки хлопка, что значило: он не хочет слушать. Иногда ковырял мизинцем в ухе, вынимал семечко.

Однажды слепой похвалил ее голос. Вставил затычки и сказал:

– Учительница, у вас сильный голос. Как у ручья.

Она его боялась, как оракула.

Хозяйкой в доме, где она жила, была Кюбра-хала, лет пятидесяти, приземистая, с широким и вытянутым к губам лицом, неопрятная: засаленный халат, вечно гремела в кухоньке стальными вилками, уносила, приносила, меняла. Чего ей было надо? По двору среди бела дня шныряли крысы – в компостную яму сбрасывались и пищевые отходы. Куры шарахались от крыс, взлетали, танцевали, успокаивались.

Кюбра-хала подворовывала. Со сковородки, оставленной на плите, чтобы чуть простыли котлеты, исчезала одна-другая.

– Пищик гяльды… А не знаю, кошка приходила…

Она стоит, разъяренная, над плитой и готова половником ударить старуху. Ей двадцать один год, у нее пшеничные волосы, хрупкая точеная фигурка и слева под лопаткой – грубый шрам от операции, отсекшей половину легкого, пораженного туберкулезом.

В эту зиму она единственная русская на всё селение. Впрочем, село не так уж и велико: в школе-восьмилетке всего по одному классу. Если бы она не была такой смелой, она бы здесь и дня не протянула. Даже декан беспокоился, понимая, что нельзя в такую глухомань посылать ее одну, без напарницы. Туда вообще никого посылать нельзя! Но распределение можно было переделать только на уровне районо. Секретарь проорал ему в трубку: «Кто-то же должен там работать!» А парней у него на этой специальности – русский язык как иностранный – сроду не водилось.

Отец привез ее сюда, нашел комнату, сходил вместе с ней к председательше, к директору школы. Директор в понедельник представил ее учителям. Первое сентября пришлось на среду. Отец сел в автобус и показал ей кулак, домашний жест: «Рот фронт». Она улыбнулась и тоже двинула кулачком.

В свой двухъярусный дом хозяева не приглашали. Парадный первый этаж отпирался только для высоких гостей. И то, скорее, для обозрения нажитых богатств – ковров, сервантов, сервизов, – чем для застолья. Второй этаж был спальный, на него поднимались по внешней лестнице. Во дворе была устроена летняя кухня, глинобитный домик, навес при нем, под навесом тандыр. Кухня была частью забора. Внутри – крохотная комната, ее, в ней оджах – очаг, который ей разрешалось топить кизяком только в самое ненастье. Устроен очаг был в небольшой нише неправильной формы, со страшным черным выходом в трубу, ей казалось, что именно оттуда приходили крысы. Во всяком случае, иногда там сквозь завывание ветра что-то шебуршало.

Но самым страшным была жаба. В уборной жила старая лягва – огромная, бородавчатая, если положить ее – уж неизвестно как преодолев отвращение – на ладонь, она свесится с нее жирными резиновыми боками.

Хозяева не боялись ее. Она выдумала, что земноводная тварь может цапнуть. Но что с нее было взять – с юной особы, только начавшей что-то всерьез соображать о взрослой жизни. Даром что парашютистка. В уборной стояла палка, кувшинчик-афтафа, веник, всё было чистенько, бетонный пол, хлорка, вход обращен к забору. И всё бы ничего, но она не могла зайти, пока не выгонит эту гадость. А когда путь свободен – уже мучительно, и слезы, и снова хочется домой.

Обстановка ясная: вечно ходить в платочке, носить длинные юбки, верх с длинными рукавами. Когда стояла на остановке у канавы, то не смотрела в сторону чайханы, прочь от дороги, потому что если взглянешь туда, где находятся мужчины, то тебя проклянут, и если не оскорбят сразу, то потом. Пока так, слепо, стояла, подошла с незримой стороны корова и спихнула ее с обочины в глубокую канаву. Добывали ее оттуда те самые мужчины, от которых она демонстративно отворачивалась и которые пялились на нее, проверяя, не взглянет ли русская в их сторону. Правда, никто не смеялся. Кроме нее самой, но потом, когда она в субботу рассказала дома, смех разобрал. Но отец не смеялся.

В ноябре к ней приехала погостить подружка, и они пошли на почту звонить в Ленинград – третьей своей подруге, которая, счастливая, училась в этом городе воды и архитектурных снов. И долго не могли дозвониться. Тем временем стемнело, два часа разницы с Ленинградом. Женщина-телеграфистка спросила:

– Как же вы теперь пойдете домой?

– Нам недалеко. Добежим.

– Вы не добежите. Вас разорвут. Ночуйте здесь. Я вас запру и уйду.

Спали на столе, покрытом толстым стеклом, с чернильницей и пучком ржавых перьев в изголовье. Они переговаривались недолго. Шепотом про страшный случай… Когда они еще учились в школе, в этих же местах, но ближе к морю были изнасилованы и покалечены три москвички из киносъемочной группы. Представить себе это они не могли, но всё равно жутко. Помолчали. А ленинградская подруга рассказывала, что в белые ночи она спит на подоконнике, такие там дома, с саженными стенами… Сон молодой, не церемонится, накрывает белым воланом светлого забытья.

5

Сын вернулся к машине, они уселись и поехали дальше на юг, чтобы поужинать в их любимом рыбном ресторане в начале причала, у самого океана, где удобные плетеные кресла затянуты холщовыми чехлами и бриз тихонько раздувает занавески, показывая скалы за окном, усеянные сивучами, морскую даль и свинцовую линию горизонта. В этом ресторане нет меню – просто подают ту рыбу, которая была поймана в сети сегодня, а вино к ней и устно посоветуют. Сын вел машину слишком быстро, и она прикрыла глаза, чтобы зря не волноваться. И снова видение…

6

Она возвращается после каникул ночным автобусом, на рассвете. Миновали деревню Шахла-гюджа. Голые холмы, холмы, туман тянется кисеей, мелькает клочьями. Вот едут мимо кладбища. Оно всё в свечах, светится и мерцает, будто город вдали. И тут она догадывается: Ашур, сегодня Ашур. В этот день даже младенец должен оказаться на кладбище, чтобы отдать дань предкам и через них – имаму Хусейну. У кладбища толпа людей. Вот два ее ученика… мальчики смотрят на нее и тоже узнают. Один кивает на нее и что-то говорит остальным. Ей страшно – у всех скорбные лица, будто они уже умерли.

…В пустой, гулкой от звука шагов школе ей навстречу – директор, шепотом: «Вам что, не говорили?! Занятий не будет! Сегодня день поминовения имама Хусейна. Вы лучше тихонько сидите в классе, никуда не выходите». Директор – грузный дядька с черными кругами под глазами и медалью ветерана труда на лацкане – взбудоражен. Отмена занятий – стихийная инициатива жителей. Из Пришиба может приехать проверяющий, и тогда директору достанется на орехи. Но что он может сделать, когда родители запретили детям идти в школу?

Что ж, она осталась в классе, села заполнять классный журнал. Вспомнила об Иванченко и улыбнулась. Он приезжал на аэродром перед самыми каникулами за характеристикой, заглянул в правление. Секретарша шепнула, что новая учительница им интересовалась. «Какая учителка?!»

Он не сильно изменился, только возмужал и стал говорить тише. Она проводила его на автостанцию. Она знала – этого делать нельзя: он уедет, она останется. Да и пошли они к черту, эти мракобесы. Вечером на улицу не выходи, без платка даже не думай высунуться. Она сдернула платок и встряхнула волосами, с удовольствием заметив, как Иванченко скосил глаз.

Когда сворачивали за угол, им под ноги чиркнул камень. Иванченко погрозил кулаком в конец проулка. Блеснули синие глаза под курчавой шевелюрой, и он показался ей таким огромным, что она подумала: «И как он в кабине вертолета помещается?» Он крикнул с подножки автобуса свой адрес, и на обратном пути она бормотала: «Город Энгельс, улица Чернышевского, дом 12, общежитие летной школы».

После, ночью, она лежала без сна и чувство мгновенно переменившегося мира владело ею. Ощущение это можно было сравнить только с одним переживанием, вызванным историей, в которую они с сестрой попали в далеком детстве. В военное время мать работала на хлебозаводе, двенадцатичасовая смена, часто ночная. За пределы двора-колодца, который запирался на ночь, выходить им разрешалось только утром – в детский сад. Девочки они были самостоятельные и, как только часы показывали восемь, сами отправлялись туда, рука об руку. Шли пешком, потому что мать запрещала ездить на трамвае, боялась, что в толпе подхватят вшей. Однажды она забыла завести часы и ушла в ночную смену. Ночью девочки проснулись и подумали, что проспали: на часах было без двадцати девять. Они быстро оделись, умылись, собрались и вышли. Очень торопились и никак не могли понять, почему теперь день стал ночью. Жутковатое волшебное ощущение перевернувшегося мира овладело ими. Они никогда не видели ночного неба. Огромного ночного неба, полного звезд. Они шли по ночному городу, абсолютно черному из-за светомаскировки – две маленькие девочки долго шли по пустым улицам, озирались, как в сказке, торопились, пока в одном из кварталов их не остановили солдаты зенитного расчета. Остаток ночи они провели в подворотне у небольшого костра, им устроили постель на ящиках из-под снарядов. Там, у костра, они узнали, что фашисты стремятся оставить нефтяные производства в целости и считают, что взятие Баку и Сталинграда решит участь всей войны. Гитлер издал приказ, чтобы ни одна бомба не упала на Баку, вот почему девочкам бояться нечего: зенитчики за всю войну в небе над городом видели только разведывательные «рамы». А еще девочки от солдат узнали, что на случай прихода немцев заминирован весь Черный город. Нефтяные скважины законсервированы. Из хранилищ вся нефть слита обратно в землю, потому что путь по Волге перерезан. Сейчас нефтепродукты для армии поступают из Башкирии, из «Второго Баку». Вот это существование еще какого-то другого Баку совсем выбило у нее из-под ног почву реальности, и она заснула. Утром всё встало на свои места, и, выспавшиеся под солдатскими шинелями, они отправились завтракать в детсад.

…Сначала в класс один за другим заглянули ее ученики – Малек, Салех, Низами, Вугар. И пропали. Салех – сирота, живет с бабушкой, с Аханым-хала, полуслепой старушкой, которая печет лучший в Биласуваре хлеб, на то они с внуком и существуют.

За окном послышался гул, погромыхивание, за школьной оградой прошла толпа, вернулась, и она четко расслышала какой-то распев, отбиваемый ритмически: «…Ахсей… асей». Удар. «…Ахсей… асей». Удар.

И вдруг входят девочки. У них перепуганные лица. Вот Саймаз, в переводе имя ее значит «никого не признающая». Над ней шутили: «Кими саймырсан? – А кого ты не признаешь?» Она через несколько лет встретит ее в Баку, в университете, они обрадуются друг другу. Окажется, что Саймаз сменила имя на Солмаз, с дерзкого на драгоценное. Красавица с синими глазами и почти русыми волосами, толстая коса, но нерешительность, неловкая угловатость гасит всю красоту.

Саймаз поддержала новую учительницу перед своим восьмым классом. Она имела особенный авторитет, так как ее старшая сестра, Ирада, преподавала азербайджанский язык и литературу. Ирада – самая громкая во всей учительской, высокая, некрасивая, нескладная, острая на язык, как говорили, «гаясызка» – «скандалистка». Ирада тоже появилась в проеме двери, ее лицо разъято криком. Кривые зубы, дрожат гланды.

А вот Мелекя – «ангел», невысокая девочка с огромными глазами. Мелекя что-то пронзительно кричит, машет рукой, показывая на окно. И она никак не поймет, чего девочка хочет, почему ей надо вылезать в него.

Врывается толпа незнакомых мужчин, голых по пояс (в этих краях увидеть полуголого мужчину немыслимо!), волосатые их груди все в крестовых рубцах, кровь мелкими каплями и грязными подсохшими мазками. Один парень плачет, всё его лицо полно скорби. От запаха пота она сейчас потеряет сознание. На руках парней обрывки цепей, на таких по двору бегают собаки, на таких из тьмы местных бездонных колодцев спустя вечность поднимается дрожащее ведро с водой. Ей кажется, что всё это инсценировка, что ее куда-то зовут, на какое-то праздничное зрелище, где ей необходимо быть, чтобы избежать кровной обиды. Она спрашивает: «В чем дело?» И первая пощечина отрезвляет ее. Она бьет одному, другому указкой в кадык.

Через несколько минут толпа смыкается над ней и выволакивает на улицу. Ей кажется, что корова снова столкнула ее в канаву и теперь мужские руки вынимают ее на свет. Но кто тащит ее за волосы?! Почему ее бьют?

На улице толпа расступается, чтобы хорошенько ее разглядеть. Она вглядывается в толпу, щурит глаза, пытаясь отыскать свою хозяйку, попросить о помощи. Незнакомая женщина визжит:

– Чему она может научить наших детей?

7

И вдруг волна памяти оттянула ее в военное детство: лето, они гостят у бабушки, нобелевский поселок на берегу Каспия, коттеджи-«резерумы», стоящие на сваях у самого моря… Вкус жмыха во рту. Когда пролетали самолеты – свои или немецкие, дети прятались под стол, они всегда рады были куда-нибудь спрятаться; и еще отвратный вкус картошки, жаренной на тюленьем жиру – его вытапливали из выброшенных штормом ластоногих… Из игрушек главная – обожествленная трофейная кукла. Хозяйка ее была рангом ниже. Из забав – катались верхом на соседском борове Борьке, для которого после бури по берегу собирали рыбу (как он мучился ревмя, когда подыхал, отравившись снулым осетром…). Все дети были стрижены налысо из-за вшей, из одежды только трусы, всюду босиком; из сластей – разноцветный сладкий горошек, который выменивался на базаре. Ватаги детей летали там и здесь под строгим присмотром старших, десятилетних, указания предводителей выполнялись беспрекословно – купаться только у берега, капсюли не взрывать… Ежедневно ухаживали за больными: имелся набор домов, по которым они пробегались, спрашивая, не нужна ли помощь – прибраться, натаскать воды, сбегать за хлебом. Пол в бараках был из кира – смеси битума и песка, в школе вместо тетрадей писали на газетах, нарезали четвертинки. И всё время они с сестрой страстно ждали возвращения отца. Он строил фортификационные сооружения – ПВО и дзоты – на линии обороны от Моздока до Баку и бывал дома раз в месяц.

«“Резерум”, “резерум”, почему же так странно назывались те коттеджи… Наверное… Вот тебе и польза от английского на старости лет! Это же “Reserved Room” — гостевые домики для командировочных сотрудников “БраНобель”…»

Теперь она смотрит на кромку океанского прибоя, бегущего далеко внизу за обрывом, начинающимся почти от самой обочины, и не понимает, что в ней было тогда, что раздирало ее существо – страх, ненависть, боль? Почему не растворилось, не улетучилось ее тело? Да вроде ничего, вроде минуло – родила здоровых детей, счастлива семьей, непростой, но полномерной жизнью. Вот и эмиграцию как-то пережила.

Когда стояла в толпе на коленях, ее спасло то, что она вдруг увидела себя с высоты полета-падения, что ей только еще предстоит упасть в будущее, в эту чужеродную страшную толпу, – и она выдернула кольцо и застряла в воздухе…

8

Она зажимает уши, гневно пытается куда-то идти, ее вталкивают обратно в круг. Она вспоминает, как в детстве в Насосном ее забрасывали камнями мальчишки, как она всегда боялась этих камней и улучала момент, чтобы пробежать вдоль забора, когда мальчишки ее не видели, прежде выглядывала из калитки. Вот и сейчас в нее летят камни. Просить пощады? Она всматривается в лица. Там и тут видит отрешенные глаза ее учеников – детей, которые еще десять дней назад не давали ей ни минуты покоя на перемене своими вопросами.

Толпа снова взрывается женскими криками, гремят цепи. Толпа смыкается, как единый звериный организм. Но вдруг кто-то рассекает плотное кольцо. Бригадир Аскеров расталкивает людей, грубо, железно хватает ее за локоть. Ей не больно, хотя он, кажется, сломает ей сейчас руку.

Аскеров ведет ее к мечети, два квартала, три проулка. Толпа обрела направление энергии и стихла, тратя эту энергию на устремленность к цели. У мечети раздаются крики, что нельзя ее в мечеть. Тогда ее ставят на колени, толкают, она поднимается, ее снова толкают. Из толпы выламывается худющий, весь в крови, обезумевший парень, который плачет и время от времени протягивает окровавленные руки к толпе и, потрясая ими, выпучив глаза, что-то кричит. Затем он обнимает ее, вжимается в нее, начинает душить и вдруг отталкивает от себя. Она теперь вся в его крови, теплый клейкий запах, ее рвет.

Она безвольна. Рыдания уже перестали ее сотрясать, ноги подгибаются, и она садится на землю, поджимает ноги, закрывает голову руками. Толпа ревет и, кажется, вот-вот снова захватит ее своим водоворотом. Сомкнется над головой…

Аскеров садится рядом на корточки. С другой стороны ее приобнимает Саймаз. Они оба что-то шепчут ей. Она различает наконец, что говорит Аскеров: «Делай, как говорят, делай, пожалуйста, меня слушай. Повторяй за мной. Повторяй…» И она вдруг понимает и жадно кивает головой. Теперь она знает, чего от нее хотят. Она с готовностью встает на колени. Толпа стихает. Ей говорят, и она повторяет – сбивчиво, но потом громко, уже не перехватывая, не стуча зубами. Аскерова тащат, толкают, но он отбивается и выкрикивает:

– Ла Иллаха.

– Ла Иллаха, – повторяет она.

– Иллаха илла Аллаха.

– Иллаха илла…

– Иллаха илла Аллаха.

– Иллаха илла Аллаха.

– А Мухаммадар Расул-у Ллахи.

– А Мухаммадар…

– А Мухаммадар Расул-у Ллахи.

– А Мухаммадар Расул-у Ллахи.

Она оглядывается. Неужели это всё? А ведь она может еще что-нибудь сказать. Только пусть подскажут. Ей нетрудно. Она умница, она может.

Толпа гудит, гремит. И вдруг перестраивается, обернувшись вслед за человеком в долгополом сюртуке и чалме, быстро прошедшим мимо, не бросив даже взгляда на нее. Мулла держит над головой руки, и толпа устремляется за ним. Снова начинают греметь цепи, сначала вразнобой, затем стройней, стройней. Мальчишки бегут за полуголыми мужчинами, один вдруг шарахается, подпадая под цепной хлест. «…Ахсей… асей».

Саймаз кое-как поднимает ее, но ее вдруг бросает в озноб, зубы клацают, кусая воздух, сквозь рыдания она зовет: «Мама, мама». Улица раскачивается широко, как горизонт в лодке. Она идет по улице и голосит навзрыд.

…Саймаз ушла, уложив ее в кровать. Теперь она хочет срочно покончить со своим страхом. Поднимает глаза, осматривает стены, потолок, встает, идет по стенке в кухоньку, срезает бельевую веревку.

Дощатый потолок обмазан слоем глины, и замазанная в него проводка вырывается на всю длину, не выдерживает даже легкого веса. Рухнув, она лежит и смотрит на куски глины, смотрит под кровать, на чемодан под кроватью – замочек один отстегнут…

Очнулась на третий день. Аскеров съездил за отцом, отвел на автобусную станцию. Она стояла на остановке, утонув в отцовском пиджаке с поднятым воротом, и смотрела прямо перед собой.

9

Имя ее – Полина. Сейчас, спустя сорок пять лет, она сидит в плетеном кресле, за спинкой которого я вижу океан и катер, вперевалочку пересекающий наискосок бухту. На его палубе вооруженные биноклями экскурсанты, отправившиеся на поиски китовых фонтанов.

Полина теперь грузная, мучается варикозными ногами, и у нее глаза навыкате, следствие базедовой болезни. При невеселом воспоминании или малейшем расстройстве, когда она кого-нибудь жалеет, а обычно она только и делает, что жалеет всех подряд, – они наливаются слезами, и я начинаю на нее сердиться.

Но сейчас, когда впервые мать решила рассказать, как в юности в глухом селении в пограничной с Ираном зоне она не по своей воле приняла ислам, ее глаза оставались сухи.

10

Через месяц я обнаружил себя стоящим посреди селения Биласувар, в предгорьях Талыша, в тридцати километрах от границы с Ираном, перед одноэтажным кирпичным зданием школы, в которой моя мать преподавала детям русский язык и литературу. Я прибыл сюда в полдень со своим другом детства Хашемом Сагиди, с которым вырос вместе на каспийском острове Артем. Я не видел Хашема все прошедшие семнадцать лет. На мотоцикле «Урал» с коляской нас привез в Биласувар Аббас Аббасов, его товарищ и соратник по Апшеронскому полку имени Велимира Хлебникова, своеобразному экологическому подразделению, которое семь лет назад было создано Хашемом при Ширванском национальном заповеднике. На большой перемене мы потолкаемся среди школьников в школьном дворе, затем обойдем вокруг школу – длинное бестолковое здание, стоящее в начале каменистого пустыря, спросим, где мечеть, нам объяснят. В целом мы пробудем в Биласуваре не дольше часа и, прежде чем уехать – скрыться за выжженными холмами, зайдем в чайхану, устроенную в скверике близ автобусной станции, где нам принесут литровый чайник с выщербленной крышечкой, привязанной бечевкой к ручке, и пиалу с синеватым колотым сахаром. Здесь разговор с Хашемом определит мою жизнь на последующие двадцать два месяца, в течение которых я стану свидетелем поразительных событий, происходивших в северной, приморской оконечности Муганских степей.

Но прежде необходимо рассказать, что произошло в прошедшие между Калифорнией и Биласуваром дни, ибо без этого не будет понятно последующее.

Глава 2

Москва, Голландия: желание, луза, катапульта

1

Голландия подвернулась сама собой. Вот уж куда я не собирался ехать. Но зверь бежит, волчья яма лежит. Побывать в этой стране означало одно – встревожить детство, хоть я в Голландии никогда и не был. Так что даже мысли у меня такой не возникало: любая попытка взломать прошлое – глупость или кощунство…

– Что, Фауст, не видать еще? – шесть лет назад, сидя на корточках в аэропорту Кельна, спрашивал по-немецки молодой человек, загорелый, мускулистый, в пыльных шортах и выцветшей майке, с медной серьгой в ухе и еловой татуировкой «E=mc2» на левом предплечье, – у своего пса, пегого русского сеттера с розоватой галочкой шрама на драгоценном носу.

Пес в ответ наклонил башку, не сводя глаз с ворот таможенного терминала, откуда в предбанник жаркого августовского дня выкатывали багажные тележки пассажиры.

– Не видать? – повторил человек и легонько прикусил псу ухо.

Фауст снова мотнул башкой.

Вдруг хозяин потрепал пса по загривку и скомандовал:

– А ну-ка, встречай Илюху!

Фауст слабо завилял хвостом, неуклюже заклацал, проскальзывая по полу, и наконец выбуксовал навстречу незнакомцу лет тридцати пяти – коротко стриженные курчавые волосы, пухлые губы, чуть сдавленный книзу острый нос, твердый подбородок; хорошо сложенный, поджарый, но бедра и ягодицы несколько перегружены; рюкзак за плечами, пятьдесят литров, поилка в боковом кармане; сосредоточенно растирает пальцами виски, одет в походные брюки со множеством ремешков и молний, зеленую майку с надписью “Espinosa learns [air]. Descartes is flying”[1]. Было в нем что-то жирафье, грациозно нескладное: полусферические вдумчивые веки, вытянутая вперед нижняя часть лица, медленность долгой шеи, гармоничное отставание походки от головы и рук… Распахнутые глаза сквозь стекла очков без оправы удивленно разглядывали взвизгнувшую для порядка собаку.

Фауст остановился на полдороге, оглянулся на хозяина.

Ленька поднялся и, широко раскачиваясь, подошел ко мне. Мы обнялись.

В то лето я впервые отправился в путешествие по Европе, без четкого плана, и начало двух отпускных недель решил провести в Германии у Лени Колота, своего университетского приятеля. Мы водили дружбу во время учебы в Беркли и время от времени пересекаемся в Лос-Анджелесе, где живут его родители. В LA[2] живут и мои родители, но они дружат с Ленькиными еще меньше, чем мы с ним. Хоть мы оба родом из СССР, да к тому же из южных республик, но на двадцатилетних эмигрантская общность влияния не оказывает (щенята не выделяют котят в чужеземцев), а сейчас и подавно. Не столько редкость, сколько краткость общения позволяет мне и Колоту с приязнью относиться друг к другу. Сразу после магистратуры по математической статистике Ленька перебрался на PhD в Германию да так там и остался: в медицинском центре он обрабатывает данные по эффективности новых препаратов и методик. Я же, после геологии получив миноритетом диплом по вычислительным системам, послушался отца – занялся прикладными исследованиями: комплексным геологоразведывательным анализом, основанным на инженерии так называемых обсерваторных систем, объединяющих хитроумные сейсмические, химические анализаторы, океанологические и телеметрические датчики, позволяющие понимать, что происходит на страшных глубинах – на дне океана, в глубине скважин. Найти нефть или газ – мало, еще нужно их корректно добыть, понимая, обозревая недра, сознавая геометрию пластов в динамическом режиме, а тут без умной техники, которую наша компания разрабатывает и внедряет по всему миру, не обойтись.

Колот ведет оседлый образ жизни, я – кочую: Южная Калифорния, Канада, Норвегия, Аляска (на дворе минус сорок, а тут падение давления в скважине, привязывается свинцовая болванка, сбрасывается в скважину, поднимается – по отметинам становится ясно, в чем дело; метод называется «рыбалка»), три года в Техасе, восемнадцать буровых платформ в Мексиканском заливе подключены к трубопроводному транспорту лично мной, не говоря уже о море командной работы. Система из двухсот миль кабелей, сонма датчиков и узлов контроля обслуживает трубопровод, тянущийся к берегу на глубине трех миль.

2

Год назад мне приспичило перебраться в Москву, нужно было снова найти сына. С матерью его мы расстались в прошлой жизни, но это отдельная история, не стану забегать вперед. Тем более переезд обосновывался еще и другими мотивами. Москва – сердце моей неведомой родины. Призрак империи страдает фантомной болью. Боль эта взаимная, и оторванные ударом истории колонии тоскуют по целости.

Взрыв только вначале сопровождается мгновенным горением, разлетом вещества, следующая его стадия – коллапс вокруг области низкого давления. Так что разлетевшиеся частицы толикой возвращаются к остывшему эпицентру.

Меня всегда тянуло к Москве, тяга эта была родовым стремленьем, вся моя родня – скитальцы или ссыльные. На протяжении веков никто из них так и не пожил в Москве. То власть не велит, то всё никак не доедут. Американскому гражданину Москва сама в руки идет.

Оказия в нашей компании маячила давно, я тут же ею воспользовался, как только узнал, что Тереза переехала. Компания к переезду в московский филиал подобралась приличная – всех ребят я знал по предыдущим проектам, с Джонсоном вообще три года вместе: то он мне начальник, то я ему. Так что теперь я живу в Малом Толмачевском переулке, и в квартире у меня нет настенных часов: в окно видны куранты на Спасской башне. Еще я подумываю о том, чтобы организовать собственную фирму: русские платят щедро, клиенты уже на мази, сами подначивают отделиться, мол, оборудование они будут закупать прежним способом, а наладку оформят по стороннему подряду. Так что доход мой увеличится раза в четыре, и парней своих я не обижу. Но я пока медлю, мне и так хватает. Пусть Джонсон первый клюнет, в трековых гонках главное – выйти на вторую позицию. Жизнь в Москве спекулятивная, несправедливая, хотя благополучие в ней очевидней несчастья. Кремль – со всеми его колокольнями, куполами – казался мне парадным, заповедным сервизом, из кубков которого если и пьют, то только брагу, отравленную властью – деспотичной или либеральной, the same shit[3]. Так и всё лучшее в Москве устроено малодоступным и коварным образом. Здесь почти всегда вы на ровном месте – в любой области жизни, будь то культура, общество, наука, мыслительный процесс как таковой – сталкиваетесь с препонами, которые из-за своей непроницаемости выглядят сначала злостными, затем комическими и, наконец, зловещими. Нельзя спокойно мыслить по-русски. Когда я хочу привести себя в чувство, утихомириться, всегда внутренне перехожу в мыслях на английский: этот язык сушит раны, как перекись, дезинфицирует бытие и сознание.

В Москве я более или менее огляделся, познакомился с некоторыми типчиками из трейдеров, они меня особенно интересуют по определенной причине, и вот тут у меня с этим народцем и вышла закавыка. Торговые посредники во всем мире принадлежат к особому бойцовому клубу, их действенные методы профессионально энергичны и нечистоплотны. В Калифорнии это вполне сносные люди, с ними бывает интересно выпить и выслушать несколько гомерических историй о том, как они продают по всему миру нефть, которую мы доставляем.

Сырьевые трейдерские компании суть военные организации, спецподразделения по успешному подавлению конкурентных сил. И не только потому, что, следуя Клаузевицу, мы убеждаемся, что экономика, как и война, есть продолжение политики. Трейдеры – это люди, которые переключают мощные денежные токи цивилизации. Трейдер – управляющий виртуальной сущностью – с огромной мощностью связи.

Полгода мне понадобилось, чтобы наконец пробраться к простой жизни города, и тут мне полегчало. Иначе бы я уже уехал обратно в Америку. Теперь я чую дыхание этого города-стихии. В книжном магазине на Тверской я наткнулся на занимательную серию путеводителей и стал жадно разбавлять одиночество прогулками. Я исходил все старые улицы Москвы, почти каждый вечер отправлялся то на Солянку, то на Покровку и в Подколпачный переулок… Случалось, я спускался в полуподвалы или пытался разговорить людей, живущих в дремучих вековых домах, чьи интерьеры были с иголочки оснащены предметами из IKEA. Впрочем, все юрты в Монголии глядятся в небо спутниковыми тарелками.

Москва для меня началась с факсимильного издания «Путеводителя для ходоков» с подробной инструкцией, как добраться от того или иного вокзала до Мавзолея, как найти на Воздвиженке приемную «всесоюзного старосты», с приложением – образцом формуляра, согласно которому следует писать прошение. «Путеводитель по московским заводам» привел меня на завод Михельсона, у проходной которого промахнулась Фанни Каплан. Затем меня привлек «Путеводитель по дурным снам Москвы: Церетели». Затем я увлекся «Путеводителем по неосуществившейся Москве». Это была сумеречная, но живая, со своим очарованием частица города, состоявшая из заброшенных или переоборудованных объектов 1920–30-х годов. «Путеводитель по злачной Москве» поразил, но оскомина и похмелье немедленно вызвали равнодушие. «Путеводитель по Воробьевым горам» (история провала знаменитого пропагандистского проекта строительства Красного стадиона в начале 1930-х годов, описание царевых пикников и фейерверков, перечень живности, обитающей на речных склонах, история безалаберного строительства метромоста через Москву-реку в 1957-м) сослужил мне отличную службу во время джоггинга. «Путеводитель по мифам Москвы» сообщал всевозможные фантастические истории, среди которых поражала воображение такая: Главное здание МГУ по приказу Сталина поставили на гигантском плывуне, предварительно замороженном жидким азотом, а в его подвалах обитает спецполк по охране жизненно важной холодильной установки. С «Путеводителем по культовым фильмам, снятым в Москве» я побывал в том подвале, где хоронился от Жеглова Горбатый, а также в первых кадрах «Покровских ворот», где безымянный мотоциклист летает по Ивановой горке вдоль ворот и стен монастыря, заложенного Еленой Глинской в честь рождения ее сына – Ивана Грозного. За этими монастырскими стенами находилась первая в России женская тюрьма, где пребывали в заключении и княжна Тараканова, и Салтычиха…

Однажды я вдруг понял, что город – живое существо, что он дышит и мыслит… И тут я содрогнулся, как содрогнулся бы всякий, вдруг осознав, что сейчас он не сидит на стуле, не идет по улице, а плывет в брюхе Левиафана. Здесь как минимум есть два варианта: либо навсегда зажмуриться, либо попытаться выбраться и заглянуть этому чудищу в глаза. Любопытные выбирают второе. Выбрал и я – тем более это был лишь второй в жизни мой город: детство прошло на прибрежной пустоши Каспия, а юность – среди степных равнин и предгорий Калифорнии.

Ясно, что невыдуманные города строятся не по плану, а согласно скелету рельефа: подобно тому, как пчелы осваивают остов павшего животного, желательно крупного, например льва. Тазовая и черепная кости содержат просторные сводчатые поверхности, чтоб укрыться от дождя, и удобные отверстия-летки. (Львы Москвы, включая и тех, что у дома Пашкова, имеют удивительно очеловеченные лица – и так ли уж много цивилизация выиграла, вдруг пойдя путем приматов, а не остановившись сорок миллионов лет назад на идеальном коммунистическом варианте?)

Для развешивания сот, начиная от хребта, чуть менее удобны ребра. Пролетное это пространство преодолевается с помощью подвесных смычек, которые прямокрылые горазды расстилать, пользуясь вощиной еще виртуозней, чем «царь природы» – асфальтом и бетоном. Так, например, оказалась преодолима лесистая пустошь между Пресненским Валом и Грузинами – перемычками сначала безымянных тупиков, затем поименованных переулков: Расторгуевский, Курбатовский, Тишинский… Так что в конце концов так и получилось, что «из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое», хотя любой рельеф медленно хищен по определению и склонен превратить всё живущее на нем в чернозем или осадочные породы.

Москва – простейший, но древний улей, медленно расходящийся кругами от замысла кремля, опущенного в застывающий воск времени. Улью этому свойственна концентрическая застройка, следование естественному рельефу – речкам, просекам… Мои метания по Москве подхлестнула одна история. Московский филиал нашей фирмы на первых порах несколько месяцев нанимал офис в полуподвале одного из корпусов НИИ в Большом Трехсвятительском переулке. Сводчатые двухметровые стены этого векового здания усугубляли непонятный клаустрофобический трепет, порой охватывавший многих сотрудников, и жизнь офиса часто выплескивалась в ближайшие переулки, скверы, на Покровский бульвар. Порой работать было совсем невозможно, и загадка этого морока приоткрылась в одно из воскресений, когда я зашел доделать кое-какую бодягу и столкнулся в курилке с рабочим, заканчивавшим ремонт в соседнем помещении. Я посетовал ему на свою непонятную клаустрофобию, в ответ он сунул руку в ведро со строительным мусором и достал горсть штукатурного крошева, среди которого я и разобрал несколько расплющенных пуль.

Однако никаких иных подробностей, кроме той, что в этом здании в 1940-х годах располагалось одно из управлений МГБ, узнать не удалось, зато понемногу выяснились кое-какие подробности этой местности. Так, я узнал, что зелененький двухэтажный детский сад, выгодно стоявший на макушке парковой горки, на которую взбирался к Покровскому бульвару наш переулок (и где хорошо было просто посидеть – так широко дышалось там – над Солянкой, Хитровкой, за крышами проглядывал речной простор, разлетавшийся над Котельнической набережной), – усадьба Сергея Морозова, известного мецената, художника-любителя, в 1889 году приютившего в дворовом флигеле Исаака Левитана. Выйдя прошвырнуться во время обеденного перерыва, на обратном пути я часто подходил к покосившемуся двухэтажному домику с угрожающе нависшей мемориальной доской и пытался разглядеть в этой перекошенной, со вспухшей штукатуркой коробочке – реторту демиурга, где был взращен русский пейзаж…

Москва купается в нефти. В утомительной ночной роскоши злачных мест красавицы умываются ее токами. Тела танцовщиц на башенных подиумах клуба «Нижинский» лоснятся нутряным маслом недр. Москва – вся переливчатая, текучая, тектонически могучая, страстная: только поднеси, чиркни – полыхнет пожаром потаскуха, владычица. Скандал вырвется на панель, охрана вытащит ее за рыжие патлы, пихнет, и пойдет она, дав пощечину вышибале, подвернув каблук, но не упав, отвратительно матерясь, как могут материться только солдаты от страха, идя в атаку; пойдет по бульварам, устанет, плюхнется на скамью, спросит спичку у припозднившегося пьянчужки…

Обворожительная странность жизни в Москве – в пытливости и оторопи, той вычурной смеси чувств, какую вы испытываете, скажем, при первых посещениях психоаналитика, давшего вам полистать стопку доносов от вашего подсознания. Я, человек вроде бы чужеродный России, лишь некогда неудачно помолвленный с ней языком и начальным образованием, – никак не могу ни уклониться, ни оторваться от ее пристального, испытующего взгляда в сердце.

Вдобавок Москва горазда пугать необъяснимыми явлениями. В этом городе, кажется, вообще маскарад не отличить от погрома, а воровство от созидания. Ни разу не удалось мне выяснить причину того, почему утром по дороге в офис я иногда прохожу по Тверской улице и Бульварному кольцу вдоль нескончаемой шеренги солдат, вдоль ряда военных грузовиков с устрашающими хищными мордами радиаторов и зубами гигантских вездеходных протекторов, с прицепленными кое-где дымящимися полевыми кухнями… Странное это зрелище – в утренний час, когда солнце еще не показалось из-за крыш, когда солнечный свет над одной стороной улицы рассеян над скатами, пылится в окнах верхних этажей, – слитная череда фасадов, уходя вдаль, к Кремлю, или забираясь в гору к Неглинной, похожа на иззубренный оттиск ползущего по дну моллюска (бетон – медленный известняк). Эти солдаты в неладно, топорно сидящих на них шинелях, с подростковой припухлостью на растерянных лицах, с мягким, доверчивым или затравленным взглядом – в сущности, еще дети, с искрой любопытства провинциальных мальчиков, выпущенных на сантиметровом поводке на экскурсию в баснословную столицу. Сутулые, с невоенной, уличной осанкой, они поспешно выпрямляют спины по мере приближения командира, крепыша-блондина: с безмолвной свирепостью он вглядывается в лицо каждого – так детям в гостях деспотичные родители делают страшные глаза за дурное поведение.

Я крепко уже поездил по стране и могу сказать, что жизнь в России сравнима со стоянием на краю пропасти, когда, вытянув шею, вглядываешься в падение и в то же время пятишься к простому грунту, с высоты в шесть футов три дюйма… Неведомая родина дышала у меня под окнами квартиры, великая пустошь тянулась тысячами миль под крылом самолета, и я жил на грани, с глазу на глаз с этой привольной и беспросветной, изящной и грубой, жестокой и слезливой страной – жил, скользя пальцами и лбом вдоль тонкого стекла эмоциональной и умственной стерильности, умышленного непонимания. Иногда я напоминал себе простофилю, которого друзья взяли на охоту, а он скоро заскучал, отправился погулять, зашел за флажки – и вдруг на него, безоружного, вышел зверь.

Запах нефти – аромат моего детства. Мой отец – нефтяник. Лес буровых, качалок, труб, черных цилиндров хранилищ посреди пустынного острова, и дальше – море: вот что я видел в детстве по дороге в школу. И когда я осознал, что новая московская стихия как раз и сходится с идеей нефти, она, стихия, перестала меня интересовать. Я перестал шастать с приятелями по клубам, перепродал свою долю в аренде пятничной ложи в «Нижинском» – и тогда город мне открылся своей широтой, распахнулся с Воробьевых гор. Во что бы то ни стало родители хотели переехать в Москву или Подмосковье, в Россию вообще.

Мать рассказывала, как в юности ездила в Ленинград, – и я зачарованно слушал, воображая белые ночи над Петергофом, Казанским собором, Эрмитажем (в доме не было альбомов, посвященных Питеру, зато были четыре тома «Малой истории искусств», черно-белые репродукции которой складировались сетчаткой с драгоценной тщательностью). Апшерон моим родителям представлялся солнечной могилой, хотя и милой сердцу – и мать, и отец здесь родились и выросли. Если бы не эта мечта, им бы пришлось совсем тяжело. Отец мечтал о побеге, ездил к друзьям в Ставрополь, Подмосковье, подыскивал хоть какую-то возможность переезда, но безрезультатно. Однако эмиграция всё разрешила, а я, получается, наверстал за них Москву. Есть ли в этом смысл? – до сих пор не знаю. Нет у меня родины, нету дома, нигде мне не живется, вот только в путешествиях могу хоть как-то себя нащупать.

К золоченым стрелкам на Спасской башне я возвращаюсь из командировок. География их покрывает огромные просторы с плотностью населения не намного выше, чем в Сахаре. Ванкор: заброс в Туруханскую тайгу – три часа вертолетом, туманный рассвет, развал строительного оборудования среди пустыни, будто обломки инопланетного фрегата, рухнувшего в неизвестность, сине-желтая спецодежда, намазать рожу вазелином, стереть рукавицей иней с колбы спиртового термометра, по усам, по оторочке башлыка – бисерный иней, кругом вышки, и во весь горизонт, от края до края, беднеет тайга – разоренное, калечное место: редкие ели, многие с переломанными верхушками, кусты да кочки, унылая даль, чья примечательность только в том, что если забраться на самую высокую в местности точку – макушку буровой, то глаз охватит пейзаж, который не отличить от того, что он, глаз, увидит в течение многих часов полета в любую сторону. Поселок Губкинский: когда летом подлетаешь, неясно, куда сядет самолет, где посадочная полоса среди лабиринта бескрайнего разлива реликтовых озер, питающихся подтаявшей вечной мерзлотой; зимой полдня на вездеходе по замерзшему болоту. Сахалин: в июле без сеточки Павловского – лоскута рыболовной сети с полудюймовой ячеей, пропитанной «дэтой» и гвоздичным маслом, – гнус выест вам глаза, лицо минут за двадцать; собака, выгнанная из хлева, где скотина спасается под клубами курящегося кизяка, сходит с ума: вы видели когда-нибудь пса, страдающего шизофренией, задумывались ли так, как задумывался до страха и ужаса я, – о том, какие голоса слышит бедный пес, голос какого хозяина всё время орет ему «фас», «фу», «тубо»?! Скоро открывается проект в море Лаптевых, и возможность выйти ночью из каюты, скользнуть сквозь мерцающий лес обледенелой оснастки, крепежа, оказаться на краю небрежно заякоренных понтонов, обмереть от того, как платформа из-за спины, от периметра скрипучим накатом дышит всей огромностью, шаткостью плавучего города, – на краю это ощущается особенно тревожно, оттуда целиком видна громада буровой, которая, набрав амплитуду, кренится вам в душу, Бога, мать, и отходит обратно на отлет, будто юла, прецессируя в отвал, – и после отвернуться, повиснуть на обледеневших перилах, сунуть голову в штормующую, дышащую туманными фонтанами прорву: это дорогого стоит.

И всё бы ничего, да вот рассказ матери и вслед за ним Голландия пустили под откос привычное течение жизни. До этого всё вроде было в рамках. А может, и не было – разве человек сам себя знает? И что есть смерть, как не привычка? Вот только в Европе я никогда не был, только однажды в Вене, транзитом.

3

Третий день мы с Колотом катались на велосипедах по Кельну и дальним окрестностям. Я уже очнулся от рабочей мороки, но каникулярное отдохновение меня еще не осенило. О, если бы я мог предвидеть, началом чего эта поездка обернется!..

Ленька – высокий, гибкий, ироничный, но чуть заторможенный, а в общем-то нежный человек, часто щурящийся со снисходительной, уступчивой усмешкой, спрашивает на привале: «А почему бы нам с тобой не съездить в Амстердам?» Объехав водохранилище, мы составили велики на краю чугунной ладони старинной плотины, перелезли через завитушки перил (видели когда-нибудь ограду особняка Рябушинского в Москве, в котором отравили Алексея Пешкова?) и свесили ноги. Перед нами чашей раскрывались лесистые холмы, под ногами вода из забрала с безмолвной мощностью выпрастывалась застывшим языком. Прозрачный широкий занавес взрывался далеко внизу сдержанно грохочущим облаком. Недвижимая корона радуги над ним то блекла, то укорачивалась, то совсем пропадала, повинуясь смежавшимся теням от облаков. Утопая в молочном увале брызг, проглядывала лодка: рыбак, стоя в ней на коленях, кланялся, охаживал блесной границу спокойной воды.

– А что я там забыл?

– Как что? Ты же первый раз в Европе. А какая Европа без Голландии? Два часа на поезде – и ты на площади Ватерлоо. Софи заодно повидаем, она нас выгуляет. – Колот расстегнул ремешок шлема, снял бутыль с рамы, глотнул.

– Не знаю, никогда не хотел в Голландию, – ответил я и рукавом утер лицо, в которое надышал снизу водопад.

Софи – бывшая подруга Леньки, едва не вышедшая за него замуж, год назад вернулась домой в Амстердам, снова устроилась медсестрой в госпитале, кроткая, угловатая, с неуловимой асимметрией лица, низкая челка и глаза цвета сухой травы. Я видел ее однажды в Москве: она прятала взгляд и розовела, когда решалась заговорить по-английски, робкая ее медлительность вдруг вспыхивала сдержанной страстностью. На московских фотографиях всегда в платье, никаких юбок, блузок, джинсов.

– Ну и зря, пожалеешь, – пожал плечами Ленька. Он вдруг разделся, сделал два шажка и сильным толчком взошел над падающей стеной воды. Ноги ударили параболой в воздух, он грубо завалился на спину в воду почти у самой лодки, я видел, как она качнулась, как рыбак прянул и откинулся, вздернув спиннинг.

Колот всегда был безумным малым. Однажды он на своем Chevy Nova 1977 года перевернулся четыре раза во время «стритрейсинга» вокруг кампуса – водилась у нас в студенчестве такая забава, ставка сто баксов. Женщины с Колотом или Колот с ними, Бог уберег меня разобраться, не уживаются. Кошек он не переносит, а его сеттер, который каждую ночь стаскивал с меня одеяло (вроде и был тут, в ватной гортани сна, и вдруг лежишь весь голый в чистом поле под лунным ветром), почему-то тревожно пахнет сыром. Я задумался: смог бы я с ним жить – в виде женщины или собаки?

Ленька ходил винтом вокруг лодки с рыбаком, подсобравшим по бортам снасти, как женщина юбку, ступив в неожиданную лужу. Последний раз я видел его мокрую спину на пляже под Сан-Франциско. Мы оба тогда бестолково увлекались серфингом и часами ловили волну, подгребая туда-сюда вдоль берега, лежа на досках…

С Колотом мы сошлись в университете случайно. Время от времени я мотался к родителям в LA на побывку и к выходным подыскивал себе попутчиков, для чего поначалу вывешивал объяву у входа в столовку. Выгода была очевидная: бензин пополам или натрое, да и ехать вместе веселее. От Залива в LA самая выгодная – Пятая скоростная автострада. Хоть и даешь крюк в глубь континента, но на ней крейсерская скорость – на двадцать миль выше, экономишь два часа пути минимум. Зато скучнее трассы не придумать, в отличие от прибрежной дороги, которая живописно петляет над обрывистым берегом океана. Случается, битый час жмешь по стреле Пятой дороги – и от горизонта до горизонта дышит марево, течет, струится плавленым стеклом дорога, спереди и сзади ни одной машины, хоть кирпич на педаль газа и рули ногами. Скука смертная, немудрено заснуть даже под грохот «Нирваны». Тоска берет от указателей: «Следующая заправка через 68 миль». Все пыльные городишки похожи друга на друга. Всё тот же “Taco Bell”, та же El Camino Road, “Chevron” или “Texaco”[4]. Никогда не смотришь в лицо кассиру, боишься заорать с испугу: «Приятель, да я тебе уже платил двести миль назад!»

Единственная достопримечательность на всем протяжении – гигантская, как город, бычья ферма на сто двадцать тысяч голов. Пять миль вдоль дороги тянется проволочная ограда. Среди соломенного цвета равнины вдруг чернеет выпас, и каштановая живая масса вырывается на пустошь, конца и края не видно. Ферма стоит на склоне, выше дороги, и кажется, что у этого гигантского стада нет сдерживающего рубежа. Ближе к ограде быки напирают, теперь видны их морды, арфы боков. Позади нескончаемо длятся стойла. Десять бейсбольных полей, вместе со зрительными рядами забитые тысячекилограммовыми животными. Что если они прорвут ограждение? Мраморное мясо прилавков Pacific Coast, семь долларов за фунт. Навозом разит мили за три. На шоссе появляются фуры-скотовозы, из щелей бортов свисают хвосты в комочках грязи. Затем дорога снова пустеет, степь тянется сплошным потоком, только чуть волнуется, как крыло парящей птицы, уточняющей направленье ветра… Но вот трасса поднимается в горы, грузовики сходят на правую крайнюю полосу и натужно дымят. За перевалом распахивается переливистое море огней, икряная прорва: световая сыпь на черной скуле побережья. В каждой точке – жизнь, или витрина, скажем, бордовый бархат и жемчуг, под каждым фонарем – профиль, рука, щиколотка с татуировкой-бабочкой, или ничего, кусок асфальта…

Жизнь в Беркли была кипучей, год шел за пять. В молодости все поэты, но не все смертельно. Мы всласть учились, бузили, жизнь делилась между библиотекой и студенческими притонами. Небольшую мансарду, которую я нанимал у японцев – самурайской семьи Морган, – часто навещали полицейские. В десять вечера наследники Микадо вызывали патруль. После чего мы отправлялись в притон на углу Дуайт и Фултон, где запасались сеном, и отчаливали в «Дюрант», ресторан мексиканской кухни, который содержали гватемальские коммунисты. Здесь цены соответствовали идейным убеждениям хозяев, пока они не разорились к моему четвертому курсу. Но я успел насладиться огромными, размером с березовую чурку буррито всего за шесть баксов. Колот демонстрировал чудеса приспособляемости: он умудрился два года проработать завхозом местного филиала YMCA[5]. В нашем распоряжении имелся спортивный зал с баскетбольными щитами и роялем. Под ним жил Паша Рай, рок-музыкант и активист, знатный юзер UseNet[6], который спал днем в сени лакированной панели, а ночью полоскал руки в клавиатуре и пел нам песни советского детства.

С Колотом никогда нельзя долго находиться вместе, он непременно устраивал какую-нибудь бессмысленную проказу, заваруху. Друзья ему были нужны только как зрители этой канители.

– Ну-ка, тормозни, тормозни! – однажды потребовал он, когда мы проезжали мимо бычьей фермы. Ленькин хищный профиль озаряли обессмысленные азартом глаза.

Он заломал руль, креня машину к обочине, я заорал, выправляя и давя на тормоз:

– Ты спятил?!

– Говорю тебе, тормози, – приказал Ленька сквозь зубы.

Уже смеркалось, близость бычьей цивилизации, слепо нацеленной на убой, давно благоухала над равниной… Мы сошли с дороги по разные стороны отлить. Когда я вернулся, Леньки нигде не было. Что-то потрескивало под раскаленным капотом. Над горизонтом, как фары из-за поворота, брезжила еще не вышедшая луна. То близкий, то далекий хор кузнечиков дышал над холмами. Заслепила, накатила свирепым гулом машина, пропала угольками. И тут я услышал посвист.

Я перешел через дорогу, приблизился к ограде. Ленька уже был за ней, у проволочного плетня высоковольтного заграждения. Он подманил издали не отошедшего в стойло бессонного быка и теперь дразнил животное. Неясная громада высилась по ту сторону рогатым гребнем. Пока не взошла луна, в этой массе темени – то шумной, то безмолвной, но всё равно живой, циклопически обдающей вас храпящим вздохом, переступающей ногами, – вдруг проливался блеск глаз. Сначала один, потом другой, с другого края размашистого переносья. Воображение в темноте различало голову великана, заключенного циклопа-дебила, который на четвереньках выбрался из спального корпуса в поле, чтобы поднять голову к звездам. И тут увидел человека. Людей он видел дважды в день при кормежке. Они проходили вдоль стойл в зеленых комбинезонах, проверяя, правильно ли функционируют автоматические кормушки и поилки… Сегодня он видел людей в третий раз, и это его обеспокоило (он был прав – трижды в день людей видели только те быки, которых куда-то уводили, чтобы никогда не привести обратно). Один стоял совсем рядом с оградой, до которой если дотронуться, то не сразу почувствуешь боль, притянет, не сможешь двинуться, голова соединится с ногами в недвижимости, могучее тело станет беспомощней камня. Он пробовал.

Бык долго стоял спокойно, только шумно тянул ноздрями воздух, как вдруг Леньку обдало воздухом от движения большого тела. Но не дрогнул, продолжал насвистывать. Сначала раззадорила возможность безопасной шалости, а сейчас заворожило предстояние перед могучим зверем. Он не мог оторваться от этой близости, словно стоял на стеклянном безопасном полу над бездной, но поскольку края пола не было видно, ему хотелось испытать его, пройти как можно дальше, встать в таком месте, в котором и безопасный край уже не будет достижим, почувствовать отверстость под ногами до конца.

Бычья морда, стена холки, плеч проступили в лунном свете, серебряные усы щетинились на кожаных губах, гора спины, бугристой от жира, разъеденной слепнями и засыпанной опилками, недавно обрезанные рога с еще острой кромкой…

Ленька стоял, заложив руки за спину, прогнувшись в стойке, как тореро.

Когда бык разглядел человека, он отпрыгнул назад, нагнул голову, забил копытом, мотнул мордой, вернулся широким разворотом, аккуратно держась в стороне от проволоки.

Ленька засвистал чаще и выше тоном.

Бык замер, затем захрипел, отскочил подальше, заревел, наскочил, ушел в сторону. Снова вперед с боксерским упором. Живая тонна жира, мышц, костей, слепой ярости, животной бессмысленности – неясной, но отчетливой страдающей силы бесновалась на расстоянии вытянутой руки.

Когда бык еще раз развернулся, я заметил, что в паху его болтается какая-то тряпка с металлическим зажимом, и наличие этого предмета означало отсутствие предмета другого.

Вдали замелькали огоньки, видимо, сработала охранная система.

Я оглянулся. Пустая дорога, огромная ночь, мертвая луна, четвероугольник машины мигает на обочине.

Тонкий свист и топот, храп быка.

Я перелез через ограду, взял Колота за локоть. Ленька вырвался, придвинулся еще ближе, теперь он свистел, заливался в четыре пальца.

Бык швырнул себя на проволоку, искры ударили в обе стороны, по земле к ногам ринулись змейки синего огня. Запах паленого мяса достиг ноздрей, бычья морда вдруг осунулась, стала коровьей – не глыбой, а долгой, с вытянутыми губами, голова моталась из стороны в сторону, затихая; задние ноги еще подрагивали. Бык жмурился и поворачивал голову, будто вжимаясь в подушку, как ребенок во сне. На земле еще дрожало, переливалось бледно-голубое пламя.

4

За пятнадцать лет расклад не сильно изменился, и теперь я подумал, что всё равно наша встреча ничем хорошим не закончится. Одним прыжком с плотины мне отделаться не удастся. Так оно и оказалось. Слово «Голландия», произнесенное Ленькой, теперь дразнило – отринутое временем, отложенное в бесчувствие прошлое, вырванное из рук, головы, души, уже ярилось, рыло копытами бегства, било рогами – развилками сослагательного наклонения, и вот-вот готово было ринуться сквозь высоковольтное настоящее в безоружное будущее…

Да, я всегда завидовал безрассудству Колота, и в полдень следующего дня я всматривался в пейзаж, с безмолвным бешенством мчавшийся в неподвижном, как волна, закручивающая тебя вместе с доской в свал гребня, вагонном стекле. Нет более мудрого лица, чем окно поезда: оно затягивает в созерцание, разливает сознание по горизонту, расширяет до просторного покоя, в котором легко разложить мысли или их отсутствие.

Ленька перелистывал толстенный фармакологический каталог и время от времени откладывал его в сторону, чтобы и так и эдак перевязать шнурки на походных ботинках.

Я вынул из рюкзака «Летящее озеро» Уильяма Симоне, но так и не сумел сдвинуться с двадцать второй страницы. Знакомый ранее только по полотнам пейзаж захлестнул хрусталик, превратил мозг в зрячий колодец бесчувствия. Необъяснимо устроена память! Случается, даже в распятом работой рассудке всплывают мгновения дальней, отмершей жизни, настолько забытые, что если бы они не были порождены самим забвением, если бы их кто-то навязал, мозг бы восстал: «Не было!»

Незачем мне было ехать в Голландию, это точно. Часа через полтора сквозь бешено мчащееся стекло я смотрел на очнувшиеся, оттаявшие полотна, офорты – у меня дух захватило: это были иллюстрации в книге без обложки, в которую я однажды в детстве провалился, как Алиса в кроличью нору. Лоскутные одеяла польдеров, гребенки дамб, свайные мостики, пьяные великаны-мельницы, домики с плавниковыми коньками крыш, чешуя скатов, а вдалеке два-три деревца, убегающая тропинка, глаз оживляет каждый камушек, в каждой луже слепит лоскут неба; геометрическая перспектива льется, ветвится каналами этой плоской морской страны, здесь ворочаются на погрузке-разгрузке пузатые шаланды, затем тяжко скользят из-под шеста, здесь зимой звенят коньки; дерзкий мальчик Кеес, купивший душу разбойника Железного Зуба и владевший талисманом – сакральным тюльпаном, единственным из цветов, в который увлекательно глубоко заглянуть, осада Лейдена, таинственная красавица Эле, восстание гезов, горбун-подпольщик Караколь с накладным горбом (потом мне казалось, что все горбуны прячут в своих горбах некие сокровища, тайну) – всё это навсегда со мной, никакая реальность не сравнится с этой повестью по достоверности. Книгу эту я обрел случайно, старуха, вечерами торговавшая семечками на причале у Северной эстакады острова Артем, сворачивала фунтики из ее страниц. Я до сих пор не удосужился узнать, кто ее написал, в детстве все хорошие книги не имели автора.

Незачем мне было ехать в Голландию. Капли детства – град парафиновых клякс – сначала одна, две, дробь солярных капель, передышка – вдруг захлестали, застегали, хлынули солнечным ветром. Белое солнце Каспия взошло в мозжечок, от слепящего морского горизонта показались полчища бурунов, ветер ударил в лицо, и я задохнулся до слез запахом моря и нефти… Я сопротивлялся каждой клеткой, каждым нейроном. Предчувствие подожгло, осалило, хлопнуло ладонью меж лопаток, я прогнул спину, борясь с желанием оглянуться и кинуться прочь.

Я въезжал в Голландию, как на собственные похороны.

– Вы замерзли? – спросил меня пассажир, сидевший напротив.

– Продрог до костей! – поддакнул Ленька.

– С чего вы взяли? – я очнулся и теперь смотрел на этого строгого лысоватого человека, с бородкой и тоненькими дольками очков на носу, через которые он всю дорогу елозил глазами по экрану ноутбука. Иногда, взглянув украдкой в окно, он выуживал из внутреннего кармана пиджака пластинку ржаного крекера.

– Да у вас зуб на зуб не попадает. Пересядьте из-под кондиционера. – Сосед мой пошарил глазами по потолку, заулыбался, вздернул подбородок и о чем-то поспешно заговорил. У него была необычайная мимика, словно тик, он всем телом помогал речевым мышцам. И тут меня пронзило: да это Железный Зуб! Это бессовестный разбойник, от которого Фландрия трепещет не меньше Голландии. Человеко-зверь, он носит кованый шлем с острым рогом, от страшной раны не спасает и панцирь… Крошка от печенья скакнула в бороде Железного Зуба. Говорил он с еще неизвестным мне голландским акцентом, очень трудным, непривычное ухо ничего не могло разобрать, артикуляция густо заштриховывалась шепелявыми шипящими.

Я что-то промычал в ответ и несколько раз украдкой глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы унять внутреннюю дрожь.

– Вам нравится жить в Амстердаме? – спросил я только затем, чтобы что-то сказать.

Моя бабушка Серафима, по отцу, всегда говорила, что нет ничего лучше в жизни, чем разговор: «Разговором ты всегда сможешь раздобрить обстоятельства или собеседника, если будешь говорить исключительно о том, что интересует только его, но не тебя. Например, если тебя хотят ограбить, то преступника надо спросить: “Что вы купите на мои деньги?” Но никогда не спрашивай: “Неужели вы убьете меня?”». Так говорила моя бабушка, а она знала, что сказать о жизни, не потому, что жизнь ее была тяжела (муж погиб на фронте, дочь умерла во младенчестве, после войны двое мальчиков на руках, ни кола ни двора, череда предательств), а потому, что была врачом и всё время читала. Читала всегда, с аристократическим небрежением к действительности. Веранда ее дома была усыпана луковой шелухой. Возвращалась с суточного дежурства и без сил забиралась в постель. Дочитывала последний том собрания и начинала заново. Многое из Чехова она знала наизусть. Я весь Апшеронский полуостров изъездил в детстве на скорой помощи: она часто брала меня на дежурство, на принудительные прививки среди населения – в трущобах на окраинах города и в аулах на горных перевалах…

Голландия – страна детства, мне всегда казалось странным оказаться в ней, потому что я там и так уже жил. Лейден – наш с Хашемом, моим другом, город. Мы читали «Адмирала тюльпанов», играли в Кееса и Караколя, я бредил тюльпанами, Хашем – самой игрой, самим представлением. Наконец отец привез мне из Москвы из павильона цветоводства на ВДНХ луковицу.

Слишком пустынно длилось мое детство, чтение было единственным раздольем. Десять квадратных километров нефтяных полей на каменистом острове, соединенном с берегом Апшерона двухкилометровой дамбой. Что такой пейзаж может подарить детству, кроме футбола и купанья? Начитавшись до галлюцинаций, в десятом классе я решил – баста: отныне не употреблю ни строчки и всю жизнь проведу в путешествиях. И только тот опыт впущу в душу, который приключится с моим, а не с каким иным умом и телом.

Поезд выдохся, будто пуля на излете, перешел на рысь, и мой сосед с ноутбуком под мышкой, как просо в песок, замешался в вереницу других пассажиров, тронувшихся к выходу.

Амстердам оказался продувным, пасмурным, я зяб. Трудно было поймать волну интереса, дома-пеналы, кирхи, шпили, мостовые, запруженные велосипедистами… Мы двинулись вдоль каналов, заплутали и устали, когда забрели куда-то на окраину, если только в этой стране вообще есть окраины. Во всяком случае, там было повеселее – кругом деревня, вдали поля, в канале, засыпанном скошенной травой, то барражировали строгим строем, то кучей ссорились флотилии уток. Иногда доносилось мычание коров, гремели бидоны, кое-где воняло сычугом, высились ветряки-водокачки, обнимавшие лопастями пасмурное небо, стадо гусей оглушительно загоготало, и вожак кинулся на меня, щипнул раз, другой, забил крыльями, твердыми, как палки, – по коленям, я хотел его двинуть ногой, но постеснялся чужбины.

Скоро нас вновь повлекло куда-то, но Ленька собирался нагрянуть к Софи, и мы вернулись в город вдоль сереньких разливов реки, и снова по каналам. Мне нравилась эта набережная без ограждения, уставленная обжитыми баржами: нарядный плавучий уют, оснащенный цветочными вазонами, занавесками, верандами и гамаками. Ленька ждал меня, покуривая в небо, пока я прокрадывался по мосткам на палубу, заглядывал в иллюминаторы, окошки, щурился сквозь ребра жалюзи… Вот в полосчатом полумраке нагая женщина варит кофе, наливает чашку, устраивается на диване, то не видно глаз, то высветлены губы, сейчас яркая полоса пересекает начало груди. Вот подросток, сосредоточенно хмурясь, охаживает напильником чугунную сковородку, тщательно заметает в бумажный фунтик опилки со стола, сточенный край сияет… Вот тоненькая девушка в купальном халате, с чалмой полотенца на голове, держа блюдо с фруктами, стоит в профиль у самого окошка и долго-долго о чем-то думает с полузакрытыми глазами, на груше танцует солнечная оса… Вот два парня и девушка, уже порядком хмельные, сидят над ополовиненной бутылкой виски в ряд за длинным столом, накрытым накрахмаленной скатертью, на упругий ее край, почти без складок свисающий с угла, ложится сильный конус света. Обнявшись, они клонят головы друг к другу, что-то неслышно выпевают, я вижу их локти в золотистых волосках, один парень отталкивается от стола, выпадает на палубу и враскачку звучно отливает за борт; тем временем девушка впивается в губы его другу.

Так мы брели вдоль каналов, оглядывая плавучие дома, их обустройство, всматриваясь в дрожащие, плавкие их отражения, ближе к центру улочки вились гуще, каналы стали у́же, зажатые склоненными стенами домов. Наконец мы осели в каком-то шалмане. После бутерброда и кофе Ленька-бес велел мне заказать три номера из разносортицы дурмана, на которую я наткнулся в меню. Вот этого мне точно не надо было делать. Последний раз курил я чуть ли не во младенчестве, Колот посчитал, что тогда нам попалось ужасное сено, но я был иного мнения. Тогда мы смолили в мансардном этаже университетской библиотеки, выпускали дым, целуя стекло ксерокса: лампа обжигающе лизала щеку, и затяжные мгновения ослепления мы называли – Ямайка. «Джа-ма-а-а-а-а-йка!» – вопили мы по очереди, жмурясь от кварцевого солнца. «Как ты загорел, Тарзан!» – размахивал Колот чьей-то угольной рожей, выползшей из ксерокса. И всё вроде бы ничего, но потом мы выплыли гулять, где-то громом залаяла большая собака. Долго-долго петляя, я пролез на стройку и засел в каком-то котловане. Колот оказался рядом. Мы присели, вглядываясь за бруствер отвального грунта. Прожектор резал глаз, пес миллиметр за миллиметром подползал к краю котлована. С ощеренного оскала капала слюна, из нее вырастали белые цветы, я слышал их сладковатый запах. Пес подкрадывался часа три, и с тех пор я больше не курил. А тут решил разговеться.

Летя с рюкзаками по тротуарам, заведенные до предела дурманом, по часу зависая над дрожащими отраженьями в каналах, мы мотались по городу до ночи. Наконец на автобусной остановке легли на сплоченную спинками двойную лавку, и через мгновение я провалился в сон такой глубины и черноты, какая может привидеться только куску угля.

5

Бедовый Хайнц – Troubled Heinz — пружинистый худышка, каждый мускул будто отпечатан, торс весь в шрамах, порезах, наколках; розовая гусеница рубцов, оставленных ударом велосипедной цепи на ангарном рейве в Болтоне, UK, сокращается, с правого плеча переползает на грудь, кроет сосок: Хайнц одет в длиннополую куртку на голое тело, от быстрого шага над его головой вспыхивает капюшон, отороченный мехом, нараспашку вспархивают полы куртки, гусеница сокращается, обвислые джинсы зевают на ляжках, коленях прорехами; из ушей его свисают провода наушников, над ширинкой болтается обесточенная клемма, сам плеер с разряженными батарейками он обменял у Слимброка на эмалированный значок с правильной индийской свастикой, которым тут же заколол пупок. Он подшаркивает кроссовками без шнурков, «языки» салютуют, его одолевает озноб, который опьяненное сознание не чует, как рыба не слышит шторм, а тело всплескивает конвульсиями, отчего кажется, что у него пританцовывающая поступь, с предплечья свисает кипа газет Straatkrant, о жизни бездомных, всучить вместо подаяния, евро за штуку, – в этом городе проще работать, чем побираться. Хайнц всё время с кем-то перебранивается, идет, идет, вышагивает, мотая головой, выворачивая шею, плечи из ворота, вскидывая руками, с упорной ненавистью бурчит и бормочет что-то исподлобья, бьет головой, быкует, препираясь с сонмом духов. Воинство цветастых мигающих чудаковатых чудищ течет перед ним, переливается, дробно танцует, перемигивается, топчется по глазному дну Хайнца парадом. Согласно партитуре маршрута – там над головой шуршат столбики мозаичной рекламы, здесь – зияют окна плакатов: из зарослей дикого какао выплескивается ацтекский дух в окровавленной клыкастой маске, а вот – рама у автобусной остановки, заполненная ленточной каруселью нимф мыла, молодильных кремов, – все они озвучивают его морок, эти неотвязные создания отвратительны, как родственники, он уже сам неотличим от них – духов рекламных тумб, щитов, вертушек, глянцевых листьев журналов в кафе, радужного праха флаеров, тритонов топи коммерческих экранов.

Он останавливается у автобусной остановки, на скамье которой спят, скрючившись от холода, два бродяги, один подрагивает, сучит ногами, рюкзак под головой, детское выражение лица во сне, дужки очков перекошены. Хайнц пританцовывает, пришаркивает перед ним, напевает глухо: “I cheated myself, like I knew I would…”[7] Вдруг он для проверки зажимает одному из бедолаг нос двумя пальцами, тот перестает сопеть, нос выскальзывает из прищепки пальцев; человек дергает головой, но не просыпается, чуть погодя снова начинает хрипло сопеть. Хайнц напевает: “Yes I’ve been black but when I come back…”[8] – отмахивается от чего-то, двигает ногой, бьет по морде сунувшегося к колену крокодила, проворно засучивает спящему штанину, клацает «выкидухой», срезает с щиколотки ксивник с документами, кредитками и деньгами, отстегивает клапан рюкзака, запускает руку, выуживает, шарит по карманам куртки, перекладывает за пазуху бумажник, мобильный телефон, фонарик. Уйти не торопится, приплясывает, вдруг сторонится трепещущей белым холодным пламенем девушки, соскользнувшей с рекламы Coco Mademoiselle: плутовка гибко льнет сверху ко второму спящему, тянется губами к его губам, разводит руками воздух над его пахом, снова влипает в бархат плаката, застекленного в боковине автобусной остановки. Хайнц кивает кому-то, отстраняет рукой, увертывается, как боксер в спарринге от партнера-невидимки, приседает, уходит от удара, торс в распахнутой куртке лоснится холодным потом, льется, пружинит прессом в свете фонаря, Хайнц отвечает хуком слева, затем прямым, при этом глаза его полузакрыты, губы сложены трубочкой, он еще и еще уходит от удара и, не оборачиваясь на открывшую глаза жертву, растворяется в натянувшем с каналов предрассветном тумане.

На следующий день обездоленного Колота приютила Софи. Ленька оказался занят восстановлением документов, карточек и возрожденным романом. Так что десять дней я был предоставлен пешим скитаниям, гостиничной бессоннице и беседам с Ленькой во время прогулок по набережным каналов.

«Незачем мне было ехать в Голландию, – твердил я про себя, – ох, незачем…»

6

Поселился я в древней гостинице с каменными полами и облупившейся штукатуркой. Я проводил в ней много времени, отлеживаясь после странствий. В высоченном потолке, испещренном трещинами и соломенными потеками, в их сплетениях и мазках проглядывали офорты – то хромоножка с одноногой шарманкой, шапку долой, кривой широкий рот улыбчив, то медведь на задних лапах, то стол с блюдом, полным куропаток, и россыпью гномов вокруг, катящих в норку виноградины, сталкивающих с края блюда персик, отрубающих топориками смуглую гузку. Утомив глаза, я обращался к туристической карте. Над ней с каждым днем всё настойчивей проступала история, в которую мы с Хашемом, маленьким горбуном Хашемкой, играли шестой и седьмой классы напролет: история адмирала тюльпанов Кееса и его друга – эксцентричного мнимого горбуна Караколя, подпольного связного отрядов гезов, поднявших восстание против испанского владычества, державшегося на вездесущей инквизиции. Согласно топонимической траектории приключений веселой компании, передвигавшейся на фургоне, запряженном облезлым медведем Помпилиусом, родом из лесов Мюнстерланда, и лохматым гигантским псом по кличке Пьер, из далекого монастыря Святого Бернарда, – с помощью широкоформатного «Атласа мира» мы вырисовали карту. Вместе с Кеесом и Караколем путешествовали бойкая девочка Боолкин и ее брат Михиелькин, ленивый, но славный малый. Но главное – с ними была загадочная, почти немая девочка Эле. Ее Караколь подобрал в окрестностях Эдама, где еще жива была легенда о русалке, которую жители нашли в поле после наводнения, научили шитью, ткачеству, всякой работе. Не знаю в точности, как образ Эле сложился для Хашема (хоть и уверен, что, сбереженный и вскормленный умолчанием, образ ее раздваивался в наших сознаниях, как русалочий хвост), но догадываюсь, что и для друга моего эта кроткая русоволосая девочка, спасшаяся с потерпевшего крушение корабля, значила многое в воспитании чувств. Мы помалкивали об этом, но ясно было, что Эле служила нам незримым кодексом, резцом дисциплины, которым оформлялись несбыточные чувства и смыслы.

Играли мы незамысловато, но упоенно. Нет более питательной почвы для воображения, чем бедность реальности: засеянная зернами книг пустошь дает тучный урожай воображения.

Мы с Хашемом приходили на нашу почту за бланками телеграмм. Я подпирал голову рукой и макал в чернильницу скрипучее, ржавое, рвущее бумагу перо. Дымок от плавленого сургуча, штемпельный молоток гулял по маркам, телеграммные открытки с цветами. Мы играли в Кееса и Караколя, остров наш, подобно Лейдену, терпел осаду. И у нас были личные почтовые секреты, в самых отдаленных частях острова, в арматурных гильзах причальных свай, в распределительных щитках нефтяных качалок, в них мы оставляли друг другу телеграммы на настоящих бланках с указаниями: бежать, бежать сквозь ветер навстречу морю, дотянуться, расправить:

СТАРАЯ ВОДЯНАЯ МЕЛЬНИЦА ТЧК КАРАКОЛЮ ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗУБ ДОЛЖЕН ЗА ТОВАР ПЯТЬСОТ ФЛОРИНОВ ТЧК КУПЧАЯ ЗАВЕРЕНА СЛИМБРОКОМ ПЕРЕДАНА РЫЖЕМУ ЛИСУ ЗПТ ПЛАНИРУЕМ ВЫЛАЗКУ ТЧК ДОН РУТИЛИО НАСТУПАЕТ ТЧК ЖДУ ПОДМОГИ ТЧК КЕЕС

Я и представить не мог, что с Хашемом нам придется сыграть в Кееса и Караколя еще раз, но теперь на более обширном пространстве и совсем не понарошку. Остров Артем, на котором прошло мое детство, – узкая полоска плоской суши, некрупная запятая, ориентированная строго с севера на юг: восемь километров в длину, два – в самой широкой части. Крохотный поселок со стороны Апшерона жался к морю. Невооруженный, затопленный солнцем глаз не видит ничего, кроме слепящей линии горизонта и лазурной пустоши моря, в которой чернеют и рыжеют платформы буровых и кланяются шакальи силуэты качалок новой добычи. Черной стальной многоножкой, вздыбленной и покривившейся, гремящей под колесами на стыках, иногда хлобыставшей оторвавшимися листами, на девять километров уходила в море запретная Северная эстакада; буровые платформы и городки бытовок пандусами прилегали к ней.

Вместо фургона и «Дельфтского ковчега», на котором гезы под командованием капитана Буазо атаковали испанцев, у нас была тачка, птичья клеть бутафора, поставленная на колеса от детской клеенчатой коляски, мы сколотили ее из разделанных гвоздодером ящиков. Реками и каналами – путеводной сетью морских гезов – нам служили мелкие канавы, в которые были заложены нефтепроводы – тонкие и толстые трубы, опутывавшие весь остров, дно шельфа, нагружавшие эстакады. Так же, как и наши друзья из средневековой Голландии, мы зарабатывали уличными представлениями. Караколь (Хашем) танцевал с Помпилиусом и Пьером. Их роль исполняли Джульбарс и Алтай, уличные псы, у которых были обрезаны ненужные бойцам уязвимые места – уши и хвост. Хозяева, семья Сеитовых, выкинули полугодовалых щенков, за которых они уплатили большие деньги, на улицу, когда поняли, что те не чистые волкодавы, а помесь с дворнягой. Караколь шутил и задирался с воображаемой публикой. Я, превращаясь то в Кееса, то в Эле, ходил на руках или бил в барабан. Сатарка и Айгуль (Михиелькин и Боолкин) с бубном и таром помогали Хашему поднимать псов на задние лапы…

Зарабатывали мы воздух. Зрителей почти не было. На Артеме, как и на всем Апшероне, среди народонаселения много было и репрессированных, и ссыльных, и вербованных. Поселок состоял из здания госпиталя, нескольких двухэтажных домов, построенных из «кубика» – крупно нарезанного песчаника, – с общим балконом во всю длину дома, объединяющим квартиры в одно соседское пространство. Основная часть жителей населяла небольшие однотипные щитовые домишки: беленькие, они утопали в садах, показываясь лишь жестяными коньками шиферных крыш. В самом начале освоения нефтепромыслов воду в поселок привозили на водовозном пароходе «Киров», но скоро проложили с материка водопровод. Почти все производства на Апшероне были заложены Нобелями и Ротшильдами. Трубопровод, ведший с гор воду, вкуснее которой я никогда не пробовал – роса моего детства, – был построен миллионером Тагиевым на паях с Нобелями, вложившимися в постройку насосной станции.

Собаки – часть нашей труппы – нечистые животные. Мусульманские дома герметичны. Русские приветливей, но не нараспашку. В основном это дома вербованных, прибывших на нефтедобычу по найму из мест, пострадавших в 1933 году от голода; после смерти Сталина вербовщики с успехом промышляли по деревням, откуда колхозники мечтали сбежать ради обретения паспорта, свободы. Заходя в такие дома, в комнаты, полные прохладного сумрака, вы сталкивались с невиданным деревенским бытом: лари, сундуки, утварь, запахи… Отец еще застал массовое вселение вербованных. Длинная вереница людей, соскочивших с эшелона. Их вводят во двор кинотеатра «Вагиф». Из зрительного зала выносят кресла, стулья, люди распаковывают тюки, на бортиках и дне сухого мелкого фонтана раскладывают матрацы, одеяла. Днем взрослые идут на работу, строить себе жилье. Дети остаются, играют с местной ребятней. Так вербованные живут неделю, две, пока их постепенно вселяют в строящиеся ими же бараки.

Наша семья – из ссыльных. А вот соседка тетя Маша Зайцева – как раз из вербованных. Она играет во дворе с болонкой Чарли, лохматым существом, обожавшим пятки мальчишек и – необъяснимо! – помидоры. Дядя Коля Зайцев пятерней отбрасывает назад русые с проседью волосы, виски выбриты, красавец. Его фотографии в семейном альбоме, с зубчато-фигурными краями и штампом фотоателье, можно принять за портретные открытки киноактера – наклей марку, отправь и сбереги копейку. В полосатой пижаме, с мухобойкой в руке и газетой на перилах веранды, дядя Коля курит, косясь на сползающую по косяку сильную быструю муху с огромными матово-красными глазами, ее мне никогда – за всё детство! – не удалось ни поймать в ладонь, ни прихлопнуть газетой. Таких мух больше я в своей жизни нигде не увижу. Это необыкновенная муха, продолговатая, как посеребренная пуля, ее сильный корпус увенчан аккуратной головой, на которую я издали надвигаю просторную лупу – с ее помощью дедушка читает газеты. Выпуклая, с уже проступившей фасеточной структурой поверхность глаза завораживает близостью открывшейся незримости: тайна микромира не развенчана, лишь открыта для чтения.

О, с этой лупой у меня связано еще одно воспоминание! О сирени и бабочках. Это только сейчас я узнал, что сирень – персидская. Цветок ее жиже, бледней, худосочней, чем у сирени обыкновенной, и совсем нет в обойме пятипалых фантов. Сама кисть не отличается роскошью. Тронешь – замотается, а не закачается: медлительно, увесисто упругой прохладой наполняя горсть. И запах. Обыкновенная сирень благоухает. Персидская болезненно кружит голову. Она как «лисий хвост»: розоватая пена на раскаленной лазури. И бабочки. Деревья, росшие за домом, наполняя тенью окна, были достаточно мощными, чтобы устраивать на них индейские гнезда. Видели ли вы когда-нибудь сирень, в кроне которой можно было бы играть в войнушку? Детство летело, и стволы облюбованных нами деревьев со временем отполировались, как школьные перила. Но дело даже не в сирени, а в бабочках. Они внезапно появлялись среди лета – обычно в конце июня, непременно накануне полнолуния. Каждая кисточка вдруг вспыхивала, трепетала, тлела и замирала лоскутными всполохами порхания. И тогда я брал из дому огромную, как тетрадный лист, лупу. Я подносил руку к веточке сирени, и линза, скрутив свет, выкатывала мне в глаза миры, составленные чешуйчатыми разводами бабочкиных крыльев. Особенно мне нравились парусники. Формой сложенных крыльев в самом деле напоминая стаксель, они были уникальны вовсе не узором, а ровным цветовым рельефом, который, открываясь во вздыбленных силой преломления полях, завораживал меня на бесконечные мгновения, словно был цветом благодати, наполнявшей темь материнской утробы. Разглядывание затягивало с головой. В то время как прочие по наказу взрослых собирали бабочек в трехлитровые банки, кишевшие упругим под ладонью трепыханием, дымившиеся над горлышком стряхиваемой пыльцой, я занимался куда более гуманным уничтожением поколения гусениц, ежегодно грозящего сирени. Удовлетворившись визионерским путешествием, я медленно, точным, как у бильярдиста, движением отводил руку и, сжав солнце фокусом на крылышке, навсегда запоминал, как темнела, коричневела, чернела – и вдруг подергивалась седой прядкой страница, как вспыхивало прозрачным лоскутом оранжевое пламя, как слова, вдруг налившись по буквам синеватым отливом, непоправимо гасли одно за другим – словно дни сотворения мира…

Зинаида Папьян – сухая, стройная, безбровая, скрывавшая цветастой косынкой выпадение волос. Русская, она была замужем за армянином, грузным безмолвным портным, вечно чинившим на пороге дома какие-то швейные механизмы – педали, ременные приводы, шестеренки, которые охаживала скользкая масленка, похожая на Буратино. Тетя Зина выпивала, часто была оживлена, моя бабушка Оля, мамина мать, жившая с нами, ее корила, но любила. Однажды Зина потянула меня за руку со двора – в сумерках женщине одной неприлично приближаться к пивному ларьку. Отвлеченный от игры, я не успел всерьез взбунтоваться, как она уже протягивала мне в крышке эмалированного бидона сытное горькое пойло. Я вижу ее сейчас, празднично прогуливающуюся у калитки: она встречает свою любимицу – дочь Аллу. Рослая красавица, студентка Бакинской консерватории, нездешне утонченная, вознесенная потоком нот Шопена во Вселенную – прочь из мелкого бедного дома, прочь из истории, она носила соломенную шляпку с ленточкой и букетиком шелковых цветов, любила надевать летучее белое платье в мелкий черный горошек. Алла вертит в руках надкусанный бутерброд, крона инжира смыкается над ее головой, зеленоватый отсвет нимба в солнечных иглах, светлая тень, разъятая конусами лучей, чуть движима сонным перемешиванием тенистого воздуха со зноем. Алла пинцетом вынимает из раскрытого кляссера бабочку и протягивает мне дар – марку с профилем королевы Виктории. Я знал – и знаю – каждый ее волнистый штришок, неровность печати под лупой; что-то происходило необыкновенное в этой марке с изображением похожей на мою бабушку Серафиму королевы империи Киплинга и Конан Дойла, владычицы, восседавшей в виде монумента перед Букингемским дворцом.

Послеобеденный зной. Только дети с их новыми беспощадными сердцами способны вынести поход под солнцем. В два часа по радио всегда передавали мугам. Тишина пустынного зноя, царство мертвенного солнца, голос певца, возносящегося с закрытыми глазами к слепящему зениту: одно из первых впечатлений о величественности мирозданья.

Спрыгнув с повозки, мы тащимся за издыхающими от жары псами по улице Горького, потом по Ахундова, сворачиваем на улицу Короленко, которая выходит к морю: лазурь штиля слепит и сосет взгляд… Весь поселок построен пленными немцами и румынами в первые годы после войны. Тогдашние дети – мой отец, моя мать – живут вроголодь; они носят пленным из столовой черные хлебные корки и полные ведра помоев, меняют на легковесные латунные медальоны, чья прелесть состояла в крохотном исправном замочке, альбомы с тиснеными открытками, фотографиями киноактрис, пустые пластмассовые коробочки, в которых еще хранился мятный дух зубного порошка. Однажды вместо молока отец с приятелем налили в бутылку разведенную известь, заткнули газетой, поставили перед небритым, обтерханным пленным в очках с разбитым стеклом, вместо которого в оправе – бельмо тетрадного листа, – смотрят, замерев оттого, что идут на обман, оттого, что известь сейчас осядет, молоко станет голубым. По гимнастерке пленного ползет вошь. Зоркие детские глаза не мигая следят за ней. Пленный вынимает перочинный ножик, скрывает ладонью, кладет у бутылки. Они хватают ножик, немец вынимает бумажку, бережно подносит горлышко к губам. Девочка оборачивается и видит: мальчик вдруг возвращается к перепуганному немцу, выбивает у него из рук бутылку, бросает под ноги нож.

Крохотные финские домики стоят тесно, высоченные заборы, увитые плющом, мальвой: там на плетях хоронятся в невидимости богомолы, стрекозы барражируют в поисках мошкары, привлеченной влажной тенью лабиринтного плюща. Слева тянется ограда кладбища немецких военнопленных: ряды железных крестов, невысоких, едва достигающих колена.

Песьи языки свисают прапорами в штиле. Замершие от зноя сады высятся над заборами. Ни души. Впереди всё шире слепит море, остроухие, шакальи силуэты качалок бубнят и кланяются горизонту. Пройдя мимо, вы услышите жужжание электромоторного привода, увидите, как размочаленный ремень набегает на шкив припадками дрожи.

Вы отходите от качалки, оглядываетесь. В раскаленном небе высоко ходит суставчатый механизм, поднимая и опуская маслянистую кость в устье скважины. Трубы – толстые и тонкие – расходятся по всей пустыне, иные скрываются под водой у берега, другие уходят на скачущий, изгибающийся хребет эстакады в море или подтягиваются к основной магистрали – ржавому тубусу, не просто лежащему на земле, а тянущемуся от одной к другой кирпичной, частью раскрошившейся подпорке, прогибаясь, валясь со склона, незатейливо следуя рельефу. День и ночь, зиму и лето приседающий нефтяной идол пополняет лужу: черно-желтое зеркало, в котором отслоилась резким вороным краем нефть, будто высоко в небе густоперистый остров облаков. Я бросаю в лужу камень, чтобы посмотреть, как взовьются в ней чуть радужные нефтяные вихри, как разойдутся полосами – и начнут отстаиваться слоистым ножевым строем…

На горизонте среди ажурных скрепок платформ и вышек чернятся шайбы нефтехранилищ; от эстакады вдруг доносится грохот, и я вижу грузовик, гремящий вдали по листовому железному настилу. Сзади от дороги отходит ответвление, идущее к небольшому пирсу, дальний конец которого увенчан бетонной сферой, закрытой воротами. Иногда можно увидеть, как в эту сферу въезжают грузовик или трактор. Под ней находится вход в подземный полигон, где идет разработка подземных нефтяных пластов. Способ, избегающий свайного строительства платформ, важен для народного хозяйства. Полигон окружен тайной и слухами, подходы к нему, как и много других зон на острове, охраняются строгой вохрой. Мы, вездесущие мальчишки, находимся с ней в вечном конфликте. В наших играх в Кееса и Караколя мы отождествляем вохру с испанскими оккупантами и агентами инквизиции. «Император Карл Пятый напустил инквизицию на землю Нидерландов. А сын его Филипп еще хуже: пригнал полки солдат». Все сотрудники вооруженной охраны пришлые: смены привозят на Артем на машинах, сгружают в центре поселка у казармы. Слух о том, что по дну Каспия передвигается огромный глубоководный колокол, под которым ведется разведочное бурение, – приближает наше воображение, развитое капитаном Немо, к реальности. Время от времени тот или иной мальчик страшным шепотом сообщал, что его отец работает теперь под железобетонным колоколом. Система гигантских скреперов и ураганных насосов выглаживает донный рельеф, позволяя сооружению почти герметично припасть ко дну, пройти десятки километров до предполагаемого промысла и обеспечить безопасность нефтеразведывательных работ, которые кипят на новом открывшемся под колоколом участке, как в огромном тесном цеху; жилые каюты-купе и кубрик смонтированы над буровой установкой под самым сводом, обшивка в них потеет каплями конденсата и морской воды, загнанной в щели давлением почти километрового водяного столба…

7

Ночью – ночь. Она струится по этому городу, тишина одолевает меня, я слышу сопение граждан в приоткрытых окнах, поскуливание собак во сне, треск усыхающих листьев. Я слышу шелковистый шелест воды в канале. Ночь владеет мной, выстилает километры пешего хода. Машины стоят вплотную к бетонной кромке. Я шагаю по велосипедной дорожке. Город спит, в долгие периоды тишину нарушает едва слышное движение воды. Я представляю, как сейчас подамся в сторону отлить, как оступлюсь и громовой этот шелест утянет меня вдоль скользких каменных стенок в море, под теплую мглистую золу рассвета; чайка вскрикнет, отразившись белым углом в мертвом, выцветающем зрачке…

Так я и шел, шел, вышагивал, вновь оглушенный никому не слышными звуками, и иное время несло меня к югу, поправляло к детству, шарило, чтобы отмотать пять веков назад.

Амстердам мне был совсем не нужен, маршрут наш – мой, Кееса, Хашема и Караколя – вел из Лейдена (валуны и булыжники над овражком намечали сетку улиц, две кроватные спинки – излом Северной крепостной стены), через Рейн мы переправлялись у Старой мельницы (полуразрушенная будка, каменный остов и земля были напитаны трансформаторным маслом), дорога на Дельфт оставляла в стороне Валкенбург, лежащий почти у самого моря, и Ландсхейден, близ бесколесного остова «алабаша». Эти города мы обновляли и подстраивали, регулярно таща за собой из поселка какой-нибудь хлам. Крупные трофеи – детская коляска без колес или старый холодильник со снятым компрессором – были редкостью и отыскивались на трех поселковых помойках, где обычно в баках сомнамбулически копались скелеты коров. Бархатистые их шкуры ребристо текли под солнцем, розовые на просвет уши подымались нам навстречу. Не столько опасаясь рогов, сколько из удовольствия управиться с огромным животным, мы отгоняли их прутами, чтобы спокойно заняться исследованиями. Сейчас это называется инсталляцией и подлежит если не охране, то вниманию, а тогда города и объекты нашей страны, тщательно переносимой со страниц книги на плоский ландшафт, подвергались набегам мальчишек и вохры: самовольное, тем более с необъяснимыми целями строительство в те советские времена относилось к внесистемным сущностям, как некогда колдовство и наука. Особенная разруха нас постигала к Первомаю и к Седьмому ноября, когда примерно нашим маршрутом вышагивала поселковая демонстрация. Грузовик спереди, грузовик сзади, толпа работников Артемовского НГДУ[9] с двумя-тремя транспарантами и портретами Косыгина, Алиева и Брежнева брела на маевку под музыку и вопли парада. Их ждал дощатый помост, установленный на сыром песке, с каждой волной впитывающем пенистое, мокрое. Крестный ход не оставлял без внимания наши голландские поселения, урон бывал невосполним. Растаскивали и разламывали наши стены и башни, разметывали запасы колышков, примечали навалы камней, чтобы после демонстрации подъехать на грузовой мотоциклетке, забрать для стройки. Наконец мы сообразили, что необязательно выстраивать нашу Голландию в неких значительных масштабах, не стоит идти на поводу у реальности, существенности, что воображение – самый надежный наш строительный материал. Достаточно лишь наметить расположение, главное, контур – пунктир и незримая линия – лучший фундамент. Нашу Голландию, отстроенную на контурной карте масштаба 1:100, можно было штурмовать и возделывать, паруса гезов и испанцев трепетали в ее каналах, неслись к взморью, атаковали, брали на абордаж, растворялись в просторе и свете, надсекали горизонт. Я не сказал Хашему, что читал в «Науке и жизни» о рисунках Наска. Я просто принес из дома рулон миллиметровки, моток бечевки, тяпку и лопату. Лопату всучил Хашему, и несколько дней подряд мы тянули разметку, били и царапали землю. Все города Голландии мы перенесли на наш пустырь, каждый был означен первой буквой. В завершение трудов восемь ведер мазута промочили литерные борозды, обложенные невысокими увалами камешков и земли, в концах и пересечениях означенные турами, которые мы тоже облили мазутом. Позвали свою ватагу. Два пса и гурьба мальчишек, выбежавших из дома с кусками чуреков, давая друг другу куснуть помидор, персик, приготовилась к параду. Вагифка на ходулях жонглировал теннисными мячами или гремел стеклянными шариками, которыми мы играли в чику, раскатывая их между пальцев в вереницу, огибающую кисть со всех сторон. С факелом в руке выступил вперед Хашем. Я отнял у Арамчика помидор и слизнул с ладони соль. Хашем глотнул керосина, прыснул на факел. Первым разбежался рогатиной по углу Лейден. Мельница трудно расходилась по лопастям ветряка. Буква города еще не успевала расстелиться коптящим каменным пламенем, как на огонь стали с треском слетаться мотыльки, комковатым полетом заходить, выныривать на свет летучие мыши. Пылающие буквы в горсти пустыря на краю ночного моря: V – Валкенбург, D – Дельфт, P – Польдебарт, R – Роттердам, Z – Зутермеер, B – Бентейзен, – и Хашем, вертящий над головой факелом-нимбом, – наша Голландия до сих пор пылает у меня в мозжечке. Затем мазут стал гаснуть, и в темноте по острову дрожали и пропадали пламенные обрывки, черточки, точки. Назавтра меня разбудила мать:

– Участковый пришел. Отцу пока не скажу. Но лучше не возвращайся.

В детской комнате милиции нас снова стращали штрафом. Участковый Гейдар нас уже не выгораживал. Худой, длинный, он стоял с мокрой лысиной у окна и рассматривал дно своей фуражки: сиреневый расплывшийся курсив химическим карандашом на клеенчатом ромбе: «Cт. л-т Алекперов Г.А.»

Худая, сильная Нина Ивановна (умные глаза партийца, деловая подтянутость), председатель комиссии по делам несовершеннолетних, смертным боем потихоньку бившая дома мужа-пьяницу скалкой, обернутой в полотенце, с ниточкой дыма от заломанной папиросы в углу рта, отложила перо, перечитала, стряхнула пепел.

– Вы чего себе думаете, а? Есть у вас соображение, хоть какое-то, я про совесть не говорю? Совесть у вас не ночевала. Месторождение поджечь захотели? А ну как скважины бы загорелись? Да как отцы-матери ваши расплатятся за вызов пожарной команды? Двести шестьдесят семь рублей. Год по двадцати рублей в месяц! Но не это главное. Вы, сволочи, помните за Солнышкина с Рахматуллиным? Вы туда же собрались? Я вас спрашиваю!

Я сокрушенно набрал в легкие воздух и стал потихоньку выдыхать.

Солнышкин и Рахматуллин (лоботрясы на два года – а значит, на бесконечность – старше нас) прошлым летом подожгли на пустыре бочку с остатками краски. Пары́ пыхнули, бочку разорвало, краска плеснулась. Мы слышали крики от эстакады. Солнышкин потерял шестьдесят процентов кожного покрова. Рахматуллин сорок. Он и выжил.

Хашем буркнул:

– Нина Ивановна, вы нас с ними не равняйте! Мы если чего поджигаем, так прежде тащим к морю, чтоб тушить сподручней было. И где скважины, а где мы жгли?

– Ладно, ладно. Я тебе дам к морю. – Нина Ивановна раздавила в пепельнице папиросу.

И тут Гейдар чихнул. Он умел чихать.

Оглушенная муха, истошно жужжа, заполошно забилась в стекло. Нина Ивановна заорала:

– Убирайтесь отсюда. Чтоб последний раз!..

8

Хашем был постановщиком этой пьесы о тюльпанах, щуплый, яростный, упрямый мальчик, чья энергия ума компенсировала его телесную недостаточность: младенческий сколиоз наградил его горбом. Он тогда уже увлекался театром, ездил в Баку в драмкружок при Дворце офицеров, в старших классах играл там же в самодеятельном театре «Капля», которым руководил Лев Штейн, с виду скромный щуплый человек, но на поверку – властная и страстная личность. С Хашемом они познакомились в тот год, когда погибла его мать, Тахирэ-ханум. Тогда Хашема отправили в Баиловский интернат, где он не прижился, зато стал играть в «Капле». Я к Штейну отнесся с недоверием, но вдруг оказалось, что с ним знаком мой отец. Они сошлись во время вахт: понтонно-свайный городок нефтяников в открытом море, воскресенье, рабочие, высунувшись из окон трехэтажного щитового общежития (полы в нем шатаются, будто на плаву, ибо стоит на разболтанных сваях), удят бычков на самодур.

На время квартальных командировок Штейн подселялся в комнату отца, они резались в шахматы, обменивались книгами. Штейн был бесстрашным солдатом культуры в провинциальном болоте Баку. Спектакли «Капли» много лет шли с аншлагами. Малыми силами полноценно ставились пьесы Володина, Дюрренматта, Стоппарда, Уолкотта. В южных областях режим размягчен солнцем и достатком. Однажды Штейн поставил свою экспериментальную пьесу о Хлебникове. С этого-то всё и началось.

Шаткий городок дышит и плывет, солнечный блик от окна набегает в глаза отцу, слепит, молочно отливается в пыльных очках Штейна, младшего научного сотрудника проектного отдела нефтегазодобывающего управления имени Серебровского, прибывшего для сверки баланса; двое молодых мужчин – один взлохмаченный, худосочный, метр шестьдесят пять, круглая подслеповатая оправа, заикается – троеперстие его зависло над черной пешкой, размышляющей на развилке «сицилианки». Отец – рослый, бритый наголо, со шрамом на левой щеке от кутаисского кастета (Советская армия, драка в самоволке), голый по пояс чистит картошку японским перочинным ножом (роговой оклад, шестнадцать раскладных лезвийных приспособлений, предмет вожделения моего детства).

В отличие от Хашема, мне не удалось увлечься театром, я не был гуманитарием, я пропадал на занятиях и в экспедициях краеведческого кружка «Алые паруса», который вел легендарный на Апшероне человек – знаменитый мореплаватель-одиночка Александр Васильевич Столяров, по кличке Сикх. Меня интересовали «Занимательная геология» Обручева, трудный Вернадский, безумный Циолковский. Но мечта, бьющая из Хашема, как китовый серебряный вздох над закатным низким солнцем, не могла меня не увлечь. Мы подружились сразу – он пришел к нам во втором классе поздней осенью, на физкультуре я всегда стоял крайним на правом фланге, Хашем встал крайним слева, освобождение от физкультуры брать он никогда не станет, отлично будет играть и в гандбол, и в волейбол, лучшего центрового в баскетболе вообще было не сыскать: он обладал проворностью необычайной и лучше всех видел и понимал поле. Хашем тогда еще не вполне знал русский, но он не смущался: в нем всегда была величественная, задорная, но не задиристая осанка. Моя мать давала уроки русского Тахирэ-ханум, пыталась с ней подружиться.

Друзей в классе у меня особо не было, только приятели. С Хашемом мы ладили лучше всех. Я принес эту книгу про Кееса и Караколя, показал Хашему. Тахирэ-ханум, просмотревшая иллюстрации, сказала, а Хашем перевел: «Тюльпан – райский цветок, тюльпаны растут в Ширазе, в раю».

Мы не могли распространить карту на весь остров, но подробно расписали по всему пустырю. Лейден помещался в груде камней. Амстердам – в обрушенном здании электроподстанции. Мне неясно до сих пор, чем увлекли нас приключения Кееса. Есть такие книги, которые, однажды одарив фантазией и мыслью, живут вечно, способны дар свой приумножать и постепенно становятся реальней реальности.

В седьмом классе увлечение поутихло, дальше нам стыдно было ребячиться, мы стеснялись одноклассников, но суть дела навсегда осталась с нами. По речной и морской стране Голландии тянулся фургон с веселой компанией: горбун Караколь – цирковой артист и связной отрядов гезов – владел этим балаганом.

9

Бриз Северного моря обдирает щеки, сушит губы. Мокрые дорожки, деревянный причал, вдалеке дымит катер. Стремится полный парус яхты; мокрые заросли осоки.

Прежде чем потянуться к северу вдоль моря, завернул в Дельфт, где поздно вечером деревенская пустошь пахнет прелой листвой и пивными дрожжами, часа три плелся вдоль канала, вдруг обмирая от утиных вскриков. Ночевал в Схеве-нингене, оттуда шел к мокрому песку и влажной соли ветра.

Два серфинга скользили у волнореза, нагнал велосипедист в комбезе, обеденные судки под жгутом на багажнике: «Шлехт веер!»

Да, плохая погода. Но я и не мыслю иной. Такая на родном острове Артеме бывает в ноябре… Утром хозяин гостиницы, бровастый полный старик, прихлебывая горячее пиво, рассказал, что в мае сорокового море хлынуло со спущенных плотин – остановило танки, но не самолеты.

Собака гоняет по мокрым блесткам своих следов чаячью стаю.

Дальше с пакетиком жареной картошки, грея им руки, через царство дюн я иду в Лейден.

В дюнах выкатываются на гребни и снова пропадают велосипедисты. Облака несутся с мрачным бешенством.

Лейден начинается только к вечеру – с кампуса естественнонаучных факультетов, дальше – белая решетка стеклянного вокзала, вдалеке подымается собор, к нему клонится канал, полный блеска низкого солнца.

Лейден – шумный тесный городок, полный студентов и уюта.

Выйдя из таверны, наполненной нефтяным рембрандтовским сумраком, я уставился в подсвеченную стену дома напротив. Когда заходил – не заметил. Надпись состояла из двух частей. Первая была сделана на языке оригинала, невиданным для кириллицы округлым шрифтом, аляповато, вместо «г» – “r”… А ниже, построчно – на голландском. Ученый город, муниципальная затея преподавания поэзии студентам: искры святости среди течения будничности, чтобы сердце не гасло, тлело, разгоралось. “Als mensen sterven – zingen…”[10]

Я выстоял минут пять перед стеной, надпись не растворилась. Я двинулся дальше по брусчатке, встретив по дороге еще белые прямоугольники – теперь и Уитмена, и Рембо, и Милоша, и Платт, и Ахматовой. Я бормотал про себя: «Умирают… сохнут… дышат… песни…» Наконец, выйдя на берег чернильного моря, выдохнул:

– Ну, здравствуй, Хлебников!..

– Ну, здравствуй, Хлебников! – выдохнул Доброковский и обнял друга.

10

В Голландии я понял, что мне пора разобраться со своим детством. Детство еще очень близко к небытию и потому, наверное, счастливо, что удалось сбежать от небытия. Теперь детство так далеко, будто и не существовало. Смерть отчего-то для меня принимает образ обезумевшего старика. Он то мертв, то оказывается живым. Никогда не знаешь, что он выкинет. Или грохнется оземь, или поскачет по озимой, парной еще пашне.

Однажды я видел на улице Москвы, как один старик поскользнулся на ступенях подземного перехода. Слякотный март тогда залепил все проулки, проходы, пороги, обочину, душу. Крысы, спугнутые с урны, улепетывали, секунду буксуя на месте, разбрызгивая снег, шаркая когтями по асфальту. (Зимой у Павелецкого вокзала ночью и ранним утром они забираются на урны и копаются в них передними лапами, деловито вынимая обертки, объедки, до оторопи напоминая мартышек.) Старик не сумел подняться и скатился, ступенька за ступенькой, вниз, на спине. Я поскользнулся, двинувшись к нему, и подошел, когда он был уже на нижней ступеньке. Старик разбил себе о гранит голову, в редких седых волосах темнела ссадина, из нее вспухала кровь. Он попробовал поднять руку, дотронуться до головы, но сил не хватило, и рука застыла в воздухе, словно старик приветствовал кого-то. Губы его тряслись. Я смотрел на рану на его голове: алая, густая субстанция била в глаза ярким пятном – среди сумрачного мартовского утра. И я не мог оторваться, я застыл перед зрелищем вспыхнувшей, обнаженной жизни – при виде крови, такой новой, красочной части несчастного старика. Я вызвал скорую и отвел его в дежурную аптеку, по счастью, она находилась неподалеку, в конце квартала… Я шел на службу, и алая густота стояла перед моими глазами, вечная ее новизна и сила, проводник жизни.

«Расскажи о твоей самой большой слабости. Если не слишком стыдно…» – попросил меня внутренний голос, и я сел на подоконник, под окно, ослепшее дождем…

Что ж, ежели мы стали переходить на личности, то следует признаться, что, по сути, я легкий человек. Я доверчив и бесполезен. У меня нет осложнений, кроме одного, точней, двух… Первое. Я иногда подвержен слуховым галлюцинациям. Нет, никаких голосов – просто шумы, иногда пение без слов, переливание нот. А вот другая проблема – та чуть серьезней. Дело в том, что я всё время фотографирую, это тик. Это разновидность психологического заболевания, перепев аутизма, объектив – лучший барьер зрению перед миром, матрица – лучшая сетчатка, шторка – веко. Щелк – и меня нет, мне теперь это не нужно видеть, перемалывать, тосковать.

Если ситуация не позволяет делать снимки, то я непременно возвращаюсь и снимаю кадр уже пустого места. Я заговариваю реальность кадром. Когда Ленька бросался на быка, я фотографировал. Мне необходим щелчок затвора, как отбивка того, что происходит, я обязан выдержать ритм, пусть переполнена флеш-карта, но я обязан щелкнуть. Если вдруг у меня нет с собой объектива, я снимаю сквозь рамочку скрещенных пальцев…

На снимках я стараюсь разглядеть незримое. Есть быстрое незримое – мгновенное нечто, что выходит за нашу чувствительность длительности. И, уловив его в кадре, я становлюсь первооткрывателем. А есть медленное незримое, константа, которую также трудно осознать и наблюдать. Я всю жизнь учусь переключать внутреннюю длительность. Я мечтаю научиться длить минуты годами. И годы умещать под моргнувшее веко.

Фотографию я понимаю как сгущенную геометрию. Едва ли не любой сгусток смысла обязан искривлять пространство, исходя только из законов сохранения, ибо смысл есть энергия, а энергия есть материя. Когда я жил в Сан-Франциско, я вечно таскался в тоннель перед Golden Gate Bridge, чтобы поснимать гирлянды фонарей, полосовавших подземелье навылет к океану, к самому красивому мосту в мире. Особенно я люблю арки или выходы из тоннелей – это такие камеры-обскуры для циклопов…

Каждый свободный день у меня перемежается щелканьем затвора фотоаппарата. «Три кадра. Сегодня три хороших кадра», – записываю я в дневничок своего Blackberry. Или: «Хватило двух».

Снимаю я давным-давно, лет с четырнадцати, начиная с пятнадцатирублевой узкопленочной «Смены», но я всё еще неофит. Три – пять сносных кадров из двух тысяч – вот мой удел. Но кое-что я все-таки умею. Я умею обвести собеседника, и он не замечает, что я смотрю на него через объектив. Я забалтываю и отвлекаю. Если повезет, я уйду с частичкой его облика. Или даже с кадром, который, возможно, открывает некую святую ложь о человеке, которая порой интересней его жизни. Главное – сделать кадр так, чтобы человек не смотрел в объектив. Одно из правил – носить во время съемки майку с какой-нибудь осмысленной надписью на груди. Случается, я занят выбором надписи, не могу найти подходящей. Часто стихи спасают. «Мир населен большинством живых» – приличный урожай из восьми портретов. «Страх недостоин мужчины, сторону смерти возьми» – четыре мужских, два женских. «Старики, как деревья, принимают прошлое за будущее»: негусто. «Я отрекаюсь от обезьяны и присягаю Тебе»: хороший двойной портрет мужчины и женщины, они поднимаются на эскалаторе из подземной станции BARTa[11] на улицу у Civic Center, Сан-Франциско.

С помощью папье-маше, обрезков полиуретана и бумаги мне удалось сделать маскировочный кожух для фотоаппарата. Техника съемки скрытой камерой мною освоена, как дыхание: от пояса, с руки, из-под плеча – я кадрирую объект с точностью Клинта Иствуда, с замершими у кобуры мыслящими пальцами…

– Ты всё фотографируешь, – сказала в последнюю нашу встречу Тереза.

Влажный всплеск ударил в глаза, поплыл, но, закрывая лицо руками, я успел щелкнуть ее еще раз и поспешно отвернулся.

Глава 3

Универсальный общий предок

1

Сейчас я сижу в крохотной кухоньке квартиры Софи, отвечаю на расспросы Леньки и время от времени фотографирую своих друзей. Ленька грубо терзает меня проблемой смысла жизни. Два раза уже просил убрать фотоаппарат. Но я не желаю вернуться в гостиницу ни с чем. Вопросы, разумеется, Колот задает только те, что интересны ему одному. Я отвечаю искренне.

– Геология – земные недра и обстоятельства существования в них живых организмов – вот что волнует меня больше всего. Волнует страстно. Ведь внутренности нашей планеты доступны менее, чем космос, почти не наблюдаемы… Та живность, которая обитает на страшной глубине…

– Он имеет в виду чертей, – сказал Ленька, обернувшись к Софи.

– Есть вещи поважнее чертей и Данте. Прошу вопросы, по возможности, задавать в конце. Итак, рассказываю на одной ноге, как возник наш мир. Пристегните ремни! Эволюционисты утверждают, что всё живое на Земле произошло от небольшой колонии клеток. Этот общий предок не был первым организмом и тем более он не был самым примитивным из возможных. Просто он оказался самым сильным, тем, от которого вообще всё произошло. Эукариоты, археи, бактерии. Банальная хламидия, завсегдатай кабинетов урологов, – одна из древнейших бактерий на земле.

– А правда, что вулканы – это вмятины, нанесенные изнутри головой дьявола, когда он бился в преисподней, пока не застыл в Коците? – спросила Софи.

– Я же просил, вопросы в конце… Под землей жарко, там нет ледников…

– А как же ископаемые льды Гренландии, Новой Земли, континентальная вечная мерзлота? А правда, что геологи в Сибири едят мамонтов, замороженных в древние века мерзлотой?

– Пожалуйста. Вопросы потом. Извините. Итак. Палеобиология не может достоверно установить все звенья эволюционной цепочки. Однако, исходя из того, что у всех без исключения форм жизни один и тот же генетический код, одни и те же особенности молекулярного строения, ученые строго установили, что все живые организмы, существующие на планете, происходят от некоторого небольшого сообщества микроорганизмов, которые когда-то активно обменивались генами, как это сейчас происходит с бактериями. Данного предполагаемого общего предка всего живого назвали – Last Universal Common Ancestor. Эл, ю, си, эй. LUCA. Лука – последний общий предок всей жизни на планете – жил более четырех миллиардов лет назад. Эволюция происходит за счет комбинаторного принципа, путем перестановки элементов кода, подобно тому как в детском конструкторе переставляются сборочные блоки. Сегодня данный набор генных деталей – это ракета, а уже завтра – машинка.

– А почему не наоборот? – спросил Ленька.

– Не надо навязывать эволюции целеполагание в виде гипотетического прогресса, выработанного нашим разумом. Эволюция неантропоморфна и сосредоточена на одном мотиве – выживаемости.

– А как ты объяснишь альтруистическое поведение у животных? Значит, Дарвин просчитался! – парировал он.

– Альтруизм и другие поведенческие отклонения от оси выживаемости суть вынужденные механизмы адаптации, распространенные в симбиотических группах и среди социальных животных.

– Вы эгоист? – спросила Софи.

Я пропустил ее выпад.

– Итак, повторюсь, генный обмен – важнейшая часть эволюционного механизма. Иногда полезно думать в научных терминах о собственной персоне. Например, когда я думаю о личной потере на молекулярном уровне, мне легче осознать свое горе как тоску по генному обмену, обусловленному наиболее благоприятствующими обстоятельствами, чем вступать еще и еще раз в битву с брутальной необходимостью судьбы. Это понятно?

– Да, я тоже читала где-то, что влечение обусловлено химическими реакциями, – борясь с застенчивостью с помощью дерзости, проговорила Софи.

– Неужто, – сказал Ленька, – ты полагаешь, что у эволюции нет цели, в то время как у Бога есть?

– Господь не ограничен эволюцией, она только его инструмент, как и любой закон природы. Наличие цели у эволюции в перспективе, хоть и в бесконечно долгой, накладывает на весь ход жизни на Земле невидимое поле трансцендентного умысла. Как ученый я это не принимаю. А как человек – я хочу ответить на этот вопрос… Что ж, продолжим. Очень кратко. LUСA, Лука дал начало двум ветвям жизни – бактериям и археям, двум основным группам прокариотов, безъядерных организмов. Ответ на вопрос об образе жизни первого организма, «семени Демиурга», как Лука жил, какой у него был обмен веществ и как он получал энергию, находится в гипотетическом состоянии. Построение эволюционных деревьев путем сравнения геномов микроорганизмов дает понимание, что первыми были метаногенные археи, довольно распространенные микроорганизмы. Они живут везде, где нет кислорода, но зато есть водород, который они используют как восстановитель, производя в результате обмена веществ метан. Метаногены живут в кишечнике, под свалками, в болотах. Для жизни им нужны самые простейшие химические соединения: углекислый газ и водород обеспечивают уединенную от биосферы жизнь этих микробов в недрах земли, на многокилометровой глубине, при чудовищном давлении и высокой температуре, буквально в аду. Углеводороды – нефть и газ – суть поставщики водорода этим микроорганизмам, и в каждой нефтяной скважине отыскиваются те или иные метаногенные микроорганизмы. В случае тотальной катастрофы, когда всё живое на поверхности Земли будет уничтожено, они останутся жить в недрах неограниченно долго, и когда-нибудь снова возникнет шанс того, что вместе с нефтью на поверхность выйдут потомки Луки. Матка пчел, получив от трутня запас семени, хранит его в маточных трубах в течение нескольких лет. Таким образом, легендарное семя живого, древние и независимые существа, надежно хранятся в недрах.

– А нам-то что? Пользы от них никакой. Мне и так противно думать, что я произошла от обезьяны, а вы еще нам в предки микробов предлагаете, – брезгливо сказала Софи. – Зачем?

– Дай ему досказать, – попросил Ленька, и тут я сделал отличный его портрет. – Он про семя Бога говорит, неучи. Про семя Бога живого, коим мир зачат. Понимать надо!

2

Я не знаю, удалось ли мне хоть как-то растолковать им суть моей увлеченности, моего тихого безумия. Какой отклик я заронил выражением своей идефикс? Лука, Люка, ìå÷à – мне нравится это имя: союз апостольского, прижизненного евангелиста, судового врача и юного завоевателя космических пространств. Я рассказал им, как придумал под этим именем проект поиска «семени Демиурга», первой на Земле колонии клеток. Пока только я занимаюсь Лукой, но я верю, что пройдет немного времени – и эта идея захватит многих. И мы найдем Луку, чтобы понять, отчего этот живой организм оказался таким жизнеспособным, был избран Всевышним из бесконечного числа вариантов… Порой меня заносило, и я в самом деле навязчиво думал о Луке, как о Граале. Я искал его повсюду, на всех месторождениях, где бывал, я специально выбрал подвижный образ жизни, чтобы покрыть поиском как можно большее пространство недр: от Аляски до Гваделупы.

Марк, мой сын, и LUCA – вот два скрытных главных вектора моей жизни, которые потихоньку стали совпадать друг с другом. Переезд моей бывшей жены в Москву вызвал мое внедрение в прорву России: тихой сапой я побывал почти на всех труднодоступных месторождениях Сибири и Заполярья. Оставалось только отыскать хоть какой-то подход к сверхсекретной глубинной скважине на Кольском полуострове. И попытаться нащупать возможности сотрудничества с бурильщиками на станции Восток в Антарктиде, вот-вот готовыми прорваться в реликтовое пресное озеро, герметично хранящееся в трехкилометровой толще льда несколько миллионолетий.

Если бы я не следовал вслед за Терезой и мальчиком моим, если бы не поддался чутью и желанию – я бы этой зимой всё ж таки добрался с безрассудной командой новосибирских геологов до Кольского полуострова. Древний его кристаллический щит в сложнейших условиях бурили десятилетиями, прошли двенадцать километров. Малограмотные слухи об изрыгающейся через скважину преисподней ходили по миру в начале 1990-х. Пресса сообщала, что время от времени из скважины подымаются какофонические фантомы, рев и вой стенаний, сливающихся в хоры. Сейчас замороженная, но всё еще засекреченная скважина за полярным рубежом хранит исполинскую глубину, полную геофизических тайн и открытий. Горошек, проросший на небо, – колосок по сравнению с этой секвойей, вросшей головой в недра. Брошенная посреди ледяного безмолвия, кое-как законсервированная могила титанических средств и умных усилий притягивала мое воображение. Взятые на умопомрачительных по глубине горизонтах образцы керна, снабженные инвентарными бирками цилиндрики, уложенные на стеллажах огромного ангара, прилегающего к буровой, содержали бесценную для меня информацию. На Кольской скважине никому не приходило в голову проверять содержимое керна на наличие углеводородов и тем более метаногенов. Ученых интересовало лишь породообразование на исполинских глубинах.

Вся лабораторная аппаратура помещалась у меня в рюкзаке и состояла из десятка фирменных пузырчатых конвертов United Parcel Service, пригоршни тампаксов и пачки зипующихся полиэтиленовых пакетиков для школьных завтраков. Мне требовалось две недели, чтобы узнать тип метаногена, добытого из глубин.

Состав и количество микроорганизмов в пробе определяют, выделяя химическими методами из пробы ДНК и потом ее анализируя. Так можно определить, какие микроорганизмы были в капле, мазке, крошке песчаника – и сколько среди них оказалось Methanosarcina, Methanocaldococcus, Methanococcus и так далее. Лабораторий, которые делают качественный и количественный экспресс-анализ ДНК, в мире полно. Так что наличие мало-мальски приличной почты решает задачу.

Итак, неутомимый дриблинг моей одержимости нарастал и последние шесть лет определял мои метания по миру, по месторождениям, от скважины к скважине. К тому времени я развелся, ни от чего не зависел и мог легко погрязнуть в экспедиционных мытарствах. Компания моя получала заказы на установку системы геологического контроля и разведки, вскоре намечались командировки, я приезжал на место, занимался наладкой оборудования. Я не искал нефть, но часто оказывался инженерным соучастником разведки, «парнем, который приводит в чувства эти железяки». Разводил деятельность, разделывался с рутиной, затем втихую вымачивал в пробах тампаксы и увозил с собой. C Большой Земли я отсылал крохотную посылку в Швейцарию, в апробированную лабораторию для изучения состава метаногенов в пробах. Это было похоже на молитву, на отправку письма к Богу. И я уверен был, что когда-нибудь увижу, как помирает сфинкс.

3

– Всё просто, убедитесь сами, – объяснял я в запале. – Для поиска Божьего семени достаточно намочить ватку нефтью, закупорить в пакетик и отправить почтой в Базель. Обратно вам на e-mail приходит файл, содержащий массив из малого набора чисел и огромной, бессмысленной на первый взгляд последовательности из четырех букв. Вот этот файл как раз и есть ДНК всей той живности, что была в нефти. Пароль к этому зашифрованному pgp-файлу стоит восемьдесят девять долларов, American Express не принимается. ДНК бактерий довольно короткие, их легко обрабатывать и распознавать. Коды всех известных архей-метаногенов содержатся у меня в специально благоустроенной базе данных. Я написал программу, способную читать эти массивы букв и чисел. Сравнивая их с теми, что находятся у меня в каталоге, я выявляю состав пробы, нацеливаясь на еще не опознанные организмы. Не все массивы можно идеально прочитать, верней, наука еще не научилась прочитывать их досконально. В геноме есть темные участки, которые не поддаются вычитыванию, пониманию. Более того, их там подавляющее большинство.

Как всё это устроено? Геном – это список инструкций, следуя которым можно создать живое существо. В каждой клетке организма имеются специальные органоиды, молекулярные устройства – рибосомы, которые считывают информацию с генома и на ее основании в нужное время синтезируют нужные белки – необходимые строительные материалы человеческого организма. Процесс этот начинается с единственной оплодотворенной клетки в материнском организме и продолжается на протяжении всей жизни. Скелет взрослого человека обновляется целиком каждые десять лет! Так вот, как это ни поразительно, но научные факты говорят, что информационный код, необходимый для построения организма, составляет только две сотые части всего объема генома. Взять книгу в четыреста страниц и вырвать из нее листочек – вот такая малая доля из всего послания приходится на наш физический счет.

Вся остальная огромная информация на первый взгляд бессмысленна. Рибосома ползет вдоль осмысленного текста генома, который называется экзоном, вдруг смысл обрывается, и рибосома пропускает начавшийся темный для понимания участок – интрон, пока снова не отыщет продолжение смысла, которого в геноме, в общем-то, крохи. Геном в целом похож на стихотворение. На не слишком прозрачное…

– На современную поэзию? – откликнулась живо Софи.

– Я думаю, любое подлинное стихотворение обладает неокончательным смыслом. Хороший стих невозможно понять однозначно. Стихотворение должно обладать сознанием, вызывать понимание, питаемое аурой тайны. Но и как к зауми к нему нельзя относиться. Данные исследований показывают, что интроны хоть и бесполезны, но не произвольны. Их содержимое в пределах мутаций сохраняется неизменным на протяжении сотен миллионов лет. Следовательно, неизбежно предположить, что этот самый темный, необъяснимый и бесполезный текст генома содержит в себе некую важнейшую неприкладную информацию. Некое сообщение природы, некое ее послание, которое, с одной стороны, не относится к созданию ни одного из живущих на планете организмов, а с другой – является важным текстом, огромным письмом, проектом, библиотекой, как угодно, – но гораздо более непознаваемым, чем любой самый сложный живой организм во Вселенной. Необъятное это послание протянуто нам через эпохи эволюции. Оно не только связывает всё живое на земле, но и устанавливает мост к неживому миру, к мертвой материи, к забвению как истоку.

– А что если на этом темном участке записана наша душа, наша судьба? – спросила Софи.

– Не говори глупостей, – поморщился Ленька. – Скажи еще, что Пятикнижие записано в генах.

– Моя задача не только найти Луку. Лука должен обладать сверхреальными свойствами, ибо этот организм – избранный, самый жизнеспособный во всей Вселенной. Никто не ищет Луку так, как ищу его я – на глубине. И никто не ищет Луку для того же, для чего его ищу я. У меня есть гипотеза, что, будучи найден, LUCA поможет найти ключ для прочтения массива интрона. Это гораздо важней всех нынешних экспериментов молекулярной биологии. LUCA может помочь нам научиться читать геном. В геноме очевидно есть неприкладное, высокое содержание, как и в стихе, который, согласно главному признаку искусства, – бескорыстен. Так вот, можно сказать, я желал бы отыскать в геноме его метафизическое содержание… Я пишу программу, с помощью которой учусь читать геном, всё время пробую новые и новые методы. Они основаны на серьезной математике. Недавно мне пришла идея для разгадки интронов применить методы комбинаторного анализа стихотворного текста. Как я говорил, связывать ДНК со стихотворным текстом вполне логично – и в стихотворении, и в геноме имеются тройные связи: ритм (чередование ударений в тексте определенной длины, которые в геноме понимаются как определенные сгустки азотистых оснований), рифма (связи между окончаниями единиц текстов), строфические повторы (связи между строками разных строф). Так вот, в интронах легко отыскиваются участки и силлабо-тонического стихотворения, и верлибра. Во множестве стихотворных размеров легко можно наблюдать «комбинаторно-генетический» процесс: все варианты комбинаций ударных и безударных слогов, скажем, для двухсложных стоп – четыре варианта, для трехсложных – восемь, все они известны. Оказалось, что у дактиля больше шансов закрепиться в геноме, чем у амфибрахия. Сейчас я каталогизирую все ритмические размеры, какие встречаются в интронах, и уже нашел «алкееву строфу», любимое орудие Квинта Горация Флакка. Все эти элементы стихового анализа генома должны быть у меня на вооружении, когда я найду Луку…

– Слушай, – вдруг спросил Ленька, – а было ли тебе когда-нибудь по-настоящему страшно?

– Нет, не было… – я смутился и сделал кадр. – Но будет. Когда Луку найду.

Глава 4

Тереза

1

Вот так меня занесло в выдуманную Хашемкой в детстве Голландию… Где он, что с ним? Уехал ли в Россию, эмигрировал в Европу, Америку, вернулся в Иран? Почему я не удосужился его разыскать? Боялся опечалиться? Вдруг он стал ничтожеством, никем? Неужели остался прозябать там, в безвременье? Многое может удержать на месте.

А что я? Я пасынок везения.

Зимой 1990 года я вернулся из армии в другую страну. Все пертурбации, которыми империя за последние два года обрушилась на подданных – и была раздавлена собственной тяжестью, – миновали меня. Родиной для матросов на эсминце «Бесстрашный» была программа «Время» и мутное от шторма заснеженное море. Вернувшись домой, я обнаружил родителей и бабушку Олю среди пустого дома, в котором кроме двух чемоданов обреталась еще рыжая кошка, которую моя брезгливая мама, чей домострой зиждился на торжестве гигиены, а не здравого смысла, приветила в мое отсутствие. Бабушка не понимала, что с ней происходит, куда ее везут, у нее начиналась катаракта, она сидела недвижно на краешке постели, приготовилась терпеть, смерть для нее теперь избавленье. Кошечка Кася сидела в ломте солнечного света, отрезанном окном от апрельского полдня, и смотрела на меня стеклянными глазами. Я смотрел то на эту кошечку, которой мать прикрыла пустое место, оставшееся после меня, отпущенного во взрослость, то на бабушку, чуть раскачивающуюся вперед и назад, – и понимал, что мой мир уничтожен. Дом Хашема был пуст, я походил по соседям, достучался только до Алимовых. Подслеповатый дядя Гейдар не узнал меня сразу. Он сказал, что Хашема не видел уже полгода: еще осенью тот отправился куда-то в экспедицию на Урал, птиц ловить, а потом Фарида говорила, что не то он в Москве, не то в армии. Да, мать писала: Хашем заходил к ним перед отправкой в эту экспедицию на Средний Урал. Значит, он пропустил январь. Всего он написал мне в армию четыре письма, каждое по странице: три из них начинались «Дорогой Нельсон!» и содержали только список книг, которые он прочел в последние месяцы. Пришла от него еще бандероль – со здоровенным, только что вышедшим томом – «Творения» Велимира Хлебникова. Стихи его меня будоражили, хотя их смысл оставался темен. Последнее письмо бредило: «Время остановилось путем Мебиуса. Вспять не пойдет, но разрыв не заживет. Осталось нам только быть послебытелями. Я иду по следу В.Х., набрел на архив соколика, орла без Х: Абих Рудольф, кузен Анастасии Головинской, Торговая, дом 8, от нее листок: “Есть буквы – звуки – пехота, а есть короли. Числа – отдельное воинство”. Решение строения времени на мази. Vale, Нельсон. P.S. Запомни Абиха, зря не болтаю».

О! Крылатый Абих… Так звали одного из героев исторической пьесы о Хлебникове, которую написал и поставил в молодежном театре «Капля» учитель Хашема Штейн. Штейн говорил на репетициях: «Почерк Хлебникова – пыльца, осыпающаяся с крыльев бабочки, он ронял ее на листках – даром оставляя их по себе…»

Я прилип тогда к Хлебникову надолго, до тех пор пока «годок» Беляев не изъял книгу для пользования в гальюне. Но все-таки я успел выучить заклятье шторма, вытвердил его, жадно высовываясь наружу, поверх палубы, чтобы охватить с кормы, как длинная узкая махина корабля зарывается в водяную гору, вздымая косматую Деву морей над носом. Как Дева рушится в ноги Богу, к рубке, поет, и я от страха подхватываю, зубы стучат, кусают восторг: «За морцом летит морцо… В тучах облако и мра… Море грезит и моргует. И могилами торгует». Когда блевал – то в ведерко, то держась за трубу, – принимал в грудь эту качку могил… Хашему я написал два письма, где рассказывал не о своих флотских бедах (ввиду родителей утечку допустить было нельзя), но о том, кто такой «борзый карась» и как его учили спать на «цырлах»…

В дороге у бабушки отказали ноги, и мы с отцом попеременно несли ее на закорках. Несмотря на обморочное состояние, боясь соскользнуть, бабушка держалась цепко и один раз, конвульсивно надавив мне под кадык, едва не задушила – отцу с трудом удалось ее от меня оторвать. А в Шереметьево нам выдали инвалидную коляску, и я покатил ее вместе с бабулей, пережившей две революции, коллективизацию, обе страшные войны и перестройку, – по направлению к великой пустоте, к будущему.

2

Настало время всмотреться в зеркало небытия, оглядеться, решить, чего стоит дальнейшее, во что обошлось прошлое. Во что встали мне эти десять лет, за которые я потерял двух возлюбленных, одну семью и вот-вот потеряю и сына? Мать его не позволяет мне с ним общаться. Мой Марк, наверно, теперь уже меня не узнает, полтора года для малыша – бесконечность, он и за неделю всех забудет, и мать забудет, потому что живет с нянькой, а разве нянька мать? Сын, наверное, привык уже к тому, что вокруг пустота. Я толком и не знаю, где он сейчас. Знал бы – давно уже снова выкрал. Я похищал уже Марка, хорошо, что он этого никогда не вспомнит. Мы с ним славно покуролесили целых два дня. Ему только исполнилось полтора годика, дело было в Сан-Франциско. Тереза еще не переехала к Роберту, еще не отчалила в Швейцарию. Вообще, у меня не было и нет охоты интересоваться потусторонней ее жизнью. Исключительно только в связи с Марком. Ибо мне без него худо… Тогда мы с ним строили железную дорогу. У меня никогда не было в детстве железной дороги, зато у Хашемки были два звена рельсов и тепловоз, тяжеленький, ювелирной покраски, на живых запрятанных куда-то пружинах! Тепловоз 18TM был единственной игрушкой, которую Хашем взял с собой при бегстве (об этом в свое время).

– Видишь ли, сын, – говорил я Марку, – мы увлекались авиамоделированием и много читали разной технической литературы, ведь это очень славно, в жизни может пригодиться – любить полет, любить воздух. Я мог часами наблюдать парение чайки, как она то зависала, подрагивая кончиками крыльев, то взбиралась на гору воздуха, то скатывалась, и время – вещество вечности, мне казалось, протекало под ее крыльями. Начинали мы со змеев и планеров, продолжали кордовыми моделями, а вот собрать радиоуправляемую модель бомбардировщика Пе-2 – страсти не хватило. Ты помни: полет любить – это очень, очень важно, в жизни может всерьез пригодиться, спасти. Сейчас у нас с тобой тут всё готовое, вот эти горы из папье-маше, луга, коровки, деревенька – горстка симпатичных домиков, снова горы, тоннель, затем путь закладывает петлю и спускается в город, тянется по подъездным развилкам к вокзалу, всё как на настоящей дороге. А тогда нам приходилось фантазировать, довольствоваться схематичностью, на скелете ее создавая плоть воображения, – твердил я сыну, ополоумев совершенно, не в силах остановиться, замолчать. Я нес что попало от страха, от ужаса перед тем, что я натворил.

Я похитил ребенка. Меня бросила жена, а я выкрал нашего ребенка.

Вот два матовых листика моего воображения: первый – женская нога, вытянутая с края незастеленной кровати, освобождается от туфли с высоким каблуком; второй – прежде чем выйти из машины, небритый кряжистый человек с кругами под глазами, ссутулившийся от горя, долго смотрит в спину пожилой приземистой женщине: она толкает перед собой коляску со спящим ребенком, подволакивает правую, особенно варикозную ногу, перебинтованную эластичным бинтом.

Я выкрал своего ребенка у няньки, медлительной мексиканки Стефании Суарес. Я нагнал ее, она обратила ко мне смуглое, раскосое лицо, посторонилась, когда я вынул Марка – он не проснулся, – прижал к себе, и потом, когда проезжал мимо, с притороченной ремнями коробкой из-под монитора с Марком на заднем сиденье, она стояла ровно на том же месте, держась за коляску, бесстрастно, будто продолжит сейчас прогулку как ни в чем не бывало, нянча пустоту. За всё время знакомства я едва обмолвился с ней двумя словами и сожалею об этом. Вот что значит вышколенный жизнью человек. Когда всё у нас пошло насмарку… Нет, мы не ссорились, это нельзя назвать ссорой, – тогда я до Терезы и пальцем не дотронулся, нет, так и не ударил, а лучше бы и ударил, может, открылся бы в этом какой-то выход, может, тогда б я и повзрослел наконец, а может, и она бы пришла в чувство, видишь ли, ошибка ее жизни: «я вдруг поняла», «у нас нет будущего», «ты самый лучший человек в моей жизни», «мне страшно, когда я смотрю на нас со стороны».

Что она на самом деле этим выговаривала? «Не хочу тебя больше, другого хочу». Меньше надо было ездить в командировки. А как еще? У меня вся жизнь командировка. Я, напротив, думал, что так нам не удастся прискучить друг другу. Да куда там. «Моряк! Ты слишком долго плавал». Есть вещи, необъяснимые как смерть. Иногда они хуже смерти, потому что выживаешь вместе с ними. Переносишь на ногах. Смерть иногда можно перенести на ногах. И потом ходишь с темной тенью, прилипшей к душе…

Дальше – хуже, никакого решения. Стоял март, месяц туманов, я парковался на Buchanan, спускался пешком в Downtown, входил в медленный ползучий мрак, потихоньку напивался от бара к бару вдоль O’Farrell и снова шел в тумане, опустевшими скалистыми кварталами офисных зданий выбирался на Market, с нее на оживленный Embarcadero, чтобы прильнуть щекой к молочному заливу, к тлеющему многоточию сигнальных огней яхт, к тянущейся во тьме желто-жемчужной подвеске фонарей Золотых Ворот, к захлебывающимся во мгле маякам у Алькатраса, Острова сокровищ, напротив Саусалито.

Однажды я вернулся глубокой ночью, мне вышла навстречу Стефания. Я понял, что Терезы нет дома. Кое-как оторвался от стенки. Стефания помогла мне улечься. Тогда она подставила свое плечо, чуть приобняла, ее волосы пахли ржаным хлебом, забытый запах. И тут я заплакал. Объятие чужого человека, вот в чем было дело. Поддержка. Память тела сильнее памяти души. И тем более ума. Наверно, потому тело и тленно.

Было время, когда мы прилично жили, по крайней мере нескучно, ничуть не скучней, чем когда еще не были женаты, и не было у нас Марка. Немецкая девушка Тереза Шмитц, специалистка по русской литературе, магистратура UCLA, методист в Jewish Family and Children Services, двадцать пять часов в неделю, ланч на углу Sutter, лекции «Как пройти интервью при приеме на работу», беглый и вполне изощренный русский, по выходным – прогулки вдоль океана или поездки летом на Big Surf (сто метров вертикали, подъявшей скалистый берег над океаном, тропа вдоль многоярусного обрыва), зимой в Сьерру на Snow Bowl у границы с Невадой (терраса за бунгало кофейни с распахнутым видом на слепящие склоны, гусеница подъемника: россыпь вихляющих лыжников редеет, скоротечный закат пригашается с запада синей шапкой сумрака), – с ней я познакомился на концерте Dead Can Dance в Санта-Монике.

Сколько раз я твердил себе, что нельзя связываться с девушками, знающими русский язык: Россия всю жизнь с имперской властностью морочила мне голову и сейчас морочит – помыслами и смыслами; я давно осел в кипучем пограничном слое перевода – вселенной на русский, с русского на немоту. В толпе, завороженной медитативным рокотом музыки, я не мог отвести глаз от ее лица, и после, оглохший, потянулся за ней на воздух, долго не решался заговорить – глухой совершенно, идиотская история: не слышать себя, не слышать ее. Мы смеялись, открывали рты. Я так и не узнал, что она спросила меня, до сих пор стоит передо мной ее оживленное и в то же время скромное выражение лица, этот глубокий блеск миндалевидных глаз, будто полных слез. Я стоял и ждал, когда оживут отбитые перепонки. Вот и сейчас жду.

Через два месяца в середине августа я проснулся от рева сивуча; колышущимся блеском вылезая из смирительной рубашки, тюлень прошлепал к камням (мокрый песок Baker Beach, нынче пустынного прибежища нудистов, сдавленно хрупает, вокруг туши выплескивается зеркало), попробовал забраться, свалился в воду и закачался усатой угольной мордой на волнах. Я расстегнул спальник. Почуяв холод, она вжалась в меня. Низкое небо тянулось над головой, угли в глубине кострища еще не остыли. Я подержал руку в шуршащем облаке пепла, глядя на то, как у меня на плече Тереза во сне полнит губы, будто пробует воздух на вкус.

Я привел ее к родителям, отец после обеда участливо беседовал с ней о Тургеневе, восхищался ее русским. Вооруженный многолетней подпиской на Scientific American, отец говорил, что и нынешняя эпоха – царство Евгения («Гения!») Базарова на земле, что в науке теперь больше Бога, чем где бы то ни было, что мессия будет лучше разбираться в микробиологии, чем в теологии, и что нынешнее развитие цивилизации ставит перед необходимостью примата естественных наук; что без знания азов биологии бессмысленно заниматься филологией.

Я помог матери отнести на кухню посуду:

– Но она же говорит по-немецки! – не глядя на меня, шепотом выпалила мать. Она шумно дышала от волнения.

– Мамочка, считай, что это почти идиш.

– Фу! – всплеснула мокрыми руками мама, я утерся от брызг.

Родители с Терезой были неартистично ласковы, боялись спугнуть мое счастье, да и она жила со мной так, будто я сирота. Я ездил в командировки, каждое возвращение было праздником, мы отправлялись в любимое кафе на Валлехо, мы оба любим, любили этот район за Коламбусом, Итальянский квартал. С холма, через который переваливала улица Валлехо, открывался один из лучших видов на взмывший в океан и небо город-полуостров, чей штормующий рельеф влечет взгляд от гребня к гребню, прихотливо выстраивая череду планов, обманывая, тасуя их, распределяя тени и куски солнца у вас на глазах, выжигая и гася окна, входя в расселины кварталов. Когда к вечеру всходил туман, молочные реки заливали жемчуга фонарей. Мы сидели на веранде и, сплетя ноги под столиком, то и дело дотягиваясь друг до друга, берясь за руки, смотрели на закат. И это было невозможно как хорошо, потому что мы и трезвые были как пьяные, нас сплющивала взаимная тяга, от выдержанной близости густела вином кровь, кружилась голова, мы едва могли дотерпеть до постели.

И вот однажды я прилетел из Нового Орлеана (поддался Карлу, заскочил с ним на два дня прошвырнуться по Каналу, отмокнуть во Французском квартале, после того как три недели жарился посреди Мексиканского залива, вахтуя в рубке на раскаленной палубе: от края до края только бастионы платформ, ниточки катеров и вертолетов, слепящий штиль, заунывное волнение) – я приехал в Сансет, расплатился с таксистом, поскандалил: тарифы поднялись, водитель-пакистанец плохо изъяснялся, еще хуже понимал, и я думал – дурит на десятку, мухлюет со счетчиком. Тереза встретила меня необычайно сосредоточенной, отказалась ехать в город, внутри на сознание набежала тень, но тут же отступила (решил, что ее рассердила задержка в Новом Орлеане).

Я отнес Марка в детскую, пустил его снова ползать за ограду, показал ему, как обращаться с новой игрушкой – шариком-мякишем. Тереза позвала обедать: праздничный халибут с травами на пару – я откупорил вино. «Илья, я предала тебя, я не могу с тобой быть», – вдруг сказала она по-английски и кинулась, взяла из манежа Марка, вернулась, села напротив. Дальше я не помню ничего, или почти ничего: я сосредоточился на сыне, я смотрел на него неотрывно, не выпускал из виду, впитывая все ужимки, улыбчивость, с какой он принимался теребить мать, хватать за руку, кусать за запястье, у него резались зубки.

Меня тогда спас сын. В то время мне особенно был нужен Марк, нужен и сейчас, а тогда б я без него не перекантовался. Я брал его на руки, и они были на время заняты нежностью; всё внимание я сосредоточил на нем и так уберегся. Скоро я переехал к родителям и пожил у них неделю, пока не отбыл на вахту.

Прежде чем украсть сына, я подготовился, купил памперсы, детской еды, кроватку, гору игрушек – железную дорогу, радиоуправляемую стрекозу с огромными целлофановыми крыльями, очень верткую, ее мы лишились из-за ветра. Я снимал тогда студию на сыром первом этаже в Sunset, плесень от туманов на обоях, корешках книг, весь крохотный садик заднего двора был обложен по забору плетями неприступной ежевики, за них и махнула затрепетавшая стрекоза, пенопластовый корпус, проволочные ножки. Мы бесконечно жили с Марком в двумерном мире пола и разбросанных игрушек, я вживался в этот мир. В тот вечер, кое-как накормив сына, я искупал его, уложил, но еще не убаюкал – вышел покурить во дворик, уже полный сумеречным туманом, постоял, вернулся. Марк лежал в кроватке, улыбался. Я лег на пол и снова погрузился в мир железной дороги, не мог я думать о завтрашнем дне, вызвал такси, завернул Марка в одеяло, и тут раздался короткий звонок в дверь. На пороге стояла Тереза, с перевернутым лицом.

И тогда, чтобы не спятить, я уехал на Аляску; по старой памяти пожил у Керри Нортрапа на Кинае, на Большую Землю не ездил, зато хариуса, лосося обловился, мошку покормил, а зимой обучился управляться с собачьими упряжками, покатался вдоволь. Затем перевелся в Норвегию, между вахтами жил в заповеднике в палатке над входом в фьорд, внизу в камнях меня ждала надувная моторка, с нее я рыбачил; один раз чуть не угробился – вдруг заштормило, бросился к берегу, но слабенький мотор не давал выйти на глисс, понесло в море, волна разгулялась, стала захлестывать, хорошо, была ракетница, рыбаки подобрали.

Четыре года назад, месяца через два после того как я обратился в суд, жена прислала на адрес родителей письмо (электронную почту сменила, никаких следов): «Если хочешь встретиться с Марком, можешь застать нас в Нью-Йорке в первые две недели октября».

Мы встретились в Центральном парке, на детской площадке. На ней был бежевый плащ, в таких ходили в шестидесятые, густые волосы на пробор гладко очерчивали лоб и были собраны в пучок на затылке. Я едва узнал ее.

Марк вырос. Точная копия меня в профиль и матери анфас, будто сошедший с ее и моих детских фотографий, мальчик смирно стоял у скамьи, не обращая внимания на чужого дядю. Содранная коленка, морщинистая сукровица. Ссадина на локте, на плече расчесанные укусы комаров. Я смотрел на его живую коленку и хотел поцеловать ее. Мои губы помнили занемелую шероховатость сукровицы. Я не решался заговорить с сыном, и если бы решился, то не смог бы вымолвить и слова. Наконец Марк вернулся к детям, занятым крикетом и фрисби одновременно, и стал ждать, когда они его заметят.

Рассеянный свет над кронами деревьев был полон покоя, листья облетали. Небритый парень в инвалидной коляске возился с фотоаппаратом на треноге, припадал к окуляру, испепелял сердитым, требовательным взглядом округу: газон, скамьи с чугунными кружевами боковин и ножек, вазоны по флангам и площадки с малорослыми копиями статуй, вскинувшихся в зависшем балетном фехтовании ребят, кроящих пластами воздух бесшумно стремительной тарелкой-фрисби. Парень ловко подруливал коляску, поворачивая фотоаппарат для съемки следующего сектора панорамы, и поджидал, когда кадр очистится от ненужных деталей – прохожих, собак, тележки мороженщика. Старушка, просеменившая мимо, держась за ортопедическую рамную опору, которую переставляла столь ловко, что казалось, будто она может передвигаться и без нее, – радостно («Молодчина!») проводила взглядом бегуна, здоровенного парня, от мощнейшего движения которого донеслась обрывистая волна воздуха, словно от пронесшегося автобуса.

Тереза молчала, а я думал, что зря не купил сыну подарок. Я пришел с пустыми руками, решив, что мелочно таскаться с игрушками, что отношения наши настолько значительны, что встреча наша обладает настолько высоким рангом, что ни о каких подарках, привносящих в ее плоскость обыденность, речи быть не может.

Я сказал:

– Давай снова жить вместе.

Тереза стыло смотрела прямо перед собой, я никак не мог распознать, на чем сосредоточено ее внутреннее усилие. Ведь я тут был уже ни при чем, я «оставил давно хижину огня, где пролилось молоко лунной ночи».

– Поезд ушел. Так правильно говорить, да? – спросилаТереза.

…Я смотрел на ее профиль. Прямой нос, серые глаза, в сумерках синеющие аметистовой глубиной, быстро зябнущая матовая кожа, чуть коротковатые, ровно на полкаблука, сильные, балетные ноги. Ладони мои вдруг занемели, ощутив – вспомнив чуть шершавые вершины ее попы. Она никогда не пользовалась парфюмом, но сейчас была окутана простой пятой «шанелью», единственным ароматом, что имелся в арсенале моей мамы: флакончик на верхней полке серванта тускнел, пустел по мере моего взросления. В нашем доме летом всегда от жары были наглухо зашторены окна, в комнатах днем вечно стояла темень, как в пещере Али-Бабы, лишь грошовые сокровища (гэдээровский фарфор с осенними листьями по полям, толстенная пепельница из богемского стекла, с дымчатыми разводами, персидская бронзовая ваза с клинописной чеканкой, которую я обожал тереть зубным порошком) меркли за стеклом в серванте, хранившем в нижних ящиках альбомы по искусству – мой иной, смежный мир, который я отворял на коленях, сидя на полу перед лакированными створками, там я рос, неделями пребывая внутри картин Дюрера, Кранаха, Веласкеса, играя в догонялки с фрейлинами, собакой и карлицей, или трепля за уши льва святого Иеронима, или гуляя в райском саду Кранаха. Оставаясь дома один, я доставал иногда флакончик духов: вдохнуть праздник. Мама взрослела – не старела! – но запах «шанели» всегда делал ее юной.

– Илья, сейчас я не люблю тебя. Так правильно, чтобы ты знал, – произнесла Тереза.

Она сказала это с сильным акцентом, и потому смысл слов показался мне ненастоящим. Волна желания немного схлынула. Вверху высокое, как собор, облако смещалось за деревья. Плоть его, насыщенная солнечным светом, казалась в нескольких местах полупрозрачной. Справа от нас простаивал велорикша в обшарпанной колеснице, куда он залез с ногами, завалившись на поручень. Вдруг он всхрапнул и тут же проснулся и испуганно огляделся.

Наконец Тереза подняла глаза. Передо мной сейчас стоял незнакомый мне человек. До сих пор черствость владела ее лицом, отстраненным, но своей напряженностью допускающим перемену, слом. После этого полувопроса напряжение спало, она наконец поняла, чего я хочу и что от меня ждать. И тогда расслабила осанку, равнодушие вернулось к ней, и пропасть разверзлась между мной и Марком. Теперь ее было не перепрыгнуть.

Скоро на дорожке появилась няня, молодая негритянка, с белоснежными кружевными манжетами из-под красной кофточки, молчаливо учтивая, с округлыми жестами. Ажурные полоски ослепительной белизны – над черной узкой ладонью, уводящей прочь по дорожке моего сына (не оглянулся на мать), – вот что я особенно запомнил из всего того длинного дня, который никак не закончится до сих пор.

– До свидания.

– В таких случаях надо говорить «прощай», – сказал я.

– Почему?.. Прощай. Да.

3

Развод состоялся заочно. За мной осталось право видеть сына. Тереза не запрещала мне встречаться с Марком, она просто пропала – и дело с концом. Судя по запросам, которые я отправлял в специальный отдел полиции, эхо ее мерцало то в Швейцарии, то в Англии и наконец кануло в России. Когда она наконец вышла замуж, очередной запрос принес мне ниточку, потянув за которую, я выяснил, что сын мой теперь живет в семье Роберта Хаггинса.

Постепенно приоткрылось. Скорей всего, познакомились они в том самом кафе на Валлехо, куда Тереза однажды заглянула в мое отсутствие. Не знаю, что пришло ей в голову, – может, она соскучилась и решила развеяться, как-то приблизить нашу встречу тем, что пришла в это место, такое близкое к небу и заливу, там я забывал, что человек создан только для того, чтобы осознать свое одиночество. Завсегдатаи этих заведений – жители Итальянского квартала, мусорщики, чей тучный профсоюзный клан наглей и нерушимей, чем Cosa Nostra. Смачное громогласное население, каждый второй на мотоцикле и в кожанке. На рассвете эта лихая братия пересаживается на мусоровозные мастодонты и рассекает по пустынному городу. На подножке и на корме – под рычагами гидравлического пресса – висят атлеты в зеленых комбинезонах, они соскакивают на ходу, опорожняют столитровые баки с лихостью жонглеров и заскакивают тоже уже на ходу, по сигналу флага сизого дыма и трубного рева движка. Днем эти низкорослые крепыши в джинсах и кожанках, болтая, выпивают эспрессо у стойки, закуривают, болтают с хозяином, и мы – чужаки, сторонние, хоть и постоянные посетители – глазеем на них, как на Марадону.

Но отныне я в Trieste не ходок. И не оттого, что не желаю задарма поить ласковое чудовище ностальгии. Именно там мы с Терезой увидали этого парня, Роберта Хаггинса, голубоглазого блондина с чуткими бровями и скупыми жестами. Его водянистые зрачки были вкрадчивы и почти неподвижны, при том что рот не закрывался. Я знал Хаггинса по Ричмонду, несколько раз встречал в конторе, куда он являлся по своим фрахтовочным делам, присутствовал при разгрузке танкера, чей путь в течение двух месяцев отслеживал по всему миру из офиса в верхотуре Трансатлантической Пирамиды, отвечал за сделку головой. Я наведывался в Ричмонд по наладочному наряду: кое-какие узлы нашей системы были недавно установлены на разгрузочный терминал.

Я даже пару раз катался с Хаггинсом на ланч, но ничего не вынес из общения, кроме неприятия этого типчика. Неприступная закрытость свойственна людям его профессии – сырьевым трейдерам. Трейдеры – специалисты-кудесники, подобные Деррену Брауну, но, в отличие от последнего, не выступают с номерами вроде «русская рулетка», «отдай ключи от квартиры чужому парню» или «продай бриллиантовое кольцо за два фантика», а зарабатывают приличные деньги путем внушения какому-нибудь арабскому принцу идеи торговать именно с его фирмой, а не с какой-либо еще.

Раньше я пару раз нарывался на подобных мошенников, из которых вырастают настоящие спецы. Один был продавец подержанных автомашин, участник выездной сессии-ярмарки, на которую меня занес черт, всё равно потом купил новый Civic. Парень этот вылавливал посетителей при входе на огромный паркинг, украшенный транспарантами и карнавальным антуражем. Взял он и меня в оборот: сам сухонький, твердое лицо, поджарое тело, но отчего-то потел обильно, с похмелья, что ли. Говорил он сквозь зубы с напором и ненавистью любезные вещи, означало это одно: «Купи машину, а то прокляну». Я хотел уже купить у него хоть что-то, какую угодно бросовую колымагу, только чтобы прекратить весь этот мрак, но вдруг в какой-то момент выпрыгнул наружу, ни слова на прощанье.

В Хаггинсе при всей его невозмутимости и скрытности (лучше всего прячется пустота, вакуум сложно уличить в утечке) я подозреваю что-то подобное, некий надлом, видимо, он и мешает ему продвинуться на приличный уровень и не ездить больше на побегушках разговлять операторов терминала. Ну разве не катастрофа, что мой сын будет жить вместе с подобным типом?

4

Суть мировой торговли сырьем, в частности и нефтяного трейдинга, состоит в борьбе закрытых государственных корпораций стран-добытчиков и транснациональных сетей потайных продавцов. Один из главных игроков на этом рынке вселенской значимости, где торговые войны справедливо приравниваются к войнам мировым, – транснациональная сеть, созданная Максом Просперусом. Тридцатипятилетнее детище его (мы с ним одногодки) есть один из главных монстров современного сырьевого бизнеса. Дела его поистине мрачны. Одной из шалостей последнего десятилетия этой хитроумной поруки спекулянтов стала головоломная метода, позволившая им организовать контрабандную торговлю иракской нефтью, проходившей по программе ООН «Нефть в обмен на продовольствие». Парни Просперуса на ходу срезали подметки чиновникам ООН, десятки раз перепродавая друг другу, на сторону и обратно содержимое танкеров за время их плавания от одного терминала к другому, рассеивая взвешенные квоты. Технология называлась C&S (Crumble and Scatter) – «раскроши и рассыпь».

Просперус – пионер «шакальего трейдинга», специалист по кризисным странам. Только за «торговлю с противником» (с Ираном: братья Бахтияр, нефтяные шахи Абадана – стародавние кореша Просперуса, именно они потом вывели его на подпольную иракскую нефть) в то время, в 1979 году, когда жизни четырехсот американцев находились на волоске от гибели, суд вознамерился наградить его веком заключения. Торговля с ЮАР в период расовой сегрегации, с Кубой и Ливией в нарушение их экономической изоляции – всё это не скрашивало обвинения в вымогательстве и уклонении от уплаты налогов: в 1982 году Просперус канул в Швейцарию, где отлежался и со временем развернулся, став главным налогоплательщиком кантона Цуг, в котором я и обнаружил одно из местожительств Хаггинса и Терезы.

Большинство трейдеров-одиночек из стаи Просперуса обосновались там же, в Швейцарии, в мире, апробированном Джеймсом Бондом для охоты на подобных властительных дельцов. Мне до Бонда далеко, зато цель у меня дороже человечества: мой мальчик.

Следующий пункт пребывания Хаггинса был добыт мной через его приятеля с помощью бокала приличного кьянти в стрип-клубе на О’Farrell: “Hey, man, how’s going?.. Remember Robert? He scooped the kitty, while left for Moscow”[12].

Россия в пристрастиях Просперуса проходит, как и некоторые другие страны третьего мира, в качестве крупномасштабного проекта по освоению недр. Вторжение осуществляется по простой схеме: компании неокрепшей экономики хронически нуждаются в инвестициях, и трейдеры их обильно финансируют в обмен на эксклюзивные права экспорта. Никель и цинк из Перу, алюминий и вольфрам из России. Налоговые убежища с крепкой охраной банковской тайны вроде Панамы, Лихтенштейна или Гибралтара обнаруживают в своих пенатах холдинги, оперирующие на территории Сибири.

В московский офис я перевелся в два счета, благо компания только что подписала пятилетний контракт на обслуживание ряда российских нефтедобытчиков и как раз рекрутировала инженеров-наладчиков для заброса в Сибирь и на Сахалин.

Еще через месяц хождения по улочкам и скверам близ Патриарших прудов и Бронных улиц дали результат: Роберт и Тереза жили в доме, дворик которого украшала скульптурная группа – два аиста с раскрытыми клювами смотрели в небо Москвы. Во время прогулок Марка я часами листал журналы с фотоаппаратом на коленях. Он стал еще больше похож на меня. Пусть хоть в нем она силком меня любит.

Глава 5

Поющий океан и поющие недра

1

Голландия оказалась воронкой воспоминаний. Из нее легко было выбраться с помощью поезда или самолета, но я всё медлил…

Однажды среди ночи в гостинице я подскочил на постели, будто внутри меня зажгли прожектор. Снилось мне, что села на меня Тереза, села на низ живота горячей своей легкостью и смотрит белыми глазами, вжимается в пах… И Марк стоит светлой тенью у изножья кровати лицом в угол, наказанный. Я мычу ей: «Что ж ты делаешь», – а из горла хрип: молчком прогибается волной, и краешки губ удлиняются. Тогда я повернулся на живот, и поплыло мне в переносье лицо Черникина, открытое и суровое, обрамленное шкиперской бородкой лицо моего начлаба на «Вавилове». А за ним картины стали приоткрываться, новые шквалы подробностей накатили, отступили, переменились…

Многим я обязан этому сумрачному добряку, прикрывшему меня в сложной ситуации. Человек непростой, но добрый, отчаянный и прямой – принял под свое покровительство странного паренька, сбежавшего от себя, от стыда, от неизвестности, – на корабль. После исключения из училища, после проклятой службы и контузии я всё равно необъяснимо рвался в море: толком не отлежался, оставил мать в обморочном состоянии, отца в волнении, а раньше пришел к Столярову, к одному из главных учителей юности, к человеку, который учил нас управляться с парусом, водил нас в степь и в горы, по реликтовым лесам, учил «тарзанить» на лианах, ловить острогой форель, шутя, показывал начала тайных троп в Иран, учил строить лодки, ходить под парусом, сам в одиночку пропадал неделями в зимнем штормующем море и всем своим существом доказывал величие союза человека и природы и объяснял, почему человек должен ей поклоняться.

Я еще расскажу о нем, а пока мы с ним сидим в чайхане на бульваре, под парашютной вышкой, в лоне вымершего от зноя города; искрится колотый сахар в пиале, листики оливы серебрятся с изнанки, Столяров уже выслушал все мои приключения и никак не может понять:

– Ты видишь, что сейчас в стране делается?

– Вижу. Перестройка, гласность, весело становится. История поворачивает.

– Весело… Скоро история людей жрать начнет, из поворота вышвыривать. Понимаешь? Время отнимет у людей место! А ты мать с отцом бросить хочешь.

– Они не маленькие.

– В такое время всем вместе нужно держаться.

– Да что я, навсегда пропаду? Сейчас июль, поступать в институт я опоздал, даже на заочный. Так чего ж я целый год болтаться буду? Лучше в море. Только не на здешнем каботаже.

– А вдруг война? Вдруг танки на улицах?

– Смешно. Никаких танков. Никаких крейсеров. Я теперь пацифист.

– История зато не пацифистка.

Столяров был прав, и вернусь я уже в сердце усобицы.

А пока он вызвонил Черникина, своего приятеля из московского Института океанологии. Черникин принимал участие в новейших гидрофизических исследованиях Каспийского шельфа, для которых Столяров был привлечен экспертом: лучше любого лоцмана он знал нагонные течения, фронты столкновения ветров, дыхание обширных мелководных полей Апшерона, меняющих рельеф, подобно тому, как сдвигаются долгие складки одеяла, укрывающего буйно спящего великана. Нефтяники молились на него при установке новых буровых площадок в открытом море; прорабы обращались к нему исключительно – «муаллим», учитель. Только Столяров мог выписать им точные режимные поля штормовых условий: при монтаже настильных сооружений крайне важно знать величины гребневой волны на данном участке дна, вопрос всегда упирался в дорогостоящие сантиметры…

2

Черникин дал Столярову добро, и через день я уже ночевал в Домодедове на станковом рюкзаке «Ермак» и потом неделю, пока оформлялся, жил у вдовца Черникина на Открытом шоссе, дни напролет сидел с тремя мал-мала пузырями, его внучатами, читал им «Веселую семейку» и «Приключения Карика и Вали». Дочка Валерия Григорьевича, измотанная, то и дело плачущая по любой причине (дети ободрали алоэ, попугай Кики обгрыз корешок «Мастера и Маргариты»), вечно ждущая из командировок невиданного мужа, проводила нас до метро. В акварельном Калининграде небо было полно хохочущих чаек, а вечером я уже стоял на дне гидрологической шахты научно-исследовательского судна «Академик Сергей Вавилов», семь метров под ватерлинией. Корабль был прообразом настоящего плавучего института: оснащенный всеми лучшими приборами – навигационного и гидроакустического толка, армией глубинных лебедок, двумя батискафами-манипуляторами и специальным двигателем, гасящим дрейф, чтобы удержать корабль в одной точке, «Вавилов» работал в паре с другим научно-исследовательским кораблем, «Академиком Келдышем». У того тоже имелась гидролокационная шахта, оснащенная локаторами, с помощью которых акустики получали отраженный от дна звук, излученный с нашего корабля; мы также принимали сигналы, индуцированные «Келдышем»; спаренно менялись углы излучения и приема, прощупывалось дно на многих сотнях миль, разделяющих корабли, – и таким образом уточнялись данные, на основе которых потом был составлен Атлас Мирового океана, титанический труд, над которым сотрудники Института океанологии работали десятилетия. Но главная задача кораблей состояла в скрытном прослушивании глубин, в работе над глобальными системами обнаружения подводных лодок. Тогда еще не закатилась мечта военных покрыть все океаны антеннами скрытой системы обнаружения. Притопленные и у Гренландии, и у Маршалловых островов акустические буи – сеть оснащенных антенн должна была отслеживать местоположение вражеских подлодок; военные космические спутники, неподвижно зависшие над теми или иными участками Мирового океана, считывали бы полученную антеннами информацию для анализа и передачи в пункт командования. Проект оказался раза в три дороже разработки водородной бомбы (каждая антенна из многих тысяч должна была иметь автономное питание, а энергия волн еще не поддавалась эксплуатации), и для его реализации требовалось открыть как минимум еще одно Самотлорское месторождение. А пока лаборатория Черникина продолжала разрабатывать и испытывать такие антенны.

«Вавилов» шел утвержденным курсом, поджидая, когда та или другая наша подлодка, возвращаясь с боевого дежурства, окажется в зоне слышимости и вместе с ней мы станем регламентированно отрабатывать заранее подготовленные эксперименты: апробировать антенные комплексы, новые гидролокационные приборы и вычислительные системы обработки акустических данных; важно ведь не только услышать, определить координаты, но и установить источник: косяк ли это тунцов, киты, касатки, чужая подлодка или неопознанный подводный объект, «инопланетяне». Все подводные лодки на боевом дежурстве находятся в режиме молчания, используют только пассивную локацию, так что в отсутствие связи танцы с подлодкой в выделенном квадрате (когда лодка меняет режимы работы, глубины, курсы) должны быть слажены превосходно, а не выглядеть «совокуплением инфузорий» (так выражался Черникин).

Уравновешенный человек, отличный инженер, Черникин на поверку обладал странностями, которые как раз нас и сблизили… Я получал острое наслаждение от страха, с которым вновь поднимался во мне разверстый шторм: косматое море напирает от горизонта, встает торчком, проваливается, и стена волны бьет на расстоянии вытянутой руки, заполняет весь воздух, бьет в кадык, ломает подбородок, дальше гулкая от крови темнота… Но оказалось всё непросто – и впервые на «Вавилове» меня осенил припадок. Когда вдруг неясно, что с тобой происходит, но ты дрожишь, весь исходишь тонким звоном, как стеклянный, тревога твердеет в кончиках пальцев, а душа норовит отлететь с губ, вот-вот, весь ты внимаешь каждому выдоху, ты чуешь – правда, правда, не показалось, – что теряешь дыхание, теряешь светлоту, глаза спускаются на дно – и ужас, жестокий ужас твари, приколотой в углу, уголь в стиснутых зубах, будто сейчас хватит тебя удар, ты помрешь, отключишься или сойдешь с ума…

Даже когда удается в таком предчувствии закемарить, вдруг мышца дернется в первосонье – и прянешь с испуга, будто сон есть смерть, и потом спать боишься, чтобы не умереть, боишься малейшей замутненности сознания, слышишь весь организм, каждый орган оживает отдельной сущностью. Печень вдруг представляется львом. Сердце то трепещет Дюймовочкой, то гулко ходит в горле дельфином. Почки бьются в стекло стрижом. Селезенка – уткой. И дышишь, дышишь, проверяешь снова и снова с опаской, что можешь дышать, что мышцы еще слушаются, еще не отказали расправлять легкие, и снова дышишь… Всё было ясно – травма головы, нарушенное кровоснабжение мозга, но как бы там ни было – мне повезло, может, мало кто из смертных наяву видал смерть: с пустым темным ликом слепым пятном она тихонечко вставала предо мной – на палубе, на камбузе, нависала над койкой. Я подхватывался и кидался к Черникину – заняться чем-нибудь, с кем-то поговорить, продышаться, но общение мне давалось не сразу…

Самое унизительное состояло в том, что тем же приступом тебя заворачивало в гальюн, и ты сидел там взмыленный, еще трепещущий, пристыженный; и я не знал, что с этим делать. Днем я старательно соблюдал вахты, слушал Черникина, паял и перепаивал платы, зачищал и шлифовал путаное собрание разнокалиберных дюралевых штырьков и крестовин, которое потом монтировалось в один из антенных блоков; просто прибирался… Моя бешеная прилежность объяснялась боязнью остаться одному, оказаться у борта. Иногда так было страшно, что хотелось вышвырнуться в море, чтоб только не бояться.

Но скоро выглянуло солнышко, мы оставили по левому борту Лиссабон и второй день резали стекло штиля параллельно курсу торговых судов, долгой вереницей стоявших на горизонте. Я видел яхты, замершие нам навстречу, их палубы населяли загорелые бородачи-оборванцы, их смелость, тысячи штормовых миль за их плечами подбадривали меня. Я стал лучше спать, появился аппетит. И тут как раз меня пробило. Я снова стал слышать недра… Однажды я почти заснул, это был тонкий момент пред угрозой бессонницы: нужно было не испугаться мгновенья первого бессознанья – и я не испугался, но вдруг в мозжечок ворвались гул, тишина, снова гул – и пощелкивания, далекие певучие переклички, скрипы. Я не сразу узнал, не сразу понял, что слышу глубину, я позабыл уже, как в детстве – начиная с пожара в Черном городе, потрясенный им, – не сознавая, вдруг ни с того ни с сего слышал рев и ворчание нефти, пузырящееся течение ее, потрескивание соляного купола, клокотание грязи… Начало поправки ознаменовалось новым слухом, глубина вошла в меня.

Я пришел в лабораторию и, едва подавляя дрожь, рассказал всё Черникину.

Привыкший многие месяцы пропадать в рейсе или в лаборатории, Валерий Григорьевич был невозмутим. «Психика не порождает смысла», – однажды сказал он в ответ на мои разглагольствования о том, что моряцкий режим уединенности как-то особенно должен влиять на характер человека. Черникин был глубоким человеком и молчал глубоко. На полке его вместе с фотографией молодой женщины с задорной улыбкой, показывавшей кувшин, полный ягод, стояли пятнадцать томов сочинений Достоевского; еще два раскрытых чемодана книг корешками зубасто выглядывали из-под койки. В свободное от эксперимента время Черникин одним пальцем стучал по послушной клавиатуре пишущей машинки. Времени в рейсе было навалом, звукосъемка дна шла в автоматическом режиме. Зато во время работы с подлодкой Черникин недели две не спал, отрабатывал серии, и я подтягивался за ним по режиму. Валерий Григорьевич обладал двумя могучими хобби, вскормленными избытком свободного времени: он писал любительские статьи о творчестве Достоевского, переписывался с редакторами журналов, критиковавшими его работы, и занимался изучением неопознанных звучащих объектов в океане. О первом своем хобби начлаб сурово молчал, но время от времени я прочитывал несколько абзацев, торчавших из пишущей машинки «Олимпия» (приписка: «Ответ, если поспеет до десятых чисел ноября, присылайте в Рио-де-Жанейро»).

Черникин – единственный человек, поверивший, что я слышу пение недр. Тогда я пришел к нему, пробурчал, пролепетал, что в голове странно шумит и щелкает, поревывает, скулит и просит.

– А уши не болят?

– Нет вроде.

– У врача был?

– Он же меня спишет.

– Ну да… А как щелкает? Вот так? – И Черникин смешно скомкал губы, пустил в воздух:

– Вппрррру, вууух, вуух, вух, трррруууааа. Кле, цек, цок, цуок, цуок, цуок. Уууууууу. Вппрррру, вууух, вуух, вух… цуок, цуок, цуок.

– Не знаю. Похоже вроде.

– Так ты же слухач! – Черникин посуровел. Расспросил вкратце, что именно я слышу, хмыкнул, а затем снял с крюка наушники, щелкнул тумблерами и послушал локатор.

– Ничего сейчас. Молчок.

Снова пощелкал, включил запись. Заслушался. Отдал наушники мне.

Я закрыл глаза. Сухое молчание примкнуло к моим барабанным перепонкам, поскреблось. Затем шорох наискосок пересек черепную коробку от виска к скуле. И вдруг из потемок, из-под ключицы заискрилось поцокивание… Сорвалось в певучий скрип и клекот, звуки прошли рядом, стихли.

– А вот еще послушай.

И тут Черникин как с цепи сорвался. Двое суток мы слушали с ним океан. У меня в ушах проходили авангардные симфонии хребтов, то срывающиеся на какофонию, то длящиеся необыкновенной мелодичностью, неслыханными перепевами. Разломы взмывали и рассыпались фонтанными сюитами, мелкие особенности рельефа вокруг вздымались гладкими загадочными музыкальными фразами, чья пульсирующая ритмичность завораживала.

– Сейчас ты слышал клубы извержений над «черными курильщиками», – торжественно разъяснял Черникин и взахлеб рассказывал об этом удивительном геологическом (и биологическом) явлении.

Выяснилось, что Черникин немного экспериментировал с обработкой звука, пробовал синтезировать звуковой мир океана, сделать его более легким для уха, более музыкальным.

Я рассказал ему, как в детстве слушал нефть под Апшероном, и он с ходу поверил, растолковал мне в ответ, что ничего удивительного, что Земля и вправду поет, что еще не прекратились колебания магмы. Именно магматические волны сформировали тектонические плиты в порядке октаэдра, что это большая удача – когда-нибудь зафиксировать и сделать слышимыми эти титанические долгие звуки земного колебанья…

– Понимаешь, любой предмет звучит и сам есть акустический фильтр и резонатор, такая сложная звуковая линза, с помощью которой можно услышать неведомое. И вопрос только в том, чтобы обладать необходимым порогом чувствительности, позволяющим услышать…

Черникин откровенностью на откровенность поведал, что ищет неопознанные подводные объекты, охотится за ними уже много лет. Он идентифицировал их с помощью подводников. Речь шла о «квакерах» – миниатюрных квакающих источниках звука, последние годы преследовавших наши подлодки в Северном и Баренцевом морях. Послушать «квакеров» Черникин мне не дал, сказал, что далеко запрятал бобину.

Черникин был прирожденный слухач, так и говорил про себя с удовольствием, объясняя:

– Если на военном корабле, и тем более на подлодке, нет приличного слухача, то это не корабль, а гроб. У слепых часто встречается обостренный слух. Может так получиться, что в консерватории из всех поступивших абитуриентов только два человека с абсолютным слухом, и оба слепые. Во время войны никаких локаторов не было. С помощью специального «уха», звукоулавливателя, слепые прослушивали ночное небо, предупреждая о налетах бомбардировщиков задолго до их приближения. Может, видел на старых фотографиях – зенитка, а над ней гроздь раструбов? Вот это и есть «ухо». Слепой служил в паре со зрячим. Зрячий поворачивал громоздкое ухо в разные стороны, а незрячий руководил им, уточняя направление. У слепых слухачей восприимчивость развивается особенная, самому ему это незаметно. Незрячие акустики за десятки километров могли отличить «хейнкель» от «юнкерса». Представляешь, сколько жизней в одном блокадном Ленинграде спасли слепые!

Не скоро я догадался, что Черникин заговаривает мне зубы, чтобы я вдруг не испугался самого себя. Он оказался очень умным и добрым. Сберег своим шефством странного парнишку, не дал ему спалиться на галлюцинациях.

– Представляешь, Ежик! У кита полторы тонны спермацета – линза жира на голове только затем и нужна, чтобы принимать и правильно излучать звуки. Ты не знаешь? Так я тебе расскажу. В последнее время появилась гипотеза, что дельфины и киты разговаривают не звуками, а образами; что воспринимают они не линейную картинку звука – изменение амплитуды, вверх-вниз, сдвиг по фазе, а звук всем телом, как экран воспринимает световой пучок проектора. Если сделать пространственный срез звукового пучка, испускаемого дельфином или китом, то обнаружим сложную интерференцию, увидим своего рода иероглиф, можно сказать, «картинку». Ведь дельфины почти слепы! Те, которые плавают в Ганге и поедают обгоревшие трупы, уж точно слепые. Дельфины могут звуком рисовать своего рода иероглифы. Да им в общем-то зрение и ни к чему, вместо зрения у них развито лоцирование. Звуки для них зрение и есть. То есть дельфины и киты многие миллионы лет погружены в мир звуков, они тоже слухачи. Они слепцы, чей слух стал зрячим. Спрашивается, какое удовольствие дельфинам, тем более с таким огромным размером мозга, пялиться в морскую пучину? Может быть, в звуке обнаруживается какая-то грандиозная, невиданная форма звукосмысла?

– Так что получается? – задумывался я вслух. – Если дельфин сам – «экран», поскольку телесной линзой своей, собой-локатором воспринимает «звук-картинку-иероглиф», то он может вносить в воспринимаемый смысл свое собственное видение, свой собственный смысл, может как-то творчески участвовать в слышимом, для этого у него есть технические возможности. Как если бы у нас ухо было бы музыкальным инструментом…

– Понимаешь, Ежик, – распалялся Черникин, – у дельфинов очень большой алфавит и словарь в пять раз превышает человеческий. И как думаешь, что из этого следует? Ничего иного, кроме того, что дельфины – поэты! Им ведь с такими запасами нечем больше заниматься, кроме как словом! Они – дельфины – все поэты. Представляешь – цивилизацию дельфинов, китов, цивилизацию поэтов: в океанской толще рыскают, рожают, творят – нации Пушкина, Баратынского, Фирдоуси, Хлебникова! У высокоразвитых дельфинов нет ни телевидения, ни интернета, ни радио, а есть только мир звука, мир слова, звукосмысла, который – я не удивлюсь – у них обожествлен. Дельфины разговаривают пространственными картинами, иероглифами, но почему не реальными – в их особенном понимании – картинами! В цивилизации поэтов решены проблемы социума, проблемы производства страха смерти. Ведь не к тому ли стремится человечество, чтобы наконец обрести Логос? А чем еще в раю заниматься?

Ну представь, – продолжал Черникин, – допустим, все проблемы решены путем Страшного суда, все воскрешены, все живы, всем воздано по заслугам, все получили по милосердию, всё хорошо, а дальше что? Что-то строить? Что-то производить? Зачем?! Чтобы снова произвести вместе с ценностями злобу? Значит, ничего не останется, как сочинять стихи, песни. В точности как дельфины. Заметь, киты никогда не болтают, у них нет мусорных сообщений, они всегда поют. Возможно, они как раз и сосредоточены на литературной реальности, на реальности Логоса, это и есть достижение их цивилизации, где проблем хватает, ибо язык безмерен, совершенно духовен…

– Но откуда питать эти высшие миры?.. – спрашивал он сам себя, вернувшись взглядом в туманный от воображения лист, который так усердно выстукивал птичьими лапками шрифта. – Всё верно, надо еще подумать…

Тук-тук. Крррряях, перевод каретки. Тук-тук. Тук-тук.

– Надо еще покумекать. Но сама по себе идея красивая. Мне нравится. А красота формулы, говорил великий Поль Дирак, есть залог ее истинности.

Тук-тук…

3

Черникин излечил меня от панических атак тем, что приучил слушать море. Я припадал к наушникам, как к утоляющему лекарству. Шумы, плачи, зовы – звуки в многих сотнях миль от корабля, которые я научался фокусировать, укладывать себе в улитку, на барабанную перепонку непосредственно, – некоторые из них становились родными существами, я их пестовал, выслеживал, влекся за ними с помощью настройки приборов – тумблеров и рычажков. Существа эти, чья плоть – звук, были полны смысла – страдали, радовались, разговаривали, ссорились, мирились, умирали…

На корабле я вспоминал Хашема, как точно тот транскрибировал птичьи голоса на Гызылагаче, с какой виртуозностью, и как доволен был Столяров, когда в походе Хашем зачитал – рьяно прокричал у костра с листочка записанные голоса ибисов-караваек, бакланов, ласточек, лебедей, несколько вариантов – и все были похожи очень, и было немного жутковато от того, что человеческое горло оказалось способно на такие потусторонние звуки.

Скоро я втянулся в жизнь «Вавилова». Скука была главным мороком плавания. В море было полно кораблей, и я не расставался с биноклем (восемь крат, бесценный подарок Столярова, который говорил: «Глаза обуть – ум надо иметь. Двенадцать крат для жаркого климата не годится, марево всю картинку мажет…»). С помощью бинокля я гулял по морю, интересуясь чужой плавучей жизнью (самые интересные наблюдения: обезумевшая белка на лесовозе и огромный дог на танкере, скакавший по палубе, – хвост и ноги в раздельном расхлябе, приносил вместо палки – мороженого тунца, то и дело роняя его от ломоты в зубах).

«Вавилов» и «Келдыш» представляли большой интерес для американцев и как разведывательные субъекты прямого действия, и как передовые лаборатории по разработке систем обнаружения подлодок. Патрульные противолодочные «Орионы», с длинными раскосинами магнитных антенн, выглаживали нас, почти чиркая брюхом по локаторам. Их интересовало всё, что находилось на палубе, любое оборудование, любое новое лицо на корабле. Черникин говорил, что американцы знают всех сотрудников как облупленных, на каждого у них досье чуть ли не подробней того, что лежит на родине. Пилоты летали над нами в темных очках. Наверное, Черникин преувеличивал, но, когда нам разрешили вытащить на палубу теннисный стол и мы укрыли его брезентовым балаганом, чтобы не вылетал за борт шарик, длиннохвостые «Орионы» не слезали с «Вавилова» дня три: едва не срезая винтами наши антенны, они старались рассмотреть, что там за новое оборудование русские собираются спустить за борт…

Вахты у меня были не бей лежачего. Учебники, взятые с собой, я прикончил за месяц. Но когда началась работа с подлодками, я перестал скучать. Во время эксперимента Черникин не спал, я не успевал поесть. (Это при том, что на корабле я был среди первых едоков, поскольку меня не укачивало: повара в шторм кормили избранных стихией усиленной пайкой или уже сами пребывали в лежку и только махали мне, чтоб я самостоятельно поджарил себе картошки.) Один раз мы попали в передрягу. Американская подлодка выбросила буй с ложным пеленгом, он срезал нам курс, и работали мы не с нашей подлодкой, а с дрейфующей подсадой. Эксперимент сорвался. Следующую лодку мы ждали еще полтора месяца.

Кроме пинг-понга, иных развлечений у команды не было. Ибо рыбная ловля была не развлечением, а манией. Половина экипажа одержимо соревновалась в ловле макрели. Народ галдел, колдовал вдоль борта, безмены калибровались подвесными гирями, унесенными с камбуза, и прыгучие синие торпеды вытягивались с крюком под жабрами на голых мокрых руках с нехитрыми пороховыми наколками. Умелость требовалась нешуточная, так как приманкой служил кальмар, которого тоже надо было еще поймать, и тоже на живца. А еще ловили редкую сельдевую акулу, стоимость мяса которой раза в два превышала цену говядины на азиатских рынках. Негодная на вкус акула-молот отличалась живучестью; выпотрошенная ради печени, со вспоротым брюхом резво уходила в воду, где жадно принималась поедать собственные внутренности, которые тут же выскакивали наружу, и акула снова заглатывала их. Кружась на месте, акула распускала сизо-алый цветок, который дрейфовал к корме.

4

«Чертова гостиница. Чертова Голландия. Бежать…» Глухой ночью на чужбине, в недрах чужих веков, на втором этаже средневекового постоялого двора, чьи стены были украшены работами художников, нашедшими некогда здесь приют, – я вспоминал наши разговоры с Черникиным. Четыре, пять, нет, больше картин, относящихся к XVII–XVIII векам, я обнаружил на стенах. Безымянные художники изображали сохранившиеся в точности интерьеры, каждый со своей долей таланта и безыскусности, тщательности и простоты. Брала жуть при понимании, что в потрескавшейся плоскости масляных мазков, в тусклом царстве чужой, изможденной сетчатки, нынче уже истлевшей, хранился вот этот самый угол, это самое окно, чуть менее глубокий подоконник, выступ в шесть кирпичей – сосчитать их, подойти, погладить, сосчитать также и окна, убедиться в сохранности дверного проема, перегородки; что дымоход разрушен… И где-то бродит здесь по анфиладам призрак вот этой девушки в кремовом чепце, что на низенькой скамейке штопает чулок, высоко над головой вытягивая нитку, отодвигая ножку, чтобы отогнать котенка, собравшегося вскарабкаться по юбке; где-то кряхтит неслышно безногий этот калека, в обвисшем колпаке, тяжко встающий с койки, выжимаясь на руках…

Я подскочил на кровати, свесил ноги, ощупал их. Поплелся в туалет, приоткрыл по пути окно, постоял, высунувшись над затуманившейся улицей, послушал, как с карниза падают капли, капли осевшего тумана, поймал несколько на ладонь, растер по глазам… Потихоньку продышался, и снова ниточка памяти потекла сквозь игольное ушко мозжечка…

И все-таки хорошо, что я уехал в Америку, семейное это у нас: прадед в Америку корабельным кочегаром уплыл, ну и я – не мытьем, так катаньем. Останься я в России, так и ходил бы с белым билетом. А в Америке никто не гонит меня к психиатру. Вот только, согласно контракту, приходится регулярно проходить drug-test[13]. Но это ничего: если травкой балуешься, можно мочу приятеля в презервативе в рукав засунуть, а потом проколоть над баночкой. А что? Отличная моча у моего друга Керри Нортрапа, самая первоклассная. Керри – добрый малый, не сквернословит, только пьет иногда крепко, но моча у него роса… И на работе меня ценят. Работник я добросовестный. Весь в отца. Папа у меня отличный инженер. А вот то, что я сумасшедший, – этого же никто не узнает, пока я сам кому-нибудь не скажу…

Теперь я думал про Терезу, хотя многое дал бы, чтобы не думать. «Ничего, ничего, жить пока можно. Есть Марк или нет его, всё одно – мое личное горе, никакой психиатрии…»

Мысли мои перескакивали, избегая Терезы, как избегает падения путник, перескакивая по камням через горную реку. И стал я снова думать про LUCA, хотя уже всё о нем передумал. Но теперь следовало ясно сформулировать себе то, что мучило меня последний месяц, снова внять призыву. Последним предком жизни на земле была небольшая популяция клеток. Компактность Луки означает то, что существует место, ровно одно на планете, откуда произошла вся жизнь. Нефтяные залежи эдемского междуречья? Не уверен. Господь не роняет семя в одну и ту же лунку. Так где же? Интуиция твердила, что Лука возник ровно там, где человечество впервые столкнулось с нефтью. Родной Апшерон был первым на планете местом промышленной добычи нефти, и LUCA скрывался именно там. Нет больше места на земле, где существовали бы в течение многих веков нефтяные алтари. Заратустра, пришедший к господству, заменил нефть чистым огнем: дровяным. В Атешгях испокон веков приходили из Индии таинственные жрецы содержать алтарь. Я жил среди нефти и слышал ее, я знаю, что нефть – зверь. Самый огромный страх детства – пожар в Черном городе – стоял у меня перед глазами. Нефть сочилась из недр в предвосхищение войны… Да, Луку нужно искать дома.

5

Однажды в детстве я смотрел с пирса яхт-клуба на город – на огромную его чашу, на крыши-ступеньки, на дома, лепившиеся ярусными полукружьями по склону, сзади слепила блеском бухта, – и подумал: в чем состоит наслаждение глаза пейзажем? Почему зрение доставляет нам удовольствие от пейзажа, от неживой материи, сформированной Творцом? Какое древнее чувство поднимается в нас? И вдруг пришло в голову – что всё прекрасное вокруг есть человеческая внутренность. Анатомию я не допустил к рассуждениям, как банальность, достойную только авгуров. О внутренности живого я думал как о тектонике сознания. Я соображал: если глаз есть кусок мозга, вынесенный на открытый воздух, то само по себе зрение есть мыслительный процесс, со всеми следствиями: мышление утоляло Ницше выработанными в мозгу алкалоидами и облегчало мигрень; Пилат не умел думать самостоятельно и потому нуждался в сторонней анестезии: ему нужно было говорить с умным человеком. К тому же незрячая мысль о том, как мы видим, порождает философию зрения, а зрячая мысль о зрении – то есть мысль глаза о ландшафте – как раз и порождает впечатленность, красоту и наслаждение умом…

Дальше я стал экспериментировать. Приносил на пирс альбом для рисования. Вытягивая перед собой на руке карандаш, вприщур смещая палец от острия, снимал угловые размеры реперных точек – телебашню, колесо обозрения, дома по бульвару, крепость, склон Баилова мыса – и пробовал вместить всё полотно горизонта в альбомный лист. Минут через десять у меня уже разламывалась голова, и тектоническое напряжение зрительных слоев, складок не унимаемой, не уминаемой перспективы разносило мозг… С тех пор мысль о том, что наука о строении рельефа, об эволюции структуры недр, вся премудрость тектонического развития мантии, осадочных поверхностей, наука об образовании руд и минералов, находится в соотношении подобия с гипотетическим устройством мозга, его сознательной деятельностью, в которой нейроны словно бы «тектонически» нагружены и опытом врожденной доисторической памяти, и опытом культуры, всего массива цивилизации, засела в моей голове.

Геофизика овладевала моим существом и потихоньку стала призванием. Еще на Апшероне я лазил по вулканам и грезил тайной нефти. Однажды в детстве бабушка Оля рассказала странную сказку. Никогда позже я ее не слышал. Бабушка родом была из Ставрополья, девяти лет ее отдали в няньки на Кубань. Хозяйка попалась справедливая. Подарки ей дарила на Пасху, на Крещение. Играла в «беру и помню» – и отдаривала проигрыш честно. Когда болела, ухаживала, как за дочкой, сказки рассказывала. Наверное, от нее казацкую эту сказку бабушка и услышала. Там так сказано: «Жил был казак. Сначала маленький был, потом вырос, стал добрым молодцем, на сражения начал выезжать. Но сколько ни жил, всё скучал по маме. Весь свет кругом объехал, а тоска по маме не проходит. И вот срубили его в битве, и вернулся казак в утробу, до мамы. А утроба вспухла огромно – и стала среди поля курганом. Гробы кругом обернулись домами, и сидит теперь казак под иконой на лавке. Перед ним миска с борщом, в стакане водка, в адской печи хлеб печется. Хлебнет казак из стакана, закусит хлебом, снова хлебнет. И тут приходит смерть, говорит: “Эх, казак. Что ж ты всё под землей сидишь, тут и погулять-то негде. Съездил бы ты, что ли, в гости на дно океана. Там есть кого посмотреть, там рыбы чудны, чудища огромны. Ты поезжай, а я пока посижу с твоими гостями”. С тех пор казак так и гуляет: то по дну океана, то по аду».

И как после такой сказки не стать геологом?

У меня не было никаких особенных научных достижений, наверно, потому, что всегда стремился к расширению кругозора. В университетской лаборатории мы создавали структуру и элементы «мыслящего глаза», отлаживали производство органа, способного получать самую полную информацию о происходящем под землей, под водой. Нас интересовали недра как живой, сложно эволюционирующий организм, обладающий своим собственным временем, обособленной длительностью, иной размеренностью: войти в нее, совпасть с ней и было стратегической задачей…

6

Почему время так важно? Потому что самые сложные вопросы о мироустройстве связаны со временем. Было ли время, когда человека не было? Что было, когда некому было наблюдать и мыслить? Все важные для цивилизации явления происходят при попытке человека преодолеть границу между разновеликими плотностями времени. Вслушиваясь в музыку, человек входит в иной мир, чтобы подобрать на язык, на мозжечок капли вечности. Вдобавок вот это явление преломления на границе различных шкал длительностей и есть суть метафизики, оно непременно сопровождается производством смысла. Ибо мысль – это обретаемая мера возраста: она совершается в неизмеримое мгновение, в которое личность совпадала со своим сознанием. Вслушиваясь в музыку, человек с неизбежностью подвержен мысли.

И Земля поет.

Всё время я рвался «в поле», двухмесячная неволя в лаборатории оканчивалась полевыми испытаниями, где я стоял на пригорке по горло в звездах и тихо пропускал по горлу залитый луной кремнистый ландшафт…

Сначала мы придумывали и совершенствовали орган подземного зрения: роговицу, хрусталик, мышцы, ретину, палочки, колбочки. Свет, звук, обоняние – оптика, акустика, анализ состава вещества – вот темы, что гнали меня в научно-прикладном направлении. Только ради того, чтобы избавить себя от подозрения в сумасшествии, я должен был изобрести, развить детектирующие органы чувств и доказать, что это немое безумие слышит фантом; что симфония недр – не тяжкое наваждение, а подлинное звучание ландшафта: его молчание, его пение, пульсация, сдвиг.

В 1899 году Международный географический конгресс поручил специальной комиссии, в которую среди прочих вошли адмирал Макаров и Нансен, составить генеральную карту глубин Мирового океана. С этого всё и началось. Барк Еndeavour, шлюп «Мирный», корабль Beagle, на котором Дарвин придумал путь Бога к человеку, шхуна «Заря», Challenger, Hakuro Maru и многие другие суда внесли драгоценный вклад в развитие цивилизации, подобно тому, как его позже вносили корабли космические.

На «Вавилове» мне стало ясно, что океанское дно едва ли не более труднодоступно для наблюдения, чем дальние пределы Вселенной или внутренности молекул… К Тихоокеанскому вулканическому кольцу, пройденному на «Вавилове», я вернусь через пять лет во время университетской практики на Twin Tower, скромном исследовательском судне, изучавшем окраинные шельфы, островные дуги и глубоководные желоба разлома Бланко на южных подступах к плите Хуан де Фука (небольшой осколок земной коры, зажатый между Тихоокеанской и Североамериканской плитами). К тому времени я уже полностью погружусь в науку о недрах.

Вы видели когда-нибудь разлом Сан-Андреас в лунном тумане? Для этого нужно в октябре заглушить в сумерках «ленд-крузер» на краю оврага, достать из багажника рюкзак, посох, нацепить налобный фонарь – и потихоньку спуститься по склону, потом вскарабкаться по другому, выключить фонарь, ибо луна взошла уже достаточно, чтобы ноги стали зрячими и теперь уверенно понесли вас вдоль неглубокой водомоины на вершину хребта. И вот уже вы наверху, на господствующей высоте замираете перед разлившейся залпом долгой равниной.

Разлом Святого Андрея от Сан-Бернардино до Сан-Хосе был охвачен полевыми работами нашей лаборатории на протяжении двухсот миль, учитывая складчатость: кручи, увалы и овраги. Разлом – морщинистая от оврагов, местами уставленная сгрудившимися соборами утесов линейная складка от столкнувшихся Североамериканской и Тихоокеанской плит. На зимних и летних каникулах он открывался нам в выжженной степи, в марте – в предгорьях. Весной, готовые бросить транспорт и буры, мы работали под угрозой схода селя – короткого, мощного сброса не успевших впитаться землей осадков. Зигзагом – стежками по разные стороны складки мы добуривались до корневой породы и проходили еще сотню футов, один за другим паля буры и тратя тонны голубой глины – смазки, ценнейшего монтмориллонита, годного больше для рынка косметики, двадцать долларов за тюбик. Мы устанавливали на разной глубине сейсмические датчики давления, буровыми колоннами жестко спаренные с датчиками на поверхности, от координат которых отсчитывались отклонения в нижних пластах. Точное положение наших свайных колодцев определялось роем военных спутников. Года через два, находясь где-нибудь на левой скуле Тихого океана, я мог загрузиться на сервер нашего факультета, расположенного в сотне метров от Hunta’s Pub, где молодежь выносила себе мозг гимном гранжа Smells Like Teen Spirit, и видеть результаты наших мытарств: желтый аккуратный шов вдоль распластованной траншеи и стежок за стежком – контуры динамики уширений и сжатий, контуры тектонического дыхания планеты.

7

C годами становилось страшней. Я то получал удовольствие от этого пения, то мучился им, как мигренью. Или мучился от тишины, страстно ждал, когда снова раздастся, нарастет из пульсации рокот, сначала отзываясь напором в висках, затем учащаясь, как в дроби японских барабанов, и, наконец, грохоча, стихая, переходя в скрипичный надел, то выпевая в верхних октавах, то рушась на голосовой уровень. Как звучит неслышимое? Как гудит Земля, распеваясь у меня в голове звучней дуновения в горлышке бутылки? Я замирал от ужаса, что вот-вот я услышу голоса, голос, бытовой и грубый или величественный и бессмысленный, – и обернется это безвозвратно жестокой, как полицай, шизофренией. Но не случилось, и я вывел несколько версий этого пения. Представьте себе шарик воды в невесомости. Нет, еще проще – представьте веский жирный от блеска мыльный пузырь, крепкий, но валкий от избытка глицерина, выдутый из расщепленной накрест соломки в теплый воздух детства, видите, как тряско он отрывается от блестящей травинки? Как колышется, вихляется, переливая туда-сюда толщину стенок, как нависает, раскачивается по нему капля полюса, как пузырь то вытягивается, то плющится: то вильнет, то застынет…

Примерно так же поет Земля. Голос ее – неслышные, незримые, доступные наблюдению только гипербореям волны. Если снять фильм с частотой кадров один в тысячелетие, история Земли предстанет каменным штормом: вздымание гор, их накаты, подвижки, срывы, поворачивания, скольжения тектонических плит, прерывистое трение – всё это застит взор вечности. Тектоническими плитами управляют волны-течения… Согласно гипотезе Кислицына, кора затвердевает подобно тому, как формируется кристалл – с выделенными направлениями ребер, вершинами – точками схождения плит.

Ни Кракатау, ни Везувий, ни одно из самых чудовищных землетрясений не способно хоть сколько-нибудь отразить масштаб сокрытой энергии жизни глубинных недр.

Отчего Каспий то разливается, то отступает? Пение в моем мозжечке говорит, что звучат два сосуда – мелкий на севере Каспия и глубокий – чаша у берегов Ирана. Сейсмогеодинамика Туранско-Скифской и Аравийской плит откликается уровнем Хвалынского моря. Планета в целом пульсирует, живет и дышит, как стайер после финишной прямой. Приливные явления, возмущенные в мантии, звучат в подземном океане, из обморочного сознания которого всплывают образы чудовищных стремлений…

Как может петь глинозем? В детстве на Артеме на бурильных отвалах мы находили черепа и кости периода верхнего неолита, челюсти пещерного льва и медведя. Выломать два уцелевших клыка, просверлить и повесить на нитку – тебе и мне, нитка со временем покрывается комочками, ветшает, я теряю свой амулет, а прежде, играя в футбол, в подкате сталкиваюсь с костлявым хавбеком Вагифкой, клык впивается в ключицу, шрам этот, вот он, прикус палеолита, времени вообще; еще вилка подъязычной кости носорога, огромный, как чемодан, хрупкий рогатый череп, высушенный на солнце до звонкой ломкости мела. Из окаменелых позвонков, размером с блюдо, которые выдалбливались, выскребывались стамеской в центре, делались пепельницы на продажу. На отвалах встречались пласты жирной, как масло, глины, из нее получались лучшие окарины. Я любил птичьи формы, обжигал их в синей топке газовой горелки, стоявшей на веранде, и, беря в руки дутый, дырчатый кусок терракоты, добытой с великих глубин геологического времени, испытывал мысль о времени слепоты – когда никто не мог видеть Землю; она вызывала во мне замысловатое волнение. Я беспомощно вертел в руках глиняного соловья, прикладывал гузку к губам, трогал дульце кончиком языка, то втягивал, то выдувал, отрывая поочередно пальцы, пытаясь нащупать хотя бы малейший признак гаммы… В глухом, неподъемном тоне окарины мне чудилось пение недр. Невольно я хотел овладеть звукоизвлечением из этого инструмента, найти – хоть так – подход, втереться в доверие к геологической тайне… Однажды, когда я вылепил не птицу, а пчелу, у меня получилась музыкальная форма, глиняную пчелу я поднес к губам – и великий гул колоссального роя поднялся вокруг. Фронт воздушной волны вразлет копировал контур пчелы. Набрав интенсивность, звук уплотнил воздух – и волосы мои зашевелились. Волна мышечного сокращенья разбежалась от лопаток к плечам. Сонм прозрачных пчел, поднятых из глубины грунта, пронзал, заставляя содрогаться и звучать в резонансе всё мое тело, всё мое существо… Пчелы, слившиеся в воздухе в певучем звоне, утихли не сразу. Я медлил. Вышел подышать. Вернулся и швырнул окарину о стену.

Российская нефтяная компания закупила наше оборудование для картографирования границ шельфа, и я месяц проторчал на ледоколе «Владислав Ласточкин», обслуживавшем Приразломное месторождение. Мы рыскали взад и вперед, насколько позволяла ледовая обстановка, расчищали площадки для спуска белой бронированной капсулы, похожей на танкетку Первой мировой войны. Грохот ледяных полей валился в уши, отдаленный – заваленный водой и ходом верхнего пласта, шугой – и явственно жуткий, будто выбравшийся из отдаления гром, начавший разбегаться от истока молниевого пробоя, сначала глухо ворочаясь, затем всё ближе, накрывая оглушительным треском. Страшный черный зигзаг трещины, ползком вздымающиеся торосы ослепительного льда. Я торчал на носу, наблюдал в бинокль за живностью: песцы, медведи – белое на белом, призраки слепоты и резь…

Так для меня началась Россия, великая прорва Земли, великая страна с плотностью населения меньше, чем в Сахаре.

Глава 6

Керри Нортрап

1

Наконец перед отъездом из Голландии бес привел меня в книжный магазин – я распрощался с Ленькой и Софи, и по дороге в аэропорт мне взбрело взять с собой что-нибудь почитать.

Когда я поднялся на второй этаж магазина, то понял, почему мне нужно вернуться на Апшерон.

Среди стеллажей на небольшом возвышении стоял столик, за которым авторша некоей, как выяснилось, автобиографической книги, обложку которой я разглядел не сразу, давала автографы.

Тонкая, ломкая, большеглазая, с короткой мальчиковой стрижкой Эрота. Лицо вечной юности, нимфа беззаботности и наслаждения. Вся звонкая, изменчивая, как быстрая вода, вечная Эммануэль. Между ней и нынешней Сильвией Кристель, актрисой, исполнившей первую в мире эротическую роль, – пропасть. Эта пожилая женщина с простым и добрым лицом иногда теряется, недопоняв вопроса, который ей задают толкающиеся вокруг покупатели и журналисты: только что вышла ее автобиография под названием «Ню».

Я остался в сторонке – искоса подглядеть, понаблюдать, взял в руки какую-то книгу, чтобы не глазеть на авторшу, а посматривать на страницы: это был фотоальбом, посвященный Шиндлеру.

К Кристель подходит журналистка, присаживается на корточки, так что смотрит на автора из-за края стола, Кристель это неудобно, и она просит ее встать, приглашает присесть рядом, они о чем-то говорят, журналистка, широко распахнув глаза, держит в руке диктофон, ритмично кивает, время от времени вступая с пространными репликами.

Затем они присаживаются здесь же в магазине за столик кафе. Я потихоньку сажусь рядом с ними, смотрю в книжку. Оказывается, Шиндлер в конце жизни крепко пил, погряз в долгах и каждый раз поездку в Израиль ждал как манну небесную, нормально поесть, пожить.

Я прислушиваюсь к их разговору. Кажется, мое внимание их не слишком беспокоит. Журналистка – яркая, энергичная, с выражением тактичного участия на лице – ни разу не посмотрела в мою сторону. Мне всегда приятна женская солидарность, мягкость, сестринская благорасположенность, основанная на слабости и трудности. Мне вообще кажется, что женщина больше человек, нежели мужчина. Я совсем не за матриархат, но я за парадокс человечности, а ей в женщине привольней, чем в мужчине. Женщины мне кажутся тайным спасательным отрядом, до поры до времени дремлющим, чтобы однажды оказать человечеству решающую помощь милосердия.

И тут меня пронзило. Наконец стало ясно, зачем я здесь, куда вывел меня весь этот тонкий, тревожный аромат хаоса и неустойчивости… 20 августа 1978 года на исходе девятого месяца иранской антишахской революции в кинотеатре «Рекс» в иранском Абадане во время показа фильма «Эммануэль» произошел пожар. Двери заблокированы, ребра, плечи бьются, гнутся, ломаются о створки, раздавленные губы. Киномеханику повезло, он бежал на крышу и оттуда кинулся вниз, только переломал ноги и ключицу: в армии его учили группироваться с переворотом через плечо…

Людей убил белый едкий дым. Огонь разыгрался не сразу, и четверть часа тела, разметанные, вповалку сгрудившиеся у боковых выходов, лежали недвижно, в то время как луч жужжащего кинопроектора продавливал белую тягучую тьму, плясавшую по периметру зала столбами пламени. Катушки толкались, нижняя раскручивалась быстрее верхней, пленка собиралась спиральными волнами, пружинила, бобина шла рывками, а по скулам, мышцам, спинам, торсам клубящегося дыма текла и корчилась нежность – беззаботное женское тело, открытое наслаждению, хрупкая раковина, вся текшая мелодией; картавила иностранная речь, герои вставали, садились, пересаживались, плыли в лодках, прикасались друг к другу, что-то ткали из этих прикосновений – и это что-то относилось к раю.

От травм и ожогов скончались четыреста двадцать два человека.

Хашем ходил меж обгоревших трупов посреди площади со старшим братом своего соседа. Парень искал среди погибших отца. Его послала мать, он грыз ногти, вглядываясь в трупы. Чудовищный запах, шедший от них, был похож на запах спаленного на спичках рыбьего пузыря, лакомства мальчишек.

Власти утверждали, что поджог был организован группой религиозных фанатиков. В ответ религиозные деятели обвинили в поджоге агентов тайной полиции САВАК («Сазман-е амният-е ва эттелаат-е кеш-вар» – Государственная организация безопасности и информации). Причиной муллы считали конкуренцию кинотеатров с мечетями.

Фильм «Эммануэль», от одного названия которого шла эманация телесно-чувственной тайны, демонстрировался в безжизненном виде: обкорнанный наполовину, лишенный сцен отъявленной обнаженности – от силы три четверти часа пунктира абсурдных диалогов и обворожительных движений тел, устремленных к ампутированной наготе.

Кинотеатр сгорел дотла. Ослепительное солнце, площадь залита светом, небо раскалено добела, вокруг – ничего, кроме солнца. Огромное пространство залито белизной – нет ни горизонта, ни зданий, обугленные трупы в скорченных, как сгоревшие спички, позах, рядами. Несколько мужчин с засвеченными лицами, засученными рукавами – один ближе, другой дальше в другом ряду и еще трое вдали – переступают вполуоборот над сужающимися грядами тел своих братьев, сыновей, отцов.

Овальный кабинет Белого дома, у открытого окна стоят Джимми Картер и шах Реза Пехлеви. У обоих слезятся глаза, шах подносит к лицу платок. Демонстрация протеста против политики иранского шаха была разогнана с помощью слезоточивого газа, клубы которого достигли глаз властителей.

Я отложил биографию Шиндлера и взял с полки «Ню». Полистал, нарвался на фотографии, и это меня придвинуло к разгадке предчувствия вплотную. Оказывается, она снялась во множестве фильмов, у приличных режиссеров. Она занималась дизайном и анимацией, но всё это пошло прахом, и мир навязчиво бредил только одним ее образом – эротическим.

Подслушанное мной интервью Сильвии Кристель сообщало: пятьдесят четыре года, скромная голубиная жизнь в мансарде, недавняя смерть любимого, онкологическая операция, ремиссия. «Нет, я уже не Эммануэль. Чтобы забыть одну жизнь, нужно прожить еще одну, а после ее смерти я прожила уже две как минимум. Эммануэль давно мне в дочери годится, скоро станет внучкой, и, знаете, я бы не стала ее порицать. Пока вы юны, чтобы вы ни делали, вы не ошибетесь, молодость всегда вас выкупит из лап судьбы. Согласившись сниматься, я думала только о том, чтобы окупить поездку в Таиланд. А в результате фильм на Елисейских Полях шел пятнадцать лет подряд. Японских туристов везли сначала на площадь Звезды, а потом выстраивали в очередь в кассу кинотеатра – смотреть “Эммануэль”. Книгу решила написать только ради сына, чтобы он знал о матери правду. Писала не сама, наговорила знакомому писателю на диктофон. Не ожидала, что в результате выйдет такая безнадега. Встречи с читателями, журналистами – страшное дело, все пристают с подробностями. Я горю со стыда. Я ведь очень застенчива, а вы всё спрашиваете и спрашиваете. Самая моя большая ошибка в жизни – то, что я бросила отца моего сына. Эта книга не сведение счетов, это рассказ о жизни, – говорит она, погладив обложку с изображенным на ней пустым плетеным креслом – тем самым, в котором она в фильме спала обнаженной. – Когда я приехала в Лос-Анджелес, кокаин был такой же частью светской жизни, как и шампанское. Сейчас я ничего, кроме запаха масляных красок, не вдыхаю. Я пишу картины, небольшие полотна. Меня к этому приучил Фредди, он не выпускал меня, пока не сделаю пять набросков. С Фредди мы прожили двенадцать лет, внезапно он заболел, у меня обнаружили рак, я выжила, а он умер… Теперь я пишу не картины, а воспоминания: смерть меня приобняла. Главное в моей книге – прощение. Ведь что такое добро, как не прощение? В людях всегда нужно видеть доброе. Сейчас я хочу одного: не читать газет, писать, рисовать, вернуться в детство. Я снова хочу стать ребенком. Возраст в этом только помогает. Оттого я и не делаю косметической операции. И никуда не хочу уезжать из Амстердама, здесь душевно, тепло. Здесь мой сын, мои друзья».

После того как «Эммануэль» сгорит в кинотеатре «Рекс», в результате беспорядков, вспыхнувших в Абадане, в числе офицеров САВАКа погибнет Хасан Сагиди, отец Хашема, его растерзает толпа. Спустя четыре месяца его вдова Тахирэ-ханум с престарелыми родителями и семилетним сыном Хашемом, отдав все спасенные сбережения проводнику, тайно перейдет ирано-советскую границу в Талышских горах.

Я не только ничего не слышал о Хашеме семнадцать лет, но даже почти не вспоминал – вспоминал, конечно, но всегда безотчетно. Необъясним прихотливый механизм памяти! В какой-то момент посреди рабочего дня – посреди Мексиканского залива – я бросал взгляд на клавиатуру строчащего отчет напарника, и мне вдруг могли привидеться его руки с красивыми длинными пальцами, блеск плоских чистых ногтей, которые он носил как украшение, ладонь отчего-то никогда не складывалась в лодочку: он крошит комочек земли, посыпает ссадину на колене. А вот, лежа на животе, правит палочкой скарабея: то откатывает от него навозный шарик с торчащей блескучей соломинкой в боку, то возвращает в путь. Жук, лишившись ноши, тут же превращается в инвалида, будто у него вырвали костыли. Он рыскает по сторонам, не успокаивается, поворачивается вокруг, лапки скребут по земле, ходит юлой, пробует куда-то ползти, но замирает надолго.

2

Взяв из аэропорта такси и маясь в пробке на Ленинградке, я потихоньку разгребал заваленный почтовый ящик в Blackberry. Из нескольких сотен заголовков только два не были отправлены в корзину. Первое – от коммандера Керри Нортрапа, стародавнего моего приятеля, в котором он сообщал следующее.

«Привет. С конца лета я торчу в качестве начальника склада на аэродроме, расположенном на севере Апшеронского полуострова. Каспийское море в точности соответствует твоим описаниям. Изумруд и свинец. Здесь пустынно и хорошо. Думаю, я тут аж до следующего сентября. По крайней мере, согласно котракту. Кое-что уже разведал. Выходные провожу в Баку. Где находится твой остров Артем? На карте полно островов в акватории, но с таким названием нет. Какого он хотя бы размера? Формы? Я готов оказать тебе помощь с поиском LUCA. Скажем, выделить для этого субботу, чтобы скататься на нефтяные поля. Надо ли объяснять, что ты просто обязан меня навестить в своей отчизне?»

Второе письмо было от Ланкастера, моего московского собутыльника, незлобного и смышленого паренька из трейдеров.

«У нас проблемы с алюминием, слишком много издержек, эти русские безумны и брутальны, слишком много убийств и слишком много кровавых фриков. Что касается остального, то просели все продукты и даже вольфрам теперь идет ниже закупочной цены. Весь Glencore отправляется за нефтью на Каспийский шельф. Ergo, уик-энды отменяются».

Иными словами, Ланкастер сообщал о катастрофе на российском сырьевом рынке, о которой я что-то мельком уже читал; откуда следовало, что Роберт вместе с Терезой тоже отбывают на Апшерон.

Всё логично. Хаггинса командировали в Баку поднимать новые объемы спекуляций. Так что мне, само собой, полагается почти двадцать лет спустя отправиться в исток детства, оказаться среди пустоты, которая некогда была личным раем. Заглянуть в пасть смерти. А что. Раз уж Тереза там. Пересчитать клыки. Сбросить семя напоследок. В верную скважину.

Так что деваться было некуда, и за пару недель я выправил себе перевод в бакинский офис GeoFields, ибо при нынешней корпоративной интеграции и моей выслуге лет я могу работать в любой точке мира, где добывается или разведывается нефть.

Вот благодаря чему я скоро узнал, что остров, на котором прошло мое детство, теперь переименован и называется Пираллахи – «Алтарь Бога».

Познакомились мы с Керри случайно, но неслучайно подружились. Дело было на третьем году магистратуры, когда Колот утащил меня на Fleet Week («Неделю флота»).

Керри был тогда на побывке у себя в Walnut Creek и решил тряхнуть стариной. На Fleet Week на рейде Сан-Франциско происходит парад не занятых на боевом дежурстве военных кораблей Тихоокеанского флота США. После чего на весь уик-энд город отдается на растерзание морякам, и полиция Сан-Франциско снимает с себя обязанность прищучивать жриц любви, которые теперь, не скрываясь, выходят навстречу волнам.

Музейное зрелище! На него удобней всего глазеть на О’Farrell у знаменитого на всю страну стрип-шоу Milk Rabbit, в котором работают девушки месяца журнала Playboy. (Керри: «Один раз в жизни это надо увидеть. Как египетские пирамиды».) Здесь на Fleet Week после представления рослые жрицы встречали готовых к абордажу мореманов.

Керри в это время посиживал по барам, наблюдая весь этот ухарский парад, поминая молодость. Как бывший моряк я испытывал лишь теоретическую близость к этому празднику некогда потенциального врага. Я – но не Колот. Ленька взял меня под уздцы, и мы обрушились с Bay Bridge в Downtown: он открыл люк, и в моей бескозырке с ленточками эсминца «Бесстрашный» и с бутылкой вина в руке салютовал косым уже порядком морячкам с авианосца Steinitz, взрывами смеха окатывавших стайки визжащих девочек, сосредоточенных на выходе из угловых баров.

Выбор у меня был невелик: либо напиться, либо вышвырнуть Колота из машины, потому что трезвый пьяного не разумеет. После недолгих колебаний я проявил милосердие. В неизвестном баре разговорились с Керри, единственным, кто обратил внимание на вражескую бескозырку. Он уважительно кивнул и сказал, что провел много времени в океане, преследуя русские подлодки. Скоро Колот стал задирать морячков, я мирил как мог, но тоже уже был прилично пьян. Началось неизбежное молотилово, в результате которого мы нашли себя исторгнутыми из бара для трансвеститов. Керри нас прикрыл и уберег от разъяренных фурий, выступивших на стороне моряцкой братии, кулаки которой уже были ватными.

Через месяц Керри позвонил, и я подъехал к нему в Japan Town перекусить морской щукой на пару. Мы явно понравились друг другу: степенный и правильный Керри, красивый, очень толково увлекавшийся всевозможными гаджетами, способный дать дельный совет и в двух словах провести сравнительный анализ походных ноутбуков Toshiba и IBM, был полон жизненной наблюдательности, пытливости по отношению к существованию вообще.

Я рассказал ему о своей работе и немного о жизни. Откровенность за откровенность – и отныне Керри не дозировал себя, для начала вспомнив несколько случаев из морской практики.

Служил он всё время – четырнадцать лет – на небольших кораблях, в том числе на противолодочном. И вот стоят в порту, уик-энд, он за старшего, все мысли об отпуске. На борту никого, кроме солнца и вахтенных, капитан в отлучке. Вдруг получает приказ – в течение шести часов выйти в море. В Карибском море засекли русскую подлодку, требуется ее обнаружить и выпроводить. Обзванивают всех, капитан прибывает пьяный, с какой-то белокурой бестией, она виснет на нем, когда в кителе нараспашку он выходит на мостик. Тогда Керри говорит капитану: «Кэп, спуститесь в каюту».

Море прет им на грудь, фонтаны бьют над бушпритом, в рубке взрывается солнце… Скоро акустики сонаром нашаривают лодку, и он начинает преследование. Постепенно парочка смещается в центр тайфуна.

Преследуя подлодку, которой любые штормы выше рубки, вы идете не своим курсом и не способны развернуться против волны. Боковая качка страшна – корабль черпает бортом воду, три дня команда не спит и не ест. Подруга капитана, притороченная к койке ремнями, умирает.

Наконец стало спокойней, наконец перекусили. Однако русские развернули подлодку, и та, пройдя под днищем, обратным курсом снова погрузилась в тайфун. Не ели еще два дня.

И тут явилось спасение: от качки оборвался сонар, им пришлось вернуться. Сонар – это такая штука размером с авто и стоимостью два миллиона. Тишина. Из воды показались обрывки тросов: качка.

Благодаря Бога синими губами, подруга кэпа вдоль стены пробралась к гальюну.

Вторая история. Пришли на Багамы за мелким ремонтом. Встали к пирсу. Полдень. Команда предвкушает вечер в порту. Вдруг к тому же пирсу швартуется советский крейсер. Он выше в два раза.

Капитан отдает приказ, требующий от команды осмотрительности и приличного поведения. Русские матросы свешиваются с борта.

Смеркается. Огненный планктон всплывает над горизонтом. Американцы сходят на берег. Ночью они жестоко ссорятся с местной шантрапой, в результате чего ловят одного багамца, раздевают его донага и сажают в лодку без весел.

Сами продолжают увеселенье. Утром подымаются на борт, валятся спать. В полдень взвывает тревога. На борт ради мести проник тот самый багамец. Поднятая по тревоге команда наставила на него стволы.

Голый Тарзан бьет себя в грудь, кричит и плачет. На всё это сверху внимательно смотрит русский крейсер.

Его третья история была о том, как их корабль две недели крутился вокруг только что спущенного на воду первого советского авианосца «Киев».

Русские зачехлили все агрегаты и самолеты. Жизнь на палубе вымерла. И вот наконец американский корабль скрывается из перископа.

Застоявшаяся команда авианосца всё расчехляет и срочно начинает драить каждую заклепку. В этот момент с удалившегося корабля взлетает геликоптер и, вернувшись, снимает авианосец с двух облетов. Матросы с мокрой ветошью, регулировщики с флажками, с замком тормозной катапульты в руках, летчики в шлемах – злые, веселые, испуганные лица, открытые рты.

История последняя. Керри слышал ее от одного советского военного моряка на заре перестройки, когда в качестве жеста доброй воли прибыл в компании с военным атташе в Севастополь.

История такая. Советский крейсер, приписка – Петропавловск. На корабле толпы крыс. Вечная пасмурность. За сотню убитых пацюков дают десять дней отпуска.

На крейсере ад, сплошное железо, стальное море, броненосец. Убитым крысам отрубают хвосты. Десять хвостов – сутки жизни.

Великая страна плывет вдоль борта, отстает, пропадает за кормой. Над ледяным морем идет снег. Крыс ловчей всего убивать двумя железными шарами.

Их толпы, но они умные. И вот один матрос за год накопил девяносто хвостов. Хранил их в тряпочке, сначала прятал под матрас, потом зашивал внутрь.

Перепрятывал, пересчитывал и проверял. Всё равно у него их украли. История эта меня ввергла в свой личный мрак. С нее и началась наша дружба с Керри. Отныне, если он был доступен, я выпивал только с ним, считая все остальные питейные компании пустой тратой времени.

Выйдя на пенсию и похоронив жену, Керри стал маяться и нанимался по всему миру в надежде когда-нибудь отойти от дел совсем и потихоньку сгинуть где-нибудь в Северной Африке. Он тосковал по морю и старался быть всегда поближе к морскому горизонту. Писал по ходу дела толковые рецензии в Wise Widgets на различные новые технические прибамбасы, которыми всегда был обвешан, как Джеймс Бонд, прикинувшийся новогодней елкой, – и регулярно устраивался на работу во всевозможные сомнительные места. То вербовался в навигационную службу на авианосец и звонил мне раза два в год из Персидского залива или от мыса Горн – из чрева плавучего атомного монстра размером с город, предупреждая, что скоро нагрянет на побывку и чтобы я поберег здоровье перед совместным загулом; то нанимался штурманом на сезонную ловлю крабов; или ходил пугалом пиратов на ракетных катерах в Аденском заливе; или вербовался на многочисленные иноземные военные базы, благо их у его имперской родины предостаточно. Для него военные люди были психологически более переносимы. Я всегда питал отвращение к военщине, но Керри ни разу не дал мне повода. Уверенная рациональность его поступков и мышления всегда подтягивала меня внутренне, точно так же, как не давала сильно пьянеть во время наших возлияний. Другое дело, что по выпивке мы с ним были в разных весовых категориях. Он мог выпить море. Для меня же крейсерский потолок – полпинты. За пятнадцать лет знакомства я дважды ездил к нему на Аляску, где он торчал завхозом на космическом радаре и где мы хорошо порыбачили, нахлыстом ловили лосося, даже научился сушить в воздухе муху – раскручивать над головой пятидесятифутовый шнур с искусственной приманкой на конце, которую следовало немного просушить на такой карусели перед очередным забросом в укромный бочажок, чтобы она не сразу тонула и выглядела естественной для рыбы… Так что сообщение, что теперь он на Апшероне и готов воочию проверить мои рассказы о родине и даже слать мне пробы на LUCA (откуда бы ему взять карту соответствия пластов и скважин?), укрепило меня в мужестве вернуться в места, где прошло детство.

Глава 7

Воблин исчезает на время

1

Керри был надежный мужик, не раз проверенный в различных передрягах, о самой серьезной из которых следовало бы сейчас рассказать, тем более история эта, хоть и не была окончательно завершена, получила в дальнейшем очень странное и значительное продолжение. Дело было так.

Сто лет назад, в разгар популярности всевозможных тематических сетевых групп, я заочно познакомился с Владимиром Воблиным. Это было еще задолго до появления социальных сетей, но уже после заката FIDO-конференций. Воблин постепенно для меня и для многих стал отчетливым виртуальным предводителем. Всё началось с почтовой русскоязычной рассылки по океанографии и лимнологии, несколько раз менявшей движковый сервер и остановившейся наконец на yahoo-groups. Владимир Воблин, как он утверждал, работал в лимнологической лаборатории хайфского Института океанографии, базировавшейся на Мертвом море. Он лучше многих разбирался в геологическом устройстве места будущего Армагеддона и работал, в частности, над библейскими геологическими загадками, например, над загадкой исчезновения Содома. Как водится, в группе постепенно выделились несколько лидеров. Воблин объявил раскол, и просветленная часть аудитории устремилась за ним, в незамутненное и непростое будущее.

Воблин обладал широким кругозором и никогда не повторялся в своих остроумных и безупречных, небольших, но глубоких исследованиях, к которым присоединялись порой конгениальные комментарии участников рассылки. Например, разве не интересно всерьез разобраться, какую именно рыбу ловил апостол Петр, какой рыбой окормлял народ Христос? Что такое тилапия, мушт, амус? Почему с каменистого берега озера Кинерет на удочку ничего, кроме карпа, не ловится?

Ибо тилапия – мушт, рыба святого Петра – питается исключительно планктоном, который вместе с водорослями прилипает к ее языку, полному тягучей слизи, из которой все-таки умеют выбраться мальки, нашедшие убежище во рту родителей, и поймать ее можно только запрещенной ныне сетью. Разве не интересно узнать гипотезу, объясняющую, почему Иисус мог пройтись по воде? Оказывается, в районе деревни Бейт-Шева на дне Генисаретского озера бьют соленые ключи: соль способствует снижению температуры и, следовательно, замерзанию воды даже при плюсовой температуре. Разве не интересно узнать о результатах глубоководного погружения в самой низкой точке Земли, на дно Мертвого моря? Каков его, дна, рельеф, какой состав ила, почему северная, заросшая плавнями часть моря кардинально отличается от пустоши купоросного южного? Какие доисторические эпохи мы минуем, спускаясь на автомобиле по шоссе к Кумрану? А с южного направления, от Беер-Шевы? Неужели не интересно знать, как воинство антихриста окажется погребено в расколе, образованном лопнувшей Иордано-Аравийской синклиналью, вновь дрогнувшим Сирийско-Африканским рифтом, отделяющим Аравию от Африки?

С годами я сильно привязался к воблинским обзорам научных и общественных тем, к этому одновременно глубокому и легкому автору, лишь изредка допускавшему субъективную ноту в обсуждении. Нельзя сказать, что кто-то из сотни участников рассылки был к нему приближен. Лишь три или четыре раза я лично списывался с ним по более или менее формальным поводам, в основном научным. Я привык к этой рассылке, как привыкают к утренней чашке кофе. Новостные его обзоры – Voblin News — были предельно сжаты, всё самое лучшее – отборное, никакой бессмыслицы или перегрузки, альянс такта и ума, в меру искрометного, никакой поверхностности или глубокомыслия.

И вот этот человек после девяти лет практически ежедневного выхода на связь внезапно исчезает после одной из ряда странных публикаций в своем сетевом журнале (тогда уже появились блоги, и они стали наилучшей исторической заменой всех пробных способов социализации, включая экспертные сообщества). Я давно заметил, что на протяжении ряда лет в новостных обзорах Воблина (user VVoblin) мелькали сообщения о фактах семейного насилия в арабских деревнях близ Иерусалима. Именно так: задним числом стало ясно (мне, во всяком случае), что все эти факты неслучайны и играют решающую роль в исчезновении Воблина. Все они были объединены географически: окрестности Иерусалима. Предпоследняя запись в дневнике VVoblin рассказывала об убитых женщинах-палестинках: две сестры в арабской деревне Мукабр были найдены задушенными, третья спасена после того, как попыталась выпить кислоту и повеситься.

Воблин пропал внезапно. Случалось такое и раньше: долгосрочная командировка, полевые работы, простуда. Но всегда это сопровождалось предупреждениями о перерыве трансляции. Или внезапными прорывами в паузе, телеграфного типа: «На самолете пограничников на высоте 50–70 метров пролетаю над всем Иорданом: от долины Ийона до исхода южного Арава. Машу бедуинам рукой». Последняя запись в судовом журнале была незначащая, очередная ссылка на песни Офры Хазы, на саундтрек к кинофильму «Королева Марго» (в моем сознании объединена с Офрой именно благодаря Воблину, большому поклоннику обеих).

Через две недели все бросились его искать. Однако выяснилось, что два ip-адреса, по которым он выходил на связь, провайдер может открыть только по решению суда, а суд пропажу виртуального лица пока не рассматривает как повод к розыску физического. О Воблине ничего толком не было известно, кроме того, что жил он в приморском пригороде Тель-Авива. Эмигрировал в середине семидесятых, в юности изначально обитал близ Яффо по соседству с кварталом йеменских репатриантов (собственно, из этого квартала и пошло его увлечение Офрой Хазой, соседкой). Воблин всерьез увлекался прикладной математикой, то есть созданием математических моделей геологических процессов (родственная мне грань), был полиглотом, знал все европейские языки, включая скандинавские, знал японский, что было особенно ценным и позволяло нам с его помощью обозревать обратную сторону Луны – неанглоязычную часть цивилизации… Лет ему было около пятидесяти пяти, может, больше. Надо ли говорить, что поиски среди сотрудников Института океанографии не привели ни к каким результатам. Ни один из них не состоял в нашем сообществе, а те, к которым была обращена неожиданная просьба просмотреть материалы по Воблину, своего рода составленное нами «досье», решительно утверждали, что не знают ни одного сотрудника своего института (из восьмидесяти четырех по списку научного состава), который мог бы хоть как-то соответствовать данным приметам, описаниям, идентификационному портрету. Мы были озабочены поисковыми работами еще месяц. Постепенно вспышки обеспокоенности и ламентаций о покинутости возобновлялись всё реже… Надо ли говорить, что ни один сотрудник лимнологической лаборатории на берегу Бат Ям никогда не слыхал о сотрудничестве с пограничниками по поводу снятия реперных смещений и уж тем более о вольных полетах над Иорданом? И что в Институте океанографии нет ни одного ярко выраженного полиглота?

«Был ли Воблин женщиной?» «Безнаказанно ли самоубийство сетевого персонажа?» «Как он мог так поступить?» «Не случилось ли чего плохого?» «Инфаркт? Инсульт?» «Найти родственников!» «Пусть не будет свиньей, пусть просто даст знать, что всё в порядке».

Подобные стенания еще долго распространялись в сетевом эфире. Их эхо я обнаружил уже в поле, в разгар поисков. Ибо в первую же неделю я втихую начал личное расследование. Почти сразу у меня в голове вспыхнула гипотеза, и я позвонил Керри, чтобы изложить свои абсолютно голословные соображения. Но интуиция просто вопила.

Для начала я выяснил, что единственным откликом в мировой печати на трагедию в Мукабре была статья ирландской журналистки, спецкора BBC в Рамалле Кэтрин Патрик. Я поднял все случаи, о которых сообщал Воблин за семь лет, – убийства жен, сестер, дочерей, надругательства над женщинами, все более или менее мрачные случаи, связанные с узаконенностью шариатом ничтожества женской сущности. Оказалось, что ирландка писала о всех этих случаях.

Я написал Керри, объяснил проблему, и мы рванули с ним в Израиль (я из Остина, он из Дубая через Кипр), где в МВД добыли список пропавших без вести сразу после даты исчезновения Воблина. Через ближневосточное бюро ВВС мы отыскали Кэтрин. Мужеподобная рыжая журналистка была жесткой, но открытой и четкой в общении. Она ничего не знала о Воблине, обо всех интересовавших нас случаях она получала информацию по факсу, защищенному антиопределителем номера. Поставленные в тупик, мы собирались уже восвояси, как вдруг в русской рекламной газете я наткнулся на объявление, предлагавшее отправиться на экскурсию в недавно открытую археологами каменоломню, где добывался камень для строительства Второго Храма. Через несколько часов мы рассматривали огромные известковые глыбы, перфорированные, но так и оставшиеся в своем ложе. Я рассматривал их и думал о том, что услышал утром от Кэтрин, рассказывавшей подробности некоторых убийств этих несчастных девушек, принесших позор своим семьям: как их закапывали живьем, как забивали камнями.

Под конец экскурсии наш гид, харизматичный сухой бородач, с посохом в говорящих руках, в вельветовой толстовке хипповской расцветки и в тюбетейке, сделал объявление о завтрашнем пешем походе по некоторым раннехристианским достопримечательностям в окрестностях Иерусалима. Мы тут же записались и назавтра произвели скрытную разведку местности, по пути расспрашивая нашего гида о местонахождении упоминавшихся Воблиным деревень. Как оказалось, все они располагались в одном гористом локусе вокруг двух поселений – Каны и Халсы.

2

В аэропорту, стоя в очереди на досмотр багажа, я рассказал Керри свою версию виртуального мессии. Идея в том, что мессия вовсе не один человек, а эпоха. Уже много смысла, да? Но это не всё. В любой стране, в пределе – во всем мире – при должном развитии цивилизации можно построить сетевое гражданское общество, чья мораль и экономика могут быть мощнее того, что есть в реальности. И вот в таком зародыше, в некой социальной сети появляется пользователь-герой, который, основываясь исключительно на своем виртуальном образе, начинает вести людей в сторону света. Это трудный момент, так как должна быть некая степень достоверности и явленности, некая плотность человеческого вещества, но тем не менее каким-то чудом ему удается решить эту задачу. Вся суть явления в том, что перед мессией не стоит цель убедить всех в своей реальности. Нет задачи убедить кого бы то ни было ни в реальности своей смерти, ни в реальности своего воскрешения. И потом виртуальное социальное образование способно вести себя как отдельная личность…

И тут Керри спрашивает:

– А нет ли у тебя желания возродиться под именем Воблина? Ты же хорошо знаешь его манеру, его ум, стиль. Тебя не увлекает эта идея? Ведь тебе, поди, скучно сидеть на буровых – там и заняться-то толком нечем.

VVoblin – Vlaдимир Vоblin otlichalsya тем, что часто не то ради zабавы, не то для сохранности хоть каких-то следов при нарушенной кодировке zameнял в сообщениях чаctь буkв лаtinиtsей…

Да, в поисках Воблина я не отказывал себе в импровизации, но реальность выявила: интуицию я пробудил в верном направлении. Я исходил из того, что один из главных мотивов, который мог бы двигать Воблиным, – страстное желание справедливости, которое он доказывал не раз на протяжении десятка лет. Оно и было фундаментом всеобщей симпатии к нему. Мотив этот и был взят в качестве главного топлива. Было выдвинуто предположение, что Воблин в одиночку совершал подвижническое дело: каким-то специальным разведывательным способом выявлял факты насилия над женщинами в арабских деревнях близ Иерусалима и, чтобы избежать ненужных контактов с полицией, поставлял эту информацию общественности через сотрудницу отдела Ближнего Востока BBC. Оставалось выяснить детали сбоя, в конечном итоге приведшего к трагедии.

«В арабской деревне Джабль Мукабр возле Иерусалима убиты (задушены) две сестры, Амани Шакират (20 лет) и Рудина Шакират (27 лет). Третья сестра в тяжелом состоянии (выпитая кислота плюс попытка повешения) была доставлена машиной “Красного Щита Давида” (так в Израиле называются неотложки) в больницу, и израильские врачи сумели вернуть ее к жизни. Хотя она пока всё еще в тяжелом состоянии.

Но об этом не рассказало радио в новостях, когда я ехал с работы. Это вам рассказываю я.

Неужели никому-никому, кроме меня, нет дела до этого жуткого преступления?! Но почему?! Где сотни организаций по борьбе за права человека, где сотни тысяч активистов, где телебригады, газетчики, журнальщики?

Неужели такая мертвая тишина только потому, что убийца (который скрылся и находится в розыске) – это не “сионистские агрессоры”, а их собственный брат? Родители девушек и жена их брата подозреваются в соучастии в убийстве и в настоящее время арестованы. Причина убийства – “семейная честь” (попытка сблизиться с немусульманскими парнями)».

Как Воблин мог отслеживать акты насилия в совершенно закрытом обществе? В детстве я жил в поселке, в семейном домострое которого царил шариат. Когда мне было лет десять, я долго стоял во дворе дома, где в верхнем этаже муж избивал жену. Никто не защитил женщину, истошно вопившую на всю округу. Прибывший участковый топтался в подъезде.

Воблин, пользуясь для наблюдений хорошей оптикой и удобством гористой местности, высматривал в арабских деревнях дома, в которых творилось беззаконие.

Его обнаружили?

Полиция выдала нам список, в котором образу Воблина соответствовала только одна персона: Владимир Евгеньевич Зорин, шестидесяти двух лет. Всё верно – прикладной математик, работал в совместной с японцами софтверной компании. Касательство к геологии исключительно косвенное. Объявлен в розыск по заявлению, последовавшему от соседей и работодателя. Вдовец, жил в Несс-Ционе, близ Тель-Авива. Хобби – велосипедные прогулки по пересеченной местности. Его Honda Civic с велосипедным багажником найдена на паркинге супермаркета в пригороде Иерусалима.

Сведения эти были в общем-то бесполезными.

3

Неистовая Кэтрин – профессиональный расследователь бесчинств шариата. Она показывает нам мутные фотографии людей в белых мешках, полукругом стоящих на коленях перед толпой, вокруг – ровная бурая земля и камни размером с кулак или мельче. Сама фотография – по цвету, качеству и каменистому рельефу напоминала снимок поверхности Луны. После я шел и думал о камнях. Как они лежали, густо разбросанные. Соображаю, как долго нужно было бросать, чтобы на такой площади с такой частотой… Фотография была настолько плохого качества, что ее нельзя было использовать как документ. Я шел, смотрел под ноги, думал о фотографии, отвергнутой воображением. Я не думал ни о варварстве, ни о справедливости, ни о милосердии. Я пытался понять, почему на той фотографии было что-то не так – не в сути изображения, пусть и схематической, не вызывающей ни доверия, ни толчка к открытию, – но некое нарушение… Наконец я понял: камни, разбросанные вокруг белых кулей, – это сор. Кто-то насорил, думал я, надо всё это прибрать, подмести, дать по рукам, чтобы неповадно…

Тем временем мы давно уже шли по дну гладко вылизанного каменного желоба. В русле, не просохшем после дождей, о которых и думать в таком пекле было невозможно, встречались в углублениях кипяченые лужи, зеленые и синие, в зависимости от породы камня, солнца и тени, иные по щиколотку, по колено, а один раз я провалился по пояс и долго выбредал на склон; спустя километра два-три, когда уклон стал забирать совсем уж круто, приходилось подтягиваться в упор, наваливаться грудью. Когда колени при подъеме стали тыкаться в подбородок, только тогда Кэтрин взяла круто вбок, и мы нашли тень в масличной рощице. За склоном журчал ручей, я опорожнил литровую бутыль, наполнил, выпил залпом, набрал еще и снова выхлебал. Вернулся и завалился навзничь. Кэтрин приняла от меня бутыль, напилась и продолжила разговор с Керри, я плохо их слышал. Наконец Керри передал мне фотографию. На ней девушка в белом одеянии, в коконе, стояла по пояс в земле, склонившись, пытаясь вырваться, – миловидная, юная, с плачущим, умоляющим лицом. Двое худых мужчин с белыми повязками на лбах лопатами орудовали вокруг нее. А на переднем плане справа женщина в черных очках, в хиджабе, подпоясанная портупеей, нагнувшись, что-то делала руками с землей… Я подумал: тяжело им будет навалить холм поверх нее – оставался еще метр.

В кроне маслины прямо надо мной загукала горлинка.

Керри разулся и теперь по-птичьи переминался на раскаленных камнях. Мужеподобная Кэтрин протянула ему руку, но он отстранился и поскакал в тень.

От автобусной станции, покружив по гористым улочкам Иерусалима, мы выбрались на окраины города, свалились в ущелье. Скоро иссякли задичавшие поселения, разбросанные по склонам нагорья, и спуск, ведущий к Мертвому морю, набрал угол наклона, стал очевиден ногам. Километров восемь мы прошли по обочине, раза три отмахнулись от притормаживавших арабов (зеленый номерной знак), которые жестикулировали и что-то призывно выкрикивали. Не останавливаясь, мы вступали по колено в синеватый выхлоп дизельных движков их допотопных «мерседесов». Керри считал, что арабы предлагают подвезти нас к месту ближайшего линчевания, я с ним не спорил. Овражистая, холмистая местность просматривалась плохо, извилистая дорога с каждым поворотом открывала новые лекала рельефа, новые сангиновые оттенки грунта. Закат скользил по щебнистой пустыне, оттягивал от холмов долгие тени, смягчал абрисы склонов, контуры валунов и раскрошенных утесов. Миновали перекресток, на котором у автобусной остановки в облаке дорожной пыли, засвеченном снижающимся солнцем, толпились солдаты, бедуины, стоял привязанный к дорожному столбу ослик, груженный горой соломы. Его длинная морда, жесткая ровная щетка загривка, чуть бешеный косящий вниз глаз вытянули диагональ первого кадра. На втором сухая, в синеватых жилах, загорелая рука бедуина, с сучковатыми пальцами и зеленовато почерневшим, почти слезшим ногтем на большом, собирающая поводья, колючие глаза, стародавняя щетина на иссушенном лице, сизый загар, выражение немощи в запавшем рту; волнистые края куфии придавали облику женскость. На третьей – разбитое, стертое копыто, камушки и пыль.

Наконец, следуя карте, мы свернули на грунтовую дорогу, перевалившую за два или три кряжа, проплутали по каменистым нагорьям, наивно следуя метам, указующим направление и степень сложности троп: синие стрелки или просто черточки масляной краской на крупных камнях; в иных местах появлялись черные, отмечавшие ответвления в непреодолимые на первый взгляд обрывы. Мы их старались тщательно избегать, но потом черные метки пошли встречаться вперемешку с синими, пунктир этот замельтешил в глазах, жгуче залитых потом, и вдруг пропал. Стремительно темнело, и палатку на первой подходящей площадке мы ставили почти на ощупь; затем при трепещущей в пластиковом стакане свечке отламывали сыр, запивали белым вином и вслушивались в потрескивающую саранчой и цикадами глубину Иудейской пустыни, накатывавшей от горизонта сочным валом Млечного Пути. Закопченный стаканчик сжимался от нагрева по мере опускания пламени, кривлялся. Керри занимали три капли сияющих светил. Он рассказывал о параде планет и гадал, где же еще четвертая. Невежа в астрономии, я фотографировал всходящую Луну с ее тенистым краем, зазубренным горами и крапинами кратеров. Привинтив штатив, снимал на минутной выдержке весь долгий ход пустыни, провалы тьмы и чуть подсвеченные конусы вершин. Вдыхал заструившийся бриз, остужавший одну часть лица, в то время как горячая земля дышала в другую. Вздох остывающих камней, мелкие струйки осыпей, вскрики неожиданных в этой голой местности птиц – лишь царапали глыбу тишины.

Палатка стояла под уклоном, и всю ночь мне снилось, что я соскальзываю в пропасть. На рассвете две или три птицы очнулись поблизости с пронзительным свистом переклички. Обнажив объектив, я пошел их искать и нашел – иссиня-черных, с голубым пером в крыле, над лужицей, натекшей из-под камня.

До полудня мы выкарабкивались на замеченную в бинокль тропу и потом шли по ней в сторону ложа шоссейного русла и далеких рощиц, многоярусно темневших поверх невысоких гор верблюжьего цвета. На тропе нам никто не встретился, хотя внизу я отмечал следы бедуинских стоянок – черные пятна кострищ, квадраты и круги, выложенные камнями, державшими края войлочных шатров. На тропе я наткнулся на два окурка, пивную банку и пустую бутылку из-под арака. Только однажды вдалеке на склоне, на незаметной глазу тропинке мы заметили силуэт человека – женщины, ведшей под уздцы шаткую костлявую гору верблюда. Траверсом мы взошли и немного спустились с перевала в заросли, чтобы внезапно обнаружить себя в заброшенной деревне, полной задичавших садов. Обрушенные и вполне целые дома в два-три этажа стояли на склоне то тесно, то на отдалении друг от друга. Деревня казалась совершенно опустелой, ворота дворов были распахнуты, грунт намертво ухватил створки. Внутри была видна заросшая травой рухлядь, выбитые узкие окна сквозили сумраком, наклонными токами солнечного света, обнажившимися под штукатуркой ромбами обрешетки. Карта сообщала название заброшенной деревни – Лифта. Мы осмотрелись и сверились с компасом, соображая, как выгодней миновать Лифту, чтобы попасть на дорогу, ведшую к искомой Халсе, до которой оставалось всего три-четыре километра. Как вдруг в конце улицы из ворот вышли двое косматых парней, одетых в одни шорты, и, даже не взглянув на нас, завернули за угол, звонко стуча по пяткам кожаными сандалиями. Мы ринулись за ними и скоро услышали хохот, бренчание гитары, гулкий грохот ударившегося о воду грузного тела. Перед нами открылся каменный бассейн, просторно оправленный вокруг заводи. Нависшие над бассейном деревья хранили прохладу, шедшую от воды. У берега бассейна лежали обшарпанные мольберты, рамы с грубо натянутым холстом, обращенным вверх изнанкой. На краях бассейна сидели четыре голых бородача, с ними разговаривал пятый, плававший, протяжно фыркая и отдуваясь, у болтавшихся их пяток, растопыренных обезьяньих пальцев. К нам обратился скелетообразный парень в круглых очках.

– Разрешите представиться, меня зовут Симха Сгор. Вы находитесь в Лифте, в поселении свободных художников.

– Привет. Я – Керри Нортрап, отставной военный. А это мой друг Илья Дубнов, геолог. Мы направляемся в Халсу, – зачем-то сделал обманный маневр Керри.

– До Халсы рукой подать, – махнул за спину Симха, и я увидел, как выдались его ребра. – Там живут наши друзья, арабские дети, очень славные. Они приходят к нам дружить, учиться рисовать. В этой стране почти никто не умеет общаться с арабами. Да и наши юные друзья не говорят дома, что ходят к голым евреям в Лифту учиться размазывать краски по холсту.

– У вас интересная фамилия, Керри ее не выговорит, а я попробую. Сгор, правильно?

– Да, именно. Сгор. Симха Сгор. Вы говорите по-русски?

– Говорю.

Лишь посмотрев в глаза этому вдрызг обкуренному русоволосому парню, я сразу догадался, что наконец-то можно перейти на русский.

Керри отошел к бородачам и спросил разрешения искупаться. Они не говорили по-английски. Я перевел вопрос, а Керри показал – помахал, как пловец, руками, и художники обрадовались:

– Давай, давай, мужик. Окунись за милую душу. Очень жарко, охлади тушку. Эдик, сбавь обороты, прибейся к берегу, дай Америке искупнуться!..

Эдик отозвался оглушительным фырканьем, подняв завесу брызг. Улыбаясь как-то внутрь рта и уголков глаз, Керри стал стройно раздеваться.

– А что такое – Сгор? Что означает это слово? – спросил я парня.

– «Сгор» на иврите – глагол «закрой». Очень энергичное слово. А Симха – «радость». Мне нравится мое имя, – сказал Симха и замер взглядом, направленным мне в грудь.

Я тоже посмотрел себе на грудь, но ничего, кроме пуговиц на своей любимой клетчатой рубашке, не увидел.

Вдали из-за развалин показались две девушки. Медленно, шатко, поправляя, вытягивая за ухо длинные пряди, они прошли мимо бассейна и обернулись на Сгора.

– Вы скоро? Мы купаться хотим, – заторможенно произнесла долгоногая черноволосая девушка в черепаховых очечках, топе и с татуировкой в виде свирепой морды минотавра на пояснице. Вторая, белокожая, болезненно тронутая пунцовым загаром, в бумазейной блузке и с полотенцем на плечах, вероятно, в обычном состоянии энергичная, быстрая, уверенная в себе, что-то хотела сказать, но передумала со вздохом, покраснела.

– Машечка, сичас, сичас уйдем, – тонким голоском выкрикнул до сих пор молчавший художник с холщовой повязкой на лбу. – Пускай только интернационал остудится.

Девушки постояли отвернувшись, взяли мольберты, холсты, на которых, мне показалось, мелькнула абстракция, и пошли потихоньку в гору, сомнамбулически карабкаясь меж валунов.

Тем временем Керри рассматривал дырку в носке. Покачал головой, пожал плечами, блеснул грудными латами серебряной шерсти и скользнул ногами вперед за бортик, погнал волну на край плотины мощным брассом.

На тканевой полоске, шедшей через лоб художника, было что-то написано, густо, с завитушками. Я попробовал вчитаться и… осекся. Однажды в Москве я решил зимой погулять по Петровке, пройтись переулками. Только что выпал снег, всё вокруг вдруг стало будто нарисованным серебряным карандашом по ватману. Мне нравилось по такой погоде проскользнуть за жильцом в подъезд, подняться на последний этаж, чтобы осмотреться с вышины на холмы заснеженных скатов крыш… И вот я намерзся, зашел по дороге в церковь погреться над свечным костром и попал на отпевание. Два покойника дожидались своей очереди. Третий отпевался в присутствии малого числа родственников и россыпи гвоздик; малорослый, тщедушный священник, гулко распевая, ходил вокруг с кадилом. У изголовья стоял юноша в ризе с посохом-подсвечником и косился на лоб мертвеца, покрытый бумажной полоской с молитвой. Я всмотрелся: твердые ясные черты воскового лица, непропорционально большая лысая голова, твердые губы, очень выпуклые веки. Похоже, где-то под сводами отдыхает его душа. А может, ей совсем нет дела до всего этого и она уже выпарилась медленным огнем жизненного равнодушия и теперь только рада своей подвижности, как я бы радовался левитации…

Полдневный зной почти поглотил фигурки девушек, а я почувствовал свою душу, подавшуюся за ними. Страшно было смотреть в добела раскаленный дымчатый гористый простор отсюда, из-под густой сени деревьев, наполненной дыханием прохлады, шедшей от запруды.

Я дождался Керри и сам рухнул в воду, поплавал, косясь на запрокинувшегося на спину китообразного Эдика. Затем Симха Сгор провел нас через два дома, чтобы показать свои творения. На всех этажах на уцелевших участках штукатурки мы увидели пронзительные фрески на тему ада и рая. Они были исполнены на современном материале: иерусалимские улицы, витрины, люди, отраженные в них, цветы и овощи; мука и наслаждение были переданы техникой негатива, сочетавшейся с нормальной экспозицией. Симха пояснил:

– Я изображаю не вполне цветовой негатив. Если его обратить, проявить, реального изображения не получится. Я пробовал. А получится именно незримое, жители нереальности, поселенцы поту-сторонности. Только так, мне кажется, возможно изображать невидимое…

– Понимаете, – добавил он, додумав пояснение, – когда кругом есть только два четких полюса – видимое и невидимое, очень трудно передавать метафизическую составляющую нашего бытия. А я всегда, когда иду по Иерусалиму, представляю этот город раскаленным смыслом добела, до прозрачности. Вот это представление мне и подсказало, как надо изображать неизображаемое.

Другие художники не рисовали фресок, а складировали холсты, записывали их многократно. Кое-что мы посмотрели – портреты, натюрморты, два-три пейзажа, изображавших саму Лифту, – белокаменные руины на заросшем склоне.

Мы собрались уходить. Симха вызвался вывести нас на тропу до Халсы. Слово за слово, и он по пути поведал, какое странное место мы посетили. Жил-был в Иерусалиме поэт по имени Осс, Ося, настоящий Че Гевара психоделической революции. Сейчас он слепой и парализованный, иногда его можно видеть на балконе дома в одном из пригородных поселков на въезде в Иерусалим. Он сидит с прямой спиной, обратившись лицом к великому городу, погружающемуся на дно заката. Некогда Осс был молод, красив, агрессивен и сообщал всем, что он – великий русский поэт. Ровесники Сгора в те времена воспринимали Осса как пророка. Однако стихи у него были невеликие. Зато среди иерусалимских первооткрывателей психоделических новых земель он слыл самым бесстрашным и безрассудным. Для Осса не существовало понятия точки невозврата, он составлял химические букеты, химеры самых немыслимых сочетаний. Лев с головой быка, стая нетопырей, облепившая кабана, безголовый тарзан с шестом и на лианах – всё это летело ему в вену в любых количествах: если в этот раз он вернулся обратно, значит, в следующий раз надо взять еще сильней, выше, страшнее. Осс сам пробовал синтезировать новые средства, культивировал научный подход, и всё не для низкого кайфа, а ради дальних орфических пространств, ради попытки проникнуть туда, где никто до него никогда еще не был – вот в чем состояло его подлинное поэтическое призвание.

У Осса был друг – Эдичка Саулов, тат-дагестанец, бандит из Нетании, где шастал по улицам с корешами, в пиджачке и с заточкой в рукаве, стриг сутенеров, брал долю с подпольных казино. Однажды наступило тяжелое время, пришлось торговать наркотой. Эдик по случаю лизнул «Бриллиантовую Люсю», после чего бросил бандитские замашки, переехал в Иерусалим, чтобы влиться в ряды психоделических воинов, и основал колонию здесь, в Лифте. Жители Лифты оставили свои дома в 1948 году, деревня задичала, была поглощена зарослями. Лишь хасиды регулярно приходили совершать очистительные ритуалы к источнику, где мы купались. Иерусалимская мэрия послала в деревню рабочих, и они как умели порушили дома, кое-где подорвали, кое-где обмотали колючей проволокой, чтобы деревню никто не смог снова заселить. Основанная Эдиком колония носит чисто психоделический, творческий характер: в Лифте все пишут картины, или стихи, или песни. Сюда этой зимой приезжал из Омска с концертом знаменитый рок-анархист Егор Зимин. Здесь часто находит прибежище известная поэтесса Марина Доценко. Симха появился в Лифте два лета назад и, судя по его работам, по его связным, объективирующим ситуацию рассказам, вполне мог бы относиться к интеллектуальному зерну общины.

– А не встречался ли вам здесь когда-нибудь человек по имени Владимир Воблин? – спросил я напоследок, когда Керри пожал Симхе руку. Я уже мысленно представлял, как скоро нас с Керри поглотит зной, как размажет наши силуэты белесостью по засвеченной сетчатке Сгора, как поднимется над головой звенящий раскаленный полдень, как вскрикнет, зацокает цикада, как я сойду с тропы и выслежу ее, крупную серебристую муху, отупело скворчащую в припадке бесчувственной страсти на каком-нибудь колючем кусте, оступиться в который – значит стать в один миг оборванцем.

«Надо будет, как Керри, обзавестись очками от солнца», – подумал я.

4

– Воблин? Слышал. Тут много разного народу показывается. По субботам у нас что-то вроде фестиваля. Воблин запомнился. Одно время он появлялся здесь часто. И в округе его видели не раз. Он ходил по арабским деревням. Что-то ему там было надо. Я думал, он этнограф. Такой высокий спортивный дядечка, довольно пожилой. Волосы отбрасывает назад, говорит бойко и связно. Предметами арабского быта интересовался. Приносил, показывал скалки, ступки, кофейники. Но, кажется, это была отмазка, чтобы не приставали. Может быть, он на рынке барахло это покупал и брал с собой как индульгенцию. Держался в стороне, слушал стихи, песни у костра, но ни с кем подолгу не говорил, хотя был приветлив. Приезжал на велосипеде. Я его однажды спросил, как ему тут по нашим горам на велике, тяжко, должно быть? Тут и пешком… А вообще на него никто особенно не обратил внимания. К нам часто доверенные люди приводят экскурсии – просто посмотреть. Мне всё равно, кому показывать свои работы. Считайте, что мы живем в музее и цирке одновременно. Есть постоянные зрители. Но их не так много. Больше проходящих, как Воблин. Но, я же говорю, он одно время часто к нам захаживал. Искупается, отдохнет в теньке, может, задержится до вечера, когда все из закутов повылезают к костру. Его я больше из-за странной кликухи приметил. Вроде старец чинный, академический даже, а кликуха несерьезная, извините.

– Его Владимиром звали, – сказал я, боясь спугнуть вдруг взволновавшегося Симху.

– Он себя только Воблиным назвал. Я еще подумал: «Во, блин, гоблин». Как-то так хамски подумал. А ведь над фамилией грех смеяться. Над фамилией смеяться, как над калекой. Фамилия всегда калека, правда?

– Когда его последний раз видели? – строго спросил Керри.

– Месяца два-три назад, в начале лета, кажется. – Симха Сгор поправил очки, съехавшие с переносицы, и аккуратно снял муравья, ползшего по его лодыжке. – Я подумал, что он приезжает сюда к отшельнику, – сказал, помолчав, Симха.

– Какому отшельнику?

– Однажды я его видел. Все знают, что в окрестностях Иерусалима много скитов еще раннехристианских времен. Небольшие пещеры с вырезанными в стенах крестами. Некоторые из них и сейчас заселены монахами. Но попадаются и бомжи. Мы, например. Я. Один отшельник живет над Халсой. Наши его встречали несколько раз. Нас с Машкой он вяленым диким инжиром угощал. Ласковый, не старый еще, борода редкая, не растет, и, кажется, больной он был. Говорил с нами приветливо, но так, будто превозмогал в себе что-то. Боль, болезнь? Утомление? Я еще подумал, как только не жарко ему в рясе. Пыльная, выцветшая, штопаная. Так вот, я думал, что ваш Воблин ездит к этому отшельнику. Поговорить, пообщаться. Вот только я не пойму, как он на велике по горам? Раму на плечо – и вперед?..

Мы распрощались с Симхой.

– Воблину что-то было нужно в окрестностях, за чем-то он следил здесь, в этих деревнях, – рассуждал я вслух. – Однажды он стал свидетелем издевательств над женщинами, подсмотрел, как их пытались линчевать. Сломя голову мчался вниз по каменюкам. Вызвал полицию. Женщин удалось в первый раз спасти. Но никто не гарантировал, что это удастся сделать в будущем. Полицейские отказались помогать, сказали – не наше дело. Пусть они тут хоть на кусочки друг дружку порежут. Тогда VVoblin решил действовать самостоятельно…

Керри слушал довольно равнодушно.

Собака – животное нечистое, и потому в арабских деревнях тихо, пусто, слышно только, как за забором ссорятся козы, стучат рогами, топочут, блеют. Шуршат соломой. Только у одного дома в Халсе мы заметили машину, старенький пикап ISUZU; я списал его номер.

На улицах и днем не встретишь никого. Глухие заборы, узкие окна, все обращены во двор. Я постучал в ворота кулаком. Подождал. Подобрал камень – постучал им. Наконец калитка приоткрылась. Старуха с бельмом на глазу смотрела мимо нас. По-английски не понимала.

Мы нашли тропу и стали подниматься над деревней. Если Воблин за чем-то следил, ему нужно было оставаться незамеченным. Вооруженный биноклем, он должен был занимать господствующую высоту, чтобы наблюдать за происходящим во дворе. Керри огляделся окрест.

Мы нашли площадку под смоковницей, которая роняла ягоды в зеркало небольшого источника, к нему мы тотчас припали. Керри вскоре встал с колен и отошел в сторону, потом исчез. Я отлеживался в тени и отпивался.

– Как думаешь, на какое расстояние в этой гористой местности двое здоровых мужчин способны протащить тело еще одного человека? – спросил Керри, когда вернулся.

Я встал и отправился за Керри.

Земля была чуть притоптана, похоже на приметы свежей могилы. Керри работал десантным ножом, я руками. Появился запыленный лоб, нос… И вот я снимаю с себя майку и обмахиваю голову человека. Она вся в сухой земле, будто обсыпана пудрой. Строгий профиль. Упертый подбородок.

– Мак-бенах, – сказал Керри.

Я перестаю махать майкой, меня тошнит.

Керри остается у тела, я долго, бесконечно долго сбегаю вниз на дорогу, кидаюсь под колеса какой-то легковушки, и скоро полицейские вместе со мной подъезжают к Керри, который сидит под деревом с откупоренной фляжкой и, прихлебывая, смотрит перед собой бессонными глазами. Полицейские – два парня: один поджарый, почти черный, форменная рубашка натянута трапецией на костяк, другой без шеи, сбитый – подходят к яме, зажимают носы ладонями, пятятся, хватаясь за рации. Прибывают криминалисты, и я смотрю, как женщина в маске обрамляет саперной лопаткой в земле и обметывает кисточкой еще одно, тоже мучное, почти детское лицо. Посмертная маска Есенина – вот на что похоже лицо откопанной молодой женщины. Тела лежат в яме валетом. Тело мужчины облачено в подобие рясы, бывшей когда-то лиловой.

Свидетельские показания Симхи Сгора, которые он дал в полиции на следующий день, ничем не помогли. Личность человека в рясе до сих пор не установлена. Владимир Зорин нашелся в больнице Хадаса, где пребывал неделю без сознания после инсульта, случившегося с ним в супермаркете, когда он стоял в очереди в кассу. Ничего о Воблине полицейским он не сообщил.

Глава 8

Домой!

1

Уже сойдя в седло глиссады, командир воздушного судна объявил, что над Домодедово пробка, завыл привод закрылок, крыло пошло вверх, иллюминатор хлебнул синевы и снова ослеп, понеслись клочья облаков, самолет то дрожал, впиваясь крылом в кучевую плоть, то затихал, освобождаясь от нее; в полыньях-разрывах поплыл, вырезался по контуру ожидания квадрат полей, расчесанный бороздами (качнуло крылом, фрачный грач в лиловом глянце оперенья, червь кучерявится в клюве), кляксы рощ, лесов, стрелы и ленты дорог, бетонные крошки и плошки построек, долгий шрам ЛЭП, просеченный по скуле поля, по щетине леса. Земля нарастала, рельеф мгновенно стал соизмерим высоте полета, именно в этот момент возникает сознание падения, – и посадочный коридор, уставленный глазастыми щупальцами навигационных вышек, принял в себя грузный нависающий пласт скольжения «боинга», который, пошевеливая закрылками, боролся с рваным боковым ветром, выравнивая ось.

Я миновал паспортный контроль и, хоть и не было у меня багажа – только ручная кладь, завис над каруселью выдачи. Пустые ячейки раскладывались веером, выпрямлялись, снова входили в вираж. Первые чемоданы, сумки, стукнувшиеся на ленту, были мокрыми, затем разобрали и сухие, остался один блестящий от капель черный кожаный кофр. Затем стукнулись баулы, рюкзаки со второй тележки, все промокшие напрочь, потемневшие; разобрали и их, карусель опустела совсем, а я всё стоял и смотрел, как ползла ячеистая резиновая дорожка… Одна-единственная мысль грызла мою голову…

Через полтора часа, нанизав зрачок на ленты стопарей, встречных фар, кляксы неона, лягушачью икру горящих окон, фонарей, гирлянд, витрин, светящихся кнопок домофона, чей код никак не вспоминался, я застыл перед дверью с ключом в руках, не решаясь войти. Брелок позвякивал, святая корова неожиданности вышла из-за угла и уставилась на меня влажными глазами.

Я еще раз заглянул в письмо Керри.

«Скорее всего, аэродром в Насосном. Больше негде…» – пробормотал я и очнулся от собственного голоса.

Собраться – хватило часа. Ехать решил поездом, в плацкарте. Нет лучше способа произвести разведку: как изменились люди, какое время вокруг?

2

Поезд всегда отправлялся с Курского. Теперь он отчалил с Павелецкого, а прежде в осенних рассветных сумерках пустил в себя толпу, хлынувшую по перрону после подачи вагонов. В начале его широколицые линейные милиционеры, расставив ноги, обозревали согбенных под ношами пассажиров, выискивали особенно затравленные лица, подзывали к себе для проверки наличия регистрации тех и этих, стопили парней с тележками, груженными горами баулов, башнями покрышек.

Поезд, полный людей, полный жизни: заботы, радости или унылости возвращения, полный усталости, надежд или бесчувственного ожидания; полный апатии, сна, еды, отправления надобностей, бесконечных отлучек покурить; полный ртов, золотых зубов, рук, плеч, животов, ног, идущих, качающихся, выставленных, свисающих в проходы; полный звуков: стуков – защелок, чемоданов, дверей, сумок, колес; шарканья – тапочек, сандалий, багажа, сидений; дребезга – стекол, ложечек в посуде, подвесных снастей; полный плещущегося кипятка – носимого в толкотне, штормящем проходе; скрипа – перегородок, обшивки, тормозов; полный запахов – острых, удушающих, вызывающих голод или отвращение, тошноту, с которой вынужден мириться, – спрессовывающихся в один креозотный запах выбегающих из-под последнего вагона шпал. За всем этим колесным царством летаргически, вполглаза присматривает высшая раса: исполненные смертного презрения проводники, заискивающие лишь перед пограничниками, неравнодушные только к своим коллегам и торгашам, которые встречают их на тех или иных станциях с целью взаимовыгодной сделки.

Перед Саратовом все проводники оживают и попарно выпячивают пуза в распахнутые двери: встреча прямого и обратного поездов оглашается возгласами приветствий, смехом, шутками, выкрикиванием в рупор ладоней сообщений и просьб, перебрасыванием фруктов и сигарет на ходу. Становится ясно, что оба поезда населены общей челночной командой, бригадой, бандой, состав которой со временем перетасовывается, – вот отчего все знают друг друга на этих двух единственных составах, которые обмениваются номерами и нумерацией при развороте.

3

Утром на рассвете – при ясном небе всё жухлое ниточно-кружевное пространство – поля, кусты, деревья, трава – засверкало густым инеем: опрятность белизны уничтожила унылость распутицы, умиранья. Мертвый в гробу всегда нарядный.

Но скоро оттаяло, небо настигли низкие облака, погнавшие по земле чересполосицу теней и света, и к полудню поезд тянулся сквозь снова почерневшие поля, кое-где блестевшие лужами.

На Грязях над перроном поезд сходится со встречным из Душанбе. Зоркие проводники на подножках, плечом и подбородком наружу, взгляды их скользят поверх вокзальной суеты. В их азиатском прищуре совмещается хищность и безучастность. Запыленные, обветшавшие вагоны, непроглядные, повыбитые окна, рамы заклеены скотчем. Истерзанные одной общей бедой – многодневной дорогой, пассажиры встречаются глазами и тут же потупляют взгляды.

Люди спускаются, спрыгивают, высовываются из вагонов. Осовелая Азия – чадящая перекуром, затянутая дымом, как поле боя, подавленная угрозой неизвестности, столичных казней, величием мифической Москвы, оплота разлуки и рабского труда, – атакуется разносчицами. Носят пиво, вечную картошку с укропом, соленый огурчик в придачу. Картошка уже не дымится из-под крышки укутанной в одеяло кастрюли, как в детстве, а подается в склизких пакетиках, уже не рассыпчатая, а сырое крахмальное облако с сизым пролежнем.

И среди всего этого сумрака усталости, жалости, утомительного разношерстия характеров вдруг тоненький голос выкликает: «Цветы, цветы!» Толпа расступается перед сухонькой, спешащей вдоль поезда старушкой, она не смотрит по сторонам, не предлагает – несет, как знамя, – завернутые в газету астры, выстоявшие до середины октября, мощный махровый букет солнца: «Цветы, цветы!»

В Саратове я загулялся по вокзалу, вскочил на ходу и попал в хвостовой вагон, необъяснимо полный полуголых подростков со страшными шрамами после операций, санитарный, что ли, поезд?! Никак не мог понять – откуда они все? Скопом едут в какой-нибудь северокавказский санаторий? Шрамами подростки красовались как единственным имуществом, как татуировкой – выставляли напоказ. Запомнил пупок, разрезанный и сросшийся неправильно, перекошенно, будто новая жизнь привалила долговязому белобрысому подростку, всматривающемуся в диспозицию магнитных шахмат на ладони.

Миновали Астрахань, щедрость степного простора, теплый ветер. В обнимку с копченым сазаном (распластанные слитки прозрачного мяса и жира, строй ребер, позвоночника) заполняю таможенную декларацию. В окне тянется прорва волжской воды, тихо, грозно идущая река. В Сталинградскую битву раненых грузили на плоты и пускали вниз по течению, так выводя из-под бомбежки, в надежде, что кто-то их подберет. К ночи наступала тишина, солдат не замечал, отчего так тихо – то ли от смерти, то ли далеко отплыл от боя, – а на рассвете плот тихо входил в лабиринт дельты, просыпались птицы, и над остановившимися зрачками солдата всходило нежное солнце. В его взоре беззвучно стояло то, что светилу открывалось постепенно выше по течению: месиво из железа, земли и человеческой плоти.

В Кизил-Юрте ошалевшие и одновременно сурово сосредоточенные дагестанские менты ходят по перрону, держа палец на курке «калаша». Быстрым шагом, срываясь на бег, заглядывают под днище вагона, вспрыгивают на подножку, расталкивают всех на пути, здоровенные лоси, грубят, как деды новобранцам.

Я курю, и в голове вдруг возникает стишок: «Ну-с, урус, снимай-ка свой бурнус!»

В детстве в Баку поездом было два пути: через Гудермес или через Грозный.

В Грозном отец никогда не разрешал выходить на платформу, без объяснений. Это была единственная станция на протяжении двух с половиной тысяч километров, которая облагалась таким налогом. Так он и остался у меня в памяти этот город: неизъяснимо грозным.

А в Дербенте было уже можно, и я вышагивал по платформе, взбудораженный морем, только что на подъезде появившимся в окне. Вверху на ослепленных солнцем отрогах Малого Кавказского хребта виднелись руины оборонительных сооружений – часть стены с башнями, некогда доходившей до самого моря. В этих естественных «фермопилах», в самом узком месте между горами и морем, Сасаниды веками успешно держали оборону от хазар.

Широкогрудые псы с обрезанными ушами заглядывали в лица пассажиров.

Через четверть века пасмурным октябрьским утром я стоял там же, под теми же руинами, и видел, как ополоумевшие от страха милиционеры мотаются вдоль состава с автоматами наизготовку, рыскают, по десять раз заглядывают под колеса, в тамбуры.

Ветер выл в проводах и гнал летучий мусор: клочки, обрывки, тучи пыли; полиэтиленовые пакеты парусили пузырями, дорываясь до высоты птичьего полета.

4

Вагонная теснота: безобразие и достоинство всего человеческого, обостренность стыда и терпимость, взаимность, соприкосновение плеч, ноги в проходах, пригнуться, изнеможение. Свежесть остановок – праздник мышц, костей, ноздрей и легких. В каждом сгустке тесноты своя жизнь – концентрация телесности и человеческого вещества, словно на бойне, в очереди. Идешь по вагону, всё бьет в глаза и нос, иные миры, полные человечины.

Наши соседи – военное отделение: два бойца. Бойкого коренастого мужика лет сорока пяти, в спортивных штанах и пуловере, зовут Камал. Судя по всему, в Москве он таксарил, но не говорит прямо, однако почти все азербайджанцы на чужбине или бомбят, или торгуют. Камал не торговал. Он считает, что Бог создал народы для того, чтобы все стали мусульманами. Вот он смотрит на часы, спохватывается, сгоняет меня с полки, забирается на нее с ногами и, забормотав что-то, целует себе руку, кланяется, сотворяет намаз. Солнце в окошке дрожит и покачивается над горизонтом. Весь вагон молится на нижних полках, обратясь на солнце, ползущее в многооком хребте поезда, и я чувствую себя «зайцем».

Этот Камал на поверку глубоко несчастен: два года не был дома, теперь едет отдыхать, говорит, вообще ничего целый год не будет делать, а только спать, спать, спать. Вдруг спохватывается, когда достаю китайскую вермишель: «Ай, забыл детям купить, конфеты купил, вермишель забыл. Дети у меня так любят ее, так любят, они вермишель в рот с одного конца берут и вот так делают, хлюпают, знаешь, да?»

Камал мужик сметливый, пять лет военного училища накануне развала. Когда говорит, что будет год отдыхать, – означает, что станет ходить в медресе, учиться: всем ученикам выплачивают стипендию, большие деньги для Шемахи. Зачем-то стал ругать азиатов, аргумент: «Во Вьетнаме совсем нет ислама. В Китае есть, а во Вьетнаме нету. Скажи, зачем нужна такая страна?.. Жалко, американцы ее до конца не сожгли». Всё время возится со своим мобильным телефоном, читает новости. Вдруг выкрикивает: «Слушай, слушайте, люди! Говорит Москва, сообщает ТАСС: “В Иране раскрыта подготовка покушения на президента России. Выявлены две группы смертников. Визит президента России в Тегеран отложен”. Ну, что будет, а? Нас теперь через границу не пустят! О, я посмотрю, посмотрю на этих дагестанцев, они там и так звери, а тут президента охранять кинутся!.. Вот увидишь, они так говорить будут: “Эй, эй, Камал, ты зачем едешь? Ты не домой едешь, ты шпион, дай денег!” Вот увидишь – звери!»

Второй боец – Мирза-ага: сухонький, невысокий старик, семьдесят два года, но еще крепкий, любитель «белого чая», который под столиком стыдливо наливает из бутылки в армуд, запивает пивом. Разломил портмоне, показал фотографию сына, совсем юного паренька: «Это от новой супруги сыночек. А от другой жены младший в 1993-м погиб под Агдамом», – говорит Мирза-ага, и глаза его укрупняются от влажного блеска. Старик, обращаясь ко мне, называет меня «мальчик», говорит, что Советский Союз был раем: «Из моего села, что под Гянджой, во время Великой Отечественной пропали без вести 162 человека, я пацаном был, помню горе. В Сталинграде погибли полтора миллиона солдат, рядовой в среднем имел жизни – три-четыре минуты, лейтенант – пятнадцать. Больше половины из погибших в Сталинграде советских солдат – из Закавказского военного округа, все братья. А что сейчас? Что – забыли?! Похоронка в село приходит – бабы воют, и я с ними. Так я привык плакать…»

В вагоне рыдает по внутренней радиотрансляции сейгях. Струнный перебор сопровождается медитативным стенанием. Туда-сюда слоняются торговцы, состав их обновляется от станции к станции, несут стопки подарочных чайных сервизов, с макушки стянутых тугими струями целлофана, рубашки, пуловеры, рукавицы, шарфы, журналы, детские игрушки; всё это щупается, перелистывается, и я вспоминаю глухонемых ловкачей из детства, с пляшущими лицами, со слышным вывертом челюстного сустава, со слюнным хлюпаньем языка во влажном – или шелестом в пересохшем – рту. Это была секта кустарей – продавцов отретушированных, грубо подкрашенных анилиновыми красками трафаретных карточек со всякой неподцензурной всячиной; глянцевые эти сокровища раскладывались по диванным полям каждого купе, и, выждав, мнимые глухонемые собирали распотрошенные или нетронутые пачки с карточками Высоцкого, Ланового, Тихонова, Северного, с календарями пляжных азиаток, с не то астрологическими, не то знахарскими памятками, исполненными чертежным почерком, – и с еще каким-то бредом, чаровавшим магией печатного знака.

Соседи напротив, на боковых полках, – семья. Отец за полсуток не произнес ни слова. Мать – ширококостная, красивая, здоровая, голос тихий, хрипловатый и твердый. Обращается она в основном к сыну – мальчику лет тринадцати, уже измученному путешествием, малоподвижностью, отсутствием развлечений. Время от времени он кладет голову матери на колени. Старик в белой курточке, ресторанный разносчик, целый день маячит по составу с подносом в руках: «Пирожки с картошкой, капустой, свежие, горячие». Мальчик озлобленно подшучивает над стариком, мол, одни и те же пирожки с самого утра, они не могут быть свежими. Мирный старик вдруг взрывается негодованием, долго яростно отчитывает мальчика. Тот молчит и смотрит волчонком. Мать тоже молчит. Страстная неподвижность в ее лице исполнена достоинства и уважения к старшим. Возвращается отец, не зная, с чего всё началось, тоже сурово молчит.

В Волгограде долгая стоянка, снова путейцы меняют локомотив, помощник машиниста соскакивает, расписывается в ведомости разводящего в оранжевой жилетке, рвет клапан на пробу. Шланг пневмотормозов взрывается, хлещет, и тогда он сцепливает его с вагонным отростком, защелкивает сустав, проверяет еще, трижды стравливаяи нагнетая давление, задирает голову вверх, сверяясь с машинистом, и забирается обратно в кабину. Теперь оба, собрав пожитки, отщелкнув несколько тумблеров и вложив в ножны главный рубильник, уходят во фронтальную кабину: снова состав сменил хвост на голову, и мне на полке вновь придется при рывках балансировать в иную – теперь по ходу – сторону.

Средняя скорость движения пассажирского поезда – сорок пять километров в час, тридцать семь дней вокруг экватора, если не помешают шторма: так что планета крохотная и вполне обозрима с верхней полки.

Как бы мне уже дотянуться до того края земли, как все-таки туго проходится пространство, сколь трудна надрельсовая теснина… Перроны пусты, чуть в стороне над ними высится соборный ампир вокзала, чья торжественность смягчена еще не остывшими от заката сумерками, весь Сталинград – отстроенный после войны заново – есть памятник Победы.

С платформы спрыгивает женщина, снимает сумку и одного за другим троих детей – вижу еще, что у груди в рюкзаке младенец. Держась за руки, веером перешагивают через рельсы. Они направляются к нашему вагону, проводники и пассажиры, встретив их как родственники, загружают мать с детьми в тамбур. Следующие сутки я дивлюсь на это семейство: тихие, спокойные две девочки и мальчик, ужасно похожие друг на друга и на мать, такие же востроносые и лопоухие, действуют слаженно, послушно, пекутся о матери – во время кормежки грудничка держат натянутой простыню, закрывая пространство боковой полки.

В проходе появляется спортивного вида парень, предлагает сканворды; лицо его, нервное, тонкое, сковано сложной гримасой торговой услужливости и небрежения к населению вагона.

Заскучавший Камал оживляется при виде пачки сканвордов, полотенцем свисающей у парня с руки, тот всучивает ему прейскурант. Камал рычит:

– Что ты мне даешь? Я нерусский, читать не умею, дай сам поинтересней!

– Я и так вижу, что вы нерусский. Но перед Богом все равны.

– То, что я нерусский, только я говорить могу, – вскинулся Камал и добавил: – Если Бога боишься – никого не боишься.

– Бог есть Троица, – упрямо бормочет парень и протягивает листки сканворда. – Десять рублей каждый. А майку купить не желаете?

– Покажи, – говорит Камал примирительно.

Парень вынимает из пакета скомканную черную майку, осторожно расправляет. На груди, смещенная чуть влево, под сердце, надпись: «Христос умер за нас. Рим. 5:8».

– «Рим пять восемь» – это что? Счет футбольный? – прищурившись спрашивает Камал.

Парень сжал челюсти, губы его шевелятся, в потупленных глазах кротость борется с ненавистью.

– Эй, слушай, а материал какой? – вдруг спросил кто-то в проходе.

– Самый обыкновенный, хлопок, полистирола десять процентов, чтобы не мялась, – с облегчением переключается парень и, толкаясь с теснотой, продвигается дальше.

Я вышел к туалету, сдернул вниз окно, высунулся покурить, глотнуть воздуха. Луна неподвижно влеклась за поездом, тянулись поля, перелески, набегала темень, скопленная в овраге, и стук колес, взбежавших на мост через блеснувшую речушку, звучал короткой, глухой, значительной поступью. И снова открывались, перелистывались поля, отдельные деревья на них, стоявшие на краю ложбины или на пригорке или плывшие – зорко, гордо – среди простора, облитые ртутью луны, стояли как стихотворения. Тысячи километров перелистывается сумеречная книга простора. Юг разворачивается страницами полей, на каждой – слова, буквы, многоточия домишек, поселков, междометия убогих станций, одиночные вздохи зажженных окон, стальная линовка разъездов, узловых. Луна читает пейзаж, наконец освободившись от дебрей лесов, болот, стремится к равнинному степному разбегу. Начался вороной чернозем, вспаханный построчно, вот и я вчитываюсь в него, задыхаясь от тоски и жути.

5

На подъезде дух перехватило, когда потянулись окраинные трущобы – проволочные ограды, сараюшки, сложенные из кубика-песчаника, с плоскими крышами, шифер на которых прижат тем же кубиком. На пустырях каждая верблюжья колючка держит трепещущий флюгер – полиэтиленовый пакет. Пакеты эти везде – накопления новейших времен, составляющая осадочных отложений. Вот он, символ холостых достижений цивилизаций, постигших третий мир: полиэтиленовый пакет, главный мусор пустыни.

Долгие, многолинейные разъезды перед Баладжарами, настоящее железнодорожное государство, Каспийские ворота Кавказа. На подъездных путях женщины в оранжевых путейных жилетках макают веники в ведра с нефтью, смазывают рычажной механизм стрелок, сами втулки, льют в крылья направляющих. Как давно я не видел живой нефти! Год, больше? Каменный ее запах ударил мне в темя…

Я выхожу в город залпом. Мыс Баилов развертывается на высотах: ободранные ветром крыши домиков, зеницы окон, в глубине полные пыльного света, смотрят на морскую ширь, на дорогу, петляющую по нижним ярусам к началу ажурных нефтяных полей. Дома с тесными многонаселенными дворами, жужжание качалок, которые повсеместны – во дворах, на пустырях: здесь нефти почти и нету, но всё равно тоненькая струйка с водой пополам за месяц наполняет переставленную с шасси на кирпичный постамент ржавую молочную цистерну. Отстоянная нефть продается ведрами. Кругом песок и ноздреватые развалы ракушечника, заборы, дома из камня, похожего на поверхность луны.

На Баилове знамениты тупиковые в оба конца улицы и сквозные парадные, с зияющим черным ходом, в котором среди конуса мрака стоит узкий прямоугольник неба и моря. На пороге примостилась к косяку фигура женщины со спитым лицом, она только что прошла через подъезд, всхлипывая о чем-то, утираясь платком.

– Хорошо, хорошо, всё сделаем, Ахмед, всё сделаем, как скажешь, договорились, – говорит она полному дворнику.

Глава 9

Керри на Апшероне

1

Всё, что было мною, – дух зрения сейчас возносится над разбитым зеркалом Дельты, протяжно следует по раскатам взморья, тянется к свалу глубин, где волна уже солона и не частит, а дышит глубоко, то тут, то там вспыхивая по окоему и рассыпаясь пенным строем. Безымянные скалы усеяны тюленями, проплывает полоска острова Чечень, и вот с запада наплывают перьевой рябью облака. Малым хребтом доносится шторм Кавказа: тектонические волны громоздятся, борются, опадают, разливаясь к морю зябью грязевых сопок, соленых озер, утесов, завязших в песках… Но вдруг вал, дошедший антиклиналью от Большого хребта, вздымается клювом третичных складок, и я снижаюсь к переносью сокола, вглядываюсь в бельмо ослепительных солончаков, чтобы видеть северное основание Апшерона, поселок Насосный, построенный братьями Нобелями, задичавший военный аэродром советских времен.

В Насосном беснующееся море наступает: стада белых диких коней, скаля зубы, поджимая колени, рушатся с бутылочного цвета мутных гор, спотыкаются о берег, переворачиваются через голову раскиданными копытами, пытаются встать, толкают круп и спину, пружинят, метя́ гривой, я шарахаюсь, чтоб не зашибли.

Каспий – единственное море, в котором я тонул.

Керри и Гасан сидят на ящиках у зева ангара, перед ними нарды, чайник, два армуда. Полдень буравит мозг, столб солнца стоит в их позвонках. Они дышат неглубоко и часто: зной ожигает бронхи. Над кипятком нет пара. Пот стекает по груди, щекочет над пряжкой.

Зары взлетают с подкрутом, скачут, шашки ерзают под задумчивым пальцем и вдруг щелкают дугой.

– Чаха́р-ляр, – майор авиации Гасан Гаджиев, тридцать восемь лет, похожий на располневшего Омара Шарифа, объявляет бросок и прихлебывает чай.

Керри тянется к зарам, но вдруг понимает, что пропускает ход, и отнимает руку. Улыбается.

Лицо Гасана, сокрушенное му́кой, вызванной страхом летать и злостью на себя за это, кажется добрым. Он симпатичен Керри. Окончив Тамбовское летное училище, последние десять лет Гасан был торгашом – мотался челноком в Иран, Индию, Ростов, Одессу. Восемь месяцев назад бизнес вверг его в долги, спас резервистский призыв.

Хорошо еще, в Насосном нет пока ни одного исправного самолета. Из Кюрдамира раз в месяц прилетают два полковника терзать летный состав: Гасана и еще четверых бедолаг. В первый день их для привычки по полчаса каждого размазывают по небу над Апшероном, на второй – сажают за штурвал. После экзекуции Гасан сутки отлеживается на раскладушке в ангаре, затем идет в недельный самовол. Заимодавцы уже отстали от него, уверовав, что он шахид. Из Баку Гасан возвращается осмелевший, с ящиком шемахинской пахлавы. Керри обожает ее, но позволяет себе только один кусочек.

Гасан заносит руку для броска, азартно погромыхивает в кулаке зарами, но вдруг лицо его снова омрачается.

– Ай, вот чувак попал, да? – качает головой Гасан. – That flight sucks, right? I’m in so much sorry about pilot. His name is Vagif. He’s my friend. He graduated two years before me in Tambov[14], – с гордостью добавляет майор.

C утра Гасан сокрушается о недавнем происшествии. Начиная с декабря иранские истребители время от времени нарушают границу и облетают Апшерон. Политическая карта нефтяных полей – предмет их интереса. Весь Каспий расчерчен на квадраты добычи той или иной частной нефтяной компании. Иранцы полетами демонстрируют силу и заодно уточняют секретную карту расположения нефтедобывающих платформ. Из Баку наконец пришел приказ проучить наглецов, и с Кюрдамирского аэродрома были подняты два перехватчика. У одного из самолетов тут же обнаружилась какая-то поломка, он саботировал миссию, второй все-таки достиг моря. Но пилот не успел ничего предпринять – один за другим три иранских истребителя зашли ему в хвост, насели и стали вдавливать в море. На высоте пятидесяти метров пилот сорвал рукоятку форсажа. Очнулся над горами, топливо на исходе, катапульта снова вырубила зрение. Приземлился в районе Шемахи, несколько дней прожил у пастухов.

С женственной ужимкой всколыхнувшихся рук Гасан поправляет на голове чалму, свернутую из полотенца и майки, подтягивает шерстистый живот. Он единственный человек в двадцатимильной округе, с кем Керри удается перемолвиться на родном.

Капитан-квартирмейстер Керри Джеральд Нортрап, вдовец, сын живет в Сан-Диего, программист, женат. «Половина человечества уже что-то программирует, видимо, другую половину. Искусственный интеллект, если и возникнет, то путем деградации интеллекта природного». – «Ох, старость не радость. Какой же ты все-таки, папа, желчный!» – «Да, я старый. Я всё еще верю людям, а не машинам, сынок…»

Внимательные серые глаза, улыбчивый, корректно-ироничный, не то седой, не то русый, с выцветшими бровями, идеально возмещенными кромкой очков… Пенсионное безделье, ранняя внутренняя старость и одиночество посреди всего мира – всё это располагает к самоубийству. Сейчас Керри заведует складским ангаром аэродрома в Азербайджане. Договор о том, что здесь будет база ВВС США, всё еще на мази, но никто не против, чтобы уже сейчас в Насосном складировалось оборудование, сгруженное в апреле с крылатого кита – Galaxy. Керри тогда так и не удалось заранее добиться дозаправки, трижды ездил в Баку, и транспорт с разъяренными летчиками взял курс в Оман только через неделю. Гасан до сих пор блаженно вспоминает те дни бесконечного волейбола и шашлыков.

Керри тут один-одинешенек третий месяц. Лишь однажды его навестила снабженческая комиссия бакинского атташе: две раздавленные жарой тетки и хромой негр-весельчак. Они привезли грузовик досок, пересчитали запломбированные мешки и ящики в ангаре, инвентаризировали три биотуалета и строительное оборудование, искупнуться в море испугались: среди иностранцев не утихает слух о вспышках брюшного тифа на Апшероне.

2

Возраст входил в Керри отдельно от натуры, всё еще был гостем. Нортрап не молодился, повадки его почти не изменились, только он стал больше вдумываться в себя, присматриваться к открывшемуся в нем простору, еще не обжитому, но дружелюбному.

Обычно, перед тем как отправиться спать, Керри немного охотился, чтобы обеспечить себе занятие на завтра. Крадучись, держа наготове фонарь и воняющий керосином сачок, он обходил ангар и выключал всё наружное освещение. Затем опускал рубильник внутреннего, тусклый периметр гас, пространство под сводом обрушивалось темнотой. Потихоньку прозревая, сквозь тающий зеленоватый след от фонарей на глазном дне, подняв руки, широко расставив ноги, он вставал в створе ангара, глядя в лицо сочной, набегающей в лоб прорве дрожащих созвездий.

Главное было не шевелиться, не дышать, не ерзать подошвами, камешки под которыми начинают перекатываться валунами прямо по барабанной перепонке. Не услышишь – не поймаешь. Поначалу у него волосы шевелились от этого звука. Он думал, что фаланга цокает ножками, переступая по бетону. Но когда скармливал ей цикаду, услышал тот же стрекот, переходящий в писк. Перед тем как впиться в лупоглазую голову кобылки, мохнатая фаланга, чья вспученная форма состояла из связки парабол, терла друг о друга ротовые придатки – ятаганы хелицер – и всем своим омерзительным видом тащила Керри в воронку безотчетного ужаса.

Смерть Джессики, едва не загасив, раздула в нем пламя, протянула в нем, будто в топке, тягу, не приложенную ни к чему конкретно, подстегнутую страхом смерти. Он перечитал Брема и «Атлас животных», Кларка, Брэдбери и Лема, прочесал книжные завалы новейших времен. Оплатил классы по биологии в университете, которые хоть и посещал вольнослушателем, но держал все выпускные тесты. Пристальное внимание к микромиру стало для него естественным способом визионерства. Мир солнечных прозрачных пчел и хтоническое царство термитов захватили существо, и он был рад так дешево отделаться от обыденного мира. Он мог часами медитировать, глядя на крапчатые надкрылья жука-короеда, покрытые Млечным Путем, сквозь которые он проваливался, постигая пределы незримости. Мог медитировать у муравейника, поглощаясь лабиринтом ходов, разносясь по ним частичками телесности. Но реальный выход из ситуации он нашел только случайно, внезапно, нежданно-негаданно, когда едва не умер от удушья при виде паука-волка, вынырнувшего из норки, чтобы проверить туннельные свои сети. Для Керри не было новостью, что он сызмала страдает арахнофобией, что встреча с пауками всегда заставляла его краснеть, переводить дыхание. Для него стало новостью, что боязнь исподволь превзошла его, достигла смертного предела…

Фаланга ему была нужна, чтобы луч фонарика, отразившись, объяв ее, отравившись преградой, вошел ему в жилы, чтобы спазма арахнофобии пробрала его по всем мышцам. Молниеносность фаланги ставила задачу застать ее врасплох, когда она будет проползать на расстоянии протянутого сачка. Свет криптонового фонарика несколько мгновений удерживал ее в оцепенении. Сольпуга верещала всё истошней, адреналин переламывал, перемалывал в Керри конвульсию, сердце разносило грудную клетку, испепеляющий взгляд обволакивал паука, пересчитывая каждую ресничку, следовал каждому сочленению, зазубрине, чешуйке, проникал в закипающую в суставах управляющую гидравлику. Детализованная высоким разрешением ужаса, возведенная мгновенным вниманием конструкция паука теперь стягивала в точку горизонт зрения Керри. Сильнее галлюциногена, паучье строение разворачивалось в мозгу. Rostrum, sternum, pars labialis, lamina maxillares, соха, trochanter, femur, patella, tibia, metatarsus, tarsus — членистая таксономия ужаса перебирала его нейроны, взбудораженные по цепочке волной ужаса.

Испуг нужен был Керри в качестве антидота. Сильный испуг откладывал, пересиливал страх смерти. Ради вдоха освобождения от него этот большой, умный, сильный человек, в течение двадцати трех лет кроивший Мировой океан штурманской рейсшиной в рубке противолодочного крейсера, этот смертельно боящийся пауков и равнодушный к змеям человек, задыхаясь от паники, сжав до скрежета зубы, пересиливал всего себя, всё свое существо, отпугивал смерть – тем, что коллекционировал паукообразных той местности, где в данный момент находился.

Фаланга на мгновение затанцевала – как по клавишам гаммой пробежала вперед, вбок, назад, – и метровая парабола прыжка выстрелила в пах. Полный воздуха тугой марлевый конус снес ее с траектории. Паук метнулся наружу, но зацепился, выбежал на изнанку, был молниеносно перевернут и накрыт. Наступив ногой на ручку сачка, дрожащими руками Керри отвинтил горлышко фляги и вытряхнул керосин на сачок. Затем, давя спазмы тошноты, оглохнув от собственного сердцебиения, выдернул из заднего кармана полулитровый термос, в который пинцетом с натянутым на губки ниппелем отправил одурманенную фалангу. Перед тем как закрыть пробку, слыша, как стучит и обваливается по гладким зеркальным стенкам, видя, как отражается, то сворачиваясь, то разбухая, то съеживаясь, барахтающийся паук, Керри вылил остатки керосина.

По дороге обратно он следит за тем, как вздымается и опускается вместе с его грудью и шагом звездное небо. Наконец он успокаивает дыхание. Он раз и еще раз проверяет, крепко ли завернута пробка. Крепко. Как бы не сорвать резьбу. Теперь его ждет спокойный сон. Завтра он займется делом.

3

Керри нравилась в азербайджанцах всегдашняя опрятность. Ранним утром в маршрутках строители, спешившие в столицу на работу, восседали в купленных на последние деньги новеньких костюмах и чистых рубашках, герои опрятности, на коленях спортивные сумки со сменной рабочей одеждой и едой, озабоченно переговариваются.

Мутная чалма пыли восходила над его чашей, если в полдень взглянуть на город с моря. А утром в еще прозрачном воздухе продвигались на стройплощадки бетонщики, штукатуры, каменщики, плотники, монтажники, чернорабочие, сожженные солнцем шеи проглядывали из-под безупречных воротничков, их жилистые кисти рук с огромными от труда пальцами выглядывали из-под накрахмаленных ломких манжет и требовали работы…

На аэродроме Керри не обладал безраздельной властью и потому скрывал от подчиненных и военного начальства свое усугубляющееся знание языка. Его постоянно подмывало расспросить о том или ином слове, выражении, но он сдерживал себя: доставал из кармана блокнотик, в который вносил помету, чтобы потом самостоятельно разобраться со словарем или при случае расспросить кого-нибудь из торговцев на базаре. Базар был его университетом местной жизни, он пропадал на нем, как в музее, впитывая всё, что попадалось на глаза: гиревые весы с мятыми алюминиевыми тарелками и суриковыми клювами гусаков равновеса, чайнички на прилавках, горстка колотого сахара на обрывке газеты, чурек, кожаный фартук сапожника, черный блеск его глаз из-за гор фруктов, скрипучая дратва следует за шилом, в коленях зажата колодка, молоток усмиряет гвоздик в пятке, часовщик в будке то и дело ныряет вспученным взглядом в лупу, мальчик щепоткой подносит ко рту раскрошенный пендыр, продавец арбузов вынимает на ноже алую пирамиду мочки, возносит с восторгом: «Говорит Москва, показывает Азербайджан!»

Вторым человеком на всем аэродроме, немного знавшим английский, был Марат. Родом из Гянджи, этот красивый крепкий резервист, фанат метательных ножей и старого оружия, с тоненьким голоском, звеневшим внутри его громоздкого облика, был ласковым телком, двадцати пяти лет от роду. Как и положено солдату, он вечно хотел есть и спать и скучал по дому. Стоило только беседе зайти в тупик, как он мечтательно взглядывал вверх и вспоминал свою маму (школьную учительницу, стоически преподававшую в нынешние времена никому не нужный русский язык):

– Ой, как кушать хочется! Вам не хочется? А мама сейчас, наверно, такие котлеты с рейханом жарит… Ай, какие котлеты, вы бы только знали! – причмокивал нежными губами Марат, то поглядывая в небо, то снова заглядываясь на свисавший с колена Керри блокнотный листок.

– А мне в такую жару совсем не хочется есть, – улыбался Керри.

– Мне жара безразлична. Я вот только подумаю про столовку, так сразу холодно делается, аж озноб бьет, потому что мне есть всегда хочется.

Марат очень смышленый, но весь, весь погрязший в легендах и мифах: турецкий сериал «Логово волков» о масонской ложе в Америке – его единственный источник знаний о мире. Время от времени спрашивает Керри: а правда, что Америка хочет стравить Азербайджан с Ираном? Он считает, что Иран помогает Армении. Именно иранцы помогли Еревану организовать прорыв на карабахском фронте. План американцев, по словам Марата, такой: Иран схватывается с Азербайджаном, Америка их разнимает и в результате захватывает обе страны.

Керри никогда с ним не спорил. Только улыбался.

4

Недавно Керри обнаружил, что у аэродрома на метеовышке, на телеграфных столбах селятся соколы. Наверное, по старой памяти: когда-то военные приваживали хищников для устрашения птиц, грозящих попасть в турбины.

В зной масса марева над бетоном сталкивалась, теснилась струями степного воздуха, которые скручивались над ней в оптический тоннель. Он то преломлял перспективу, то вдруг выплескивал под ноги миражи из дальних предгорий – трактор, осла, обрывки колеи, сарай, телеграфный столб или одичавшую собачонку, по грудь застывшую в золотистой жухлой траве; или заливал небом плиты.

Развлечений было мало, распорядок в основном состоял в том, чтобы пересыпать складские запасы и перегруппировать ремонтное хозяйство, – словом, перелить из пустого в порожнее. Обучение в летной школе ограничивалось теорией, тренажерами и физподготовкой. Учебные полеты совершались дважды в неделю, были событием, на которое собиралось всё население аэродрома, включая свору собак. Они сопровождали истребитель по рулежке стройным галопом и неслышным захлебывающимся лаем, заглушенным ревом движков. Полет состоял только из взлета, разворота над морем и посадки. Перед тем в течение часа инструктор что-то объяснял курсантам, жестикулируя рукой с зажатой в ней моделью истребителя.

В работы по аэродрому были вовлечены полтора десятка человек, всех вместе их можно было обнаружить только в обеденное время в столовой. Попытка под открытым небом настичь искомого человека для разговора пресекалась зноем, раций не хватало. На летном поле в постоянной видимости находились только двое-трое. Фигуры их дрожали и плавились на бетонной равнине ВПП. Каждый был вооружен садовым опылителем, оснащенным поршнем и трубкой-пистолетом. Баллон опылителя был полон керосина, солдат распылял его в щели между бетонными плитами. Если на пути солдата попадалась змея (песчаная гадюка, редко – гюрза), то пары керосина превращали рептилию в бьющуюся, извивающуюся пружину пламени.

Керри доставал две пивные банки, срезал по половине, в одной отвердителем разводил эпоксидную смолу, переливал немного в другую, вытряхивал тогда из термоса фалангу, чуть обсушивал и устанавливал в смолу, тщательно подгибая лапки, после чего заливал остаток эпоксидки.

Дней через пять перочинным ножом вскрывалась алюминиевая кожура, обнажая янтарный цилиндр, в котором застывшая фаланга пожирала свое личное мгновение. Любое пронзительное зрелище беззвучно поет, такова драма хрусталика, когда его надрезают невозможным. Пел и паук.

Фаланга проступала под пальцами, проясняясь всё более под троеперстием, обернутым бархатной тряпочкой, и под кусочками зеленой шлифпасты для удаления царапин с оптики. Несколько пузырьков воздуха серебрились на волосках головогруди. Восемь янтарных фаланг и три скорпиона, казалось, висели в цилиндрах эпоксидной смолы на полочке, прикрученной под навесом. Рослый американец в очках и бейсболке, прозванный солдатами, курсантами и инструкторами Профессором, избегал смотреть в сторону этих тварей.

В тот день Кюрдамирская эскадрилья посетила своих младших товарищей без предупреждения. О приближении двенадцати F-14, стелясь по-над самой землей, идущих с нагорья к морю, Керри узнал по гулу, потихоньку пробравшемуся в ступни. Он был увлечен шлифовкой очередной смоляной капсулы, изнутри ее уже проглядывала его личная тайна, от которой потихоньку гулко всходило биение сердца, и он только поднял над землей ноги. Затем опустил. Затем снова поднял, поняв, что земля дрожит. Истребители шли над аэродромом на высоте пятиэтажного дома. Керри оглох раньше, чем перед его глазами проплыли жала раскаленных сопел. Парадный пролет утюжил аэродром три раза. Затем эскадрилья разделилась. Шесть истребителей ушли в море, три встали на крыло и выписали «восьмерки», чуть-чуть повылетев за пределы аэродрома, и еще три, набрав высоту, стали отвесно пикировать на ангар.

Керри уже стоял под открытым небом. На гребне ангара сидели техники. Скоро Керри различил шлемы летчиков. Техники соскользнули с крыши, упали на землю, захромали, оглядываясь в небо, на рушащийся на них Везувий. Собаки брызнули по полосе. Переход из пике в горизонтальный полет произошел на высоте сорока метров. Ударная волна сорвала навес. Керри кинулся в поле за бейсболкой. Возвращаясь к ангару, он вспомнил, как один летный техник с Enterprise врал ему в баре, что палубный F-15, чья пушка при выстреле дает отдачу в четыре тонны, способен остановиться в пике, разрядив все 316 зарядов.

До самого вечера пришлось провозиться с установкой нового навеса.

Двух пауков он так и не нашел.

5

Я приехал в Насосный, кое-как отбился от охранников на аэродроме, вытребовал к себе Керри, чью фамилию они не воспринимали на слух, утверждая, что есть у них здесь один американец, но фамилия его точно не Нортрап.

Полдня мы бродили с Керри по окрестностям. Я показал ему достопримечательности детства – столб линии электропередачи у подстанции, который жужжал теперь еще громче и более зловеще. Вместе сходили в больницу, бывший военный госпиталь, где работала моя бабушка Серафима и где я провел довольно много времени, несмышленышем бродя по коридорам, заходя в палаты. Я рассказал Керри, как однажды я зашел в палату и стал свидетелем того, как умирает человек. Он умер на моих глазах, но я не сразу понял, что с ним произошло. Изможденный старик долго-долго смотрел в потолок мокрыми глазами. Я хотел спросить его – не надо ли ему чего. Но вдруг он судорожно вздохнул, и еще раз вздохнул и кхекнул, будто хотел выкашлять что-то, но не смог и потихоньку выдохнул, а глаза так и остались открыты. Когда я понял, что старик навсегда ослеп, я пулей помчался по коридору, я орал, звал на помощь, перепугал Серафиму и помню только, что она рассердилась и запретила мне отныне шататься по коридорам. Но я, конечно, ее не послушался.

Мы ходили с Керри, и я всё говорил, говорил ему что-то, много ли он понял из моей судорожной болтовни, вызванной волнением? Мне странно было идти по поселку и еще ни разу не увидеть взлетающий истребитель. В моем детстве самолеты взлетали днем и ночью, поодиночке и звеньями. Как тяжело, как страшно, когда почти над самыми домами проплывает двадцать пятый «МиГ», весь показываясь с тылу жалами раскаленных сопел!..

Мы вернулись на аэродром, Керри показал мне свое логово, свое рабочее место, приготовленные и частично заполненные стеллажи, объяснил индексацию хранения. Он рассказал мне о своем новом увлечении, продемонстрировал коллекцию насекомых, залитых эпоксидкой, из которых шлифовкой он выделывал что-то вроде кулонов. Наконец я рассмотрел фалангу. Оказывается, она похожа на локаторную станцию!

Глава 10

Возвращение

1

Всё, что связано с этим местом – а связана жизнь, – всё это накрыто толстенным стеклом. Детали видишь отчетливей самой действительности, свободно водишь рукой, чтобы фокус линзы вынес тебе, будто глоток от стеклянного питьевого фонтанчика, ту или другую сцену, выражение лиц; шершавость листа инжира по скуле, размытую дугу, по которой бабушка Оля опускает в горящий на солнце медный таз щепоть оборванных с роз лепестков; капельку млечного терпкого сока с зеленой еще смоквы; вынутый из просвеченной теплой листвы персик, до которого дотронуться губами, прикрыв глаза, с бьющимся в горле сердцем представляя, что касаешься девичьей щеки; лоскут паутины в луче солнца, ослепительно качнувшемся в зеркальце; дужку трубы, продавившей асфальт, начищенную до блеска подошвами; скарабея, всё никак не умеющего забраться на шар, на котором блестят налипшие песчинки. Все детали видишь, но ни до одной не дотронуться. Время Апшерона – та драгоценность, что нельзя пустить в обиход, и если кроме любви там возникнет отчужденность, жалость, нежность, ожесточение, то и это – всё останется нерушимым и болезненно неизменным, к нему не припасть губами, не укусить, не погладить, – благодаря нерушимому тучному стеклу неприкосновенности, которым открывается признак святости. Оно оделяет и отнимает одновременно, жестоко отстраняет душу от мира действия.

География детства – затерянный город, затопленный стеклянной толщей времени, теперь я в нем плыву, осматриваю залитые сумерками забытья проулки, пустыри – куда всё делось? «Куда всё делось?» – стоит в пересохшей гортани, я смотрю по сторонам, как душа смотрит на места, оставленные телом, удивляясь пропасти между теплотой прикосновения и безразличием. Душа без тела не способна ничего изменить…

Первые дни я жадно поглощал Баку, Апшерон – все их доступные коротким вылазкам места. Я исходил город, изъездил на такси полуостров. Долго не решался явиться на Артем… Но все-таки собрался с духом и спустя семнадцать лет пришел к дому, думал, он исчез, но он стоит. Обшарпанный, с замшелой кровлей, с окнами, затянутыми мутью полиэтилена, с садом, засохшим полностью, полным корявых голых стволов вишни, алычи, абрикосов, инжира, хурмы, которые росли вместе со мной.

Я прикрыл глаза и услышал резкий, короткий звук, высекаемый комком газеты по оконному стеклу – крепко сжать в кулаке, еще обжать, расплющить и поводить хорошенько по стеклу, добиться прозрачности, с которой весна взламывает плоскость. Сквозь нее врывается в меня море света: апрель, штиль – только в штиль мама решалась открывать окна, иначе пыль и песок занесут комнаты: она стоит вся в солнце на подоконнике и медленными кругами машет будущему за горизонтом.

Счастье – это прогулка в порту. Мне лет восемь, меня впервые привели посмотреть на корабли. Пассажирский теплоход «Киргизстан» конусной белоснежной громадой, многоярусным строем иллюминаторов, палуб взмывал вдоль пирса. Пустынность бухты, торжество белизны и солнечной геометрии распахнулись будущим, и я не мог отвести глаза, когда родители усадили меня за столик кафе морвокзала с высоченными потолочными сводами, отражавшими крики чаек за стеклянной панорамной стеной. Звонкий стук маминых каблуков по плитам, покой озаренного лица отца. Гора света продувалась сквозным бризом. От крылатого вида теплохода, впряженного в будущее, захватывало дух. Передо мной на блюдце лежал эклер и стояла бутылка «Байкала», чья темная пена оставила у меня во рту вкус вечности.

Персия и Голландия – две родины тюльпанов. Мы выдумывали Голландию и грезили Персией, горизонтом. Мы атаковали несбыточность и вгрызались ей в глотку. В сентябре моего шестого класса отец отправился в командировку в Сургут через Москву, где пришел на ВДНХ, отыскал павильон цветоводства и купил то, что просил сын. Оставалось только разрыхлить землю на штык лопаты, в три приема по трети, такова почва. Выследить, в какой части острова пасутся единственные на весь Артем три коровы, целый день следовать за костлявыми доходягами, потихоньку набирая ведро помета. (Коровы моего детства были похожи на передвигающиеся лачуги, построенные в честь коровы из ее костей, рогов и кровли – шкуры.) Тем временем надрать сухой травы, собрать и уломать коленом несколько голов перекати-поля, нажечь в костерке свежей золы, смешать в ведре. Отнести к клумбе, высыпать, перекопать еще раз и высадить через вершок ромбом двадцать две луковицы, вынимая их из деревянного ящичка с бархатной обивкой, где раньше обитал барометр. Шуршать папиросной бумагой, обнаруживать под хрупкой невесомостью тайну. Пристально всматриваться в каждую луковицу, чуть просвечивающую матовой, мраморной белизной на ладони. Замереть пальцами и дыханьем от желания нажать, сдвинуть чешуйку, ощутить капельную плоть зародыша. Сокрушиться в безверии, грубо хороня в землю, которую кусаешь напоследок, не веря; отплеваться. Полить. Снова задуматься всем сердцем. Теперь впереди зима, ветра, шторма, снежные туманы, пляска зимнего моря и то бегущий, вращающийся, то застывший горизонт. Весной среди армады бешено несущихся туч появятся просветы. Небо станет легче. Зацветет миндаль. Снежным прахом вознесутся сады. И вдруг вспыхнет острым ростком могилка. На следующее утро зеленая стрелка застит глаза – три, четыре ростка медленной силой раздвинут, понесут вверх, с микроскопическими шелестом и стуком свалят с себя комочки земли. Теперь звать Хашема, и вы вместе, зажмурившись, движетесь от косяка за дом к клумбе, встаете на колени, щекой прижимаясь к земле, чтобы оценить прирост, чтобы ахнуть, но уже привычней, по-хозяйски, насколько подняли небо сильные, чуть сизые скрипучие листы. Мой первый тюльпан – тюльпан Дарвина (так было написано на обрывке миллиметровки, вложенном в газетный фунтик) – явился чудом. Тюльпан Дарвина – собор цветка, взращенная взаправду Голландия – тянулся ввысь разглядеть Персию за горизонтом.

На День Победы в десятом классе я притащил на линейку четыре ведра тюльпанов. А когда выходил с нашего двора в последний раз, вернулся от калитки, выбрал горсть земли с тремя луковицами, взял с собой. Первую луковицу я съел спустя полгода, в полночь, закусив дешевое калифорнийское вино из бутыли с непривычно широким горлышком, проливая на грудь, – на мосту Золотых Ворот, дыша, кусая, задыхаясь поднимающимся от океана туманом, глядя в дрожащие от слез огни неведомого еще континента…

Ужинал в «Раковине» на бульваре. Здесь торжествовал банкет. Принимали русскую делегацию. Официант, меняя тарелки, вопрошал: «Это будишь?»

Прошел аллеей шахидов мимо молодых лиц, глядящих из отполированных мраморных потемок 1990 года.

Поднялся в Крепость, там всё было по-прежнему, тело сразу вспомнило все траектории улочек, тупиков. Я шел и вспоминал свой последний приезд. Семья наша жила на чемоданах у знакомых в Москве. Оставалось только продать дом на Артеме. Мать настаивала на том, чтобы мы его бросили. Но отец решил ехать. Мать вошла с ним в клинч. Тогда оформили доверенность и послали меня. Благоустроенный финский дом с пристройкой и ухоженным садом, в котором с 1946 года жила наша семья, я продал за триста долларов барыге, торговавшему газированной водой, чей лоток стоял у почтового отделения. Арслан-ага скупал за бесценок дома отъезжавших. Шесть замызганных полсотенных бумажек мать хранит в папке вместе со всеми документами: паспортами, свидетельствами о рождении – ветхими пожелтевшими гербовыми бабочками и клеенчатыми бирками с записями веса и роста детей.

Город роился. Едва ли не первое, что я увидел, пройдясь по набережной, – как из пятого этажа дома Красильникова, дома с химерами над карнизами, в котором находился магазин грампластинок, выпал человек. Я подбежал. Мужчина лет сорока, заросший щетиной, в чистой рубашке с высоким воротником, лежал навзничь на тротуаре в ореоле черной крови. Кругом никого не было.

В Крепости я видел, как дети катаются под гору по булыжной мостовой на белом грохочущем рояле. Пристань грузового порта была полна отъезжающих на пароме, который возвращался обратно через сутки; люди боялись ночевать в городе, ночевали на пристани; паромы и катера обстреливались с захваченных судов из охотничьих ружей. Через день пришлось возвращаться. На улице встретил знакомого отца, милиционера. Тот рассказал, что купил квартиру у армянской семьи. Семья эта уехала в Россию, а собаку, добермана, оставили. «Оставили псину на улице. Пес сильный, постоять за себя может, а помойки еще пока не опустели. Я переехал. Собака стала приходить ночью. Зайдет во двор и воет. Воет и воет. И спасу от нее нет. Через неделю я вышел в трусах и стал стрелять в нее. Не попал. На следующую ночь она снова пришла. Пришлось взять ее в дом. Теперь с нами живет…»

Последнее, что я помню из того января: автобусная остановка напротив Сальянских казарм, Эльчибей выступает на митинге.

2

…На следующий день после посещения Артема я пришел на морвокзал. Пасмурное море дышало за стеклянной стеной, размоченной каплями дождя. Ни у причала, ни в бухте кораблей не было видно. Седой капитан, старик в морской парадной форме, стоявший за стойкой администратора, ответил, что пассажирских перевозок теперь не осуществляется. Единственный шанс пройтись по морю – в грузовом порту подгадать посадку на паром: Астрахань, Актау, Энзели, – отправление по мере загрузки. Отвернувшись от него, я заплакал и, чтобы он не заметил, снова прижался к мокрому стеклу, по которому резкий ветер размазывал ливневые плети…И вдруг что-то оборвалось внутри и больше меня не жгло явиться в то или иное место прошлой жизни. В тот день хлынул ливень, деревья немо закланялись в гостиничном окне, и море чернильно стемнело.

3

Два дня я бродил по Баиловским холмам. Мой прадед, комиссар 11-й Красной армии, говорил, что Баилов – его первое впечатление от города. Прадед пережил всех – сына, жену, самого себя. Мне было четыре года, когда он умер. Так что я хорошо помню только его колючую скулу, на которую я натыкался носом, щекой, когда мама велела его поцеловать. Помню, как бабушка Оля брила его, взбалтывая помазком пену в алюминиевой миске. Помню, как мы идем с ней к морю – искать его: прадед страдал болезнью Альцгеймера и иногда забывал себя. Отец потом пересказывал его истории – о Гражданской войне, о лихом броске Ефремова на бронепоездах, о том, как в тридцать восьмом он послал семью в Кисловодск, а сам пересиживал на Гызылагаче опасное время. После небольшой аварии на каменоломне в Гиль-гиль-чае, где был директором, он ожидал посадки, но живым даваться чекистам в руки не собирался – сам себя отправил в отпуск, поохотиться поближе к границе с Ираном. Оттуда он посылал гонцов разведать, что и как, и, когда опасность миновала, вернулся; но еще год семья жила в Кисловодске.

Я шел ранним утром по Баилова и видел глазами прадеда чисто выметенные многодневным ветром гористые улицы, видел спящих на тротуарах красноармейцев – на тенистой стороне прикрытых шинелями, на солнечной жмурившихся во сне от ярких лучей. Здесь же в переулочке стояла полевая кухня, солдаты кашеварили. Я видел друга прадеда – моряка Бориса Самородова, вполне легендарную личность. Матросы взбунтовавшегося крейсера «Австралия» избрали его своим предводителем, и он сумел бескровно арестовать и запереть в трюме офицеров и привести корабль в Красноводск, чтобы сдаться комендатуре.

Я видел город, полный войск, видел цирк шапито, заполненный красноармейцами. Директор цирка растворился, артисты работали за хлеб, звери издыхали от голода. Я видел выступавших коверных, заискивавших перед новой властью, ловко поменявших профиль своих шуточек с белого на красный. Прадед был назначен членом отборочной комиссии по распределению военнопленных офицеров белого флота, задержанных в Баку. И вот я вижу поздний вечер, сумеречный бальный зал какого-то особняка. Тусклые, едва тлеющие люстры, полные фонтанного хрусталя. Накурено, грохочут сапоги и голоса, бывшие офицеры всех родов и служб с еще не разглаженными заминками споротых погон обходят по периметру зала с листами в руках канцелярские столы, стоящие в боковых комнатах. Выражения лиц – от любезного до недружелюбного: не пленники, не перебежчики, а уловленные временем. Давка у регистрационных парт. Регистраторы восседают смешно – просунув наружу поверх поставки ноги, или ерзают, стараясь поместиться коленями под крышку. Из комнат то и дело появляются комиссары, выкликают фамилии без чинов. Их задача вербовать подходящих по нраву, отсеивать тех, кто держит камень за пазухой. Десятка два белых офицеров зажали в углу комиссара, расспрашивают:

– Нас не расстреляют в ЧК?

– Сколько будут платить на флоте?..

– А если вступлю в партию, то сколько?

Умные и серьезные стоят в стороне в очереди за участью.

Кое-кто из комиссаров встречает здесь своих знакомых. Разговаривают по душам. Добровольно оставшиеся офицеры (это статус) с крейсера «Орел», чей капитан канул в Крым через Тифлис и Батум для доклада Врангелю. Вся касса флота вместе с двухмесячным жалованьем отправилась за ним. Ненависть и презрение бывших подчиненных, вспоминают директора цирка шапито, также бежавшего с кассой. В городе смесь ликования, озабоченности и бессилия. Полуголодное существование, враждебные проповеди в мечетях и диверсии на водопроводе и электростанциях дополняют картину. Ревком перекрыл Батумский нефтепровод, отныне не Ротшильды и не Нобели устанавливают цены на керосин.

4

Две ночи я провел в заброшенном доме на мысе Баилова, старом купеческом доме, полном хрустких осколков, обрушенных лестниц, по которым я не решался взойти. Когда-то в нем размещался один из отделов канцелярии Каспийской флотилии. Когда садилось солнце, я карабкался по косогору нижней террасы и забирался в провал в стене. Спал в обширном камине, обвитом лепниной. В заложенном дымоходе то завывал, то шептал ветер, сыпалась штукатурка, и утром мне приходилось тщательно перетряхивать спальник, одежду. Окно в полстены с пристальным видом на бухту светилось передо мной. Ночью мне всё чудилось, что в доме кто-то бродит и перелетает тенью из угла в угол…

По утрам жадно втягивал носоглоткой запах сухой земли, растирал в ладонях, чтобы вдохнуть, позабытые растения – полынь, сладкий корень, листья акации, рожкового дерева. Я вскарабкивался к улицам и наблюдал жизнь Баилова. Овощные лавочки, сапожные будки, булочные сохранили примерно то же расположение. Времени трудно изменить уже состарившийся город. Однако раньше этот нагорный район был населен по преимуществу семьями моряков, много было военных патрулей, определявших дисциплину, запрещавших фотографировать. Теперь на улицах из русских я заметил только двоих – мужчину и женщину, свекольно спившихся, опухших. Кроткие пьяницы помогали дворнику выметать и мыть подъезд, щеголяли услужливостью. Я не мог отнять палец от спусковой кнопки, ожесточенно, как обоймы во время боя, менял объективы, впивался в ранее привычные ракурсы, но теперь обретшие иной, развернутый смысл. Я испугался, когда на улице столкнулся с двумя женщинами в парандже, они мне показались обугленными. На Баилове я уже заходил в две или три лавки, где за прилавком стояли женщины в хиджабах. И не счесть, сколько раз я встретил молодых бородатых мужчин, в мое время бороды в городе можно было встретить только седые, у аксакалов.

Житье мое на Баилове кончилось тем, что меня замела облава: из тюрьмы сбежали двое заключенных, и теперь полиция прочесывала район. Меня ослепили фонарем и подняли за шиворот из камина заброшенного дома, в котором я собирался провести уже третью ночь.

Вечером следующего дня мы с Керри сидели перед входом в его складской ангар. Сидели и смотрели, как заходящее солнце плавит взлетно-посадочную полосу. Я остался у Керри на несколько дней. Он научил меня управлять каром, поднимать им палеты со стопками тяжеленных оружейных ящиков с неизвестным содержимым, показал мне на ноуте, как работает складская программа, объяснил, что инвентарные номера его склада ради секретности смешаны с номерами трех складов в Денвере. В один из вечеров мы отправились в центр, где прошвырнулись по бульвару. Мне было сподручней вживаться в родной город с кем-то еще, с кем-то новеньким – всё ему рассказывая и растолковывая. Иногда удается заговорить боль.

Домой, в Насосный, мы привезли ящик виски.

5

Я говорю, четвертый глоток: «Я хочу жить в небольшой стране. Такой, чтобы, закрыв глаза, я мог видеть ее всю, целиком: весь ее север, весь юг. Целовать восток и целовать запад. Озеро этой страны было бы полно до краев моими воспоминаниями. Ливень над ней ткал бы мою душу. И когда бы я ложился навзничь, то весь без остатка я становился бы своей родиной: равнинами, холмами, морем. И всё, что случилось со мной, превращалось бы в прах, как личное время во мгновение смерти».

Говорит Керри: «В человеке главный ген – самый отвратительный: несколько сложных молекул, несколько абзацев кода, горстка букв – ген национальной розни. Ключ разногласия, разности, различия, ген непонимания одним другого. Любая дружба народов – связка гранат. Тираническому правительству выгодно сеять рознь между подданными. Тогда можно управлять энергией выделяемой ненависти. Уж не знаю, какая физиология у этого гена, как он активирует неприятие. У крыс всё просто: крыса, попавшая в другую стаю, живет не дольше минуты – чужака распознают по запаху, который у каждой стаи свой. Десятки лет лучшие умы и души копают тоннель от мусульман к христианству, от христиан к евреям – и никакой иной руды, кроме руды ненависти, не находят. И неведомо им, что в Средние века философия в Европе была одна на всех: евреи читали и переводили мусульман, мусульмане евреев, а философы-христиане даже высоко ценили книгу “Путь истины”, считали, что она написана не то безымянным монахом, не то неким Абу-Циброном, и были потрясены, когда нашли арабский оригинал, подписанный великим еврейским поэтом ибн Гвиролем. Я хочу ворваться в двенадцатый век. Юнгой на “Нинье”! Что? Что ты сказал? Саринь на гичка? Что это значит? Грабеж? Пиратский грабеж?»

Говорит Керри: «И как с ними быть? Вот скажи, что нам делать с ними? Ведь они же люди, понимаешь? Вот в чем самый главный ужас этого бедлама. Они – другие, чужие, но они люди. Их Бог сотворил, вложил в них Себя. Понимаешь? А я нет. Я не понимаю. У меня не вмещается это вот здесь. – Он тычет пальцем себе в висок. – Я, американский гражданин, пятидесяти восьми лет от роду, обладающий здравым смыслом и ясной памятью, с каким-никаким образованием и опытом жизни и войны, не понимаю, что движет мусульманами, когда они приносят на себе бомбы. Я не по-ни-ма-ю. Понимать не значит представлять. Представить, как я лично приношу в толпу незнакомых, но ненавистных мне людей десять фунтов динамита и рубленых гвоздей, как нажимаю кнопку и исчезаю в аду, – я могу легко. Но понять это я не в состоянии. Настолько, что мне проще нажать кнопку, чем понять, ради чего я ее нажимаю. Только тотальная замена мозга, души может заставить меня понять. Я многое бы дал, чтобы совершить такую замену.

Ты знаешь, как это бывает, когда взрывается человек? В Даммаме мы стояли месяц под ремонтом. Четыре дня я жарился в порту: интендантская служба решила провести инвентарную ревизию и пополнение, так что я торчал на складе, где и приметил этого водителя кара. Парень лет тридцати, я привык его видеть в окрестностях, ловко, фигуристо управлялся с электрокаром. Сильный, черноглазый, крепкий, он работал в просторном комбинезоне, из которого, будто из скорлупы, видно было атлетическое тело. В кармане у него жила белая крыса, послушная, как жена: никогда без спроса не выбиралась ему на руку, только пробовала носом воздух. Парень управлял погрузчиком с высоким искусством, как акробат собственным телом, финтил, получал замечания и снова безошибочно, с зазором в миллиметр сновал между стеллажами, описывал пируэты, расставлял по верхотуре ящики, загружал фуры. В месте, отведенном для курения, он словно бы невзначай устраивал всякие финты, ловко жонглировал зажигалкой, клал ее на тыльную сторону ладони, бил по локтю и ловил плашмя на другое запястье, повторял, будто взбирался по лесенке, выкладывая локти… Делал он это отточенно, с явным азартом и удовольствием от того, что не только его крыса, застыв на его плече, смотрит на фокусы. Один раз я поцокал языком в знак уважения, как положено, парень покраснел. Так мы познакомились. Ничего особенного, никаких разговоров. Просто я знал его имя. А он знал мое. Меня и многих приковывала хлесткая ловкость его тела. Будто тренируясь только для себя, он демонстрировал соскучившимся в пустыне по зрелищности морским пехотинцам нехитрые цирковые номера: ходил босиком по веревке, натянутой меж тумб ограждения, пока крыса бегала по протянутым для баланса его рукам, или долго устанавливал и вдруг вспрыгивал на доску поверх трех обрезков составленных крест-накрест труб, или отжимался, отрывал ноги и сколь угодно долго держал торс почти горизонтально земле, строго и красиво. Так и вижу его, бритоголового, с оттопыренными ушами и чуть взведенными домиком прямыми бровями: статуарные плечи, напряженные мышцы, вспухшие жилы, плечевой пояс, повернутый дельтой, поджатые ноги и губы, не то из издевки, не то от напряжения сложенные в трубочку, чмоком…

Наконец к нему привыкли, и вот однажды этот парень сорвался с траектории, которую выписывал, взлетая и обрушиваясь с пандусов, и подкатил к первому КПП; слез с кара и двинулся к часовым, чтобы что-то спросить. Я видел его со спины, метров с двадцати, я не понял, зачем он рванул к КПП на погрузчике, обычно он крутился в пределах ангаров или на пандусах подле. Навстречу ему нехотя соскочил с порога будки пехотинец, парень слез с кара в плавящийся воздух… Я двинулся в их сторону. Он жестикулировал, часовой залыбился и развел рукой, похлопал его по плечу, парень отошел, мне уже оставалось шагов десять – двенадцать, дюралевая гора, пирс вдали, за проволочными дебрями, мотками, спиралями колючей проволоки, в тонированном окне будки составлены шары и пирамиды, отраженный лес многоствольных пушек, навигационных, пусковых установок, всё это скопление эллипсов, парабол, сфер, как в учебнике по стереометрии, распределено над длиной эсминца. Был сухой хлопок. Сухой, понимаешь? Будто переломилась ветка…

Его звали Садад. Садад аль-Мукри. Он взметнулся черным прозрачным фонтаном. Так же, как он вспрыгивал в сальто с короткого разбега, в два-три шага взобравшись по стене, оттолкнувшись… Пехотинцы сложились в воздухе углом, тела швырнуло в стороны, будка смялась, как бумага, стекло падало аккуратно, треугольными парусами, в которых ломтями разваливался зной, зеленое море, белое небо, за окном в провале будки вентилятор медленно чешет лопастями по мониторам, перекошенная рожа сержанта. Я будто прошел сквозь стену.

Что такое физика взрыва? Когда я был курсантом, нам объяснили: взрыв есть горение вещества со скоростью, превышающей первую космическую, больше восьми километров в секунду. Значит, с помощью взрыва можно покинуть Землю. С помощью динамита, если попробовать стать им, можно попасть на Луну. Плоть этих парней насыщена тринитротолуолом! Вот я и спрашиваю, куда, в какой мрачный рай – кому рай, кому ад, – не на Луну ли попадают эти взрывники?

Хлестнуло по лицу горячим. От парня ничего не осталось, я был весь в крови, мокрый. Так бывает, когда после ливня машина вспорет горячую от асфальта лужу, вода взмоет стеной, лезвием, срубит тебя от виска до паха… Поднялся. Оглушенный, я не мог понять, я думал, что это моя кровь, моя развороченная плоть, я хлопал, бил себя, выбивая чувство боли, жизни. Когда раздробил себе кисть о бетон, понял, что жив. Превратившийся в кровавый прах парень – он весь был на мне, он вошел, въелся в меня. Я оглядывался, я искал, что где-то есть его останки, что меня так просто задело, окропило, но ничего… Пехотинцы лежали оба целехонькие, только все оборванные, с мгновенно состарившимися лицами, мне казалось, что на них и крови никакой нету, а всё на мне, во мне. Я сблевал. Частички плоти на коже, на губах, он весь искупал меня в себе. Трясло, и я не мог контролировать дыхание. Я судорожно вдыхал горечь, задыхался, мне нужно было продышаться, мне не хватало воздуха, не хватало объема. Я вдохнул, и какая-то частичка попала в дыхательное горло. Я захрипел, отплевывался, выкашливал, тем временем набежали люди, их рты открывались беззвучно. Я погибал от того, что частичка чужой плоти перемкнула мне дыхание… Я упал на колени, стал резко, резко кланяться, вытянул за спину руки – и вдруг в горле ушло, провалилось, и я задышал… Вкус крови во рту не проходил. Кожа, обсыхая, стягивалась пленкой, будто что-то заковывало меня, хоронило заживо. И вдруг какое-то существо закопошилось в пыли, задергалось, перевернулось – и крыса, окровавленная мокрая крыса, вся в сосульках, пробежала метр, свалилась, забилась снова. Я встал на корточки. Ни черта больше не помню, только как равняюсь, подтягиваюсь за этой контуженной крысой, вдруг очнувшейся, севшей облизываться и чиститься… На мне не было ни царапинки, когда я отмылся. Я оттерся, но это не помогло. Теперь мне не поправиться. Мне нужно сойти с ума, чтобы забыть тот день, забыть этого парня во мне. Сначала каждый раз, когда я вспоминал об этом, меня тошнило, и я кидался в душ, тер себя с ног до головы мочалкой, остервенело, садился под душем на пол, ждал, пытался очнуться. Я был у врача, я прошел гипноз. Это всерьез помогло, припадки прошли. Но память осталась. Фотография Садада у меня на десктопе ноутбука. Я поставил ее вертикально. Садад в стойке, будто льнет щекой к земле. И губы от напряжения целуют воздух».

Постепенно мы сползали в запой, для меня это были новые ощущения. Я совсем не спешил их освоить. Последнее, что помню: Керри рассказывает мне биографию немецкого разведчика Густава Васмуса, который настолько растворился в жизни южноиранских племен, что возглавил народное сопротивление англичанам. Керри говорил, что на исходе жизни мечтал бы так же раствориться в Востоке.

6

На третий день, немного протрезвев, мы с Керри поехали в Хурдалан, побродили по поселку, спустились к Джейран-батану, заповедному озеру, откуда нас скоро выпроводили рейнджеры, и мы пешкодралом под моросящим дождичком прошвырнулись по окраинам Баку и вернулись в центр на такси.

Керри показал мне и описал все бары, которые посещают иностранцы. Где инженеры-нефтяники, где трейдеры, персонал. К середине вечера мы познакомились с двумя парнями из Exxon, белорубашечниками Биллом и Дэном – первый рыжий и рыхлый, второй невысокий и ярый, как фокстерьер. Оба они оказались чудовищно болтливы, так что через пару кружек я знал, где живут Роберт и Тереза (кондоминиум на берегу моря, северная окраина города) и какие у Роберта в последний месяц составились первоклассные контракты. Оказывается, начальник их трейдерского отдела собирается его переманить или частично подключить связи Роберта, потому что надеется привлечь наконец арабов к инвестированию.

– Роберт толковый парень, он отлично знает Восток. Сказывается его работа с саудитами, – поведал Билл. – Он уже привозил сюда делегацию богатых бедуинов. Они интересовались соколиной охотой в одном из заповедников.

Я поочередно посмотрел в глаза трейдерам.

– Здесь, в прикаспийской прерии, водится какая-то ценная птичка, за которую арабы готовы свою душу продать и другим душу вынуть. – Дэн прихлебнул пива и сделал жест, чтобы мы приникли к его устам.

Керри снисходительно наклонил голову.

– Арабы с ума сходят по этой птичке, мне самому уже хочется ее отведать. Они называют ее хубара. Охотиться на нее можно только с соколами. Только сокол может убить эту хитроумную сильную птицу. Ни пуля, ни силки ее не берут. Арабы преследуют ее много веков. Дикие люди! Они уже истребили ее на своих землях. А когда в XX веке разбогатели на нефти, то вместе с экономической экспансией стали истреблять на других территориях. Соколы тоже сходят с ума по этой хубаре и мигрируют вместе с ней от Сибири до Афганистана.

– А что они такого особенного находят в этой птице? Как ты говоришь, хубара? – недоверчиво спросил Билл. Капля пота на его брови блеснула, как булавка.

«Ему бы подошел пирсинг. Но только не для переговоров с арабами», – подумал я.

– Не поверишь. Чему только варвары не поклоняются. Оказывается, все шейхи верят в то, что мясо хубары обладает молодильными свойствами. Для них это единственный способ сохранить мужскую силу и, следовательно, продлить жизнь. Они свято верят, что чем лучше стои́т, тем дольше живешь.

– Они недалеки от истины, – заметил Керри.

Все замолчали. В баре тихой хрипотцой что-то выпевала Билли Холидей. Слов было не разобрать, но уникальный тембр можно было узнать и по двум слогам.

– Я тоже кое-что слышал о соколиной охоте, – вмешался Керри. – Арабы для омоложения пожирают только ту хубару, которая была убита соколом. Это высший разряд продукта, высшая форма халяль: дичь, убитая именно соколом, этим символом власти и могущества в пустыне. Арабы считают, что глаза и когти, ловкость и красота сокола принадлежат его хозяину. Что сокол и есть сам хозяин, его иномирный двойник. Арабские колдуны – маги – в сказках превращались в сокола. «Тысяча и одна ночь» перенаселена джиннами, волшебными слугами. Так вот, слуги-джинны эти – не духи, а соколы. А лампа – клетка. В арабских сказках этот мотив уникален: там нет, как есть у христиан, идеи прийти, населить и обустроить землю для своих будущих поколений. Зато их сказочная мифология изобилует мотивом порабощения и победы при помощи магических слуг, над которыми господствует еще со времен египтян Гор – бог-сокол. Арабы в сказках и не в сказках орудуют не своими руками. А руками волшебных слуг. Каковых и любят обожествлять. Так что соколиная охота для них – форма религии, отправление ритуала.

Билл недоверчиво в упор посмотрел на Керри и сделал большой глоток из кружки.

– Роберт вполне подходящий парень, чтобы кормить саудитов пирожками с хубарой, – заключил Дэн. – Вот у кого надо учиться.

– А как он узнал всё это? И почему вдруг здесь объявилась эта птица? – спросил я.

– Да он дока! Он всерьез задружился с кем-то из сынков некоего шейха, близкого к королевской семье. Вышел на него в Лондоне. У самого Роберта отец из CIS, крупный чин, а трейдерство – это та же разведка, вербовка, промышленный шпионаж, требуются те же навыки. Так что сынок пошел по сродству, ему было у кого поучиться. Роберт большой профессионал, великий трейдер на подходе к зениту карьеры, я слышу о нем уже третий год, – Дэн чмокнул свое запястье и показал бармену на пальцах «викторию». Тот принес еще два пива.

– Так откуда здесь эта птица? Двадцать лет назад здесь не было никаких разговоров ни о соколах, ни об этой хубаре. Я любопытный. Я держал в руках шахинов – небольших красивых соколов. С ними связаны народные поверья, но никто никогда не пробовал с их помощью убивать неведомую птицу хубару. Что это за птица?

– Да откуда мне знать наверняка? Говорят, – Дэн макнул усы в пену, – хубара, избегая истребления, изменила миграционные пути и выбрала наиболее защищенные от охотников степи. Здесь же во время Советов половина страны была закрытой пограничной зоной. Вот ей тут и приглянулось. Арабы с наступлением сезона охоты во все края рассылают разведчиков доложить о прилете и численности хубары. Тем более, поговаривают, здесь в одном из заповедников научились разводить хубару в неволе. Вот арабы туда и целят. Точнее, Роберт целит.

На следующий день вечером, отпустив таксиста близ кондоминиума Royal Shell, я заплатил десять манат (дюжину долларов) двум охранникам и поднялся на девятый этаж недостроенного жилого дома. Там я расчехлил аппаратуру, и мне хватило получаса, чтобы увидеть, как Тереза у окна закидывает назад волосы и надевает бюстгальтер, а Роберт опускается на балконе в шезлонг, чтобы пригубить стакан воды со льдом и пустить струйку сигарного дыма. У него отличный пресс и длинные ноги.

Следующий кадр я сделал наугад, повернув объектив в сторону моря, где по грунтовой дорожке бежала тележка, запряженная мулом. На горе тряпья восседала кучерявая чумазая девчушка и очень азартно, то и дело задирая на ухабах грязные пятки, стремясь, наверное, засветло добраться домой, лупила толстым концом ветки упрямого мула, едва доставала до крупа.

Велосипедные колеса повозки пылили в столбе света, в котором серебрилось море.

7

Одно из самых тяжелых зрелищ любовного свойства – вид кобеля, напавшего на место в саду, где недавно лежала потекшая сучка. Ее только что увела соседка, а кобель разминулся с ней, припозднившись с прогулки, и теперь кусал землю с травой, скулил и плакал.

Так я сейчас метался по городу, раскаленному явностью следа.

Городские цветы без запаха – бесполые. Запах розы в гамме ароматов – особенный, возвратный, необычайно элегический… Ароматы, особенно цветочные, – это азбука памяти, элегическая квинтэссенция. Один я помню так, что воспоминание о нем вызывает затмение сознания: хоросанской розы. Был такой сорт у Серафимы в саду: можно было задохнуться счастьем, не оторваться. Но был еще и жасмин с трагической нотой. Запах цветов, принесенный движением воздуха, – иной, чем тактильный. Ароматы записаны в моем теле непосредственно на нервных окончаниях.

Все мои мучения по Терезе вернулись приступом сейчас, когда я этого ожидал в меньшей степени… Мне вдруг приснился запах жасмина, этот запах вдруг обрел плоть, нагую, он проник в меня всего, и я покорился, вытянулся по дыханию, стараясь каждой клеточкой услышать в себе отклик, почувствовать, скользнуть к чреслам вечности, раздвинуть ей ложесна – и после плакать во сне, выходя утром из комнаты только через окно, как же избавиться от этого ужаса.

Но и скопца фантомная боль раздавит.

Написал ей письмо, отвез в гостиницу.

Caspian Pearl – For Teresa Schmitz: «Привет! Как ты там? Всё ли хорошо? Всю ночь ты мне снилась, вот и решил написать. Никогда в разлуке так глубоко с тобой не общался. Ты жила в каком-то южном европейском городе, у тебя была подруга, которая почему-то вечно пропадала на берегу моря, ставила невдалеке от берега сети, которые ссыпала и крепила между шестами с лодки, были волны, и ты ужасно переживала, что девушка может выпасть из лодки, а потом девушка выпала, но ты махнула рукой:

– Ладно. Всё равно она русалка.

Дальше мы долго гуляли, собирали ракушки, брели, морская пустошь, редкие прохожие с собакой, но вот рыбный ресторан, fish of the day, я всё старался понять по вкусу, какого вида эта рыба, и белое вино, и солнце, и вдруг пропадают вокруг все повара и официанты, и надо идти жарить рыбу самому. Корзина, полная устриц, гребешков, живой рыбы, я думаю, куда нам столько? И оставляю только одного тунца, с руку. Мы грузимся в моторку, везем рыбу в море, выпустить – и вдруг налетает шторм, шквал, брызги, я оборачиваюсь вытряхнуть рыбу из корзины, соображая, что того тунца все-таки тоже надо было взять с собой – и тогда бы нас не постиг шторм, – а там в корзине твоя подруга, сестра, вы похожи явно, но та другая не слишком любезна ко мне. Ты помогаешь ей подняться. Мотор выходит из строя, веслами едва удается держать лодку против волны. Подруга твоя говорит: “Сейчас позову на помощь” – и прыгает за борт. А мы сидим в лодке среди шторма. Среди яркого солнечного дня и волны совсем не страшны. А берега уже не видно. В общем, еле проснулся. Какой-то бред, но ужасно красиво – аж задохнулся от того, как в ресторане на сваях над самым морем, у причала, вся мебель в белых чехлах, плетеные кресла, белые накрахмаленные скатерти, и занавесь белая под тихим движением ветра открывает вид на пустынную бухту, солнце. Как тебе мой родной город? Я тоже здесь обитаю сейчас…»

8

Что я видел? Что беспамятство зорче затмения.

Что я видел? Разъятые рассветом перья ковыля, шатры болиголова, раскинутые в зените: жаворонок бьется в колоколе небосвода.

Что я видел? Степь нисходит в пустыню, слепят настовые озера солончаков. Поезд выгибается, локомотив высекает свисток, штурмуя рай заката. Взор выдыхает к горам, к островкам верблюжьей колючки, Малый Кавказский хребет придвигается фронтом бурана, лилово-рыжим, и взгляд устремляется к алчущим выси, подрагивающим на стыках рельс скальным идолам Бешбармака.

Что я видел – ни для кого не зримо.

Потому как беспамятство – самая благодатная почва. Глаза мои уже проросли в ней косточками правды, и вот-вот два ростка граната встретят свет в заглохшем саду подле старого финского домика, на клочке Апшеронского полуострова.

Всхлипывает горлинка, вскрикивает цикада. Между абрикосовым деревом и шпанской вишней подвешен гамак – кусок невода, выброшенного штормом; ручки развалившегося кресла – растяжки, стволы под веревкой обернуты половинками велосипедной покрышки.

Невод был пуст семнадцать лет, просеивал только лепечущую листву теней, падение гусениц, зимний дождь, крупу норда, ветер швырял его, скручивал жгутом – но сегодня в полдень гамак вдруг натянулся, ячейки пополнели, скрипнул подвес, и ладонь прозрачного гиганта накренилась ковшом, выпуская призрака пройтись по саду.

Я трогаю шершавые листья инжира. Я нежу глазное дно солнцем сквозь виноградные листья – их прожилки: видна каждая, как на карте токи эстуария. Вот богомол медитирует на листе плюща. Вот Млечный Путь застыл на надкрыльях короеда. Вот хурма, соперничающая с взрывом закатного солнца, на вдруг переломившемся от тяжести плодов дереве. Выхожу за калитку. Шумят, серебрятся исподом кроны олив. Миную кладбище немецких военнопленных, построивших этот поселок. Ржавые кресты стоят в строгом порядке: могильщики хоронили товарищей. Поселок пролегает подо мной улицами, двухэтажными домами, резными балконами, запахом пыли, смоченной из поливных шлангов; расквашенными на помыв коврами, облаками овечьей шерсти, вынутой из утроб матрасов. Вот папахи и кепки на деревянных чурбанах, выставленных на крыльцо шапочной мастерской, в их выщерблинах я угадываю знакомые – то грозные, то глупые, то мученические лица. Вот слепящая солнечная дорожка на рассвете, по которой плыву вместе со своей собакой, безухим волкодавом Барсиком.

Фотографии – дырки в забвении. Во дворе моего детства, полного тенистого утреннего затишья, гулкого вздоха горлинки, все-таки набранной садом к рассвету прохлады, – я вижу осу, сползшую по носику крана к набежавшей капельке, она погружает в нее голову и вырастает, преломленная оптической кривизной поверхности; теперь ее башка, полная черно-желтого глянца, ювелирного чуда челюстей, щетинковых усов, матовости гранатных выкаченных глаз, с проступившими при таком увеличении фасетками, – до сих пор плывет и сверкает в моем мозгу, и в каждой грани осиной сетчатки стою я, только что напившийся из крана, только что оторвавшийся губами – от вкусной ржавчины, глазами – от замшелого плитняка, мокрого, пахнущего на солнце школьным мелом…

Солнце буравит мозжечок затмения. Вглядываясь в этот колодец зажмуренными глазами, чувствуешь на губах сладость, проступающую, как в росинке, сцелованной с рожка акации.

Забытье?

Да.

Припасть к нему, как к соску Суламифи.

Запах города замешан на терпкой одури моря, чуть только смазывается летучими оттенками – олеандров, белой акации, шашлыка, асфальта, бензина. Морем благоухает и дышит всё. Обсохнуть после купанья, укусить помидор, лизнуть корочку соли на запястье. Багровый, терпкий, наливающий в сердце и голову новую ясность чай. Надменный, кривой на глаз и полщеки чайханщик дописывает счет в испачканной синей пастой ладони. Ломкая щелка глаза чайханщика чудится мертвым человечком, вживленным в лицо. От этого его надменный облик двоится вполоборота. Обращаясь вокруг никелированного титана в заднике, он чередуется, как Янус, с самим собой.

Духота спа́ла, и этот чайник – последний.

Во дворах, на углах, балконах баджишки, с вымаранными хной пальцами, сидя на корточках или по-турецки, хлещут овечью шерсть, начинку перин, после мытья и просушки. Тут же приторговывают из мешочков горелыми семечками, подсыпают еще вместо сдачи и вновь ловко стряхивают и снимают ребром ладони насевшие на прут облачные клочья. Прутья хлещут с оттяжкой, и облака, сгустившись было над бухтой, розово взбиваются в стратосферу, разлетаясь прахом высокого перистого заката.

В соседнем дворе висит простыня. Летучая мышь, кувыркаясь в объеме двора, атакует белизну. С писком падает на землю. Вспышки лунной пыли. Дворовый пес, метнувшись от подъезда, хрустит мышью. И тут же перхает, выкашливает скомканную конструкцию из косточек, перепонок и коготков.

9

Зимой нашего шестого класса нефтяников острова Артем постиг трагический случай, к счастью, для нашей семьи закончившийся благополучно. В одну из ночей, когда отец был на одной из дальних буровых, разыгрался чудовищный шторм. Волны сносили эстакады и обрушивали платформы. Поступил приказ о полной эвакуации нефтяников. Несколько кораблей вышли в море, но не смогли пришвартоваться. Решили выводить людей по эстакадам. Кромешная ревущая тьма, открытое море. Ледяные волны перекатываются через шаткие помосты, грохочет листовое железо, срывается настил, по которому ползком пробираются ополоумевшие от страха люди. Переломленные в нескольких местах ветки эстакады устраивают ловушку. Отец был в составе группы, чей бригадир оказался героем. Он не подчинился приказу, а вывел людей на самый глубоководный участок, где волны были на полметра ниже. Оказывается, за несколько лет работы он заметил, что волны на том участке более смирные. Через сутки отца и еще пятнадцать человек с полузатопленного островка в сорок метров, дрожавшего от ударов волн, сняли спасатели.

Вот почему меня влекло на эстакаду. Кроме того что я хотел бы, как отец, испытать то, что испытал он, я в своем воображении – тем, что бросал вызов стихии, – словно сам спасал отца, помогал ему задним числом, поддерживал. Отец очень изменился с того момента.

Флаг моего детства, его цвета: ржавый и голубой – трубы выкрашены голубой, но уже проржавленной краской: тонны ее раз в три года тратились на основные островные магистрали, выводящие рассредоточенную в море добычу в нефтехранилища. Богатая выразительность минимализма: части неба и моря и три ржаво-голубых полосы внизу…

Отец учился в легендарном учебном заведении: в силу стратегической важности нефтяной промышленности Бакинский политехнический институт создавался под стать Императорскому высшему техническому училищу в Москве. Он комлектовался выдающимися преподавательскими кадрами, реликты которых, во всяком случае, поколение, непосредственно наследующее этим реликтам, сохранились и до времен студенчества моего отца.

Вот он – первый во втором ряду: курчавые волосы, клетчатая рубашка, живой кадык, долгая голая шея, пухлые губы. На этой фотографии запечатлено, как перед первокурсниками на первом занятии у лабораторного стола выступает Михаил Давидович Эльбирт, начальник лабораторных работ по теории электрических машин:

– Друзья! Прошу принять во внимание, что эта лаборатория – почти музей! Пожалуйста, бережно обращайтесь с оборудованием и инвентарем, старайтесь не повредить рабочие поверхности стендов, не перекручивайте клеммы, которые еще помнят пальцы великого Курчатова, корифея атомной промышленности, – три семестра он провел в нашей аспирантуре…

У побережья поселка Насосный на удалении второй банки в море есть гряда камней. Отец рассказывал, что в студенческие годы он использовал ее в качестве своеобразной волшебной кафедры. На них ему удавалось хорошо сосредоточиться, ко многим экзаменам на старших курсах он готовился именно здесь, достигая камней с поднятой над водой рукой, державшей конспекты лекций. Бывая в Насосном у Серафимы, я не раз заплывал туда, чтобы позагорать, помечтать, подумать, и теперь мне кажется, что именно там я впервые услыхал звучание недр.

Там, на камнях, я однажды слышал гул, явственный и жуткий, ощущавшийся всем телом, – ведь это очень страшно, правда, когда вы лежите посреди моря, под палящим солнцем, стайки бычков, кефали, одиночные снаряды судака проходят по дну в прозрачной воде, колышутся водоросли в основании скал – надуваются капюшоном и опадают, надуваются и опадают, – и всё вокруг так безмятежно; вдруг пространство насквозь наполняется урчанием, именно урчанием – так кошка утробно грохочет под ласковой рукой…

Нефтяные площади, именно «площади» – так говорили на Артеме: вместо чуть отвлеченных, романтичных нефтяных полей, oil fields, вытесненных еще в начале века – стараниями Ротшильдов и Нобелей – вместе с американским влиянием на Апшероне.

В полукилометре от берега Артема в 1935 году была сдана в эксплуатацию первая в мире морская нефтяная скважина, пробуренная с каркасной свайной площадки. Сотни таких морских скважин окружали остров в моем детстве. Большинство из них связывались с сушей многокилометровыми эстакадами, но имелись также свайные островки, связь которых с берегом была возможна только по воде. Работу на этих островках во время шторма можно было сравнить по опасности с пребыванием на потерпевшем крушение корабле, который разбивают волны…

Вы заканчиваете смену и наконец добираетесь до суши. Дорога тянется мимо старых нефтяных площадей, мимо групп кивающих качалок, похожих в профиль на гигантских ушастых шакалов, под колесами бежит земля, пропитанная нефтью, загроможденная отвалами голубой глины, смазывавшей вращающиеся буровые колонны в скважине. Кроме качалок, на устьях дебетовых скважин кое-где стояла фонтанная или компрессорная арматура… Машина петляет мимо отстойников с глинистым раствором и озерец с водой, смешанной с нефтью. На промысловых дорогах можно было встретить только вохру, нас, мальчишек, и операторов нефтедобычи, в кирзовых сапогах, а зимой и в ватниках, покрытых плащ-палатками, обходящих скважины: они следили за работой оборудования, устраняли мелкие неисправности. В случае крупных аварий вызывались ремонтные бригады. Вохра нещадно гоняла мальчишек отовсюду, считая нас главными вредителями.

Отец работал в «Артемнефти», разрабатывал электрооборудование для морского нефтепромысла. Он то колдовал в лаборатории с магнитными усилителями, то пропадал на площадях на суше или на море (где обслуживал электроподстанции, питавшие оборудование скважин). Сколько себя помню, я всё время в раннем детстве искал на острове отца. Если его не было в цеху, я шел от подстанции к подстанции и в конце концов прибивался к подъему на эстакады, Южную или Северную, в зависимости от того, куда я был послан сотрудниками отца, часто наобум определявшими его местонахождение. Далее меня не пропускала ненавистная вохра, и я торчал перед сходнями, смотрел, как досматриваются грузовики, как они пропадают в открытом море.

Детский мир невелик, но емок – край света для нас исчерпывался сначала уходящей в море за горизонт эстакадой. Мы всегда стремились на промыслы, там царили мужественные люди и умные всесильные механизмы, там дух захватывало от морского простора. Летом мы с дыхательными трубками и в масках пробирались под эстакаду, двигались под ней от опоры к опоре, видя, как на дне дрожат полосы света, пробившегося в прорехи листов, которые гуляли под колесами грузовиков. Или без спроса влезали в «алабаши», кузов которых был крыт наполовину и оснащен скамьями. Вохра нас отслеживала, отлавливала, наказывала, передавала в детскую комнату милиции, где долговязая женщина в коричневом платье с папиросой, распускающей сизые розы дыма, строго говорила с моей перепуганной, заискивающей матерью.

Однажды мы с Хашемом пришли к отцу в электроцех – в тот самый момент, когда он ставил эксперимент, что-то собирал под крышкой электромотора, – мы видели обнаженную обмотку, плату управляющего механизма. Отец нас просил подождать, и мы смиренно занялись чем-то на стенде: стали рассматривать шкалы, монтажные схемы, осторожно откручивали клеммы, потом переключились на вольтметр – у нас было развлечение – измерять сопротивление собственного тела. Мы отчего-то были уверены, что именно оно характеризует степень уязвимости организма от поражения электрическим напряжением – чем выше, тем безопасней. Не знаю, есть ли, в самом деле, связь, но у отца сопротивление тела было выше, чем у нас, раз в сто, и это воспринималось нами как нечто титаническое, приобретаемое только тренировкой: раз отец каждый день находится вблизи сильных токов, то и тело его, став натренированным, должно было обладать высоким сопротивлением. Сейчас понятно, что сопротивление попросту пропорционально какой-то степени массы тела, которая у отца явно была больше, чем у нас. Но такая у нас была легенда, и мы были ею увлечены. Так вот, только мы взялись за остроконечные клеммы вольтметра и стали выставлять масштабную шкалу, как вдруг раздался сильный хлопок. Оказалось, что-то у отца не заладилось, и мощная вольтовая дуга ослепила его. Он не видел около получаса и слушался нас, как маленький, когда мы вели его в медпункт. И мне было очень страшно, страшней всего в жизни.

Глава 11

Суф!

1

Город, казалось, ушел на дно эпохи.

Каспий – единственное море, которое дышит на глазах, чье дыхание соизмеримо с человеческой жизнью. В IX веке, в расцвет Хазарского каганата, уровень Каспия был на двадцать один метр ниже современного. Во времена детства моего отца море было выше, чем тогда, когда я только учился плавать. Я помню, как однажды мы двигались от автобусной остановки к морю, которое виднелось вдали еще неширокой полосой, и, проходя мимо каких-то одиноких скал, отец кивнул на них: «Когда-то на этих камнях мы ловили бычков».

Наконец я решился проехаться по окрестностям. Дешевое такси прокатило меня за город на юг и на север, где пологие берега были особенно подвержены затоплению. Теперь я видел воочию: море снова наступало. На части побережья пришлось переносить смытые дороги. Все пляжи детства оказались затоплены. В Пиршагах, Джорате лежаки и беседки едва виднелись над поверхностью волн. Детство кануло в море.

Я боялся думать, что Тереза здесь, в городе, мне было сейчас не до нее, мне казалось, мысль о Терезе могла отравить, осквернить сейчас душу, сокрушенную видом бренности, разверстости забвения. Ясно было, что жизнь без людей – ничто, но всё равно я был полон уверенности, что смогу найти те ископаемые флюиды Апшерона, те миражи, возникавшие при взгляде за море, за спину мира, которые вскармливали мою юность.

Ошеломленный, я бродил по Баку: город был буквально разгромлен строительством и ремонтными работами – больше, чем роскошью и нищетой. Многие дома на набережной были забраны в леса – обрабатывались пескоструем, почерневший известняк обнажался нарядной белизной. Надо было озаботиться гостиницей, но я всё медлил, держа рюкзак в камере хранения на вокзале.

Понемногу я собрался с духом: мне нужно было все-таки отыскать Хашема. На Артем электрички уже не ходили – ехал маршруткой. От Горгана в глаза полыхнуло море, дамба, причалы, катера. Бросилась на обочину магистральная труба, тянувшаяся с острова к береговым нефтехранилищам. Ржавые теперь рельсы шли к острову по насыпной полуторакилометровой дамбе.

Перед въездом маршрутка притормозила, все смотрели направо: над площадкой завис вертолет, поднялся и невысоко потянулся к Северной эстакаде. Затем мы миновали причалы, на которых толпились нефтяники с сумками, касками. Мужчины сидели, стояли, переговаривались, копались в сумках, доставали помидоры, огурцы, айран.

– Утром по пути на буровую упал вертолет, – сказал водитель. – Все баркасы ушли в море искать людей. Новая вахта курит, заждалась отправки.

Я сходил на русское кладбище, оно было замусоренным и казалось полузаброшенным. Мои могилы в целости, только у прадеда памятник – кусок песчаника в виде трапеции, прапора – чуть покосился, зато фотография на керамическом медальоне как новенькая. Я прибрался на могилах, сходил в хозяйственный, купил черной краски и разжеванной на конце веточкой подновил надписи. Заметил, что за могилой прадеда кто-то присматривал – в песок, наполнявший надгробие, была прикопана литровая банка с засохшими розами. Выбрал осколки, пошарил в песке – нашел яичную скорлупу и рубль. Пореформенный рубль 1991 года, который я положил сюда перед отъездом. Потер его вместе с песком в пальцах, но монета не засияла. Я подумал, снял с руки часы, вынул горсть земли, присыпал вместе с рублем.

Прошелся по кладбищу. Отыскал могилу матери Хашема. Всмотрелся в фотографию. Одухотворенное лицо, обращенное внутрь себя, притом что яркие черты лица приветливы. Она стеснялась говорить по-русски, пренебрегала азербайджанским, от нее мы слышали только английскую речь. Сейчас я подумал, что так она старалась отстраниться от себя самой. Помню, как она читала Байрона. Мы ничего не понимали, мы только смотрели на ее губы, нас завораживало это действо: рождение звука, так откровенно явленное перед нами… Это был театральный гипноз высшего класса.

На уроках Тахирэ-ханум звонок был оглушителен.

Хоронили ее весной седьмого класса. Хашем на кладбище не пошел. Сидел на берегу моря. Следующие двое суток провел на могиле. Его там обнаружили рабочие, которые резали и шлифовали камень для памятников в мастерской у кладбищенских ворот. Мои родители забрали его, отец выхлопотал нам путевки в санаторий в Мардакянах. У Хашема слезы лились сами собой, я ему был не в помощь, но как-то догадался, что требуется просто быть рядом, терпеливо. Из поездки отчетливо помню (кроме душа Шарко) только то, что в этом санатории, на окраинной территории бывшей усадьбы нефтяного магната начала века, мы наткнулись на какой-то лаз. Тут Хашем очнулся. Вход в шахту находился под небольшим павильоном, рядом с глубочайшим бассейном, тридцатиметровым, на дно которого вела обрушенная мраморная лестница. Оказывается, в отсутствие водопровода магнат вынужден был в больших количествах запасаться водой. Из павильона лифтовый спуск вел на открытую колодезную площадку, находившуюся на огромной глубине, где в жару собирались к обеду гости, наслаждавшиеся прохладным воздухом, остуженным землей; они смотрели вверх и видели звезды, это тоже входило в развлекательную программу. Сейчас из этого колодца несло нефтью, и он оказался обрушен настолько, что исследование его граничило с погребением заживо. Об этом нам рассказала старшая медсестра санатория, когда мы предстали перед ней, вытащенные сторожем с одного из верхних ярусов, куда рухнули после борьбы с зарослями ежевики, которые скрывали подъемный механизм лифта и площадку перед шахтой.

…Как я сейчас понимаю, я был влюблен в мать Хашема. Наверное, именно так – влюбленностью – называется подростковое влечение к женщине тридцати двух лет, потеря дара внятной речи в ее присутствии, нескрываемое волнение и желание смотреть только на ее полнящуюся дыханьем грудь, на ее гладкую кожу, умирать от рассеянного близорукого взгляда, затопленного черным блеском, от желания вдруг кинуться и укусить ее за запястье, убежать. Помню ее загадочно нарядной, в черной кружевной накидке, прохаживавшейся зачем-то по пирсу, помню шушуканья за ее спиной, за которые я готов был разорвать на клочки судачивших женщин, старшеклас-сников; чернело кровью сердце.

Только сейчас я понимаю, что Тахирэ-ханум была всерьез больна душевно. Хашем не был избалован вниманием своей матери, претерпевавшей невыносимую судьбу: потеря близких, чужбина, нездоровый ребенок. Лет с одиннадцати он мучился с ней, опекал. Моя мать вызвалась заниматься с Хашемом дополнительными уроками русского языка, так мы с ним и сошлись, он часто оставался у нас дома.

Скорбь не сходила с лица Тахирэ. Позже психиатр прописал ей какие-то таблетки, от них она приобрела равнодушный, бессмысленный вид. Тахирэ приходила забирать Хашема или слишком рано, или поздно вечером, когда родители готовы были уложить его спать. Часто надолго где-то пропадала. Мать не слышала от нее доброго слова, Тахирэ не шла на сближение. Лишь однажды она прибежала, полыхая: искала Хашема. Тревога ее была необъяснима, ибо в тринадцать лет мы сами могли найти и спасти кого угодно. Она тогда села у нас на веранде, расплакалась. Я не знаю, о чем мать говорила с ней до поздней ночи, пока Хашем сам не явился к нам в тревоге: Тахирэ снова пропала.

…Отлично помню, как, когда я учился во втором классе, зимой вдруг разнеслась весть: на улицах Баку можно встретить иранцев. Звучало это не менее таинственно, чем сообщение о снизошедших инопланетянах. Я так хотел посмотреть на эту невидаль, что каждые выходные просился поехать к бабушке Серафиме, надеясь по дороге рассмотреть хоть кого-нибудь из пришельцев. Иранцы собирались у почтамта, где вели телефонные переговоры с родственниками. С озабоченными, настороженными или сокрушенными лицами они стояли небольшими группками, прижимая стопки чуреков к груди – по три, пять хлебов. От них сытно и свято пахло свежим хлебом. Для них еще не успели создать адаптационные центры. Жили они стихийно в спортивных залах школ и в рабочих общежитиях. Иранцы выделялись, их можно было узнать по смиренной молчаливости, по вежливой отчужденности. Они опасались, что их депортируют обратно или сошлют в лагеря.

В течение нескольких месяцев иранцы группами переходили через границу в труднодоступных местах. Нанимали проводника, несли с собой только самое ценное – документы и фамильные драгоценности, золото и украшения, в которые удалось за бесценок превратить имущество. Отец Хашема был офицером шахской службы безопасности. Его растерзала толпа в Абадане. Семья подверглась погрому, погиб старший брат Хашема. Тахирэ-ханум была азербайджанкой, двоюродная сестра ее жила в Ленкорани. Она не желала оставаться в государстве, отнявшем мужа и сына. Вместе с матерью и отцом она бежала к дальним родственникам в село на границе с СССР. Там они присоединились к небольшой группе беженцев. Переход зимой через горы опасен: даже при плюсовой температуре люди гибнут от переохлаждения. Хашем вспоминал, что проводник их бросил на полпути к границе: напоследок махнул рукой, показав направление через лесистое ущелье. Они боялись погони, но быстро идти не могли. В дженгеле им не попалось ни дороги, ни тропки, у них не было компаса, мужчин в группе тоже не было – одни старики, женщины и дети; был еще изможденный человек, психически нездоровый дядька лет тридцати, согбенный, шедший в обвисшем пиджаке и рукавицах, засаленных, с широко болтавшимися при ходьбе раструбами. У него на обшлаге на шнурке висел колокольчик. Он позвякивал им. Женщины набрасывались на него, требовали сорвать. Они боялись, что их обнаружат. Безумец защищался, говорил, что без колокольчика он потеряется. В сумерках они сели в тесную кучу под дерево, мать прижала сына к себе. Хашем помнит, как они ждали ночи, как проступали холодные звезды. Совсем рядом рыдали шакалы. Днем шакалы шли след в след, поджидая, когда отстанет самый слабый. Утром под деревом остался сидеть отец Тахирэ и чужая старуха. Мать сказала, что дедушке нужно отдохнуть, он их догонит. Бабушка хотела остаться с дедом, но мать потянула ее за руку. Днем колокольчик звучал всё тише и реже, затем пропал.

Наш знакомый начзаставы Макиевский рассказывал, что среди пограничников случались мародеры. Солдаты находили трупы замерзших или растерзанных зверями беженцев и снимали с них золото, прибирали к рукам узелки и саквояжи с ценностями. Хашем рассказывал, что однажды по пути они нашли обглоданную человеческую руку: длинные женские пальцы, полированные ногти, подушечки окрашены хной, огромный перстень на указательном пальце.

Религиозные родственники отвергли семью Хашема, то ли из симпатий к аятолле, то ли голос двоюродной сестры Тахирэ был незначим. Бабушка Хашема на месяц пережила своего мужа и умерла еще в общежитии. Тахирэ нашла место учительницы английского в нашей школе на Артеме, и ей выделили финский домик, беленный известью, крытый шифером, почти у самых площадей: из окна сквозь бедный сад, состоявший из одних инжировых деревьев, видны были качалки и грунтовая дорога к Северной эстакаде.

Сейчас на подступах к ней находился и я. Вокруг меня разбегались ржавые трубы, кивали качалки, жужжавшие растрепанным ремневым приводом шатуна. Подле качалки в луже вода смешивалась с нефтью. Ее черные рифы и облака в прозрачной толще были предметом моих медитаций с малых лет. Каждый камень, каждая бетонная развалина на пустыре была для нас символом, огромным смыслом наших игр. Я шел и безошибочно отыскивал глазами: вот идет ров города Лейдена, вот там – Старая мельница, где я сыграл черта и облапошил Железного Зуба, вот началась дорога на Дельфт.

Вохра на Артеме заменяла нам испанскую инквизицию, против которой боролись Кеес с Караколем.

– Здесь нельзя находиться! Здесь нельзя фотографировать! Документы! – лицо охранника, вышедшего из будки пропускного пункта, было перекошено азартом добросовестности.

На перилах по-домашнему стояли мятый алюминиевый чайник и два стакана в подстаканниках. Второй охранник, не произнося ни слова, смотрел, как его напарник распекает туриста.

– Слушай, дорогой, не горячись. Мой дед строил эту эстакаду. Мой отец работал на добыче. Зачем ругаешься?

– Я не верю тебе. Здесь запрещено находиться.

– Почему не веришь? А ты знаешь, например, что в пятьдесят третьем году была такая холодная зима, что у Дагестана даже море замерзло, а ветер сорвал припайный лед – со взморья и от Махачкалы и повлек на Апшерон. Добыча понесла огромный урон – снесло платформы, не говоря об эстакадах.

– Лед? Какой лед? Море не замерзает. Я же говорю – ты врешь. Засвети пленку!

– Слушай, дорогой, я не вру. Море на севере, где Волга впадает, очень пресное, и глубины там небольшие, так что льда там навалом. Тебе неплохо было бы подучить историю своей родины.

– Я знаю историю, ты за меня не беспокойся, – ладонью остановил мои слова чуть полноватый охранник в новенькой синей форме. – Отдавай пленку!

– У меня не пленка, у меня карта памяти.

– Какая карта?! Секретная? Я сейчас КГБ вызову, посмотрим, что ты им споешь.

Охранник деловито скрылся в будке. Он был моего возраста, может, года на два только старше. Полноватый, лицо доброе. Второй охранник – худущий, избегающий смотреть в глаза. В одной школе я с ними не учился, это точно. Да я и не собирался подавать виду, что кого-то здесь, на Артеме, знаю. Никого из прошлой жизни я не был в силах видеть.

Минут через десять из-за пригорка вылетела белая «Волга». Здоровенный усатый мужик с обширными залысинами, прекрасно говоривший по-русски, взял в руки мой американский паспорт, переписал данные в записную книжку, вернул документ.

– Здесь, в общем-то, охранять особенно нечего. Разве что убогость и нищету нашей добычи – от инвесторов. Так что извиняйте. Вы много фотографировали? Давайте я вас подброшу в поселок.

Я согласился. Осмотревшись на базарной площадке, прошелся поселком к дому Хашема, узнал, что он продан. Новый хозяин – старик, ужасно кашлявший после каждой затяжки самокруткой, с большой бородавкой на носу, которую он украдкой трогал сгибом пальца, рассказал, что Хашем теперь работает в Ширванском заповеднике. Так он сказал ему лет десять назад, когда приезжал забирать из сарая какую-то рухлядь. «Ничего так и не забрал, всё мне оставил. Если найдешь его – передай письма». Старик скрылся в доме и долго оттуда не возвращался. Я осмотрелся во дворе: сарай снесен, в саду насажены персиковые деревья. Из дома вышла молодая женщина, молча протянула несколько писем. На двух из них я узнал свой почерк. Все конверты были распечатаны.

Когда мы уезжали, Хашем уже дважды провалился в театральное училище и собирался тем летом на биофак, мы вместе ходили к Столярову консультироваться. Тогда после своих приключений я обнаружил, что между нами произошло отдаление, соизмеримое с пропастью, это было очень странное ощущение, неизбежность которого понималась отчетливо. До сих пор мир у нас был общим. А теперь он раскололся на две необщие войны. Хашем на это сказал: «Так теперь будет всегда». Он всегда глубже понимал человеческое.

Я разорвал два своих письма, обрывки прикопал на обочине, у бетонных развалин подстанции, игравших роль Хаарлема в наших действах с Кеесом и Караколем. На том и закончилось мое второе посещение родного острова.

2

Потихоньку-полегоньку, только к лету я мог хоть как-то слитно выразить для себя то, что усваивал по крупицам из наблюдений. Более или менее стало ясно, что Хашем исповедует верование хуруфитов, сектантов, доставивших много неприятностей властвующей династии Тамерлана. Возрождаемые им верования были сохранены и развиты в национальной культуре – в традициях мугама и поэтике ашугов, и не составило труда извлечь их ради реальности, предъявить ей ценности, способные противостоять шариату.

«Суф!» – я постигал это тайное, ликующее святостью слово с малых лет, но только недавно удосужился узнать его словарный смысл. Случается, вещи и явления детства, не объясненные уму, но тем не менее ясные для самого миропонимания, часто неотъемлемые, прорастающие зерна его цельности, так и остаются неизъяснимыми навсегда. И не только из боязни разрушить бедный рай. Кому придет в голову истолковывать явление «мама»?

В походах со Столяровым мы два раза встречали дервишей. География наших блужданий была строго очерченной – от Гиркана и чуть северней Волконки, то есть те места, где начальниками застав были знакомые Столярову пограничники.

На равнинной местности расстояния между заставами были меньше, чем в горной, где имелись места гарантированно непроходимые. Так что в предгорьях наши маршруты были посвободней. Только однажды, когда был объявлен режим тревоги, связанный с проникновением шпиона (призрака с транзисторным приемником и станковым рюкзаком, появлявшегося на окраинах сел), нас не пустили в зону, и пришлось довольствоваться северной прибрежной Набранью.

Офицер 25-й заставы Феликс Макиевский, статный старший лейтенант с лицом и выправкой потомственного военного, ведал на своем участке государственной границы бытием каждого из шестисот миллионов квадратных метров рельефа, знал его, как пытливый любовник тело возлюбленной. Во всех трех аулах знал всех мужчин поименно, говорил с каждым, знал, сколько у кого скота, знал всех пастушьих собак, все пастбища – разрешенные и самовольные, все родники, ручьи, все заброшенные биджары – рисовые поля, на которых по грудь в травах паслись кони, а иной раз можно было поднять сотенную стаю стрепетов, пушечно взлетавших воздушной белой тьмой, громоподобно, исходя на отдалении характерным посвистом крыльев. Знал шесть плотин – где какая прохудилась (подвезти песок в мешках), знал три бамбуковые рощи, два пира – молельных камня, два самых больших каштанолистных дуба, почитаемых населением (настоящие древесные государства, обнимая которые движешься по хребтам корней, погружаешься в долины и ущелья ствола, в расселины и мшистые дупла, полные древесного сока – водопои шершней, – и кружится голова от влеченья в высь, в несчетные ярусы подвесных дорог, солнечные веси кроны). Знал двух проклятых коров, не боящихся электричества (Пуля и Дура, так прозвали пограничники этих буренок из аула Гиль-чай, рыжую и пегую, на которых были потрачены уже сотни метров колючей проволоки). Знал трех охотников из Пришиба и Привольного, пробавлявшихся кабанами и подспудно годами выслеживающих мигрирующего из Ирана вместе с лесными свиньями туранского тигра, чуть ли не единственного на все Талышские горы…

Макиевский впервые появился в нашем лагере, неся на вытянутой руке промоченную коробку из-под обуви, полную медовых сот, которые мы тут же поглотили вместе с чаем. Поскрипывая портупеей, он допоздна сидел у костра, говорил со Столяровым о книге астрофизика Шкловского о поисках внеземного разума и разбирал созвездия в бинокль, передавая его нам, вытягивая в прицеле от виска вверх руку, чтобы мы могли совместить с ней ось зрения и разглядеть в сокровище звездной бездны облачный локон какой-то туманности.

– Феликс, что скажешь, были у тебя гости? – вдруг вполголоса спросил Столяров.

– Откуда знаешь? – Макиевский быстро обернулся и посмотрел на нас, шесть-семь чумазых от теней и пламени любопытных лиц, потом на Столярова. – Чего зря детей пугать?.. Неделю назад на 12-й развлеклись сверхзвуковым дирижаблем. Комаров звонит – матерится, ничего не пойму. Насилу добился от него доклада. На «Пирамиде» тоже засекли, посмотрели данные полетной траектории и так струхнули, что подняли всю 32-ю эскадрилью. Да только зря керосин пожгли. А на Мугани давно неспокойно, «серебряные стрелы», сам знаешь… А почему спрашиваешь? Сам что-то видел?

Мы затаились. Но Столяров вдруг передумал.

– Я провожу тебя, поговорим, – сказал он.

Тема иного мира тогда страстно нас волновала. Весь класс зачитывался Гоголем, влиятельней других формировавшем и развивавшем детское воображение. Символ порушенной, оскверненной святости – заброшенный храм из «Вия» тогда властвовал в фантазиях многих поколений. Чичиков, скачущий в обнимку со своими мертвецами в бешеной тройке; Акакий Акакиевич, обобранный бесами; оборотень Хлестаков, сам черт-ревизор, пересекающий сцену верхом на ревизоре-черте, – вся эта околесица терзала и мои ночи. Хашем особенно был заворожен мыслями о потустороннем. Еще во втором классе он держал под кроватью серебряную солонку, и я сам видел синеватый свет над ней, когда в потемках заглядывал из-под покрывала. Хашемка утверждал, что ночью к этому огню приходят греться гномы. В седьмом классе мы в сумерках у моря поджигали четыре ямки, полные керосина, и смотрели на волны, как пламя дает на них жуткий пляшущий отсвет, я тогда ясно видел материализовавшееся наше совместное воображение: всадника на гривастом коне, он пламенел и скакал, вдруг жутко отрывался от поверхности воды и вставал в воздухе – к вечеру испарение над морем приобретало особенную густоту, и прозрачность его оживала.

Так что нас от такой «палеокосмонавтики» за уши было не оторвать. Ночевки в горах под обрушивающимся в лицо Млечным Путем делали нас визионерами. Космические станции, блочные города в недрах Вселенной, удаленные на непостижимые, почти бессмысленные расстояния, составленные из лабораторных корпусов, бассейнов и конференц-залов, библиотек и оранжерей, медленно вращались в зрачке чужой галактики, в начале мысли о Боге. Взгляд в небо обретал силу звезды.

Раньше Столяров рассказывал нам, что Тура Хейердала на Каспии интересовали данные о подводных базах инопланетных существ. Моряки в южной части моря не раз наблюдали взлетающие из глубин в атмосферу некие объекты. Норвежец был убежден, что зоны геологической активности должны быть особенно привлекательны для ангельских или инопланетных сил. Столяров говорил, что данные об этом бесспорны: НЛО чуть не каждый день обнаруживаются «Пирамидой», локационной станцией дальнего действия, расположенной в горах Гобустана. Станция получила такое прозвание из-за геометрической формы своего здания, скрывавшего циклопические антенные излучатели и вычислительные мощности. Гобустанская станция позволяет просматривать небосвод на расстояниях, покрывающих Персидский залив и край Индийского океана. Мы сами несколько раз наблюдали в степи «серебряные стрелы», когда у горизонта вдруг возникало долгое, стремительно стелющееся серебристое облако, легко принимаемое за мираж. После пролета «стрелы» в бинокль можно несколько минут наблюдать след: скопление, шествие тающих белых фигур, похожих на человеческие. Они потихоньку бредут друг за другом, становятся всё ниже и пропадают. Попытки настичь, оказаться внутри облака бесполезны, будто это и в самом деле мираж. Тем более Мугань в населенной своей части испещрена запущенными ирригационными каналами, большинство низин, заливаемых Курой, ранее бывших рисовыми полями, превратились в непролазные малярийные болота – и часто невозможно немедленно достичь прямолинейного перемещения по степи. В то время как прибрежная область Ширванского заповедника, изобиловавшая «стрелами», где пространство пробивается движением навылет на многие десятки километров, закрыта для необъявленного посещения.

– Столяров пересказывал Хейердалу местные поверья, распространенные среди духоборов Талышских предгорий, – говорил я шепотом Хашему, который только потому и ходил в походы, что надеялся услышать или увидеть что-нибудь чудесное; но усердие его уже таяло. – Они полагают инопланетян ангелами и верят, что ангелы прячутся среди огромных скоплений птиц на Гызылагаче. Подобному приемлемо скрываться среди подобного. Поговаривают, легендарный охотник-сектант Федор из Привольного, тот, который задушил леопарда, видел на Гызылагаче осенью, в скоплении кашкалдаков, в тьме и тьме птиц, кипевших за плавнями, фигуру черного великана, лежащего ничком на воде, вроде как с рогами. Ангел этот, или кто он там, складывался из птиц, из их многочисленности в этом самом месте. Везде птицы спокойно плавали, кормились, а там они подлетали, кружились, садились и снова взлетали, беспричинно кричали, бесновались роем, долго-долго, часа два. Великан силился подняться, встать, чуть смещался – и так без конца, и вдруг рассыпался, как и не было его… Сам Федор отказал Столярову, не объяснил, как было. Моя бабушка Федора знает, односельчанин все-таки.

– Ты врешь, – вспыхивал Хашем и снова и снова заставлял меня пересказывать видение охотника.

3

Каспий для нас был полон чудес и неопознанных явлений. Он был живой – дышал на глазах, его недра скрывали поющую нефть и могучие геологические процессы, его дно дышало так живо, что представлялось, будто великан вот-вот очнется и встанет – сначала на корточки, разинет пасть… Военные испытывали на Каспии невиданную десантную технику, и мы привыкли ничему не удивляться. Один раз ходили юнгами в Красноводск. Обратно нас занесло на Хачмас. Дул хороший ветер – зюйд-зюйд-вест, пахло степью. Уже показался берег, и Столяров отвернул чуть в сторону, чтобы не попасть на банку полетевшего навстречу островка. Вдруг со стороны моря стал нарастать жуткий рев, и в мгновение ока на нас уже несся крылатый корабль. При сближении в лобовую я различил самолетный фюзеляж, хвостовое оперение и шесть моторов. Гигантский десантный экранолет несся нам в бушприт метрах в десяти над морем. Команда замерла. Всего на расстоянии стадия Змей Горыныч заложил вираж в сторону острова. Казалось, концом крыла он вспорет волны. Мы видели, как экранолет чуть поднялся над островом, затем снизился и пронесся над узкой полосой суши.

4

Пропав в кристальной тьме горной ночи, на следующий день Макиевский привел с собой хрупкую вежливую девушку, которую представил Столярову: «Моя невеста, Татьяна, кибернетик, Ленинградский университет, аспирантура». Пока они разговаривали втроем, я заново натягивал палатку, перебивал колышки и снизу поглядывал на профиль девушки, пропадавший в солнечных космах, видел, как пылает нимб волос, повыбившихся из хвоста, схваченного дужкой заколки, как при поворотах головы нежно просвечивает вершинка уха. Скоро мы все пошли прогуляться, и обнаружилось, что Татьяна смотрит только под ноги, будто тропинка – мостик через пропасть, прикусывает губу, на подъеме задыхается с испариной, дурнеет и чуть розовеет лицом; незагоревшая ее кожа кричит в глаза под кронами деревьев, пылающими тенью и изумрудным солнцем. Икроножная мышца едва проступает под кожей. Жалость, желание, стыд и презрение смешаны во мне. Жениху она в третий раз говорит: «Скоро?»

Макиевский показал нам яму, где, заломленный за поваленный ствол, лежал, поджав ноги, оступившийся, погибший буйвол.

– Вчера нашел. Переломанные ребра, внутреннее кровоизлияние. Часа три промучился.

Мы обступили яму. Татьяна заглянула в нее и, дрогнув лицом, качнулась в сторону, поспешно поднялась из оврага, но дальше одна не решилась.

Один рог вола впился в изрытый склон, туша была погружена, присыпана землей.

– Сам себя закопал, – сказал Хашем.

– Как сам себя? – удивился Вагифка.

– Хотел вылезти, но зарылся.

– Деревья гнулись от горя, когда он кричал, – сказал Столяров.

Великая убитая сила поверженного гиганта меня ошеломила. Я исследовал потрескавшийся рог, бешеный, остекленело мутный глаз, затем другой глаз – прищуренный, длинные ресницы и густую муравьиную дорожку с хребта на шею, пропадающую за лиловой губой. Зернистые глянцевитые муравьи тащили в быка свои яйца.

– Человек легче, и у него руки есть, чтоб карабкаться, тут рога не помогут, – сказал Феликс.

– Бычий скелет – хорошая арматура для нового муравейника, – заметил Столяров.

Затем Феликс повел нас купаться к небольшому водопаду, о котором знали только пограничники, местные здесь если и бывали, то изредка. Вообще, для них войти в лес было геройством. Охотой промышляли только русские сектанты, потому что из дичи лишь кабан был доступен прицелу. Олень, подвергнутый истреблению еще при Сасанидах, требовал нешуточных навыков следопытов. И потому дженгель был пустым и диким.

Дженгель – лес; дженгелийцами во все времена в этих краях называли партизанов, «людей леса», слово это обладало романтическим ореолом, как имя Робин Гуд. Дженгелийцы в 1920 году пожелали включить Персию в коммунистический интернационал. Народно-революционное движение, подкрепленное интеллигентными персами, перенявшими у русских марксизм, оказалось ослаблено личным противостоянием революционных лидеров – Эхсан Уллы-Хана и Кучик-Хана. Эхсан Уллу-Хана поддержали Советы. А именно – Яков Блюмкин, которого его покровитель Лев Троцкий, как в сказке, во искупление дела Мирбаха посылал за тридевять земель разжигать мировую революцию. Кучик-Хан (медвежеподобный, косматый дервиш) показался Блюмкину, в отличие от рационального Эхсан Уллы-Хана (нервное лицо, бреет щеки), слишком мистически настроенным и потому слишком бескорыстным; в то время как его ближайшее окружение, напротив, страдало корыстолюбием, на каждом шагу предавая революцию. Тем не менее с Кучик-Ханом велась работа, работали с ним и Абих, и Блюмкин. Член реввоенсовета Кавфронта Серго Орджоникидзе и комфлота Федор Раскольников, завладевший в походе на Энзели судами Каспийской флотилии, которые были сюда приведены деникинцами, наградили Кучик-Хана орденом Красного Знамени и получили от него согласие провозгласить образование Персидской советской республики. Эхсан Улла-Хан долго был зависим от соратника, набиравшего в народе популярность благодаря своим мистическим прозрениям. Притом что сам Улла-Хан способен был в течение месяцев пробираться с малочисленным отрядом, без проводников, по горам, полным вражеских войск: голодать и бояться, продать маузер за два золотых, неделями жевать сырой рис, из речной глины слепить горшок, убить птицу, сварить плов, наконец найти приют в доме друга, узнать, что губернатор Зенджана получил приказ доставить его в Тегеран живым или мертвым, тяжело заболеть и сорок дней скрываться в эндеруне – во внутренних женских комнатах; кое-как выбраться в батрачьих одеждах в горы, быть схваченным дженгелийцами как разведчик – и расцелованным Кучик-Ханом. В дженгеле под руководством Мирзы Кучик-Хана из почитаемых моджахединов был образован комитет Эттехад-э-Ислам, который не только руководил действиями лесных отрядов, но и распространял свое влияние на весь Гиркан. Под знаменем ислама комитет боролся против англичан и шахских казаков. При моджахединах находились несколько немецких инструкторов, последовательно продолжавших дело великого разведчика Густава Васмуса, заклятого врага Британской империи. Кучик-Хан крепко дружил с муллами, широко проповедовавшими его воззрения, и издавал газету «Дженгель», которая редактировалась в лесу, а печаталась в Реште. Методы борьбы и противостояния были незатейливыми. Капитан английской контрразведки Ноэль похищался по дороге из Баку и исчезал в лесу под конвоем. Английские агенты захватывали лидера социалистов Сулейман-Мирзу и отправляли его через Бомбей в Лондон. В ответ на это Эхсан Улла-Хан захватывал сэра Макларена, английского консула в Реште, и Уильяма Окшота, заведующего отделением Лондонского банка. Кучик-Хан считал, что такими действиями Эхсан Улла-Хан повергает дженгель в огонь. Однако сам вместе со своими комитетчиками широко торговал заложниками: брал какого-либо крупного помещика, феодала, предпринимателя и под угрозой заключения назначал выкуп – от пяти до ста тысяч туманов; если заложник артачился, то его забирали в лес на высидку, до уплаты. Продовольствие отрядам выдавалось крестьянами частью безвозмездно, частью приобреталось у них или отбиралось из помещичьих амбаров в счет обложения. Оружие покупалось у русских казаков или солдат, от пяти до пятнадцати туманов за винтовку. Эхсан Улла-Хан страдал тяжким унынием, от которого лечился курением терьяка, подсохшего сока, снятого с надрезов, которые были сделаны на незрелых коробочках мака.

В решающем походе на Тегеран, уже в непосредственной близости от города, Эхсан Уллу-Хана посещает мистическое видение. До сих пор он мог только мечтать о подобном даре, которым в полной мере владел его соратник и соперник. Охваченный паникой после общения с ангелом, Эхсан Улла-Хан бросает свое войско, наступление гаснет. Эхсан Улла-Хан был исключен из состава реввоенсовета и предался опийному забвению. Вскоре между членами комитета Эттехад-э-Ислам возникла междоусобица, в результате которой часть дженгелийцев перешла на сторону шаха. К зиме остаток Гирканского фронта был загнан шахскими войсками в горы.

Малочисленный отряд Кучик-Хана, истощенный длительными переходами и голодом, попал в бурю. 10 декабря 1921 года заледеневшее тело Кучик-Хана было обезглавлено его бывшим соратником Хала Курбаном, курдом (почти черный, в высоченной шапке, крест-накрест перепоясанный пулеметной лентой). Срубленная голова революционного дервиша была им доставлена Мохаммад Хасан-шаху. К ногам последнего из каджарской династии правителя ее бросил военный министр, русскоязычный казачий офицер Реза-Хан Пехлеви, который в 1925 году сам объявит себя шахом. Велимир Хлебников, бывший тогда в Персии под покровительством Рудольфа Абиха, ученика Блюмкина, и почитавший Кучик-Хана как пророка революции, как соратника по подготовке прихода Мехди (а только тот сможет предоставить себя – свое тело и личность – для воплощения Мехди, скрытого имама, властелина времени, кто станет словом и делом эпохи его царства), искал в снегах оставленное тело Мирзы, чтобы предать воскрешению.

Четырехмесячный заработок Хлебникова за время военной экспедиции в Персии составил двадцать туманов, которые так и не отдал ему Абих (или отдал, но Хлебников, одолеваемый манией преследования, позабыл, а верный секундант Митурич страстно запомнил, как оскорбление, нанесенное полуголодному Хлебникову в комнате общежития Военной академии, выходившей окнами на храм Христа Спасителя). Эхсан Улла-Хан под прикрытием опийных потемок бежал в Баку. В тридцать седьмом году при аресте он погиб, отстреливаясь от чекистов. Так рассказывал нам Штейн, еще один ментор нашего детства, знавший в Баку сестру Рудольфа Абиха, о нем речь впереди.

Макиевский жадно расспрашивал Столярова о Степане Разине, говорил, что ему здесь, в лесах Гиркана, легко представляются таящиеся в чащах беглые.

– Александр Васильевич, я вообще не понимаю, как люди себя позволяли арестовывать в тридцать седьмом. Да плевать на всё, если есть угроза – бежать надо. Жизнь спасти – не самая последняя заповедь. Доехал до Баку – и ты уже в Индии. Ну поголодаешь месяц-другой, зато живой. Надо быть полным невежей в географии, чтобы сидеть и ждать, когда за тобой воронок прикатит. Ведь есть места на карте, где можно спрятаться безвестно, тепло и сытно. Мы, конечно, на то здесь и поставлены, чтобы мышь не проскочила. Однако, я скажу тебе честно, дженгелийцы знают тропы, шастают будь здоров.

Теперь слово «дженгелиец» шутливо использовалось пограничниками для обозначения нарушителей, контрабандистов, обеспечивавших подпольные лавки в Старом городе солдатским, без фильтра, Camel, пижонским Marlboro, лучшей в мире хной, гашишем и жевательной резинкой, серебристые квадратные обертки с зелеными арабскими письменами (всем этим обычно приторговывали сапожники и продавцы газированной воды, реже – зеленщики, шапочники).

После купания Макиевский учил нас ловить форель, ловко с рук забрасывая на крючке кузнечика в затишье мелководья за перекатом. Атлетически голый, как статуя дискобола, он потихоньку потягивал леску, вдруг приседал и подсекал к плечу, будто собирался зашвырнуть камень, затем быстро-быстро накручивал леску на локоть и кулак, над которым скоро раздувала жабры крапчатая рыбешка.

Татьяна сидела на камне у воды, обхватив колени. Столяров стоял рядом и с удовольствием смотрел на товарища.

– Ну, Феликс, теперь вижу, в тебе живет прирожденный ловец. Ты и дженгелийцев ловишь, и инопланетян, и рыбу умеешь, и души. Талант!

Там, у водопада, когда все ринулись в лагерь, а я остался, чтобы потренироваться в забросе невесомого кузнечика, – я запутал леску и уж было хотел уйти, как вдруг мелькнуло что-то вверху среди деревьев. Мне привиделся голый торс и шапка из листьев на голове человека. Через мгновенье чувство острого необъяснимого страха гнало меня по лесу, я мчался сломя голову и никак не мог задохнуться. Казалось, колени сами вышвыривали тело всё дальше и дальше, всё существо мое повиновалось ногам, как отдельному, властному и бесконечно сильному зверю.

«Это был горный бог», – так объяснил мне Хашем.

Первый раз дервиша мы увидели за Пришибом, большим селом, выросшим еще в прошлом веке из поселения религиозных сектантов, которые в разные времена были сосланы сюда, «пришиблены». Мы только поднялись в предгорье, миновали горячие серные источники и стали на ночевку. Утром в поисках воды мы с Хашемом забрели в лощину, за которой двинулись по ясной тропе, пересекавшей буковую рощу. «В приграничных местах хорошо протоптанными бывают только звериные тропы», – учил нас Столяров.

По дороге встретили мальчика со свирепым алабаем, который не давал нам ходу – щерился, не лаял, широкогрудо расставив в прыжковой стойке лапы, ярился неподвижно, утробным рыком, следя за каждым нашим движением. Хозяин пса был едва выше его ростом. Мы стояли перед овчаркой, как перед штрафным, прикрывая кулаками пах. Мальчик направил нас к источнику, и скоро мы вышли к открытой площадке, над которой из склона торчала вбитая в него труба, блестевшая нержавеющим краем, с него бежала струйка воды. Набрав канистры, мы осмотрелись: чуть в стороне располагался пир – алтарь, высящийся камень чужеродной, почти черной породы. Под ним имелась каменная приступка, куда молящиеся, просящие о здоровье и благополучии, складывали «божьи деньги». Деньги лежали открыто, придавленные камнем. Мелочь, серебро и медь, полтинники и железные рубли насыпаны были вокруг. Никогда ни до, ни после я не испытывал восторга кладоискателя. Девять рублей пятьдесят шесть копеек, необходимых для покупки кожаного футбольного мяча, я клянчил у родителей всё лето. На Хашема надежды не было, семья его была нищей.

Мы присели над деньгами, я стал считать мелочь, не решаясь притронуться к сложенным вдвое, придавленным камнем рублям и трешкам. Канистра, взмокшая от испарины, леденила колено. Левая рука, принимавшая в горсть монеты, вспотела и налилась свинцом. И вдруг до нас донесся голос, тихий напев.

– Ашхаду анна Мухаммадар расулю Алла…

Мы обошли камень и увидали человека во всем черном, в черной длиннополой куртке на голое тело, подпоясанной веревкой, в остроконечной бараньей шапке. «Иль-Алла… расул-у Алла…» – медленным басом повторял человек и поднимал вверх руки, держащие посох. Глаза его были прикрыты. Отполированный руками посох лоснился. Необычное, тонкое, певучее и словно бы заикающееся лицо, заросшее бородой, запомнилось навсегда.

Я вернул на место деньги, и мы потащили канистры в лагерь. Столяров объяснил, что «святые деньги» принадлежат только Богу, то есть божьим людям – дервишам. Очевидно, одного из них мы как раз и видели у пира. Просящие у Бога милости приходят к пиру и угощают дервиша, оставляют деньги, а тот читает защитные молитвы, молится в их присутствии, чего уже достаточно, чтобы снискать милость Всевышнего. Дервиши ходят от пира к пиру. Только им одним известна сложная карта расположения алтарей. Пир можно встретить и посреди степи, и в одном из дворов Черного города, в них сразу бросается в глаза необычность, отделенность, каждый такой камень-алтарь имеет лицо. Пограничники имеют с дервишами договор, по которому божьим людям разрешается свободное перемещение в обмен на донесение о подозрительных личностях, замеченных в округе. Правда, говорят, дервиши этого договора не соблюдают.

Другой раз мы попали со Столяровым в странные гости. Дело было за Гирканом, уже на приличной высоте, но еще до альпийских лугов. Мы ночевали у небольшого аула и, перед тем как утром сняться со стоянки, втроем – я, Хашем и Вагифка – увязались за Столяровым. Он не упускал возможности прошвырнуться по населенной местности, и его повсюду знали не только пограничники, но и жители аулов. Так хорошо местные знали только русских охотников, например, того самого знаменитого Федора-сектанта – однажды встреченного нами в лесу бритоголового старика-великана в латанной на локтях и спине гимнастерке, крепко пахнущего порохом и потом, с неподвижным хмурым лицом, на котором выделялось особо обезображенное, надорванное в первой четверти ухо; его мать, по слухам, когда-то стала женой одного великого сеида, который умыкнул ее от детей с мужем… (Собака Федора – улыбчивая рыжая продолговатая помесь легавой – молчком тяпнула Хашема в лодыжку.)

Но Столяров охотился без ружья, и добыча его была справедливая. Он промышлял нелегальной продажей Корана в труднодоступных горных селеньях. С наступлением советской власти приграничные районы были почти полностью расселены. Не раз мы проходили через заброшенные аулы. Оставшееся народонаселение состояло на строжайшем учете. В такой пустынной местности торговля религиозной литературой была безопасной, в отличие от города, где никакие знакомства не спасли бы от сонма соглядатаев. Тем более Столяров, хотя и подпадал несколько раз под разбирательство особо рьяного замполита с 12-й заставы, выполнял функцию наблюдателя, который с помощью очевидно подсудной деятельности мог завоевать особенное доверие среди местных жителей, необходимое для контрразведывательной деятельности. Дочь Столярова Леля, которую Хашем однажды горячо сравнил с живой Афродитой, работала в университетской библиотеке и исхитрялась отключать счетчик копий на ротапринте; рулоны бумаги прибывали из-под резака чертежных мастерских какого-то проектного института. Наша с Хашемом подростковая помешанность на древнегреческих мифах подспудно была зажжена эротической составляющей жизни богов, бесстрастно описываемой зачитанным в клочья отцовским Грейвсом; помешанности олимпийцев на бесконечных рождениях, их полуобнаженности было достаточно, чтобы воспламенить наше застегнутое детство и поджечь распущенные волосы Лели, которые бурно обтекали ее стан; переброшенные на грудь, они лежали сокровищем на сокровище.

Леля была бесстрашна и печатала Коран с твердостью подпольщика. Почиталось за честь перетащить из библиотеки тяжеленный рюкзак к переплетчику. Экземпляр Корана торговался Столяровым за сто рублей, и наши краеведческие походы, устраиваемые под эгидой яхт-клуба, как раз имели своей практической целью коммивояжерскую деятельность нашего руководителя. Столяров был достаточно уважаем, чтобы ему простилась даже ходка в Иран. От нас он не скрывался, все знали, что в его неподъемном рюкзаке находится нелегальная литература.

Столяров в этом селе был впервые, но имел наводку. Он поспрашивал у встречных дом некоего Фуада, и крепкий старик с крючковатым носом отвел нас к таинственному Джаваду. К нам вышел молодой парень, выслушал и молча удалился.

Я оглянулся. Стоял октябрь, и деревья в горах над берегами Ханбулана – дзельква, железное, каштанолистный дуб – уже пылали и тепло желтели. Затопленное ущелье, на излете сходящее к чайным плантациям и цитрусовым садам, было полно недвижной дымки влажного горного леса, гостеприимного и проходимого, сообщавшего всему вокруг покой. Я часто вспоминал потом это состояние в горах – совершенную душевную ровность, отрицающую будущее и прошлое; состояние это на всю жизнь по неизвестной причине оказалось связано с безгрешностью.

В особенные минуты мне было важно свериться с Хашемом. Но сейчас он отчего-то нервничал: тревога мелкими штришками напряжения искажала его лицо.

Я поглядывал на безмятежного Столярова, который по-стариковски сидел на корточках, закрыв глаза на солнце, и ни о чем не волновался.

Через минуту показался тот же парень, пригласил войти. Небольшой дворик, заросший виноградом, низкий стол. Вышел хозяин – гладковыбритый, в рубашке и в джинсах, человек лет тридцати (это сейчас я понимаю, что тридцати, – тогда никакого понятия о связи возраста и внешности я не имел). Но точно помню его лицо, стройную фигуру. И настоящие тертые джинсы небесного цвета! Джавад отлично говорил по-русски. Строгий и сдержанный, но говорящий охотно и явно довольный знакомством со Столяровым, известной личностью, он казался в этой горной местности инопланетянином. «Это мои юнги», – рекомендовал нас Столяров. Нам прислуживали парни, по виду старшеклассники, с почтением исполнявшие тихие приказания Джавада. Что-то необычное царило в этом доме. Во-первых, в тех домах, в которых мы бывали, прислуживали женщины. Во-вторых, как-то уж слишком рабски прислуживали юноши, слишком заговорщицки звучал тихий голос хозяина, словно говорились не простые слова – подай, принеси, унеси, вытри, помой, – а сообщался вместе с ними какой-то иной смысл. Хашем был подавлен. Я снова посматривал на Столярова, он уже не был безмятежен, борода его перестала улыбаться. Из бассейна в углу двора, сверкавшего глазурью керамической плитки (в точности такой же был облицован туалет в нашей школе), принесли прохладный арбуз. Слуга срезал верхушку и унес после объяснения хозяина, что эта часть плода предназначается Богу. Мы получили по скибке. Джавад тем временем омыл руки и стал перелистывать книгу, врученную ему Столяровым. Наконец он что-то сказал, и слуга вынес полотенце, из которого Джавад выпростал пачку денег. Марганцевого цвета двадцатипятирублевками он отсчитал Столярову тысячу. Мы не могли оторваться от пальцев Джавада, с красивыми овалами крупных ногтей, медленно хрустящих купюрами. Вид денег, кажется, успокоил Хашема, он шевелил губами, считая. Столяров был взволнован. Он попросил газету, чтобы завернуть заработок.

– В этом доме газет не было три века, – улыбнулся Джавад. – И, надеюсь, не будет никогда.

Вместе с нами в лагерь спустились слуги Джавада и забрали оставшийся священный груз.

– А что это за человек – Джавад, кто он? – спросил я вечером у костра Александра Васильевича.

– Джавад – потомственный суфий, суфийский шейх. Те парни – его ученики, мюриды, дервиши, отказавшиеся от самостоятельной жизни для того, чтобы постичь Бога. Джавад содержит ханаку: зимой в его доме собираются дервиши со всех концов Талышских гор и Мугани. Жалко, но у него скоро возникнут проблемы с Макиевским.

«Суф!» – восклицали мы после того похода, когда сталкивались с чем-то заслуживавшим восхищения.

«Суф!» – говорил я отныне, провожая взглядом Гюнель, узкие ее бедра, поражавшую высотой грудь.

И еще. Такое певучее, ошеломляющее ясностью и страстью выражение лица, пугающее своей природной дикостью, как у того дервиша, встреченного нами в горах, я потом однажды обнаружу у Хашема много лет спустя.

Глава 12

Заповедник

1

Как добраться от Ширвана до Баку? Нет ничего проще. Достаточно выйти на сальянскую трассу рано утром, взмахнуть рукой, отшатнуться от вильнувшей машины, мчащейся с включенными еще фарами, – Ford Transit, Volkswagen или «Газель» тормознется, сдвинешь за собой дверь – «Салам!» – схватишься от рывка за сиденье, отряхнешь брючины от придорожной пыли, увидишь, как резко разбегается степь за окном, дрожит вблизи и вдали – ползет величаво, закругляется плоскостью великого немого гончара; свет теплеет из сумерек, расходясь повыше зарей. В маршрутке царит единение – сельчане закуривают одновременно, не вразнобой, и водитель спешит не отстать: мужчины мчатся в Баку, малознакомую столицу, единственное место заработка.

2

Директор ожерелья заповедников – немец родом из Восточной Германии по фамилии Эверс. Ездит на стареньком Opel Frontier с иностранными номерами, пригнанном из родного Дрездена. Нянчится со злобной ручной макакой, паясничающей на заднем сиденье джипа. Карабкающаяся по горе оборудованных террариумов, морилок, папок для гербариев и неподъемных атласов-определителей, она скачет и липнет рожицами к стеклам.

Главный бухгалтер Ширвана – Эльмар Керимов, двадцать девять лет, симпатичный молодой человек с рыхловатой фигурой – полные бедра, слабые плечи, но лицом сухой и ясный. Разговаривает со мной с интересом, но строго. Рассказал, как устроился в этот заповедник, – никогда зоологией не интересовался, но закончил факультет менеджмента.

– Я – турок, – говорит Эльмар. – Но это ничего не значит. Многие нас обвиняют в высокомерии. Это неправда.

Эльмар любит поговорить о божественном. В его кабинетике (офисе, как он выражается) висит молельный коврик.

Эльмар встает из-за стола, когда входит Хашем.

Вороная ассирийская щетина. Курчавая сильная грудь, рубашка расстегнута на две пуговицы. Он красив тем типом восточной красоты, которая не содержит слащавости. Курит, заложив ногу на ногу, отводя дымящуюся сигарету от лица, зажав ее по-особенному в трех пальцах, густые длинные ресницы смягчают огромный черный блеск глаз, подбородок чуть приподнят, строгий, безупречный строй черт, растаманская шевелюра…

Хашем начал говорить сразу, будто еле дождался меня. Я еще толком не мог поверить в то, что его вижу, слышу, а он тащил меня за шиворот. Я просил разъяснений, он сбивался, повторялся, скакал по смежным областям, наконец мы вместе сбивались на то, что наперебой вспоминали знакомых и соседей. Хашем рассказывал, иногда прерываясь от смущения или оттого, что вдруг задумывался, насколько мне безразлично то, что он говорит, какой в дальнейшем будет толк от того, что я услышу его рассказ.

…Старшие егеря – хорошие крепкие мужики, иногда выпивохи: один с сильными руками и добродушной неспешной речью, другой черненький, лысоватый, очень добродушный, всегда охотно говорит по-русски, скучает по империи. Зовут Тимур, плавал всю молодость на торговых судах, получал чеки, всё было отлично. А теперь – пшик.

– Советский Союз был рай. А сейчас, я тебе честно скажу… – Тельман понизил голос и оглянулся с хитрецой. – Я тебе так скажу. Если будет война с Россией – никто воевать не пойдет. Все сразу пойдут сдаваться. Я точно тебе говорю.

Самый страшный начальник в окрестностях – друг директора-немца, министр экологии. Правда, его здесь видят не чаще чем раз в полгода. Очень строгий. Но и он уважает Хашема. Регулярно приезжают комиссии, особенно в последнее время в связи с птичьим гриппом. Птицы тут перелетные, инфекция со всех краев света, особенно из Азии.

Однажды уже на подъезде к домику егеря увидели: кто-то метался в белых одеждах. Арабы?!

Оказывается, это член комиссии, известный ранее даже в союзном масштабе эпидемиолог: надев защитный костюм и респиратор, он носился по краю тростника, за ним бежал коротконогий толстенький человек в охотничьем обмундировании, тирольской шляпе и поясе с патронташем. Вдруг он вскинул двустволку и – жахнул дробью. Дробь бьет негромко, будто резко пучком веток рассекается воздух.

Эверс – директор союза заповедников, непосредственный начальник Хашема, человек вежливый, но упрямый. Его идеей фикс был непременный подсчет и учет вверенных ему хозяйств. Эверс желал, чтобы было учтено всё – орланы-белохвосты, стрепеты и джейраны. Ему не давал покоя вопрос – куда девалась сирийская чесночница, каковая согласно описи 1986 года встречалась на маршрутах № 4, № 7 и № 14 – семь, пять и девять раз соответственно.

В Ширване Хайнц появлялся редко, но метко, устраивая переполох и бессмысленную взбучку, никого не слушал, общался только с Эльмаром, которому передавал указания для Хашема и Аббаса, вдумчиво тарабаня по-русски с трогательным немецким акцентом.

Эльмар и Аббас служили демпферами между Эверсом и Хашемом. Кое-как им удавалось удерживать паритет между ними.

Хашем игнорировал Эверса, будто его и не было, да и сам Эверс соблюдал дистанцию. Зато Аббас и Эльмар ревниво отслеживали перемещения немца, перезванивались с егерями из других заповедников, стараясь предугадать его приезд.

– Ай, какой славный обезьянка. Давай, давай – оп, оп, оп. Вырастет, клянусь, артисткой будет, – приговаривал егерь Ильхан, мягко хлопая в ладоши, пока обезьянка, подняв одну лапку, второй что-то искала под хвостом, проворно поворачиваясь на одном месте. Стоило Хайнцу только поднять руку к карману, обезьянка вставала по-собачьи на четыре лапы, взглядывая на хозяина выцветшими старческими круглыми глазами.

3

– Как Хашем помогает? Почему его любят?.. Да как его не любить? – удивляется Аббас и рассказывает недавний случай.

Сумасшедшей старухе, которую бросили сыновья, егеря Апшеронского полка имени Велимира Хлебникова поправили забор, обрезали сучья в саду, навезли навозу, разбросали по саду, перекопали, принесли хлеба. И вот она очнулась и стала восхвалять Господа. А соседи плакали и тоже ходили к ней славить Бога. А потом Мирза-ага, сосед старухи Зейнаб, говорил во всеуслышание:

– Это ребята Хашема, его отряд. Да. Они знают, что делают. Добро сеют. Гейдарка к ним ушел – взяли. Магсуд ушел весной еще. Ибрагим – в прошлом месяце. С апшеронцами не забалуешь. Я сам думаю – пойти к ним или нет. Старуха не пускает. А то чего. Тебе дают поручение – идешь и работаешь. Там все начальники, но Хашем главный. Еще Эльмар, еще Аббас. Что делать? Зверей стережешь. Или на земляных работах. Археологи! К ним комиссии приезжают. И зарплатой не обидят. Всяко ближе, чем на стройку в Баку ездить. И дело полезное: природа. Еще они там летают. Садятся на птиц – и летят. Я не знаю. Говорят так. Летают к морю. На джейранов охотятся. Но мясо с собой не дают. Там кушай – сколько хочешь. А с собой нельзя, не положено.

Так щедро славил и выдумывал старик Мирза-ага. Ему нравилось к хорошим вещам припустить свою выдумку – никто не в обиде, одна польза. В Сальянах, в Айрам-Бейли, Ленкорани, Гиркане лагерь Хашема называли коммуной летунов. Почему так – не знаю, видимо, из-за господства воздуха. Я поворачиваюсь в пыльной плывущей темноте сарая – лаборатории Хашема, пронизанной из прорех достаточным для ориентации светом. Портрет юного Леопольда Вайсса висит на стене. Портрет Моны Махмудниджад. Фотографии, чертежи и рисунки допотопных самолетов, махолетов… Я хожу вдоль стенки и жадно снимаю, прикрывая ладонью вспышку, чтобы не бликовала на поверхности фотографий.

4

Аббас сбрасывает газ и, обернувшись ко мне, показывает за дамбу Порт-Ильича, где я ничего не вижу, кроме обрывков плавней и отдельных скопищ тамариска-гребенщика.

– Там рос реликтовый гранатовый лес, – говорит Аббас. – Ты видел когда-нибудь дикий гранат, которому три века в корне? Вот то-то и оно. Русские ушли, и никто тут больше рыбу не ловит. Весь лес на дрова порубили. Уголь не стали закупать на зиму. Зачем? Когда рядом ничейное. Реликт извели! Десятки тысяч лет стоял лес гранатовый, а как мусульмане пришли – всё в топку. Весь третичный период. Чем живут? А кто их знает. Кто в Баку ишачит. Кто на стройке аэропорта под Ленкоранью. Кто чем спасается.

Аббас доволен, что Хашем поручил ему московского, даже заграничного гостя. Если куда направляемся (рыбачить с бакланами или смотреть египетских цапель: ослепительно белые, изящные птицы на свайках посматривают вниз – не мелькнет ли рыбешка, парадный их вид говорит, мол, скоро, скоро мы вернемся обратно на трон фараона) – обязательно по дороге заедем в десять разных мест; и не столько чтоб я посмотрел, сколько меня показать. Лицо Аббаса я беру крупным планом, чуть в лоб сверху, треугольное твердое его лицо, крепкое темя, бархатистые ресницы, ханский взгляд, каменные скулы. Я еще только догадываюсь, что Аббас добрый человек.

Аббас на ходу машет рукой на очередной пролетающий забор:

– Вот тут мои друзья живут. Если что надо – их спрашивай, ночью приди – спасут. Если контрразведка, пограничники на берегу пристанут, говори: Аббас разрешенья у Сулеймана спросил. Сулейман тоже мой друг, подполковник…

Мы останавливаемся у приоткрытых ворот, крашенных серебрянкой, приваренный к ним уголок составляет пятиконечную звезду. Мы заглядываем внутрь.

– Ахмед! Ахмед! Друг ко мне с Москвы приехал, сейчас охотиться с бакланом едем, по дороге ветер покажу. Как там на заливе? Стрепетов видел?

– Салам алейкум, – кланяется Ахмед – худой, красивый, с щеголеватыми усиками человек лет тридцати, руки по локоть вымазаны смесью масла и грязи: неопознанная машинерия стоит на двух домкратах и столбиках из кирпичей, крест-накрест. Он вылез из-под нее приветствовать нас, отодвигает носком ботинка расплющенный картонный ящик, с которого только что встал, и теперь стесняется, мнется, косится на фотоаппарат еще подозрительней, чем косился бы на оружие, и еще больше смущается, когда наконец Аббас говорит: «Ладно, поедем, может, стрепетов посмотрим. Стрепет, когда на крыло с биджар поднимается – вокруг метель от крыльев, белым-бело, дух уносит», – и начинает бить носком ботинка по рычагу стартера, а тот спружинивает и попадает ему по берцу. Я навожу объектив на Ахмеда, на его бескрылый «четыреста двенадцатый москвич», улыбаюсь. Женщина, видимо, его мать, от смущения прикрывающая ладонью и краем задранного фартука рот, полный золотых руин, улыбается и поправляет платок, спускаясь с крыльца, когда я отщелкиваю с нее несколько кадров. Фотоаппараты, да еще с такими объективами, редкость в этой местности – невиданный глубинный блеск стекла, внушительность тубуса, черного, тисненного под кожу корпуса, жужжание наводки, шарканье шторки, будоражащий щелчок затвора… Корреспондент незримой газеты сделает видимым ныне поглощенное безвестностью лицо – например, вот этой женщины, склоненной над вулканическим конусом тандыра, фигура ее призрачна, затянута дымом, поднимающимся из жерла печи. Мы тормознули на обочине купить чурека – мне ведь нужно будет чем-то питаться следующие два дня, которые я проведу на острове Сара́, рассекающем с юга залив Гызылагач. Здесь я попросился побыть в уединении. Аббас согласился свезти меня в окрестности бывшей базы отряда космонавтов: здешние влажные субтропики были сочтены идеальными условиями для экстремальных тренировок. Аббас общался с космонавтами в прошлой жизни, до сих пор переписывается с Севастьяновым.

Женщина только что распластала, прибила по периметру кулаком чурек на раскаленной глине, облизанной всполохами углей, поднялась и откинулась назад, схватилась за поясницу и щурится от дыма, хлынувшего вдруг из соседнего тандыра, где дрова только разгораются, потрескивают, показывая отсвет коротких шелковых языков пламени. Она заметила, что я снимаю, и улыбнулась, смущенно отвела взгляд, но поясница тут же перестала ее беспокоить, и она подбоченилась, что-то задорно крикнула своим подругам, те в тон наперебой: «Теперь знаменитой станешь. Ты всегда мечтала!» И мы снова мчимся – ладонь вверх флюгером, почуять упругий воздух, телесность ветра, вот что всегда меня увлекало – незримое движение воздушных масс. Что есть ветер? Прозрачный, невидимый, а дует – аж из глаз слезы, с ног валит… Разве не дикость?

5

На ухабе хватаюсь за Аббаса. Широкоскулый профиль, голубой глаз… Кисть Аббаса выныривает из подвернутого рукава брезентовой штормовки, хватко выжимает сцепление, рвет газ. Мой рот забивается ветром. Поршни и выхлоп бьют в бубен барабанных перепонок… Впервые в жизни мне пришло в голову, что ветер способен обучить науке общения с прозрачностью, с прозрачными мирами, со стихией отсутствия – в кирхе немецко-шведского прихода. Суровый силуэт обглоданного ветром известняка, сто лет назад завезенного Нобелями, высится неподалеку от прибрежного Парапета. Сейчас она стоит заброшенной, а в детстве по воскресеньям к вечеру наполнялась музыкой, как раковина шумом прибоя. В конце нашей улицы, почти у самого моря, жила баба Катя-католичка, Бауман Екатерина Андреевна, строгая женщина лет шестидесяти, из семьи немцев-колонистов, предки ее издавна обитали в Закавказье; мать рассказывала, что во время войны ее семью вместе с другими немцами сослали за море в Казахстан, где она едва не погибла в трудармии, но вернулась из Акмолинска, вышла замуж и работала учетчицей на хлебзаводе. Каждое воскресное утро в любую погоду перед отъездом в город она выкатывала парализованного мужа в сад, где под деревьями он ожидал ее возвращения, дремал, искры пузырьков на ниточке слюны стекали с его губы. Глаза живо смотрели из глубины обвисшего лица, над неровно выбритыми щеками… Когда-то отец работал с Петром Степановичем и, видимо, хорошо к нему относился, потому что иногда заходил в сад, чтобы постоять рядом, сказать несколько слов. Старик не отвечал, голова тряслась, отец осторожно вынимал из кармана его полосатой пижамы пачку папирос, спички, неумело раскуривал (сам он не курил) и вставлял старику в губы, которые тут же оживали, жадным танцем загоняли папиросу в угол рта, и голова старика окутывалась дымом. Отец тогда отходил.

По понедельникам в вечерних сумерках мы поджидали бабу Катю под дребезжащим накалом фонарем у афишного стенда кинотеатра «Вагиф», на который она кнопками возносила отчеканенную плакатным пером программку следующего концерта в кирхе. Баба Катя, дружелюбно кивавшая нам, встречая на Артеме, на концертах, исполненная торжественности, никогда с нами не здоровалась. Концерты эти были настоящим предвестием света. Карамельный Гендель. Перекатывающий шаровую молнию по ледяному, поющему, шипящему стеклу Вивальди. Глюк, то встречающий, то провожающий Орфея. Воздушные, нерушимые замки Гайдна, шквалистые и штилевые. Бах. И вот зимой мы стоим с красными, ободранными шквалами хазри щеками, рука об руку – у меня всегда потела ладонь, если в младших классах я стоял с кем-то в паре, в упреждение выдергивал руку из девчачьей ладони, а тут мы, два взрослых лба, стоим рядом и за руки не держимся, но всё равно ладонь потеет, обе потеют, несмотря на холод смертный, пока дошли – сквозь мягкий, но сырой и ветреный декабрь, я помню – я дрожу, лицо ледяно горит, руки горячие, и Бах над головой разносит нутро мое по высоте. Бах зачал в нас через уши вочеловеченный космос. Однажды, лет двадцать спустя, в калифорнийском марте в горах я оказался внутри радуги. И тогда представил себе оркестр вокруг, поднявший в зенит светового великана, – и первый раз с тех пор вспомнил воскресные концерты в кирхе. В тот вечер декабрьского ветра я не удержался и поцеловал Хашема: ткнулся губами в щеку, так мама иногда внезапно чмокала меня, залюбовавшись. Я не мог поцеловать Баха, и я не догадался укусить себя за запястье, как иногда делаю теперь от избытка чувств. В том, что я поцеловал Хашема, был только восторг существования, которым наполняла тело музыка, она замещала плоть тем, что уже слилась с сознанием, отняла его для верхотуры. Тогда впервые закралась мысль: музыка есть чистый смысл, который дан нам как есть, без посредников-знаков, а чувство и есть музыка, музыкальное произведение…

И вдруг я подумал: а сейчас его, пожалуй, и не поцелуешь – такого строгого, такого лохматого. Я представил и содрогнулся от того, что на правах закадычного друга могу обратиться с телячьей нежностью к здоровенному мужику, по глаза заросшему ассирийской бородой, густой до слитности руна, с широкими, как у пловцов, плечами, хотя и с горбом, но с легкой, танцующей походкой, выработанной под звуки Боба Марли, Хендрикса, Заппы. I Shot the Sheriff, скорей всего, был гимном полкового поселения в Ширване, егеря ее крутили беспрерывно. Я там услышал впервые как самого Марли, так и его перепевки, например, Клэптона, отчаянно и удачно подражающего Бобу.

Близость Хашема определилась безусловно и с первого взгляда. Во-первых, я его мгновенно узнал всего целиком, это был тот самый мальчик, с которым я рос пред лицом пустыни и моря, пред стартовой линией горизонта, это был он и никто иной. Во-вторых, я всегда доверяю первому взгляду, ибо доказано жизнью, ее страдательным залогом: последнее впечатление от человека или в лучшем случае впечатление установившееся – совпадает с первым ощущением, какое вызвал этот человек своим вторжением. Вот почему я поверяюсь фотографии.

6

– Сейчас по лиману срежем! – ожесточенно выкрикнул Аббас, и мы свернули на грунтовую дорогу, затем на песчаную полосу, зеркально залитую на урезе, затем снова на дорогу и помчались в набегавший навстречу, подпрыгивающий в треморе следующий поселок. Мотоцикл вдруг подлетел, коляска вздернулась набекрень, я схватился за спицы запаски, налег для баланса. И мне снова стало жутко от пасмурной скорости – тряский легендарный с задним ходом «Урал» несет нас по улицам и проулкам, вылетает на прямую, и снова ветер забивается в глотку, я кусаю его урывками и не могу ни продохнуть, ни ответить Аббасу, который отворачивается от встречного напора и, надрываясь от крика, объясняет прибрежную местность. Справа море, распахивая взгляд, стелется прибоем, слева тянутся в один ряд с гектарными промежутками дома: тут раньше все русские рыбаки жили, совхозные были дома, смотри – сначала так только русские строили, сразу ясно, чей дом: или только забор, или только штакетник, и всё на ладони – широкое крыльцо, а с него веранда обносная на свайках, и тут они по вечерам за самоварами сидели, в основном молокане и субботники. Что? Геры? Геры не рыбачили, геры жили в основном в Привольном или Ленкорани, белая кость, бухгалтерия, торговля, инженеры… А мусульманам в таких домах не с руки жить – всё на виду. Кто покупает, сразу строит из кубика высокий забор. Рыбу ловить не умеют, только русские умели хитро ставить рыжаки, на шестах, лабиринт ими выстраивали, мало кто точно знает как: чтобы переметы ставить, нужно тропы знать, знать точно, как рыба ходит, – метр влево, метр вправо – уже пусто. А как тут в море ориентировку держать, когда берег ровный и, чтобы его распознать, нужно следить за ним, как за сыном? Вот то-то: тропы рыбаки с собой в могилу уносят или на чужбину. Осетра жаберником не поймаешь, кошель на сейнере нужен. А сейнера все в Иран угнали, продали, потому что только русские лоцию здесь знали, мусульмане здешние отродясь сухопутными были: тут попробуй по Гызылагачу пройди – банка на банке, да к тому же кругом сети стоят, на винт намотаются, и каюк. Так что с рыжаками управляться редкое искусство, рыба не птица, в ловушку не загонишь. Раньше мусульмане осетра не очень-то и ловили – не халяль, брезговали, только браконьеры управлялись. А сейчас по нужде – всем охота, а не умеют. Вроде помнят, как русские делали, и сети остались, кому сеть продашь? Русские всё оставляли. Мебель, лодки, сети, огороды неубранные. Куда все русские делись? Да кто куда – кто в Россию, кто в Израиль, кто в Америку. Друг мой, Шурка, – тот в Америку. Но он вернулся, не захотел там жить, мы к нему заедем сейчас поздороваться.

Опасаясь вылететь из седла, я схватываю Аббаса за бока, рву на нем штормовку, и он, пришпоренный, газует снова, и уж больше я его не отпускаю.

Но сначала мы заехали к его другу Петру – одному из двух русских, кто здесь в этой местности еще остался. Лет шестидесяти, жилистый, ровно заросший щетиной, с чистым мужественным лицом, в кирзовых сапогах, военном кителе и казачьей фуражке, Петр немного мучается от того, что почему-то не может нас пригласить во двор, мнется у калитки. Аббас поясняет:

– Знакомься. Мой друг, Хашема друг. Из Америки. В Москве живет.

Петр кивает мне и вкладывает в мою руку свою твердую сухую ладошку.

– Ходил на Гызылагач? – спрашивает его строго Аббас.

– Вчера только вернулся. Два дня капканы ставил. Завтра петлю на кабана ставить пойду.

– Меня возьмешь?

– Ясное дело. Вместе пойдем.

Аббас поворачивается ко мне:

– В позапрошлом году мы с Петром два ружья у браконьеров на Куркосе отняли… А они на нас в суд подали. Но мы отстояли. Хашем адвоката нашел. Куркоса – остров над устьем Куры, из наносов, вынесенных дельтой, отделяет Гызылагач от моря, полтора часа на моторке…

– Капкан должен отстояться неделю, не меньше, чтобы запах металла пропал, чтоб капкан водой пах, камышами. Кабан плохо видит, но хорошо чует. Сам никогда не нападает, только если раненый. Ведь если я тебя душить буду, ты же меня укусишь? Был случай в прошлом году, мы с Петром на кабана пошли. Выследили одного, подстрелили, но не наповал. Ходим по крови, по следу в тростниках, ищем добить. И вдруг след прервался, нету крови нигде. А вокруг тихо, не шелохнется тростник. Стой, говорю Петру, секач где-то рядом затаился. И только сказал, выбегает на нас гора, никто из нас ружье не успел поднять, я в сторону рухнул, а он на Петра ринулся, завалил, дальше побежал. У всех животных кости белые, а у человека желтые. Я посмотрел рану – кость желтеется, вот тут, – Аббас показал рукой на бедро охотника. – Кость открыл, и крови нету. Петр лежит, я его на мотоцикл, только отъехали, а он валится, полсапога крови. Я его в коляску, везу в больницу, вдруг смотрю – Петруха засыпает. Я ему кричу: не спи! А сам газую. В общем, довез, зашили его. И тут менты меня из палаты забирают. Что да как. Я рассказываю: кабан товарища порвал. А они мне: «Ты его ножом ударил, кабан такую рану не сделает. Ты, мусульманин, с гяуром что-то не поделил». А Петя от наркоза еще не отошел, сказать ничего не может. Я говорю: «Подождите, пока отойдет». А они: «Ты его уговорил, врать будет, тебя выгораживать». Поехали в заповедник. Кое-как нашел это место. Показываю – вот тут мы стояли, отсюда секач выскочил, вот кровь секача, вот Петрухина, снимайте экспертизу. Нашли тем временем кабана. Милиционеры как увидели его, про меня забыли, подхватили его вчетвером за ноги – и в уазик, какое там «место преступления», какая там экспертиза. Халяль не халяль, тоже мне, мусульмане. Им бы научиться души растить.

Аббас говорит, что кабаны чуть не единственные твари, способные передвигаться в тростниках, другие звери и человек ходят их тропами или по краю, кабаны устраивают лежанки, вытаптывая и вылеживая площади в тростнике, к которым еще надо уметь подобраться. Аббас спохватывается и теперь сам показывает Петру свои капканы, как наладил, где пружины сменил, где шпильки. Пока они увлечены снастью, я их фотографирую с корточек, забираясь за переднее колесо мотоцикла, проглядывая между бензобаком и всё еще пышущими, жарко пахнущими бензином и маслом цилиндрами, которые оставляют на снимках размытый рифленый металлический блеск.

Домов у Аббаса два – главный в Сальянах, другой в Порт-Ильиче, у самого моря. У каждой усадьбы по огромному саду, обновляемому по весне новыми саженцами, небольшая бахча, а в Сальянах есть еще птичник. В конце концов глубокой ночью мы там окажемся. Двое из троих его племянников служат егерями в Ширване, подражают Хашему – не то поэту, не то сумасшедшему, во всяком случае, асоциальному хиппарю, устроившему из степного заповедника аккуратную хаккe – прибежище дервишей. Аббас живет исключительно на озере в шалаше на мостках, не принимает участия в медитациях, но с уважением относится к разработанной Хашемом практике.

Особенно безоговорочно следовали Хашему молодые егеря – именно следовали, а не повиновались. Аббас объяснил: на Апшероне теперь люди младше тридцати пяти – те, которым не довелось отучиться в нормальной школе с русскоговорящими учителями или отслужить в русской еще армии, – по-русски не говорят совсем.

7

Только при мне к Хашему приходили два раза полицейские, подозревая его в создании секты исламистов. Власти обоюдоостро боятся исламистов: боятся расширения их деятельности и трусят их приструнивать. Хашем вышел к ним сонный, полуголый, волосатый, даже не глянул на этих двоих наглых хлыщей. Включил во всю мощь Machine Gun Хендрикса и встал под рукомойник умываться, устроенный из опрокинутой пятилитровой бутыли.

Аббас говорил, что к Хашему еще приходили богословы, сеиды, чтобы убедиться: еретик Хашем или кто? Хашем не стал включать им музыку, принял сеидов хорошо, зарезал барана, сели поговорить. Сеиды ходили на мостки, проложенные через камыши до глади озера, цокали языками, наблюдая тучи птиц. Потом вернулись экзаменовать Хашема. Разговор закончился так.

– Ты не веришь в Аллаха!

– Да, в такого примитивного Бога, в которого верите вы, я не верю. Ваша вера – хуже безверия.

– Мы думали, ты обрезаешь ветки. А ты вырубаешь корень, – сказал другой аксакал и закрыл лицо руками.

Хашем промолчал.

Сеиды уважали Хашема за помощь, которую он оказывал бедным и обездоленным, а также остерегались авторитета суфизма (который щитом оберегал Хашема, хотя суфий из него был произвольный: он бы не выдержал даже простейшей догматической экспертизы), и только поэтому ушли тогда от греха, все-таки затаив мысль о возмездии.

Егеря постарше не допускали скепсиса по отношению к Хашему, хотя мне казалось, что иной раз и могли бы. Аббас же всегда был безоговорочно предан ему. Но он никогда не участвовал в дервишеских бдениях, вообще от духовной жизни старался держаться в стороне, соблюдать и наблюдать, помогал Хашему в обустройстве ее, но и только.

Происходило это так. Я никогда не знал, в какой день Хашем определит радение. Вдруг я видел Аббаса с живым бараном и с мешком хлеба и понимал, что сегодня что-то будет. Сначала распевался долгий, почти часовой мугам, скажем, мой любимый «Баяты Шираз». Погруженные в мечтательное состояние, егеря, уже облаченные в белые длиннополые кафтаны и остроконечные барашковые шапки, принимались за таблы, устраивая настоящую симфонию ударных инструментов, вводящих в определенный трансовый ритм, втягивающих в захватывающее кружение. В какой-то момент биение смолкает – и начинается безмолвное кружение дервишей, слышно только, как одежды рассекают воздух, как Ширван оживает чем-то незримым. Покачнувшись или наступив в ямку, егеря отклоняются от оси, и слышно, как песок шуршит под носком, как оживает степь напором цикад и кузнечиков – и вдруг пронзает понимание, что дервиши так – безмолвно – кружатся в такт всему Ширвану, всему единству его вечернего дыхания, его криков птичьих и звериных, его грохоту в камышах, его треску разгрызаемых костей и писку сусликов, шороху навозника. Никогда я не видел ничего более величественного, чем безмолвное кружение дервишей посреди степи. Хашем властно притягивал взгляд. С запрокинутой бородой и отброшенной назад шевелюрой, сложив на груди руки, с полузакрытыми глазами вертелся, парил над самой землей…

В конце такого вечера появлялся Аббас с подносом, полным сладостей, хлеба, с корзиной фруктов, с молочными бидонами с горной водой.

Молодые егеря – все страшно худые, изможденные даже – очень уважают жирную пищу. Хашем самый мощный из них: скульптурная фигура пловца, но сильный сколиоз дает о себе знать перекошенностью лопаток. Когда сидит голый по пояс за столом, тени от двух ламп, висящих над его плечом и на стене, становятся особенно крылатыми, и мне чудится горб. Так вот, Хашем самый тренированный, его мышцы очевидны – у других одни жилы. Я всегда опасался худышек, моя мать, которая действовала на меня как удав на кролика и способна была внушить любую, самую абсурдную мысль, говорила: «Не доверяй худым и тем, кто ниже тебя ростом. Худые потому худые, что их что-то гложет изнутри. А низкорослые исподволь пожелают тебе отомстить за превосходство». Насчет низкорослых и худых мать оказалась не права. В детстве от худых была только одна неприятность: с ними трудно было боксировать. Костлявые кулаки Хашема доставляли мне куда больше неудобства, чем ему мои. Обычным делом для нас было с целью усмирения или убеждения стукнуть другого под ребра или по плечу, с оттяжкой по мышце от кости, очень болезненный удар, иногда после него следовала реальная потасовка. В детстве мы чаще выражали себя телом, нам не хватало слов для мыслей – и мы бросались наперегонки: вплавь, на велосипедах, заламывали друг друга. Чем старше мы становились, тем более силовыми, но и более осмысленными делались телесные противоборства.

8

К концу дня по тому, как Аббас задушевно говорит о Хашеме, часто на него ссылается: «Хашем помог», «Хашем сказал», «Хашем-муаллим научил», «Хашем одобрил», – я понял, что Аббас любит Хашема, предан ему.

И тут мне приходится рискнуть и развить догадку.

– Почему вы его почитаете? – спрашиваю.

– Не я один. Все почитают. Он природу, науку знает, он поэт, он Бог, – без запинки отвечает Аббас. – Вот только людям слишком доверяет, – качает он головой. – Но на то и мы рядом. Мы убережем. Я уберегу.

– А вы не знаете, почему Хашем с нами не поехал? Я старый его друг. Он мог бы меня уважить.

– Не знаю, – смущается сначала Аббас, но потом находится, говорит строго: – Он занят очень. Он всё время работает, думает. Он очень занят! – И Аббас морщится и прикладывает руку к груди: – Он рад был бы, но он не может – занят.

На минуту мы заехали к Аббасу домой; долговязый черный щенок, охваченный истерикой дружелюбия, кинулся из-под ворот к мотоциклу, ожегся о выхлопную трубу, завизжал, отлетел и снова, перемежая радостный лай скулением, взлетел на задние лапы, затанцевал, лобызая потрепавшую загривок руку, обвисшие на коленях тренировочные штаны хозяина. Аббас вернулся скоро, неся над тыкающейся мордой щенка беспокойный, каркающий угольник в мешке. Птица в мешке металась, распиналась в узилище, растопыривалась чуть ли не в величину гуся, однако потом оказалась крылатым чертом – бакланом. И вот мы снова мчимся, щенок уже отстал и не хватает меня за брючину, пропал уже и звонкий лай, тень двухголового колесного кентавра длинно скачет, льется, несется по асфальту, ее пресекают тени от деревьев: то глотает, то срезает кустарник – справа снова раскатывается море, мокрый песок, по которому сохнет и вновь распространяется с волной небо; бочка на обочине, доверху набитая сырой лозой, жухлой травой, листвой, пускает долгий едкий дым, он стелется вдоль дороги по грудь, и женщина в переднике из мешковины палкой перемешивает вздыхающий огонь.

Скоро запрокинутый ржавый дебаркадер принимает на привязь мотоцикл и отпускает лодку в чашу залива: полтора часа наискось до Куркосы. Берегов с притопленной кормы уже не видно, мотора не хватает, «казанка» то и дело сотрясается, спадая с глиссирования, бьется, страшно грохочет о волну, удары отдаются в ноги. Аббас налегает на руль, зорко смотрит поверх ветрового стекла.

Едва живой баклан с перетянутым канцелярской желтой резинкой зобом, похожий на переломанную ручную химеру, на карманного черта, сидит на борту лодки, поджидает возврат сознания, но голод возвращается раньше. Птица впивается клювом мне в палец, я давлюсь воплем.

Аббасу не терпится, ибо всё обрывистей становится волна, – и он поднимает на крыло баклана: черную птицу, всю горбатую – и крылом, и зобом, и клювом, и манерой просушивать полураскрытыми крылья, после нырка, подрагивая ими на борту, на скамейке; капли вспыхивают, отрываясь с кончиков грязно-черных перьев.

Наша рыбалка с бакланом неудачна: птице попадается только хамса, которую ему удается протолкнуть в перетянутое горло, клюв пустой. Скоро черт уже сыт и не хочет тяжко вспархивать, кружить вокруг лодки, вдруг плюхаясь в море.

На обратном пути достигли берега вместе с солнцем, ветер стих, и отсвет заката согрел мои обветренные скулы. Аббас велел ночевать у него в доме, хотя я планировал провести ночевку на берегу уже сегодня. Я не отстоял свой план – и потому, что мне интересно было с Аббасом, и потому, что еще не до конца понял его. Егерь вытащил баклана, снял резинку и отпустил птицу в море. Она рассыпавшейся марионеткой рухнула на воду, взлетела и тяжко пошла вдоль берега, села на свайку, на одну из ряда головешек, торчавших двумя рядами на месте когда-то сгнившего причала; раскрыла крылья, обсыхая.

9

На обратном пути заехали ко второму русскому другу Аббаса – Шурику. Аббас накатом стукнул колесом в железные ворота, скоро из-за них выскользнул невысокий плотный человек с круглым веснушчатым лицом, выглядывавшим из-под козырька бейсболки.

– Знакомься. Друг Хашема. С Америки. Как ты.

Настороженный Шурик не сразу позвал нас в дом. Аббас попросил меня пересказать Шурику то, что я рассказывал ему. Шурик принялся слушать чуть лукаво, вприщур, потихоньку разгораясь внутренней жаждой общения, переспрашивал, но тут же перебивал себя беспокойным молчанием.

– А в Ленкорани, говоришь, прадед твой чем занимался? Звать его как?

– Дубнов Осип Лазаревич, ювелирных и часовых дел мастер.

– Подожди, так я ж в Ленкорани в доме жил, где у него магазин-мастерская. Так и говорили: «Осипа лавка». Я над ней квартиру нанимал три года. Сейчас дом этот снесли.

– Так прадед из Ленкорани еще до революции выбыл.

– Сам-то он выбыл, – хитро, неизвестно кому подмигнул Шурик, – а прозвание осталось. Там и при советской власти часовая и ювелирная мастерская была. В ней я жене после свадьбы кольцо растягивал, тесное оказалось.

Шурик был рад вспомнить прошлое время, он улыбался, выражение его лица было захвачено мечтой.

– А в Привольном, в Привольном у тебя кто проживал? – спросил он.

– Мамин дед, дядья, братья двоюродные. Деда звали Митрофан Сорока.

– Нет, не знаю. Ссыльные они? Или из солдат?

– Ссыльные. Потом с герами породнились.

– Ты слышишь, Аббас, слышишь? – погрозил мне пальцем Шурик, поворачиваясь к егерю, затем снова ко мне. – Пойдем, пойдем, чего ж мы стоим, пойдем, сядем по-человечески.

Просторный светлый двор открылся за воротами. Под персиковыми деревьями мы сели за стол у веранды, с которой сошли родственники Шурика: зять, усатый, важный, две дородные дочери, похожие на отца настолько же, насколько он сам был похож на свою жену, высокую женщину, только что отошедшую от плиты; все женщины носили косынки.

– А я из Ленкорани, в Порт-Ильич в семьдесят третьем переехал. Рыбинспектором трудился. Однако же все родичи мои с Привольного. Сейчас с Аббасом охотимся помаленьку. Да рыбку в Хачмас и Набрань вожу, на базар да по ресторанам.

– А почему не в Баку?

– В Баку своих торгашей хватает, там конкуренция душит.

– Я давно тебе говорил, переходи к Хашему, не скупись, там никто не обидит, – сказал Аббас. Он почти не притронулся к вину, в то время как мы с Шуриком приканчивали пятый или седьмой армуд.

– Дядя Шурик говорит, что у Хашема секта, – произнес зять Тофик.

Я посмотрел на него внимательней. Уважительное выражение лица, думает внутренне. Жена его сидела с ним рядом, всё время посматривала на мужа, как на ценную, серьезную вещь.

– Секта не секта, а Хашем дело делает, – отрезал Аббас. – Чистое дело делает. – Егерь грозно воззрился на Шурика.

– А я посмотрю. Посмотрю, подумаю. Может, и приду к вам. Если Хашем мозг прояснит.

– Ты себе вещество проясни, – сказал Аббас. – У Хашема голова светлая. Это у тебя в голове пеликаны летят. Всё глотают, ничего не проглатывают.

Дочери прыснули, жена улыбнулась.

– Ну, ну, расчирикались, – добродушно усмехнулся Шурик. – Дайте парню досказать. Ты про деда рассказывал. Мой-то дед на войне сгинул, в Сталинграде.

Я вкратце рассказал невеселую историю своей семьи. Шурик слушал внимательно, чуть раскачиваясь, лицо его жило, менялось по мере рассказа. Он снова снял и надел бейсболку, показав веснушчатый лоб, круглый и блестящий от пота.

– Эх, а я ведь из Америки тоже вернулся. Побыл семь лет и воротился.

– Отчего так вышло?

Шурик ненадолго задумался и вдруг просиял:

– Понимаешь, вот всё, что тут на столе, – он повел рукой, – орехи, гранаты, маслины, вино – всё это берешь не сойдя со двора. А в Америке за всем этим в магазин приходится ездить.

– Ясно, – улыбнулся я. – А где вы жили в Америке? А дом тут кто сторожил? Все ж тогда разъехались.

– Не разъехались, убежали! Дом за мной остался, Аббас присматривал. Он сдал его приезжим. Тогда же всё тут перемешалось. Русские ушли, евреи ушли, геры ушли, армяне ушли, а кто пришел, того здесь никогда не видали.

– Пришли такие, что варвары и то лучше, – согласился Аббас.

– Они же бедные все были. Перепуганные переселением, нищетой на новом месте. Зверь когда злой, он ничего не понимает, он только кусает, – сказал Тофик.

– Я понимаю – кушать им надо. Так ты трудись. Зачем браконьерничать, зачем лес рубить? Он тут без тебя миллион лет рос. А ты пришел и зарубил вечность. А каким квартирантам я дом сдал? Когда они ушли, все вилки-ложки утащили. Всё подчистили! – рявкнул Аббас и горячо двинул кулаком по краю стола.

Жена Шурика вынесла вторую бутылку вина и полную миску винограда, наломала свежего чурека. Мы посидели еще, но я снова запросился ночевать на берег, и Аббас вынужден был сдвинуться с места.

– К морю я тебя доставлю хоть ночью, будь спокоен. Но сейчас обязательно едем ко мне, посидим. Шурик, ты с нами?

– Спасибо, Аббас. Поеду.

Глава 13

Аббас и Хубара

1

Жена у Аббаса молодая, лет на двадцать его младше, – красивая, рослая, просто одетая, каштановые густые волосы, сильные долгие икры, тонкие пальцы. Супруги, вероятно, бездетны, поскольку детей пока нигде не видно, нет и игрушек на крыльце – велосипедов, самокатов, самосвальчиков, лопаток…

– Сона-ханум, – говорит Шурик, – ты прости нас, непутевых, за беспокойство!

Сона-ханум улыбается, показав две зубные коронки, две осы во рту. На ней теплая, аккуратно штопанная на локтях кофта, зимние чулки, шлепанцы; волосы после нашего появления она повязывает платком, отчего тут же бабится. Ходит она легко, у нее смирный, грудной, чуть с хрипотцой, сильный голос. На маленькой плитке она заваривает чай. Кефальки мерцают серебром в темном углу, свисая с края опрокинутой корзинки, с растопыренными плавниками, кровь на жабрах и песок; выпотрошить, чавкая пальцем в нутре, промыть, густо обсыпать солью, мукой, отчего рыба слепнет – и на раскаленной сковороде чешуя встает дыбом, в тарелке легко сходит со шкуры.

Стаканы, блюдца, тарелки Сона-ханум расставляет, начиная с мужа, и ему первому наливает чай.

Крупный план Аббаса замечателен: треугольная голова, залысины, смуглость, азиатский разрез глаз. От него крепко пахнет потом, но не удушающе, жена, прислуживая за столом, задерживается рядом с ним, осторожно вдыхая трепетными ноздрями. Пальцы Аббаса толстые, грубые, ладонь в рукопожатии необъятна, сильна, как ни стараешься заранее напрячь руку.

Аббас показывает фотографии, листает альбом. Вот его первая семья, живущая теперь на Украине: русоволосая женщина сидит на краешке стула, приобнимая двух нарядных черноглазых детишек – мальчика и девочку постарше. Далее следуют фотоснимки егерей, среди которых попадаются портреты Хашема, где я его вижу и с бородой, и без нее, и в дредах, с ружьем наперевес, и бритым наголо, и летящим под кайтом и вздымающим колесной доской веер песка, и с джейраном на руках, и по грудь в воде тянущимся к птичьему гнезду, прикрепленному к затопленному кусту гребенщика. А вот фотографии птиц Аббас разъясняет: султанка, дрофа, стрепет, лысуха, канадская крачка, толпа кудрявых пеликанов, глазастых, безобразных, жалких, краснозобая казарка, красочная, будто расписная пластмассовая подсада, черный лебедь с лекальным плюмажем, гусь-пискулька, бледный фламинго с протезированной ногой – кухонная лопатка, удлиненная палочкой, примотана изолентой к обломку. А вот Хашем держит кроткую серую птицу с белым хохолком на головке.

– Хубара, дрофа-красотка по-нашему, – говорит Аббас, – гордость Хашема, в мире раз-два и обчелся, осталась, может, только тысяча. В неволе не разводится, а он развел. Мы помогали, но главная премудрость Хашему принадлежит. Его секрет.

Шурик соглашается:

– Знатная птичка. Когда кормишь ее, руки, глаза береги. Шнурки завязанные как лапшу выдергивает. Карандаши ломает. Только Хашем с ней справляется. Хубара лишь с виду изнеженная красотка. А так – чистый мустанг. Недаром соколу нравится ее бить. Вроде тварь хищная, безмозглая, ножик по воздуху летает, ятаган летучий, однако имеет свое понимание искусства. Вот пустить под сокола хубару и турача: турача он и не заметит.

– А что, Хашем соколов тоже разводит?

– Не разводит. Ловит. Или птенцов вынимает из гнезда, вскармливает.

– Зачем ему?

– Как зачем?.. – удивился Аббас. – Сокол деньги дает. Пакистан за сапсана семьсот долларов платит. За балобана две тысячи! Хашем добывает, кормит сокола, приручает охотиться, везет продавать. Раз в год на ярмарку в Кветту. Шурик с ним ездил. Я с ним шесть… нет, пять разов был. Контрабандисты!.. – ухмыльнулся Аббас.

Шурик неодобрительно покачал головой:

– Ох, натерпелись мы тогда страху божьего. Тащил Хашема на себе пять кило́метров. Колесо меняли, домкрат слетел, стопу ему подбил, а кругом ни лесочка, чтоб костыль выломать. Нога распухла, его в жар кидает. Диск погнулся, колесо не поставить, машину бросать – страшно. Хашема оставлять еще страшней.

Аббас ведет нас показывать свою гордость – птичий двор.

Я огибаю бассейн по краю. Лебеди басят «ба-ба-ба», грудным образом, аккуратно хватают проплывающих уточек за лапки; лысухи отрывисто, чуть металлически «пик-пик-пик», серые гуси жалуются протяжно «ка-ка-аа-каа-каа», и становится не по себе от их жалобы. Черные лебеди – изящно, белые – грубовато выплывают ко мне крейсерами, ожидая корма. Гуси кремовые – черноносые, с белыми у клюва полосами и красноносые, с малиновыми, а не коралловыми лапками, – гоготали, раскрывали крылья, как гимнасты, и, помахав, деловито складывали, будто деньги прятали под мышками… И я вспомнил, как в походе со Столяровым мы вышли на соленое озеро, разбили лагерь, я возился с костром – и вдруг сзади я услышал оглушительный, великий шум, будто железнодорожный состав на полном ходу рассыпался в воздухе, я аж на колени упал, голову накрыл: а оказалось, что на воду села многотысячная стая лысух, и по краю белой соленой кромки стало черно…

2

Джек, или вихляй, или красотка, – особый вид в семействе дрофиных, впервые был описан в 1784 году. Теоретически различимы два азиатских подвида, условно разделенных Синаем: дрофа Маккуина и аравийская хубара, однако мы различать их не будем, как и арабы. Хубара напоминает дрофу, но значительно мельче по размерам. Окрас песчано-рыжеватый, идеальный для слитности с цветом глиноземистых и щебенистых пустынь. Узор оперенья необычайно филигранный: брюхо белое, черная полоса вдоль шеи, черное пятно на сгибе крыла и воротник из удлиненных белых перьев дает при необыкновенно сильном, почти пушечном пролете впечатление пестрого долгого всполоха.

Но главное в хубаре – глаза. Нет больше в мире птиц, чьи глаза были бы так похожи на человеческие.

Когда хубара спокойна, воротничок прилег и брови и хохолок приглажены, она похожа на длинношеюю девушку, прилежную, гладко причесанную, с кротким выражением глаз. Обеспокоенная, взъерошенная хубара похожа на коронованную Лидию Вертинскую в роли птицы феникс. Ее миндалевидные сердитые глаза испепеляют округу, сокол, падая на нее, может сгореть.

3

Щелк, щелк, Аббас включает по дороге фонари, раструбные кварцевые лампы перекрестными конусами возводят над двором шатер. Я быстро меняю объектив, перенастраиваю теплоту вспышки. Посередине двора вольер с бассейном, в нем кутаются в крылья три черных лебедя. Ночные бабочки собираются на свет, куролесят, замутняют раструбы прожекторов. Бассейн и окрестности полнятся разносортицей мелких птиц. Они волнуются, с брызгами шарахаются от нас, хлопают крыльями, с испугу щиплют друг дружку: вылетевшее перо, поворачиваясь при спуске, у корня вспыхивает светом в пухе; птицы крякают, галдят, теснятся, смолкают, смежают веки.

Глаз прилипает к видоискателю, я тереблю объектив, стараясь следовать Аббасу, который снова перечисляет список птичьих пород, особенностей обитания, обхождения, степень редкости. Продвигаемся по лабиринту клетей, где на каждой вывешены таблички с описанием породы и латинским названием. Королевского фазана в глубине вольера я никак не могу взять в фокус из-за слишком мелкой ячеи. Обезумевшие голоногие султанки, пастушковые, крытые лазоревым неоновым пером, сбиваются рядком в угол. Монал, схожий с ними опереньем, грузно вышагивает по соломе. Павлин метет хвостом и оглушительно каркает. Многих птиц не видно, и Аббас именует пустоту, которая выхватывается фотовспышкой: голая земля, присыпанная травинками, зерном, пометом; жердочки, поилки.

– А вот инкубатор.

Аббас открывает сарай, полный корзин, заваленных сеном. Несколько обрюзглых индюшек отворачиваются от света.

– У Хашема инкубатор побольше будет.

– Вы разводите на продажу индюшек?

– Зачем? Собираем в заповеднике яйца, подкладываем индюшке, она выводит птенцов. Так и готовим редкую породу. Но вывести мало. Нужно выкормить. И заставить размножиться. Тем и живем. Вот весной лебедей продадим – мотоцикл в заповедник купим.

Шурик во время экскурсии загадочно улыбается, жмурится от света, поднимает, опускает козырек кепки.

Мы возвращаемся. Сона-ханум встречает нас с компакт-диском в руках, о чем-то просит Аббаса. Она стоит под фонарем, и в тени ее лицо кажется иным, трагическим. Аббас обращается ко мне:

– Слушай, ты разбираешься в технике? Купил жене фильм. Да что-то диск не проигрывается. Посмотришь?

Идем в дом, в начало анфилады комнат.

Сона-ханум смирно сидит на краешке тахты, ждет, когда я совершу чудо и диск прочитается, но изображение то останавливается, то идет рывками; я мою диск в теплой воде с мылом, тру его об свитер – но лев, стоящий по грудь в траве под баобабом, так и не оживает.

Возвращаемся за стол, Аббас снова открывает фотоальбом. Вот вывеска с силуэтом летящего фламинго: «Зоологический сад “Гилан”: выращивание и показ редких птиц». «Гилан» был учрежден Аббасом, когда прекратилось финансирование заповедника и все научные и охранительные работы пришлось вести собственными силами. Егеря остались добровольными стражами природы. У Хашема, рассказывает Аббас, поселились беженцы, стали баранов разводить, охотиться. Что им скажешь? Людям кушать надо. Потом солдаты стали приезжать на БТРах, стрелять из пулеметов джейранов. Зимой и с юга, и с гор на пастбища Ширвана выводились многотысячные отары, и не было сил у властей применить закон. Аббас сам возился с птицей, справлялся с эпидемиями.

– У баклана и пеликана мясо черное, злое. Их и собака есть не станет.

Заговорили о собаках. На Артеме в детстве я долго общался с волкодавом Барсиком, уникальным псом, приручить которого мне так и не удалось. С тех пор я интересовался конкретной… не породой, племенем этого пса, ибо местные овчарки необыкновенно разнообразны по виду, и мне всегда было интересно отследить родовые корни Барсика, просто найти хоть как-то похожую на него собаку.

А у Аббаса недавно помер пес, гончак, бигль. После операции. Врачи зарезали. Нерв сфинктера случайно задели, плюс внутреннее кровотечение открылось. По всему видно, что Аббас горюет сильно: зажегся, стал вспоминать.

– Не было у меня лучше собаки. Вязкая, но ничего, всегда сама возвращалась. День, два, на третий тут как тут. Афой звали. А когда гонит – любо-дорого послушать. Лай меняется в зависимости от стадии гона. Сразу знаю, кого погнала – корсака, кабана, кота, чекалку. Под конец, когда гонит уже воочию, лает заполошно, мелко, как стонет. Когда умирала, так же точно лаяла. Смерть гнала. А как я ее подстрелю? Когда оперировать ее привез, она тихо лежала. Врачам руки облизала, а когда увидела инструменты – в стойку встала, глаза остановились. Сейчас вот щенка у Хашема взял, внук Афы. Кто его знает, что из него получится.

4

Аббас учился в знаменитой Ленинградской лесной академии, на охотоведческом факультете. Он поддерживает отношения с множеством друзей в Питере и Москве (в основном сотрудники зоопарков), ездит в столицы на похороны и свадьбы. Возит к ним под заказ птиц, особенно ценна поставка редчайшего талышского фазана. В ответ друзья одаривают его не менее редкими птицами – новозеландским голубем, голубем кудрявым и хохлатыми, моналом или редчайшим видом павлина, обитающим только на единственном острове в Индийском океане. Он показывает студенческие фотографии: субботники, полевые работы, молодежные свадьбы, стройотряд – Дальний Восток, Сибирь, Архангельская область, выражение лица у него всюду одно и то же – смесь презрения и достоинства; а вот работа в заповеднике, в кабине вертолета, подсчет с воздуха джейранов; а вот он стоит с ружьем и в камуфляже рядом с вальяжным красивым мужиком в охотничьей куртке, жилете, отличный галстук, пышные усы; они оба смотрят вверх по склону на фотографа, у ног их распластался клыкастый вепрь.

– Министр культуры. В школе вместе учились, – обрывисто добавляет Аббас, и лицо его твердеет, приобретая выражение в точности как на самой фотографии. Так он дает понять: его отношения с министром не предполагают использования их в качестве разменной монеты для поддержания разговора.

Я прошу вынуть из конвертиков четыре пожелтевшие фотографии, чтобы лучше разглядеть. На оборотах подпись: 1917 год; площади Баку, затопленные революционными толпами, гигантское квадратное знамя с лозунгом: «Да здравствует демократическая республика. Восьмичасовой рабочий день. Земля и Воля»; черный мужичок в армяке, гордясь перед толпой, едва не опрокидываясь вперед, несет тяжкую жердь-древко. На другой: толпа наседает на дом с балконами, избранные лихачи виснут на перилах. Вывеска на доме: «Магазин Аббасова».

– Мой дед Мир-Аббас был хан Ленкорани, – говорит Аббас. – Всё большевики отняли, его сослали в Среднюю Азию. После смерти Сталина дед снова вернулся в Ленкоранскую губернию.

Дальше я разговорился с Шуриком – Александром Моисеевичем. Его волнует ни много ни мало само неустройство мира. Рассказал о маете своей, о желании с детства уйти за горы пешком в Иерусалим.

– Так что ж вы в Америку поехали? Надо было сразу в Израиль.

– Жена да девки мои за длинным рублем погнали. А я вол покорный, когда в узде – куда б ни повернул, всё равно в тягло.

Оказалось, Шурик – потомок духоборов, уже несколько веков обретавшихся на Кавказе. Однако воззрения его религиозные были неясны по причине их отъявленной эклектичности.

– Все верующие ехали, вот и мы снялись с места. Ничего не знали, куда едем, зачем, дурачье, стадо. Поселили нас в Сакраменто, в Калифорнии. Там сект полно, каких только нету – и пятидесятников три толка, то есть и простые, и реформисты, и обновленцы, баптисты там есть, и адвентистских тоже церквей несколько. Везде сходки, собрания, по церквям, по дворам кругом бьют в бубен, играют на гитаре, кружатся и поют «Аллилуйя!», спасу нет. Я же подался к евреям, у них тихо и поют редко, по праздникам.

Я растерялся, не знаю, как поддержать беседу.

Духобор восклицает:

– Давай еще с тобой выпьем, за твое здоровье. Уж и понравился ты мне! Прям родной! – Шурик толкает плечом в плечо, стукается горячим мокрым виском мне в скулу. То снимает, то надевает бейсболку.

– Я еще вот что тебе скажу… – Шурик глянул вслед Аббасу, пошедшему в дом на зов Соны-ханум. – У меня вопрос есть по Евангелию, – прошептал. – Я его в Америке сектантам задавал, многим – и тем, и этим. И парней из Армии Спасения тоже пытал – никто не выдал, все чурались, пугались, бежали меня, яко оглашенного. А я подкрадусь поближе, войду в доверие, они размякнут, развернут предо мной все знамена свои, гарцуют верховно… И тут я тихо так вопрошаю. Почему, говорю, Марию Господь Сыночком без спроса одарил? Почему не спросил, а можно ли? Согласна ли? Про любит не любит – я и не говорю уж совсем. Где права человека? Где личная неприкосновенность? Почему ничего подобного нет в Писании? Почему пред Благовещением не было хотя бы помолвки? Прости меня, Господи, что не по уму своему спрашиваю, но за девицу заступиться желаю. Почто обрюхатил без спросу?!

Я не нашелся что ему ответить и принял за шутку его вопрошания.

Вернулся Аббас с еще одним фотоальбомом.

Я напомнил ему, что хочу вернуться на море, там переночевать.

– Отвезу, я же сказал. Только палатку поставь, на голую землю не ложись.

Шурик нагнулся ко мне, чокнулся, подмигнул Аббасу:

– Давай лучше в рай поедем.

– Куда? – не понял я.

– В Иран. В Астаре виза стоит сорок долларов, а пропуск в пограничную зону, сорок километров по Мазендерану, – бесплатно. Вот поедет Хашем торговать соколиков, просись с ним.

– А почему в рай?

– А потому что в Кандован, шестьдесят верст от Тебриза, пещерное село. Представь – пустошь степная кругом и посереди стоит группа скал, в которых сотами вырезаны пещеры, лесенки, водосточные желоба, ишаки над ворохом соломы внизу стоят, мотоциклы, утварь, лесенки вверх ведут. Спокон веков, начиная от Адама, там люди жили. А что, думаешь, в раю тоже надо было от дождя прятаться, от холода, от зноя. В раю и зима была, и лето, а про дома не говорится. Из чего они дома строили? Под деревьями люди не жили. Первобытные люди и то знали многовековые стойбища, хижины, селенья… А ведь Адам умней, чем кроманьонцы.

– А почему именно там? Особенное место?

– А ты как думал. Особенное не то слово. Кандован – родина хлеба, оттуда пшеница пошла. Там сорта особенные в степи растут, диким образом. Ты в Ширване пшеницу еще не находил?

– Какая в Ширване пшеница, там почвы засоленные.

– А ты приглядись, приглядись. Вот те колоски, что найдешь, – они самые стойкие. Недаром за ними Вавилов охотился, весь Кандован по сантиметру обползал.

– Подождите, Вавилов ведь в Афганистане собирал коллекцию, в неприступном Кафиристане, в герметичном царстве альбиносов, похожих на славян? – я удивился, что Шурик, с виду такой неказистый, вдруг заговорил о важном.

Шурик и глазом не моргнул, гнул свою линию.

– Так кто ж тебе правду про сокровища скажет? Пока Вавилов в Афганистан доехал, он у нас тут довольно пожил, а сказал потом, что всю коллекцию собрал в другом месте.

Шурик обо всем говорил так, будто сам видел, даже самую мысль свою видел своими глазами, держал в руках – и коллекционные колосья, и Адама хлопал по плечу, выслушивая о проблемах жизни в Эдеме.

– Вавилов тоже ого какой умный был, я тебе точно говорю. Он знал, что евреи в толкованиях понимают дерево познания добра и зла как пшеницу. Хлеб! Начало земледелия! Вот так-то, а ты говоришь – Кафиристан… Ты меня слушай. Зачем разумному человеку докладывать, где клад лежит. Ему для достоверности важно назвать малоприступную местность, чтобы проверить было трудно, любопытство отбить, – многозначительно заключил, внушив мне первую свою идею, Шурик.

И вот таких идейных выдумок, которые, если взять их на зуб, оказывались вполне реальными, осмысленными приключениями, от него потом произошло много. К осени Шурик повадился приходить к Хашему, наблюдать жизнь общины егерей. Сначала помалкивал, затем стал критиковать. Хашем честно, с открытым забралом возражал ему, Аббас переводил молодым с лету суть их диспута. Те горячо, хором отвечали Хашему поддержкой. А Шурик сначала вроде посмеивался, а потом уходил задумчивый. Вот тогда мы с ним разговорились подробней, поскольку я шел его провожать до шоссе и по пути разъяснял и ему, и себе его путаное воззрение. Хашем не обижался на него, говорил: «Интересно повествует человече! Только он отчего-то всё время норовит напутать, привлечь к телеге мысли сразу и лебедя, и рака, и щуку… Но колеса мысли не могут в разные стороны ехать!»

А тогда разговор Шурика о божественном Аббас воспринял по-своему. После ужина разомлевшего Аббаса проняло, повело в разговоры, размяк он нутром, вызвонил двух своих племянников и младшего брата Соны, чтобы те посмотрели на иностранца, на друга Хашема. Скоро те пришли, раскланялись с гостями. Племянников я увижу потом у Хашема – среди помощников егерей, затем старший – немой Ислам – попадет на стройку в Баку, где под ним обрушатся леса; три месяца стационара, зато живой; младший станет штатным егерем. Брат Соны, совсем подросток, восхищается Хашемом, и если бы не школьные занятия, то он круглый год пропадал бы в Ширване. После двух чайников чая мы идем через две улицы в сад, принадлежащий Аббасу. Сторожит сад Ислам, он ведет нас, освещая дорогу мощным фонарем, снимая с ворот висячий замок. У Аббаса и впрямь нет детей от Соны. Зато племянник, Ислам, предан ему как собака. В темном саду Аббас показывает деревья, срывает с каждого плоды и передает мне: фейхоа, королек, гранат, яблоко, лимон, грейпфрут, мандарин. Выходим на бахчу, Ислам выбирает нам дыню, она траченная – не то мышью, не то еще каким грызуном.

– Корсак! – говорит Аббас и тычет пальцем в выеденную ямку. – Корсак всегда чует самую спелую дыню на всей бахче. Здесь я его терплю. Зато на винограднике капканы ставлю.

Мы забираем дыню и возвращаемся обратно.

5

Наконец Аббас отвез меня на остров Сара́. В свете мотоциклетной фары я поставил палатку. Ночью долго не мог заснуть, слушал плач шакалов, предупреждавших друг друга о появившемся на берегу чужаке. Я лежал и по-детски думал, как рад был бы Столяров, как рады были бы мы все обладать таким снаряжением, каким обладаю я: штормовая палатка, которая весит полтора кило и за пять минут ставится почти на ощупь, бесшумная горелка, походные ботинки, в которых не устаешь, одежда – мембранная, дышащая, налобный фонарик, вечный… Так я и заснул – счастливым.

Сквозь сон я слышал шум лодочного мотора, а когда вылез из палатки, увидел, как в море, залитом рассветным, еще нежным солнцем, в море, полном опалового мягкого блеска, меж шестов покачивается лодка. Рыбаки в лохмотьях, объятых светом, ворота сетей, составленных на шестах так, что рыба входит в огражденный сетями лабиринт и, пытаясь выбраться, тычется в ячею, вязнет.

Теплый блеск, раскачивание лодки, движения рыбаков, согнутых в три погибели, тяжело приподнимающих провисшую пустую сеть.

– Ну, с приездом, Илюха, – пробормотал я, оглядываясь и видя, что палатку я в темноте поставил чуть ли не под самой смотровой вышкой, теперь ненужной, как стали не нужны и сами пограничники.

6

Однажды я стал осторожно расспрашивать Аббаса о соколах, считая, что он должен быть хорошо осведомлен, поскольку помогает Хашему, помогает ему нянчить птенцов, тренировать.

– Балобана от сапсана отличить легко, он крупней раза в полтора-два. У сапсана широко варьирует окрас. А у шахина голова рыжая, будто золотой воротник высокий. Но это всё ерунда. Милиция охотится за соколами потому, что те способны искать алмазы. Зрение у них яркое, и соколы видят небольшие алмазы с огромной высоты. Алмазы везде рассыпаны, вот только найти их сложно. Обзор с высоты птичьего полета покрывает огромную площадь. Необыкновенная зоркость собирает крупицы блеска. А с самолета никакой прибор тебе не даст нужную чувствительность. Сокол поднимается высоко и смотрит зорко – где сверкнет, туда и падает, и алмаз в зоб опускает. Ему эти камни нужны для пищеварения, чтобы кости, перья перемалывать. Когда сокол к хозяину возвращается, тот вскрывает зоб скальпелем, вынимает камни – и снова зашивает и отпускает. Но не больше пяти раз сокол выдерживает такую операцию.

Я передал слова Аббаса Хашему, и тот вскипел:

– Ну что ты хочешь от страны, где были сняты последние препоны мракобесию, где обездоленность развивает воображение только в одном направлении – спасения, которое должно прийти извне, а не изнутри? – пожал плечами Хашем. – А вообще всё просто. Кто-то когда-то несколько раз в птичьем зобу находил корунд, или кварц, или что-то блестящее, может, и алмаз, почему нет? С тех пор и существует поверье об алмазах как особой пище соколов. Вот тебе лишнее доказательство неистребимости мифического сознания. Аббас так думает, но никогда не использует сокола для такой процедуры. Оставь его в покое.

– Столкнуть вечность со временем – вот достойная задача, – говорит мне Хашем. – А ты мне всё мелочь мечешь.

Глава 14

Степь и полк Хлебникова

1

Исторический Ширван – сильное обширное ханство, после нашествия Тамерлана отошедшее к Персии и два века назад уступленное России. Ныне топоним сохранился лишь за его юго-восточной частью: теперь так называется Ширванская степь, отъединенная устьем Куры от легендарной Мугани. Ширван отличается от Мугани большей близостью степной равнины к полупустыне, крайней малонаселенностью и мифичностью. Еще во времена расцвета Шелкового пути устье Куры под воздействием масштабных изменений уровня Каспия стало дрейфовать к югу и сместилось километров на сорок, освободив от мускулистых зигзагов русла часть пустоши, которая охвачена теперь Ширванским национальным парком.

Сушь Ширвана к югу сменялась Ленкоранской низменностью с субтропическим климатом, дарившим два урожая цитрусовых и четыре – овощей. Здесь открывались райские ворота в Персию. Эти края, повторяю, не были доступны во время советской власти. Когда в новейшие времена был снят кордон, любознательное население оказалось большей частью исторгнуто и распылено.

Нищета делает людей нелюбопытными. Голод освобождает их жизнь от необязательных жестов познания, с помощью которых неведомое роднится новым смыслом с повседневностью. Внутри страны почти никто не заинтересовался невиданной географической роскошью научного и культурного смысла. Заповедники пришли в мрачный упадок. Солдаты после агдамского фронта с голодухи приезжали в заповедник на БТРах, отстреливали джейранов из крупнокалиберных пулеметов. Чабаны из глубины Мугани гнали овец на заповедные пастбища. От костей павших с голодухи и от болезней джейранов стало бело в степи. Пораженные эпидемией, кудрявые пеликаны зазимовали на Гызылагаче, заливе, открывающемся морцами и протоками Куры. Пеликаны выходили на дорогу, гибли под колесами, оставшиеся в живых пришли в Ширван, бедовали на Куркосе. Аббас спасал их самостоятельно. Кормил сырыми яйцами. «Твердой пищей нельзя пеликанов выходить. Если пища задерживалась, черви, которые жили у них в желудках, набрасывались и сразу всё съедали, ничего не оставляли птице. А жидкая пища проскакивала в кишечник». Когда пеликаны немного поправились, Аббас закупил у флотилии пять тонн рыбы – в обмен на свой предыдущий мотоцикл, «Днепр» с коляской. Весной пеликанов, кроме одного, выпустил в заповедник.

Здешнее пограничье всегда было особенным. Зажатая между горами и морем, эта полоска империи находилась в особенном состоянии – напряженном и возгонном одновременно, как жидкость у поверхности находится в состоянии постоянного возмущения испаряемыми потоками и осадками, – и вдобавок стянута незаметным, но мощным поверхностным натяжением. Здесь жили сосланные сектанты – молокане, субботники, геры, духоборы; с ними сосуществовали и добровольные изгои, по призыву собратьев прибегшие к убежищу тучной отдаленности. Жили они тут будто на выданье, грезя об Иерусалиме за горами, и многие уходили, пройдя райскими устами Мазендерана в материнскую утробу. С сектантами соседствовали казачьи заставы, чье население к началу XX века было давно укоренившимся. В советское время все эти места были охвачены погранзоной с особым режимом допуска, тремя КПП, обеспечивавшими заповедность. Первый из них стоял у Соленого озера в пяти километрах от центрального въезда в Ширван, на обочине Сальянской трассы.

Ширван по сравнению с входом в Персию, с влажно-теплой реликтовой зарослью Гиркана, – пустое место: ладонь, по которой древнее русло Куры мечется из стороны в сторону тенью рельефа и входит в море у мыса Бяндован.

Ширван изобилует джейран-оту, травой джейранов, – это вид солянки, salsola crassa, сочно-зеленая с телесно-розовыми цветками весной. Солоноватая на вкус, как кровь, джейран-оту ковром тлеет по всему Ширвану. Эта трава придает октябрьскому простору непонятно откуда исходящий тонкий оттенок тепла: почти не выделяющиеся под ногами на песке травянистые островки набирают силу цвета только вдали.

Я закрываю глаза, слышу шум моря, звон зноя над степью, глухая дрожь земли разносит слух на километры, когда чую, как вспугнутый джейран высокими прыжками простегивает горизонт полосой, как тростник вдруг гремит и замирает: волчонок пробует охотиться самостоятельно, танцует, входя в глубокий ил, боится зыби; всегда первые охоты не только похожи на игру, а и есть игра, вдруг к осени заканчивающаяся первой кровью, после которой щенок непоправимо взрослеет, научившись смерти…

2

Мугань в Средневековье соединяет огнепоклонника, mug, с коренным населением, an. Муганы, вырезанные неофитствующим Тимуром (в отличие от ушедших в подполье йезидов), по сути – антиподы соседствовавших с ними гебров. Ибо последние на алтаре священного огня использовали дерево, в то время как муганы – «горючую землю». Безусловно, это обстоятельство определяло принципиальное различие в их теософиях.

Восточная половина безлесной в целом Мугани полна нефти и к северу подымается к продолжению Кавказского хребта – на Апшерон. Здесь нефть напитывает холмы под Сураханами, где в колодцах вода соперничает с каменным маслом, получая от него сладковатый, мучительный вкус. Здесь несколько тысячелетий стоит огнепоклонный храм, жрецы которого пополнялись индийскими пилигримами.

Тучный бородатый писатель, посланный Российским географическим обществом, вошед на слабосильном валком военном пароходе «Тарки» в Бакинскую бухту, залитую бронзою заката, вскоре после данном уездным начальником обеда на бульваре, препинаясь одышкой, спускается вместе с другими господами в купольную молельню Сураханского храма. Вечером следующего дня, следуя по направлению к Тюб-Карагану, всем нутром ловя раскачивающуюся каюту, он опишет шафрановую наготу рослого нечесаного индуса и как сам он чуть не удушился серным чадом, пока тот орудовал перед жертвенником, где стояли колокольчик, раковины, вода в чашечке, медные истуканчики по имени Баба-Адам, Абель и Дьявол. Жрец поджигал отверстия искривленной дудки, запитанной из-под земли набирающимся газом, кадил в медной чашке кипарисовыми шишечками и бил в колокольчик и тарелочки, поминая царское имя, как в церквах… Пока скрипело и брызгало перо, солено-горький рьяный Каспий ходил злой волной за тонкой перегородкой, всего в нескольких сантиметрах от затылка писателя.

3

Хашем и в детстве был живописен. Черты его укрупнились вразлет, стали еще ярче. Он говорит, закрывая лицо дымом и чуть скосив глаза под дугами сошедшихся бровей. Его запах – запах степи: полынь, дым, пыль, его личный запах, который я чувствую, когда он говорит мне что-то вблизи или когда нам во время непогоды приходится делить палатку: горелое дыхание курильщика и кисловатый запах от пальцев, пожелтевших от табака. Жилистый, несколько длинная челюсть, перекошенное в сторону, выставленное скобой плечо, манера красиво затягиваться, поза нога на ногу, его ласковость, частая утомленность, уход от общения – не в себя, но прочь, с глаз долой…

Апшеронский полк имени Велимира Хлебникова существовал хотя бы потому, что пах.

Хашем пах деревом, иногда сандалом, если что-то воскурял в сарае, иногда плавником – просоленным обломком лозы или груши, тяжелого хрупкого дерева, придававшего вкусу выпаренного моря привкус землицы.

Аббас остро пах по́том и пылью, разбитым яйцом, птичьим пометом, только что выдернутыми корневищами тростника.

– Муаллим, муаллим! Учитель! – так обращались к Хашему егеря: невозможно фонетикой русского языка передать вариации степени почтения – от вальяжного ровни до просящего слуги, заключаемых в отрезке между твердым, как кивок, и тянущимся за углами губ улыбчивым мягким «эл», который управляет последующим призвуком.

– Муаллим, – говорил полушутя Аббас.

– Муаллим, – склонялся жердью высоченный изможденный Ильхан, от которого тянуло теплым, подсыхающим запахом уже обветрившейся бараньей туши – вокруг нее он танцевал недавно с ножом в руках, снимая шкуру, вываливая потроха.

У Ильхана есть странность. С осени он время от времени по три-четыре дня, а то и на неделю переселяется в землянку у волчьего логова за Южным кордоном. Он живет там бок о бок с волками, метит себе территорию, волки его уважают, принимая за своего. Ильхан говорит, что он эту волчью стаю знает уже лет шесть, еще отец его с ней жил, охотился вместе с ними. Иногда егеря упрашивают его повыть. Я слышал этот вой. Я смотрел на Ильхана, и волосы мои поднимались от ужаса. Что-то невероятное, тревожащее было в том, что гортань человека, человеческий организм способен издавать такие звуки. На мой вопрос, зачем ему жить с волками, Ильхан отвечал: «Кровь от этого лучше становится. Дольше жить будешь». Вот отчего от Ильхана осенью пахнет мускусом и мочой. Он уверяет, что не раз его волки брали с собой на охоту.

А еще Хашем иногда пах свежей кровью. Я помню, как в детстве был ошеломлен вкусом собственной крови, когда раскроил запястье и впился в него, сплевывая грязь, попавшую в рану, как поразилось обоняние соленым железистым вкусом жизни, похожим на вкус морской воды.

Егеря пахли горячим чаем, пендыром, хлебом, кислой овчиной, псиной, пылью, одеколоном.

Эльмар пах старчески – давно немытой расческой, парикмахерской, прозябавшей в одном и том же помещении лет двадцать.

Чем пах я? Я пах старой отцовской рубашкой, позабытой в шкафу на долгие годы.

4

Через солнечную листву было видно, как они топчут землю, как шевелят рогулинами, от которых ввысь шли управляющие бечевки. Поменялись сторонами, Вагиф проворно с ведром известки обежал контур площадки, ссыпая белизну из ладони на землю. Я поерзал на ветке, сместился. Тельман приблизился к дереву, Вагиф забежал ему за спину, расставил руки, задрал голову. Змеи взвивали спирали, шум стоял вверху, свист, хлопки и трепет. Машина ветра, одушевленная битвой змеев, высоченными, почти исчезающими из виду маятниками-молотами, раскачивающимися с огромной амплитудой, быстро, ходко, – шумела полным ходом. Топанье и шарканье лилипутов внизу, выписывавших менуэты и немного пунктир рок-н-ролла, едва доносились до грохочущих высот, листья инжира терлись друг о друга, когда я приподымался на ветке, чтобы вглядеться в полыхание верхотуры.

Внизу Рустем, закатив глаза, кусал губы. Тельман семенил взад и вперед, упираясь и приседая.

– Не заступай, не заступай, – говорит Аббас.

Тельман переметнулся на три шага, обернулся и засучил руками, движения, как у доярки под высоченным выменем света. Я сместился к стволу, узловатому, досконально известному объятьям моего детства, – инжир, алыча, абрикос, персидская сирень поднимали нас в высоту, на капитанские мостики, сплетенные из тростника: развилка заплетается наподобие стула, плотно, можно встать во весь рост, подвесы выстраиваются ступенями – и по дереву перемещаешься, как по башне, вывернутой наружу.

– Дай хлебнуть! – Рустем облизал губы, склонил голову, с виска о плечо стер пот.

– Опять! Слуга я тебе? – Вагиф отвинтил пробку, сунул бутыль. Тельман снова повернулся с приплясом и толкнул его. – Хоть бы мне кто подал попить когда-нибудь. Кто сегодня везет меня в город? В кино хочу!

Рустем перехватил вожжи. Бутыль упала, Вагиф выхватил ее из-под башмаков.

– С тебя десять манат. Пахлавы привезу. День рождения без сладкого, как шашлык без соли. Ты бастурму уже заправил?

– Обижаешь, друг, обижаешь, плакать буду.

Тельман дирижерскими взмахами ощупывал вершины прозрачных гор, поднятых ветром. Сегодня у него день рождения, можно не ужинать. Я выдавливаю из зеленого плода млечную капельку. Клейкая, терпкая, она отбивает жажду, мы так всегда делали мальчишками, бессознательное движение – сорвать, слизнуть, разломить, дожать еще на язык.

Губы склеились.

– Ма! Ма! – говорю, разлепляя с трудом.

Отсюда сквозь движущуюся листву трудно навести фокус. Объектив ерзает наводкой, я на страже.

Вдруг вверху что-то грохнуло сверх меры, и еще, догнало. Тельман и Рустем закружились вальсом, тряхнулась вверху листва, что-то чиркнуло мне по уху и об землю – там, тут – ударились змеи.

– Убьешь! Убьешь! Смотри – что делаешь! – Аббас кричал и тряс ладонью перед лицом Рустема.

Я слетел с ветки и кинулся к змеям, встал в облаке пыли, раскрыл руки, чтобы теплые клубы заката обняли, встали надо мной, потихоньку поднял к глазам окуляр, чтобы выхватить ошеломленное лицо Вагифа, хмурое Тельмана. Аббас грозится, сердится; теперь главное – аккуратно распутать вожжи.

Воздушные змеи составляли повальное увлечение егерей Апшеронского полка имени Велимира Хлебникова. Сколько фантазии и страсти вкладывалось в него! Например, Вагиф раз за разом придавал своему змею черты первых аэропланов. Для этого он выпрашивал у Хашема ту или другую из полусотни фотографий, развешанных у него в сарае. На них были изображены этажерчатые, составленные из перетяжек и реек, ступенчатых рядов плоскостей первые летательные аппараты, больше похожие на стихотворения, чем на самолеты. Вагиф, сам того не ведая, оживлял их в воздушной гортани, произносил, когда пытался поднять в воздух сложносоставную стрекозу, настолько субтильную, что к ней страшно было даже прикоснуться, а не то что поднять в бурную волю ветра.

Хашем к воздушным змеям относился практично: у него в сарае висели два простейших, треугольных, с мочалом на хвосте, которыми он загонял хубар или вабил молодых соколов, привязывая приманку, с тем чтобы хищник обучился настигать ее в воздухе. Понемногу укорачивая швартовые нити, он спускал в нижние слои сокола, в котором обнаружилась вязкость – свойство гончей твердо и непрестанно идти по следу добычи. Здесь он перехватывал его на ручное вабило, вроде лассо – ловко выбрасывая его одной рукой из-за головы враскрут, в вертикальной плоскости. Другой рукой он гасил поводки змея, складывая и опрокидывая, отчего змей нырял вниз – и вдруг, осаженный еще одним движением, в метре от земли вновь наполнялся ветром – и только тогда потихоньку укладывался на землю.

Хашем никогда не участвовал в воздушных парадах, не только из небрежения – ему хватало забот. Он часто где-то пропадал или затворничал в сарае, вывесив на ручку гостиничную табличку “Do Not Disturb”[15] или жестяной лоскут, перечеркнутый молнией: «Не влезай, убьет!». По Ширвану Хашем передвигался с помощью кайта. Перед его отбытием лохматый, трепещущий парус понемногу устанавливался на потоке и вдруг вспыхивал, зияя небом в прорехах, полыхая лоскутами.

Время от времени Хашем корпел над сложной системой клапанных дыр, из которых была составлена плоскость парусного крыла. Искусно отпарывая или подшивая, там штопая, а там откраивая опору воздуха, он подбирал одному ему известное летное качество, оттачивал маневренность, эффективность крыла, режим парашютирования, старался вытянуть поляру скоростей планирования при сохранении управляемости, чеканности реагирования. Змей – исполосованный меридиальными швами, был похож на две-три дольки сферы, распластанной на плоскости воздухоплавательной карты, небесная сферичность надорвана плоскостным растяжением… Колесную доску – с ремнями для крепления стоп и двумя колесами от детской коляски на импровизированной подвеске из автомобильной рессоры, врезанной в доску-хорду, – Хашем умел снять и надеть на лету или выправить крепление так, будто, сидя на краю постели, поправлял тапочек.

Хашем сидит, нянчит доску на коленях, думает: «Масло в шприце идет туже, чем кровь. Кровь идет туже пресной воды. Морская вода идет легче слюны. В человеке кровь – море. Душа – кровь. Большая рубиновая капля, с полведра. А может, шаровая молния есть сгущенная до плотности света душа, набравшая от давления раскаленность плазмы? Душа не может не иметь физического предъявления в мире, поле есть форма существования материи. И в то же время она протяженна и компактна. Чем не разреженная молния? Душа взрывается, чтобы отдаться земле и атмосфере и где-то потом вновь сгуститься в шар…»

Втулки смазывались машинным маслом, янтарный бисер шприцом высевался по блескучей вороной закраине запрессовки, провести пальцем, вправить остатки, подтягивались одна за другой спицы: нагрузка на подвеску приличная, особенно при развороте.

Я мог оценить работу Хашема: кроме воздушных ружей (медные трубки, поршень из кожи и фетра, солидол и медицинский жгут) в детстве мы наравне мастерили тачанки-инвалидки: разламывали деревянные ящики, сколачивали раму, выстругивали оси, на которые набивали подшипники, отлаживали работу поворотного механизма – реечной подвижной конструкции, ходили на базар смотреть на устройство тележки безногого Сулима, вечно сидевшего подле цветастого китайского термоса, установленного на бордовой подушечке, и между распитием чая громогласно благословлявшего нараспев всех подавших и неподавших.

Катались мы с уклона улицы Горького или разгоняли друг дружку, толкая в плечи, а набрав скорость, вскакивали, как на самокат. На моем запястье с тыльной стороны, где вены расходятся из узла, остался короткий шрам, продранный плохо загнутым гвоздем, вбитым в рулевую трапецию этой бешеной тачанки нашего детства, грохотавшей по склонам Баиловского холма. Мыс, причалы, жирафы портовых кранов, сетка эстакад, лента дороги, спадающей по амфитеатру к прибрежному Шихово, море, наклонно козыряющее мутно-зеленой полосой. Но дети не смотрят по сторонам, дети смотрят под ноги, на то, чего касается рука, поэтому детство есть асфальт, песок, бетон, штукатурка, жизнь плоскостей, их ощупь: вплотную прильнуть к стене, расставить руки, ноги, вобрать щекой шершавое тепло, поднять подбородок, опрокинуть глаза в провал между зреньем и стеной – вот тогда голова закружится от жути небесного упадания.

5

– Есть запрет, – объясняет Хашем, – человеку самостоятельно вторгаться в небо. Ничто не должно высвободить человеческое из обыденного, кроме повиновения. Ибо в послушании свобода. И нет смысла желать смены халифа, угнетающего народ, потому что каждый следующий более жестокий, чем предыдущий… Точно так же соколиная охота – удел царей и пророков, ибо ничто не должно позволить человеку привлечься к высотам.

– Жестоко, – говорю я.

– А это чтобы человек не слишком отличался от скота, – разъяснял Хашем. – Если человек больше похож на барана, чем на птицу, то он не делает из себя вопроса. Если ты способен только жевать траву, то с тебя, кроме шашлыка, никакой ответственности.

Научив егерей делать змеев и управлять их кульбитами в воздухе, Хашем обнаружил, что соколы беспокоятся, отвлекаются шумным кипением в воздухе, а также что азарт неофитов безобразен, обесчеловечивает их. «Впрочем, любая польза, – думал Хашем, – может разрушить сосуд, в который она помещается, с чрезмерностью, особенно если сосуд оказывается ненасытен». И он стал запрещать воздушные бои. Если где-то в отдалении взметывались в свистящей битве два змея, Хашем спешил туда, чтобы без разговоров обрезать уздечки. Так что соревновательный угар давно уже переродился в вид искусства, и егеря теперь упражнялись в синхронных воздушных строях или в фигурах высшего пилотажа.

С конструкциями своими всегда приходили к Хашему, он советовал, поправлял, упражнялся в снисходительности. Аббас строил свой воздушный взвод из различных видов птиц, прививал лавсану перья с помощью алхимических клеев, которые вываривал из птичьих лапок и костей, трудно составлял каркас, возил его части в Баку для специальной дюралевой сварки или как шаман ходил по ветру, держа в отставленной руке прототип, напрягая и расслабляя локтевые мышцы, пытаясь уловить плечом его новые летные качества. И всё только для того, чтобы перенять у фламинго, цапли, баклана, ястреба свойства полетных форм, повторить пропорции, и окрас, и ма́ховую грацию. Аббас пытался настроить змей на такое же, как у баклана, точно управляемое пикирование. В возне с перьями Аббас, не ведая сути, подражал Хашему, который корпел над аэродинамическими свойствами и устройством пера, сек его ланцетом вдоль и поперек, сравнивал под микроскопом и описывал структурные особенности перьев различных видов птиц. Однако Хашему и в голову не приходило оперять летную плоскость, как это не только для маскарада профанически делал Аббас. Он рассчитывал, что сторонние знания о полете, обогащения в областях смысла, лишь сопричастного ему, но тем не менее смыкающего его поэтику с его физикой, проложат путь в воздух, в гору воздуха, в недра атмосферы куда верней, чем стезя подражательства. Он поступал с практическим смыслом полета точно так же, как поэт поступает с реальностью, выводя ее фундаментальные свойства из абсолютно неприкладных, отрешенных от реальности свойств языка. Мысль о том, что среди птиц затеряны ангелы, не давала ему покоя…

Мне трудно было спорить с Хашемом, он не принимал никого в свое сумасшествие, его формулы пера были бессмысленны, точно так же, как были бессмысленны формулы Хлебникова в «Досках судьбы». Хашем пытался вывести структурно инвариантные числа, описывающие упругость всех перьев, получить некий инвариант пера, который бы заключил в себе в числовом, то есть – число-символическом, виде формулу полета.

– Вот эту кривую пера, – говорит Хашем, – мы можем разложить в ряд периодических функций и получить бесконечный набор чисел – весов, амплитуд при степенях разложения. Таким образом, каждому перу соответствует набор чисел. Это очень удобно, нужно только написать программу для вычисления этого ряда. Хватит щелкать. Напиши мне такую программу, сможешь? Прекрати. От тебя можно добиться хоть какой-то пользы? Прекрати снимать, я сказал!

– Напишу, – говорю я ему, быстро просматривая последние снимки.

6

Тропы джейранов в Ширване выстроены по незримому лекалу. Совершенно неясно, как антилопы определяют направление курса. Ниточка к ниточке, поворот за поворотом, след в след. Весь Ширван сплошь разлинован – а не вытоптан! – следами: взрослые особи чеканили, детеныши почти без промаха сыпали копеечки копытец одна к одной, загляденье. В Ширване поражали потоки живой массы степи, устремленной в кругооборот жизнетворенья; крохотные пальчиковые следы песчанок вокруг норок, миниатюрно четкие, отпечатанные в мучнистой пыли, коготок отделяется от коготка крохотной горкой, вылепленной нежным оттиском. Нетронутость, незатертость филигранности следов, думаю, потому и сводила с ума, что исподволь апеллировала к искусству, выделанности, намеренности: три четкие засечки на валуне уже превращают камень если не в слово, то в букву искусства. Я присаживался на корточки и вчитывался в нежную, невесомую пыль. С наступлением сумерек, чтобы в темноте не затоптать следы, я ставил палатку ровно там, где меня застало касание горизонта огромным, в четверть небосвода светилом. Я беспомощно стоял пред солнечным диском, перед закатом, которым была затоплена степь, уже стонущая цикадами, гремящая птицами; вдруг раздавался перестук, стаккато переметнувшихся джейранов, вспугнутых мной, или корсаком, или волком.

Ширван всей ширью предлагал себя, рассказывал себя, выражал, не навязывая, но втягивал, как открытая страница иной родной планеты, и ничуть не отвергал… Податливая стихия… Вы пробовали управлять штормом?.. Степь захватывает дух, пускает тебя во весь опор, жадными забегами до упаду, или, наоборот, – втягивает прокрасться, подсмотреть лежанку джейранов, гнездо вертлявого турача, нос к носу столкнуться с клубком шакалят, отпрыгнуть от скорпиона, уступить дорогу гюрзе, проснуться ночью от того, что по скату палатки царапается, топочет фаланга, обомлеть от луны в полнеба, в которую хочется шагнуть… Проводить оцепеневшим взглядом бесшумный строй волков: три, четыре, пять, худющие, обвисшие вокруг жалких задов хвосты, долго видишь их рыжеватые тулова на серебряном от мертвенного света листе степи; спустились в балку, пропадая один за другим…

Несколько раз я обнаруживал в Ширване места, где становилось необъяснимо тревожно. Ладно бы, если действительно в трудных местах, как, например, на зыбучих пляжных мелководьях, где спасаться приходилось, проворно извиваясь по-пластунски, или в тамарисковых зарослях, где широченные, неизвестно где обрывающиеся, едва проходимые скопления кустов гребенщика образовывали излюбленные засадными хищниками лабиринты повыше роста. Тут просто на ровном месте вдруг охватывал беспричинный страх, ясный, как откровение, и приходилось бежать прочь в полной выкладке, заполошно, покуда в глазах не становилось темно.

В степи происходил раскат пространства в простор, в бескрайность, как и в море. (Я вспоминал Столярова, утверждавшего, что в море он миль за сорок еще точно чует запах ветра с тех или иных берегов – каменный Мангышлака, горький Апшерона, резкий сульфатный запах Кара-Богаза, померанцевый Гиркана.) Но степь была более интересна. Недра в Ширване звучали смирно, гудели ровно, иногда по-родному запевая на высоких октавах, ничего не стоило отвести от слуха их пенье. Не то что на Апшероне, когда нефть порой вдруг начинала гулять под ногами, затапливая мозжечок, купола суглинистых пластов, добычных подземных озер, лизала, блестя черным мениском, ушную улитку… Бог в степи был разлит как яд покоя.

Так я шел через Ширван.

Озаренный долгим куполом, при смене галса расплескивая тележкой веера песка, Хашем приближается стежками. Я миновал его километра три-четыре назад. Хашем разбирал, раскладывал купол, втягивал направляющие. Только раз он взглянул на меня, один лишь взгляд кинул – простодушный, свободный. Я остановился помочь, Хашем отказался, и я пошел не оглядываясь, шел, пока расстояние не отмерила усталость. Когда усталость с плеч спускается на бедра, нужно расслабить мышцы и дать им свободно покачаться, затем снова собрать их в походку, зная, что теперь тяжесть скорей нальется в ноги, и тогда уже не давать себе продых, а идти в зало́м, жестко. Так я перешел через балку, дважды услышал свист, принесенный ветром: егеря, выходя на патрулирование в параллельный маршрут, пересвистывались. Язык их сигналов был нехитрый, всего три-четыре зова, но я и в них не разбирался, а, когда было нужно позвать, свистал напропалую, и в четыре пальца, и в два, однако надежда была только на ветер, что он подхватит; обычно я отыскивал хоть какой-то пригорок – и с него потихоньку осматривал в бинокль округу, вдруг кто проглянет… На маршруте я поначалу старался придерживаться вешек – туров, стопок плоских камней, достигавших колена. Выставлял направление по биноклю и, наконец достигнув, высматривал следующий тур, направлявший на восток, к морю. Все мои пути вначале направлялись к морю.

Однако с некоторых пор я стал с опаской приближать к глазам бинокль. Любой незнакомец вызывал во мне желание влиться в песок, как ящерка…

В одном месте я решил передохнуть, оглянулся и увидал, как в плещущемся мареве сильными взмахами движется купол Хашема, как он приближается маятником, услыхал короткие всплески, шарканье колес, различил, как ритмично работает мимика Хашема, сопровождая усилием нешуточное упражнение: подтянуться к куполу, пронести себя на подъеме, руки углом, пресс – панцирь, полет есть работа.

Хашем свистит с высоты памятника Маяковскому в Москве, сам гигант, спицы колес вращаются медленно, брючины парусят, рубаха, волосы, купол – я успеваю упасть на спину, чтобы отщелкать его с апогея ниспадающей дуги до вспышки песка, когда он задевает пригорок и недолго катится за куполом.

Достигаю моря только на следующий день. Дальше спускаюсь к югу, к плавням Куры, спугиваю джейранов у водопоя, делаю привал в оливковой рощице на высоком прибрежье. Затем прихожу к рыбакам, на моторке они отвозят меня в поселок Северо-Восточная Банка, откуда на хлебовозке выбираюсь на шоссе.

7

Подсчет джейранов – тирания Эверса. Всем, кроме директора, ясно, что джейранов с земли пересчитать невозможно, а вертолет нанять у нефтяников – на один керосин вся годовая субсидия уйдет. Для подсчета джейранов следовало бы использовать дельтаплан, каркас лежит у Хашема на стропилах, только как его поднять, когда до ближайшего холма – тридцать километров, а ветер прихотлив, особенно на сломе сезона, осень уже порвана штормами: пока войдешь в Ширван – унесет.

Как ведет себя сокол? Он стелется, стелется по земле, пока не протянется к едва видному восходящему смерчу, заметному только его зрению. И как только входит в это кружение, расправляет крылья и подымается витками ввысь, будто на лифте. Но это в спокойную погоду.

Эверс мучает подсчетами. Приходится по неделям гоняться за джейранами, сбивать в стада, гнать на переправу через канал и там считать, затем с севера ставить заслон, чтобы они не перескочили через канал обратно. Заслон всегда в брешах: как с помощью десяти человек удержать посреди степи дикую скотину, способную в спурте достигать шоссейной скорости?!

Бухгалтер Эльмар ведает подсчетом джейранов. Он управляет заполнением сводных таблиц подсчета поголовья антилоп. Эти таблицы – предмет ненависти егерей, сетующих на бессмысленность их содержанья. Эльмар соблюдает намаз, все посты, не участвует в радениях. Широкобедрый, гладкая кожа, до бороды далеко, пушок. Вагиф за глаза его зовет турком, но Эльмар знает об этом. С его помощью Эверс проводит свои идеи в жизнь отряда. Однако негласная, но фактическая власть в отряде принадлежит Хашему – высокому сутулому назарею-растафари с несколько верблюжьим выражением лица.

…Смерчики темными кружащимися великанами бродят по степи. Ветер – всегда спираль. Если лежать ночью в Ширване в палатке, слышишь великана, бродящего вокруг, – порой он проносится мимо, а иногда раздавливает палатку над тобой, и стойки, если их плохо укрепить, хлещут по затылку – приходится спать с поднятыми над головой руками.

И вот перед глазами моими Хашем мчится и вдруг подымается на вираже огромным скачком перед вставшим вдруг во весь рост пляшущим великаном…

Из дюралевых рамок я свинчиваю бронебойный каркас, в котором закрепляю проволокой свой Nikon. Вместе с Хашемом мы поднимаем его змеем в вышину. Серия снимков, разнесенных по широкому углу восходящего потока, дает мне потом возможность под лупой сосчитать джейранов, населяющих окоем, чей радиус я вычисляю, исходя из угла наклона и длины привязи. Эльмар уже неделю недоверчиво вникает в этот способ подсчета.

Театр теней на закате: кратковременные представления, когда длинные могущественные тени наползают, взметываются, полонят Ширван, уходят почти до горизонта, благодаря особенной плоскостности ландшафта. При этом они достигают строений, играют с ними, как с камушками, накладываясь и обнимая пригорки и череду буро-желтых глинистых бугров однообразной продолговатой формы.

Закатное небо. На вечернем построении егеря стоят от земли до неба, низкое солнце возвеличивает их до размеров гигантов.

Глава 15

Ленка

1

После смерти матери Хашем переселился в детдом на Баиловском мысе. Там он не прижился. Я ездил к нему, мы лазали по чердакам и крышам. Хашем показывал мне угловую, точнее, целый квартал пристроек, где, по легенде, жил Сталин. Хашем рассказывал страстно, будто сам видел Кобу.

Баиловские холмы изрыты окопами, оставшимися со времен войны. Окопы и брустверы тянулись вдоль зарослей олеандров и были прикрыты ржавой путанкой колючей проволоки. Траншеи здесь остались со времен войны, когда опасались немецкого десанта. С Баиловских склонов мы скатывались на подшипниковых тачанках, резко выворачивая внизу, где спуск пересекался с оживленной Краснофлотской улицей. По этой улице мы и спустились однажды к набережной, чтобы пройти по пирсу к яхт-клубу и задать дежурному вопрос: «Как найти Александра Васильевича Столярова?»

Мы – дети, ему сорок шесть, а погиб он в море, можно сказать, стариком: спасибо, Александр Васильевич, теперь я знаю, как надо уходить: волна – роскошная постель, разрешите помечтать и поравняться!

Ни одного опрокидывания за две кругосветки, а тут шторм под Неаполем тащит яхту на камни вместе с четырьмя якорями, поставленными цугом. Девять якорей Столяров утопил в плаваниях, якоря-выручалочки на стоянках он нянчил в руках, будто живых питомцев, – показывал коллегам, нежно любил, регулярно пополнял свой отряд, ибо никакие шторма не страшны лодке, кроме тех, что влекут на камни, нет той свободной волны, которая могла бы разбить яхту, зато есть скалы, о которые яхта разломится, как семечка в зубах циклопа.

И что-то происходит. Столяров никогда не позволял себе быть на яхте без страховки и нам настрого запрещал. Перед отдачей швартовых – клац, всегда цеплял карабин на ванты, и так ходил по палубе, будто Барсик на цепи по проволоке, сверхнадежно. Две кругосветки, семь лет в море – ни разу не сорвался, ни разу не вышел неприцепленным. Но тут что-то случилось…

А тогда, в сорок шесть, – впервые выглядывает он из-за кокпита, заметив, что кто-то идет по причалу, смотрит вприщур и в бороду улыбается, глаза поверх улыбки высекают в морщинках в уголках синюю искру.

Я уговорил Хашема записаться в краеведческий кружок «Алые паруса». И вот мы стоим перед капитаном в колбе яхт-клуба, из которой видна вся акватория, скоба пирса, решетка швартовых. Он записывает наши фамилии в бортовой журнал клуба. Чайка вплывает в трапецию панорамы, видно, как дрожат кончики перьев, желтый глаз скашивается вниз.

– Дашь на баш. Ты меня поставил с алебардой служить Розенкранцу? Теперь в море ходить будем.

Так я отомстил Хашемке за свое принудительное участие в спектакле молодежного театра «Капля».

Но Хашема укачивало еще у причала, когда перед походом укладывали вещи в шлюпке, ходуном борта крыли горизонт. Тошнило его потом и на пароме, полночи до Красноводска он простоял вместе с цыганами у борта, травил море: на обратном пути из картонки соорудил себе подкладку под колени, синие коленные чашечки, с которых не встать, зеленолицая слабость. Зимой Хашем поучился с нами навигации, а с тех пор, как стали по весне в море выходить, он и свинтил окончательно в «Каплю» к Штейну. Присоединялся он к нам только в случае пеших походов – в Гиркан, на Бяндован, в горы.

И вот я сижу перед Хашемом спустя семнадцать лет, между нами костерок, вокруг гремит Ширванская степь, Хашем вспоминает Столярова и рассказывает мне о его приключениях.

2

Когда реальность обручается с будущим для обновления, она, реальность, для начала исчезает. И тогда на место знания заступает аллегория. Аллегория питается неправдой и порождает неправду. Катастрофа глубинно связана с ложью, метафизическим источником зла, и оттого так легко отдается на поруки аллегории. Аллегория – ложь потому, что говорит целиком вместо сущности: это всё равно как стихотворение, написанное с помощью тридцати трех букв, переписать с помощью алфавита из одной буквы и сказать: здесь больше ничего и нет. Вот отчего во все эпохи беременное войной время ткет пустоту фантомов из примерно одних и тех же тканей. Вот почему нагие безголовые женщины, шагая выше леса, с рушниками, полными окровавленных бараньих голов, появились над Полесьем в канун Первой мировой войны. Вот почему в начале июня 1941 года по Кубани прошлись стеклянные косари-великаны, безлицые, со скособоченными шеями и абсолютно круглыми головами; они поднимались к небу с каждым округлым взмахом гигантской косы: незрелый хлеб гектарами валился под дождь, а в степи, на таинственных выкосах находили обескровленные трупы людей и лошадей, разрезанные напополам вдоль – так крестьяне разрезают конским волосом краюху; чекисты в два счета прибирали к рукам эти трупы и вместе с ними распространителей мистических настроений. Вот почему зимой 1987 года в горах над Шемахой выпал красный снег, ржавые хлопья валом ложились на склоны, люди в страхе спускались в долины. Тогда же аятолла Хомейни, никогда не отвечавший на поздравительные телеграммы Брежнева, написал Горбачеву письмо, в котором призывал его покончить с коммунизмом и принять ислам. А на следующий год, когда рана февральских погромов чуть остыла, осенью над морем я узрел под темнеющим куполом каспийского востока высоченную девушку в алой чадре, в долгих красных одеждах: она несла в руках, как меч, зажженное дерево, маслину. За ее плечом небо уже было полно звезд. Я не побежал никого звать, а стоял занемело, смотрел на этот явственно тлеющий над штилем атмосферный столб; помню, как длился танкер скобкой у горизонта, помню, как очнулся от того, что мгновенно озяб, когда подол ее затмил взор… Мы были приучены к разного рода внезапным проявлениям деятельности военных: то пуск баллистической ракеты за́ морем с Красноводского полигона ошеломит слабым сиянием стойких зеленых разводов, будто перьевое далекое облако, окрасившись ионным свечением, спустилось в нижние слои атмосферы и встало вертикально; то по краю промысловой эстакады пройдет десятитурбинный десантный корабль-экранолет, способный с самолетной скоростью доставить за тридевять земель батальон морской пехоты с бронетехникой: вы когда-нибудь чуяли, как ревет утробной зябью море, как от звука саднит в воде кожа, как дрожит в подошвах дно, как воздух ходит от рокота у вас прямо над головой (штурм Энзели репетировался еще с 1920 года)?

Чем стало то знамение? Женщина та пошла по небу, стала войной и безвременьем, а сын ее посягнул стать повелителем времени, стать для всех всем миром. Незримый спаситель открыл глаза, чтобы восстать из забвенья. Теперь время можно было жрать ломтями, хлебом. Земля тогда отозвалась особенной песней, пенье ее заложило мне мозжечок и уши, я проснулся однажды глухим: нефть вскипала под ногами, прилила к мозжечку, разжижила пески, в одну ночь проступила на сланцевых откосах Хурдалана пластами жирного, видного от железнодорожных путей блеска: пассажиры электричек льнули к окнам, тревожно дивились. Ямы неолитических раскопок, на которых трудился наш археологический кружок, наполнились водой пополам с нефтью. Столяров добыл где-то пожарную помпу, чтобы откачать мрачное половодье.

В метро теперь адски воняло нефтью, некоторые участки во избежание пожара в тоннеле были обесточены. В городе народ вставал в очереди за хлебом, так повелось еще с войны. Стоило только произойти какому-нибудь ЧП – вырубится подстанция в районе или что-то еще, – народ тут же брал холщовые мешки и мчался к магазину, где наполнял эти мешки стопками чуреков.

Той же ночью в Черном городе, историческом месте разработки первых нефтяных полей Апшерона, давно стравленных, опустошенных, – случился пожар: в старые скважины, давно сухие, как утробы старух, вдруг хлынула нефть, растеклась, запалилась от искрящей проводки, проброшенной по столбам, заваленным ветром. Мы с Хашемом помчались на пожар. Толпа темно волновалась на холмах, начиная с Баилова, рассыпалась по-над Шиховым, в сумерках черные столбы, сливаясь друг с другом, полоня небосвод, вырастали выше облаков, так что затмили ночь, звезды метались в клочьях просвета. В жирном дыму оранжевые мастодонты, клубясь мускулистым пламенем, вышагивали, толкаемые ветром, возвращались. Старики говорили, что такого пожара в Черном городе не было с тридцатых годов. К утру пламя смерклось, нефть ушла. Стекаясь с холмов к дороге вдоль моря, расходясь по автобусам, люди казались очнувшимися; так, должно быть, пробуждаются при воскрешении; нагорная местность, внизу море иссиним провалом, маяк шлет тире, тире, тире…

3

Я сижу на Восточном кордоне, смотрю, как Хашем медитирует вместе с егерями. В детстве мы были готовы умереть друг за друга. Что сейчас? Раньше никто из нас не посмел бы подвергнуть сомнению жизненное решение другого. Такая дружба – дар, нет рецептов ее обрести. Что сейчас?..

Мы никогда не обсуждали отношения с девочками, здесь наши языки отсыхали. Лишь однажды Хашем, когда я спросил, влюблен ли он в кого-нибудь, промолчал, а на следующий день принес чертежный тубус, откуда выпростал обернутую в рулон кальки репродукцию «Сикстинской мадонны» Рафаэля и твердо сказал: «Она похожа на нее». Я промолчал. Счел ли он мое молчание за сочувствие, не знаю, но Лена Яхимович не была похожа ни на создания Боттичелли, ни на Сикстинскую мадонну. Четырнадцатилетняя рослая девочка лишь этим летом появилась на Артеме и поселилась за нашим забором. В школу ей предстояло пойти осенью, а пока мы виделись с ней на улице, где то играли в вышибалы, то по поручению родителей собирали маслины в сквере вокруг противопожарного бассейна, крытого деревянным настилом и тускло вонявшего хлоркой, потом там же играли в волейбол или бродили в сумерках среди строгого порядка крестов старого кладбища немецких военнопленных, выгоняли оттуда пинками забредших, сыпавших катышками баранов… Кресты белели в темноте, как садящиеся в сумерках на воду распахнутые чайки.

Наш двор окружали три соседские ограды. Одно ограждение – крупная рабица, невод, полный воздушных рыб, которые плавали, косясь, и вдруг вспархивали плавниками в многоярусном объеме просвеченной листвы, полной пятнистых сонных теней – текучих леопардов; ограда была чуть завалена набок алычой – в лунной сфере ее плода таится косточка – и нависшим абрикосовым деревом: мелкие медовые плоды, бархатистые, со смоляными родинками на щечках, косточка съедобна, расколоть, вдохнуть миндальный дух. Сквозь рабицу, сквозь дебри кизила виднелась нежилая собачья будка, и дальше – в глубине сада белый домик, где жила чета Филобоков. Частично парализованный старик Кондрат иногда выбирался на костылях в сад. Случалось, он падал и не мог подняться, при этом никогда не звал жену – смирно сидел на земле, ждал, когда она забеспокоится и выглянет во двор его искать, – плечистая женщина, в одиночку уносившая выварку из-под крана-гусака во дворе, безмолвно поднимала его под мышки. Ожидая жену, Кондрат рассматривал оказывавшиеся вровень с лицом желтые или алые розы, тугие баклажаны, наливавшиеся лиловой густотой, перцы, или как в песочнице загребал в ладонь сухую землю, проливал сыпучую теплоту на колено… Он не торопился. Дочь его Зина – сметливая, востроносая, подвижная и говорливая, бывшая одноклассница моего отца – работала поварихой в детском саду и по выходным навещала родителей. Вечером ее забирал муж, приезжая на «жигулях», чей спидометр мы рассматривали с Хашемом, как заветное окошко в иной мир. Моя мать отказывалась покупать у нее «детскую баранину», которую Зина предлагала, ходя по соседям в обнимку с тазом, прикрытым окровавленной марлей. Разговаривая, сыпля новостями, болтовней, она делала рукой округлые жесты, как в менуэте, разбавляя кипящий над тазом рой оглушительных ос. За курятником углом шел глухой дощатый забор, там жила невидимая и неслышимая азербайджанская семья. Их калитка выходила на соседнюю улицу, на которой я почти не бывал. А вот за высоченным забором, обложенным плетями мальвы и темным влажным плющом, полным мотыльков, шершней и замерших от счастья в насекомом рае сложносуставчатых богомолов, жила старуха Яхимович. Лысоватая, вымазанная йодом, пахнущая медикаментами, больная и оттого сварливая, рыхлая, шумно страдавшая от жары, она трудно выходила за калитку и опрокидывала нам под быстрые ноги таз с мочой, в которой – объясняли взрослые – отмачивала больные ступни. После смерти старухи ее дочь – мать Ленки – переехала из Хурдалана и вступила во владение домом и садом, а Ленка – моим пробуждавшимся желанием.

Ленка стала первой возлюбленной Хашема и первой девочкой, которую я поцеловал. Я вылезал по ночам на плоскую крышу пристройки и стоял под звездами, глотая одну за другой, по зернышку. Спутники плыли, ползли, стремились по орбитам, самолеты мигали пунктиром, иногда зеленые штрихи метеоритов с фырком чиркали по небосводу. Я тоже продвигался сквозь звездную темень: если долго смотреть запрокинув голову, небо опустится, набежит в носоглотку, горло, темя. И однажды я дождался – увидел, как по ту сторону забора гибкий силуэт, поднявшись над крышей сарая, заслонил несколько звезд… Вечером колокол этого сарафана на ниточных лямках внимал свободному ходу груди при беге; заглянув сверху, я видел в тенистом сумраке взгляд млечных сосков, полный нежности низ живота, ее пальцы коснулись моего затылка, и я задохнулся… Скоро всё открылось: на долгом диком берегу моря в Пиршагах, куда мы скрывались автобусом, стояла гулкая цистерна, утопшая в песке, полная мазутной топи, с наклонного раскаленного ее верха мы ныряли, взметывая со дна горстями облачка песка, скользили под водой сквозь узлы скользких нестерпимых объятий и, чтобы остудиться, совершали долгие заплывы. Я почти не мог спать от волнения и каждый день на рассвете выходил к морю…

На правах моего друга Хашем приближался к нам, молча шел рядом, не отвечал на вопросы, с серьезным выражением слушал наши разговоры. Я говорил Ленке: «Хашем выше всех прыгает в высоту, ножницами берет метр тридцать. А еще он занимается в театральной студии. “Гамлета” знает наизусть». Ленка тихо спрашивала: «Правда?» Хашем отмалчивался. Я еще говорил: «Хашем перс. Он в Иране жил. Фарси знает». Я стеснялся Хашема, Ленке он был интересен, она спрашивала о нем. Хашем безмолвно кипел и задумчиво отходил от нас, удовлетворившись проверкой нашего целомудрия. Однажды он увязался за нами в Пиршаги. Вошел в автобус, поздоровался, но отошел на площадку к водителю. На пляже Хашем улегся на разваленный лежак, Ленка ушла далеко вперед, я протянул руку, приложил плечо к глазу, как приклад винтовки, и получилось, будто взял ее в прицел, на кончики пальцев – маленькую в перспективе телесного угла схождения берега, неба, моря; она обернулась и пошла ко мне по ладони, запястью. Хашем скоро куда-то пропал, я видел его следы, обратившиеся вспять, на мокром песке, а мы скоро вернулись на Артем… Остаток лета сблизил нас с Ленкой безмолвными ночными предстояниями друг против друга на крышах, разделенных и сомкнутых столбом ночи, глубоко дышащей звоном цикад, так и не состоявшимся объяснением в вечности. Утром воцарялось незрячее солнце, и однажды еще сквозь сон я впервые почувствовал горе, задохнулся слезами – оттого, что скоро всё вокруг провалится, исчезнет, безответно.

В то утро я пришел к Хашему. Он сидел на крыльце и строгал палочку, смиренно глядя перед собой. Иногда заглядывал в раскрытую книгу, лежавшую на ступеньке под ногами, учил роль. Хашем посмотрел мне в глаза, но я успел их опустить.

– Ты еще хочешь со мной дружить? – спросил он.

– Спрашиваешь. Ты мне как брат.

– Только Бог человеку брат. А без Бога человек всегда один.

– Он и с Богом один. Потому что Бог один.

– Ты много знаешь о Боге? – еще раз нашел мои глаза Хашем.

Я смотрел, как палочка тает в его пальцах, как стружки сыплются кудряшками, как остаются на кулаке.

– Ты же не любишь ее, понимаешь? Если бы ты любил ее, я стал бы твоим рабом.

Через три дня после того, как Хашем произнес эти слова, ему исполнилось семнадцать лет. Старше меня на девять месяцев, он сидел тогда вместе со мной на берегу моря и, зажав меж колен бутылку, перочинным ножом вырезывал из горлышка раскрошенную штопором пробку. Мы пили крепкую «Слезу лозы» – «Кямширин», отворачивались от ветра, секущего песком по щекам, глазам, сплевывали крошки коры и смотрели, как буксир, закашивая курс против ветра, мотается на крутой волне, спеша к подветренному зеркалу – затишью, островной тени, отброшенной заведенным напором хазри.

…Все последние два года жизни на Апшероне неотступно мерцало дыханье вечности, заглатывавшей в пустоту всех, кого я любил, кого любили другие. Уносилась прочь простая жизнь. Всё вокруг звенело этим чувством. Город пустел, люди, построившие его смыслы, оставляли его – нейтронная бомба, отделяющая для уничтожения живое от неживого, ворочалась в зените – всё на месте, всё зримо, но еще раз скажу: ничего нельзя коснуться – руки, горсти, полные небытия.

Поцелуй Ленки пах борщом, она только что пообедала, не ожидала, что воспользуюсь приглашением починить утюг: серебряное жало паяльника, канифоль, пустившая прядку дыма; чесночный дух с тех пор для меня по-особенному тревожен. Ленка обожала рассказывать сны, свои и матери, взахлеб, удивляясь сама их бессмыслице, один я запомнил: она невесомо висит в сердце моря, в водной толще, стрелы солнца, вокруг кружатся рыбы, в темнеющую вышину туго выходит струна, по ней распространяется гудение, которое влечет Ленку вглубь, и она понимает, что эта струна – время. Утром, говорит, проснулась с ласковой полнотой у солнечного сплетения.

Чтобы переговариваться, мы протянули леску над крышами, к антенне и слуховому окну; жестяные коробки из-под леденцов служили нам переговорным устройством; Ленкин шепот с дребезгом дышал мне в ухо, будто с того света…

В ноябре переломилась наша хурма, с треском рухнула ветка, полная плодов цвета заката, полная дышащего моря темной листвы. Мы выходим во двор, я ощупываю плоды, вдруг какой дозрел. Солнце холодное.

– Ты целовал ее? – говорит Хашем, не глядя мне в глаза.

– Да, – говорю я.

– Сколько раз?

– Два. Три.

Хашем разворачивается и бросается от забора на меня. Я успеваю присесть на корточки, он перелетает, скулой дотрагивается до кладки замшелых кирпичей, которые подпирают стопку досок. Встает и снова бросается.

Мы в клинче, я чувствую на лице что-то горячее, его лицо вымазано кровью, опрокинуто страданием, он скоро теряет напор. Садится на землю. Я тоже сажусь без сил.

– Клянись, что больше не дотронешься до нее, – говорит Хашем.

– Клянусь, – говорю я.

…Последний раз я видел Ленку на бульваре, она выпорхнула из толпы, шарахнулась от меня, за ней быстро шел какой-то белобрысый мальчик, смуглый с беловатым шрамиком под губой, – он посмотрел на меня невидящими глазами. Когда Ленка взглянула на меня, лицо ее страдало.

Глава 16

Город времени

1

Из чего строят города? Из камня? Из земли?

Или – из пространства? Из времени?

Или из того и другого?

Кто строит города? Ветер пространства? Люди? Время?

Кто делает людей? Время?

Кто город населяет? Время?

Что хранит город, когда его покинуло время?

Выписанный ветром, этот город то уклоняется от человека, то льнет к нему.

Город, выстроенный по нагорью замысловато, будто письменным легато, раскроенный струями воздуха, поставленный ловушкой ветра, путаницей закоулков, укрывающих от продувного набега хазри.

Но прежде бури наступает передышка: Апшеронская моряна – радостный теплый юго-западный фен полуострова рассеивает облачность, предвосхищая норд, который преподает ангелам и летчикам особое коварство при посадке, обладая малой вертикальной мощностью, он вдруг срывает крыло на самом исходе глиссады. Апшеронский норд, или хазри, – настойчивый холодный ветер типа боры, изнуряет жителей подобно мистралю. Хазри взвинчивает человека, затрудняет дыхание, снижает зрение. Капитаны в море под нордом ставят двух смотровых на пост. Шквалы достигают семидесяти узлов. Норд может царствовать на полуострове больше трех суток подряд; на море – неделями. Хазри захватывает широкую полосу побережья, накрывает Ширван и Куру.

Зимние ветра расчерчивают город не струями – лезвиями. Декабрьский норд делает непроходимыми пустыри.

Сердце города – Ичери-шехер, Внутренний город: в XII веке он обзавелся крепостными стенами, спускавшимися к самому морю, охватывая удобную гавань.

Говорили: Старый город, Крепость. В Крепости мало садов, дома лепятся один к другому; улочки замысловаты и узки, с непредсказуемыми тупиками, проходными дворами и парадными; входя в любую, не знаешь, удастся ли выбраться. В Крепости проще передвигаться по крышам, чем сочиться в ловушке ракушечника.

Такая застройка защищала не только от ветра и зноя, но и от неприятеля, прорвавшегося за стены: в каменном лабиринте тяжело бежать, но удобно обороняться, прятаться.

В овладении Баку хазарским племенам везло меньше, тимуридам больше. Город стал русским после того, как князь Павел Дмитриевич Цицианов, прибыв на переговоры к стенам города под охраной лишь одного своего имени, был обезглавлен позабытым ныне ханом.

Древнейшие постройки – прибрежный минарет Абу Бакра, на шпиль которого ориентировались завоеватели, караваны и корабли. И Гыз Галасы – темная Девичья башня, рослое коническое строение, похожее на рубку подлодки и породившее две легенды: о святом Варфоломее, апостоле Христа, казненном у ее подножья; и о дочери шаха, кинувшейся с вершины башни в море накануне свадьбы с собственным отцом.

Наряду с Ичери-шехер, Внутренним городом, градообразующим был целый ряд поселений, составлявших Байыр-шехер – Внешний город, или Форштадт. Новейшие времена сохранили от Форштадта лишь название.

2

Что помнят глаза? Они помнят, как море рожает солнце, как бухту рассекает клинок, как рассвет озаряет угол стены: камень отполирован в двух местах – на уровне опущенной детской руки и чуть выше – руки старческой. На панели проснувшаяся кошка прогибается струной моста от самых коготков… Из-за окна, забранного решеткой, раздается всхлипывающий рокот спущенного бачка, пение дверных петель.

И помнят глаза, как садится солнце. Как тень проливается по Большой крепостной от Верхнего базара к Нижнему: от Юхары-базар, царства ювелиров, до ремесленнического Ашагы-базара. От Шемахинских ворот и от Сальянских – к резным камням дворца Ширваншахов. Как проясняются, становятся мягкими очертания ослепших от солнца дворцовых строений: густые резные арабески, купольные бани, диван-сарай, мечеть и беседка, скрывающая глубокий колодец и возвышение рядом. Мы воображали, что это и есть шахская тюрьма: из колодца доставали преступника, а на лобном месте палач отсекал ему голову. Из подземелья к лицу льнула прохлада и слабый запах хлорки. Дышал раскаленный за день камень.

В середине XIX века нефть вскормила этот город. Лет за двадцать уездный городок превратился в один из крупнейших центров империи. По росту населения он перекрыл даже Сан-Франциско времен Золотой лихорадки. В том же 1849 году, когда была пробурена на Апшероне первая скважина, на Американской речке у лесопилки Саттера нашли первое золото, и оба города мгновенно стали известны всему миру. Черное золото откликнулось собрату.

Гославский, Скибинский, Эдель, Гаджибабабеков, Серман, Фон-дер-Нонне застраивают город с той же интенсивностью, с какой нефтяные поля Апшерона покрываются буровыми вышками. Нефтепромышленники возводят особняки и доходные дома. Каждая постройка баснословна. Мавританский стиль захватывает набережную бухты чередой Алупкинских дворцов, удел наместника Кавказа попран. Усобица азарта питает создание шедевров в духе лучших европейских образцов модерна, ампира, классицизма, новой готики и нового барокко. Воплощенные в белом камне, детализированные миражи Вены, Петербурга, Берлина, Стокгольма населяют каменистый порог Персии. К началу XX века Баку обретает необщее выражение облика, снискавшего ему славу «Парижа Востока».

Вместе с тем приток населения обезобразил окраины города, примыкавшие к промышленным районам. Максим Горький, бежавший из Баку, где был с товарищем на заработках, живописал Черный город – скопление рабочих поселков, перемежаемых нефтяными площадями, – «гениально сделанной картиной ада». И не только из-за сочетания рабского труда и доходов нефтяных магнатов. Мрачное зрелище леса из скважинных колонн, луж воды, смешанной с нефтью (резкая, складчатая, облачно-перистая слоистость, распираемая медленным сочащимся поступленьем, завораживает, и, склонившись согбенно над лужей, можно получить солнечный удар: девушка-нефть распускает юбки), путаница труб, шеренги цистерн, пышущие нефтеперегонные колонны, котлы с кипящим битумом и вечная опасность сгореть заживо устрашили бы любого.

Ветер распространял огонь мгновенно, взрывом; работа на площадях была опасней любой иной – под землей, на суше, на море. Фонтаны льющегося огня гуляли свободно до неба, пожирали пространство, металл плавился в огненных пастях. Шахтеры, рудокопы, высотные монтажники, моряки и летчики рисковали жизнью значительно меньше, чем рабочие нефтепромыслов того времени. Муж двоюродной тетки моей матери в 1954 году оказался внутри столба горящей нефти. Обезображенный, без лица, он иногда встречался нам в Крепости. В соломенной шляпе, по глаза замотанный белой шалью с бахромой, в огромных очках с коричневыми стеклами и в лайковых перчатках – он разговаривал хриплым голосом, с большими паузами, в которые слышно было его сиплое дыхание, и ткань платка у рта прилипала ко рту. Открытые полоски кожи показывали страшные рубцы, шея под полями шляпы была розового, медицинского цвета. Дядя Миша был похож на Невидимку, мы до смерти его боялись. Он всегда останавливался, завидев нас, и мне приходилось отвечать на его неторопливые вопросы.

– Отец перевелся на Биби-Эйбат?

– Нет. То есть перевелся. Но его куда-то еще перебросили. Он теперь на работу морем добирается.

– Наверное, на Денниз. Там сейчас на большой глубине бурят. А как бабушка себя чувствует? Мучается ногами?

– Мучается. Парафином мажет.

– Передай ей, чтобы нафталаном попробовала. Я говорил ей. Пусть греет дюже, чтоб загустел.

Дядя Миша задышал, задышал.

Я смотрел под ноги, смертельно боясь поднять глаза.

Хашем вжался в стену и смотрел широко распахнутыми глазами на перешедшего грань жизни старика.

– Старость не радость. Поклон ей передавай. До свидания, мальчики.

Он удалялся потихоньку, едва волоча ноги, подшаркивая, согбенный, как тираннозавр, пустая холщовая сумка болталась у его коленей.

Хашем никогда ничего не боялся. Отсутствие страха придавало его характеру оттенок идиотизма, ибо только им можно было объяснить, например, почему во время уличной драки, вдруг заполыхавшей ножами, мне пришлось возвращаться в тот проклятый двор, исходя криком: «Хашем! Хашем!» – пришлось оттаскивать: «Они так ловко махались. Загляденье!»

Однажды, когда дядя Миша пропал за поворотом, Хашем понюхал воздух, оставшийся после старика. «Воняет лекарствами. Мышами. И нафтом».

Бабушка Оля в своей борьбе против ревматизма не признавала нафталановые ванны. «Вся перемажешься с ног до головы, да пока выпаришь, сгоришь еще. А вони сколько!» – парировала она предложение дяди Миши, на парусиновом пиджаке которого над поясницей имелись два больших масляных подтека. Вместо того чтобы выпаривать на медленном огне мазут, бабушка ломала свечи и в кастрюльке растапливала парафин. Кисточкой ей служила тряпочка, примотанная ниткой к лучине. Прозрачный, как не бывает прозрачна вода, обладающая иным поверхностным натяжением, иной оптической плотностью, парафин ложился на белые рыхлые колени, обрамленные венозными прожилками, которые быстро исчезали под ровной мертвенной белизной. Я просил, и остатки терпимо горячего парафина она размазывала мне по локтю, с которого так интересно было снимать полупрозрачную корочку, мягко тянущую за собой золотистые волоски, разглядывать ромбический узор пор… Кто не любовался золотящимися волосками на смуглой своей коже – в том возрасте, когда свое тело становится вдруг непривычно новым и удивляет сознание стремительностью преображения.

Хашем развивался физически быстрей и основательней меня. Он боролся с горбом. Пользовался корсетом, всюду ходил с палкой, которую использовал для ортопедических упражнений: руки вверх (перекошенно), опустить за спину (горб цеплял, гримаса боли), поднять обратно, из кармана вынуть веревочные прыгалки, стукнуть рукоятками, начать прыгать, замельтешить отчаянно. Никто, даже девочки, не умел столь феерически обходиться с прыгалками – крутить, вертеть, перекрещивать, попеременно скакать то на одной, то на другой, и с перехватом под петлей боком. Упорные физические упражнения сделали его тело литым, означили каждый мускул, выпестовали каждую жилку. Любовь Дмитриевна, учитель биологии, объясняя анатомию мышц, просила Хашема снять рубашку. Он только расстегивал, отводил полы. Девочки возмущенно отворачивались. При всей скромности позы лицо Хашема не казалось безразличным, и в выражении его проступал артистизм. Атлетизм не сильно убавил его утонченность, косность походки, жестов, длинные пальцы жили отдельной, несколько театральной жизнью, он всегда тщательно ухаживал за ногтями – пилочка, клочок бархата, перенятые у его матери, – и это меня бесило. Улучшилась координация, но биомеханический шрам остался, всё так же я ловил себя на телесной склонности ему подражать. Хашем напрягался, когда замечал, что я будто бы передразниваю его, но уподобление происходило непроизвольно, ибо сторонняя косность заразительна, как бывает заразительно заикание, хромота или еще какое неопасное увечье. (Что может быть увлекательней желания покинуть пределы собственного тела.) Хашем не выпускал из рук гантели, шестикилограммовые, врученные мне, ленивцу, отцом, который на производстве попросил знакомого токаря выточить из болванки, залить торцы свинцом. С помощью кирпичей, досок и блочных роликов Хашем у себя во дворе конструировал механизмы для силовых упражнений. Перепечатывал и осваивал ортопедические рекомендации излечившегося циркача, атлета Дикуля, которые публиковались в журнале «Наука и жизнь». Года полтора-два не слезал с турника в детском городке у моря, и у меня регулярно мельтешило в глазах от его «подъемов-переворотов», «выжимов», «с уголка» или «прогнувшись», от головокружительных «солнышек» – сначала со страховочными ремнями, потом без. Я же едва мог раза два подтянуться.

3

Что растит человечество? Мера мысли.

Свинцовая снежная пудра на излете фонарного пятна. Хочется затаить дыханье от фонаря до фонаря. Долгий путь с Песков, извозчика не дозваться, едут обратно порожние, боятся за выручку. Кричать «караул» Альфред еще не научился, пока выходит «кукареку». На Песках живет Настасья, девушка двадцати трех лет, которая учит юного шведа русскому языку и языку тела. В последнем он преуспел вполне, ложку мимо рта не пронесет. Притом что по-русски не умеет даже мычать, и, когда Настасья выходит в сенцы, легко шлепая босыми ногами, чуть косолапя из-под долгой белой рубашки, и пока она гремит ковшиком, его обдает ознобом свежести, но под одеяло один зарыться не решается, и он кричит ей: «Зима, зима!»

А теперь охота пуще неволи, кругом невидимки-грабители, он нащупал на груди пустое портмоне, подсаду, а в левом заднем кармане настоящее, тугое; да кто ж сказал, что не убьют и не обыщут, и он спешит от фонаря к фонарю, не спать полночи. Бессонные ночи по четвергам он проводит в доме датчанина Дезри, где собирается их община – иностранные инженеры и промышленники, исполняющие заказы российского правительства. Семнадцатилетний Альфред Нобель влюблен в дочь хозяина дома Анну Дезри; он пробовал рассказать о ней Настасье, да та не поняла и зашлась зевотой.

В этом обществе трудно завоевать репутацию, ибо грядущая эра его членам представляется овеществленной инженерной мыслью и цену имеет не капитал, а предъявившая свою плоть идея: патент. Человечество вот-вот будет готово оторваться от земли, и патент на изобретение какого-нибудь автоматического датчика давления пара в котлах может стать главным вкладом в центральный принцип всей совершенной индустрии, эксплуатирующей энергию пара; причем паровозы и пароходы – самая меньшая ее часть, в отличие от колоссальной доли энергетики, объединяющей будущие атомные электростанции, титанические атомоходы – подлодки, авианосцы, ледоколы, – эти могущественные фантомы цикла Карно еще даже не населяют будущего, с ними воображение бессильно справиться… Альфред грезил о вкладе в развитие человечества не менее, чем об Анне Дезри, которая в конце концов предпочла ему математика-любителя Франца Лемаржа.

Что нужно, чтобы стать Нобелем? Проще простого и сложнее невозможного. Для начала быть потомком крестьянина, женившегося на дочери ректора; быть отчаянно, потомственно трудолюбивым. Быть сыном своего отца, три года юнгой проведшего в море и затем ставшего лучшим студентом Королевской аграрной академии. Быть одним из четверых братьев, на выбор: Роберт, Людвиг, Эмиль, Альфред. Пострадать от пожара и долгов, которые пожрали облигации и патенты, перебраться в Россию. Изобрести фугасные мины, которые в течение всей Крымской кампании будут облетать позиции англичан. Разбогатеть на этом, вернуться в Стокгольм, начать опыты с нитроглицерином. Погибнуть при взрыве в лаборатории. Слечь от удара, от паралича, но еще продолжать изобретать. Изобрести гроб на случай летаргического сна, с вентиляционной крышкой и сонеткой, чтобы призвать на помощь. Укротить нитроглицерин кизельгуром, изобрести динамит. Затем проложить им Альпийский туннель и Коринфский канал, расчистить русло Дуная, взорвать подводные скалы гавани Нью-Йорка. Осознать принцип многополярного мира, но переоценить осмысленность политики: «Мои заводы скорее положат конец войне, чем мирные конгрессы. В тот день, когда две армии, лишь вздумав начать войну, смогут погибнуть полностью в самом ее начале, все цивилизованные нации содрогнутся от ужаса и отпустят своих солдат домой навсегда». Изобрести электрический стул. Влюбиться в Сару Бернар и спастись от нее по совету матери. Полюбить умную нимфоманку, молодую графиню, дочь фельдмаршала и пацифистку; получить отказ. Изобрести велосипедные шины и искусственный шелк. Придумать премию и прочесть свой некролог в газете. Пуститься в адюльтер с глупой юной цветочницей и только через восемнадцать лет ее прогнать. Написать в юности после горячки, прихватившей его в результате свадьбы Анны Дезри и Франца Лемаржа: «С этого дня я отрекаюсь от суетных удовольствий и начинаю изучать книгу природы, надеясь извлечь из нее средство, которое могло бы утешить мою боль».

Родить четырех и десятерых детей или дважды остаться бесплодным. Отстроить на паях евангелическо-лютеранскую церковь Спасителя. Поддержать немцев-колонистов апшеронского Еленендорфа, расхаживающих по улицам, распевая духовные гимны. Привыкнуть к тропической жаре; к малярии, тифу и легочным болезням, как к насморкам.

Создать нефтедобывающее товарищество братьев Нобель. В значительной мере отстроить Баку, напоить город, посеять свет инженерной мысли и достижений по всему Апшерону, Кавказу, Поволжью. Решиться наконец на десяти гектарах пустыни, взятой в аренду у казенных крестьян селения Кишлы, заложить Villa Petrolia — предназначенный для инженерного состава комплекс жилых зданий и хозяйственных сооружений. Увидеть в проекте парк и содружество домов в долине, пред двумя горами, живописно спускающимися к морю. Но прежде морем завезти из Гиркана на холмы Баиловского мыса плодородную почву: лесную, перебродившую из листьев, миллионы лет опадавших с реликтовых деревьев. Высадить более восьмидесяти тысяч редких растений. Остроумно решить проблему полива: нефтеналивными пароходами вместо балласта с песком привозить волжскую воду из Астрахани. Ту же пресную воду, ежедневно доставляемую с Волги, пустить в башню, откуда она распределится по кухням, ванным комнатам, к фонтанам и брандспойтам виллы. Здания возвести из песчаника в мавританском стиле, в один или два этажа, в каждое окно, обращенное на восток или юг, поместить море; придать всем зданиям по всем этажам изящные просторные веранды. Придать, к удовольствию жильцов, гостиную, кегельбан, баню, прачечную, портомойню, гладильню, оранжерею, конюшню, сараи для экипажей, птичий двор, пруды для уток и коровник. Оснастить клуб с рестораном, музыкальным и бальным залами, бильярдной и библиотекой. Набить погреб этого инженерного фаланстера льдом, выломанным апрельским ледоходом из волжских торосов, оснастить ледник системой кондиционирования, пускающей по змеевику сжатый воздух для охлаждения и подачи в жилые помещения. Подвести к домам газ, электрическое освещение и телефон. Отстроить казарму для вооруженной охраны – сорока петербургских гвардейцев, часть которых конные. Заниматься духовым оркестром, собранным из жителей Villa Petrolia, радоваться его городской славе, читать в газетах рецензии на благотворительные выступления «нобелевских оркестрантов». При звуках марша дать себя поставить на стул и вознестись вместе с ним на руках под потолок, пролететь так два-три круга, как на колеснице, запряженной конями-невидимками. После быть чествуемым за создание хорошей жизни служащим; испытывать счастье.

Обучиться восточной мудрости: «Неподкупны только клопы».

Научиться битве с насекомыми: от кусачих мух по утрам нет спасения, если простынь коротка; тараканы изживаются, если мазать нефтью полы.

Научиться терпеть, когда все помешаны на добыче, когда везде – у цирюльника, сапожника, мясника, трактирщика – всякий заводит речь о своих площадях и скважинах, о перегонных заводах, о перспективных участках. Научиться обращаться с азербайджанцами, персами, грузинами, черкесами, лезгинами, осетинами, имеретинами, туркменами, арабами, текинцами, турками, греками, русскими, итальянцами, французами, румынами, немцами, евреями, англичанами, американцами, швейцарцами, верно принимать в столь сложных условиях чужбины своих: датчан, шведов, финнов.

Твердо знать, что дорог на Апшероне нет, что все мелкие товары переносят мальчишки, а крупные – военизированная артель носильщиков, что все они производят адский гам, воюя между собой за клиента; что пресную воду покупают с ишаков-водовозов; что вместо лошадей, у которых от земли, пропитанной нефтью, портятся копыта, на тягле используются неповоротливые буйволы; что во избежание угрозы жизни не следует дергать за хвост верблюда, когда он спаривается с самкой.

Бороться с конкуренцией американцев, предлагающих заманчивую акцизную авантюру – провести нефтепровод в Европу, – и победить. Часто думать о детях, писать им редко. Описывать в посланиях поездки: в дремучий Гиркан, где егерями давно обещан ему тигр, на экскурсию к грязевому вулкану; рассказывать о прогулке в горах, где обдумывались новое устройство парового котла, проблемы крекинга или новая конструкция нефтеналивного судна… И снова мучиться жарой, песчаными бурями, жирным дымом и зловонием, доносящимся с горящих промыслов. Боготворить осень и весну, исполненные нежной погодой.

Передать дело слабому волей и сноровкой сыну.

4

При низкой технологической оснащенности технические пожары были обыкновенным делом. Бакинцы ездили фотографироваться на фоне огненного океана, вставшего в небеса. Сзади жарко, и страшно оглянуться, хочется скорей бежать, потому что кажется – сейчас вспыхнут волосы.

Коба два года скрывался от полиции на нефтяных площадях, то на Биби-Эйбате, то на Сураханских промыслах. На Баилова Коба сидел в тюрьме, пас уголовников. В Баиловской тюрьме сокамерник меньшевик Андрей Вышинский, сын аптекаря, делился с Кобой и Серго домашними куриными котлетами. От Кобы историей не веяло. Зато пахло адом. В Черном городе шантажировал управляющих поджогами и саботажем, подсылая им записки угрожающего содержания. Управляющие и ведущие инженеры не выходили из дому без браунинга в жилетном кармане. Черный город мог в одно мгновение запылать по его повелению – стоило только кликнуть пособников, дать им задаток, и огромный факел природы, ее неявных колоссальных сил, заревет и ослепит, опрокинет человека, унизит его; рабочие, женщины, дети, дети на руках – побегут прочь из занявшихся жилищ, крики, вопли, не успеют остановить насосы, и рванут пары, полыхнет ад кромешный. А он, тайный повелитель, будет стоять на Баиловском холме, глядя в лицо огневому столбу, и тренировать свою выдержку, чуять, как ликующий покой тихо разливается в душе, предстоящей пред картиной страшного бедствия, отверстого землей по его дерзкой воле. Пламя до неба, море огромно мерцает слева, отражая освещенные пожаром тучи… Сотрудничество с природой, единение с ее мощью, покорение этой мощи казалось ему единственной стоящей задачей.

Гражданская война осушила огромную страну, оставив большевиков без горючего. Комиссары заправляли автомобили скипидаром и спиртом, аэропланы – аптекарской микстурой, кораблям мазут отмеряли мензуркой, паровым котлам скармливали леса, свиные туши и вяленую рыбу. Шатуны, поршни и клапаны изнашивались в одночасье под касторовым и хлопковым маслами. Свиные туши горели слишком яростно и могли взорвать котлы.

«Баку – это нефть, свет и энергия», – твердил Ленин в каждой телеграмме Орджоникидзе (Серго с Баилова) и командкавказу Тухачевскому и приказывал Нефтяному комитету всё подготовить для полного сожжения города на случай поражения 11-й Красной армии.

Город залит солнцем и солярой – солнечным маслом. Производство керосина называют фотогенной промышленностью, это очень важное достижение человеческой цивилизации, ибо оно несет свет в пустыню тьмы – лучину заменяет на керосиновые лампы и, приводя в движение машинные мощности, позволяет человеку окончательно возобладать над природой.

С помощью нефти природа укрощает – осмысляет – себя.

Самые дорогие дома в городе света стоят на улицах, где запрещена езда аробщиков. Дворники городу не нужны: благодетель норд обычно выметает улицы начисто; в периоды затянувшегося штиля их поливают нефтяными остатками, подбираемыми с площадей, – водой с нафтой, чтобы смочить пыль.

Полуденную пушку, от которой бьются стекла в Крепости, переносят на набережную, где от выстрела теперь вздрагивают прогуливающиеся и дрожат высокие окна белоснежного дома начморпорта, а оттуда на Баилов к штабу Каспийской флотилии: взять кусок карбида и бутылку с водой, закинуть карбид в пушечное жерло, вылить туда воду, заткнуть бутылкой, поджечь вырывающийся по ободку ацетилен, бежать от патруля.

Первая мировая и Гражданская войны перенаселили Баку беженцами всех мастей, город превратился почти в трущобы. Военные и моряки проживали в казармах и разбросанных повсеместно общежитиях, образовывавшихся по требованию командования 11-й Красной армии и новообразованной Каспийской военно-морской флотилии. Находившийся на задворках империи и истории южный город стал прибежищем многих, кто не смог уехать за границу. Смешение революционной, военной работы и нефтедобывающего производства заслонило вопрос происхождения: академические, инженерные руки и головы были нарасхват. Вот за счет чего на Апшероне несколько десятилетий сохранялся высокий образовательный и производственный уровень. Все компании царского времени были сохранены, амнистированы и переведены на службу Советов. Репрессии обходили инженерный состав до самого тридцать седьмого года. Ленин вел прямые переговоры с Нобелями о возобновлении добычи. Те едва не пошли на сделку, но передумали и последовали примеру Ротшильдов, заблаговременно почуявших революцию: обескровили добычу на оставшихся площадях, но главное – окончательно смирились с утратой производства.

Вообще история революционного Баку могла быть вписана в формулировку: от Ротшильда, Красного Щита (roth – красный, Schild – щит), – к Рот Фронту, Красному Фронту.

С 1923 года нефтепромысловые районы обзаводятся своими селениями. Одни их названия предметно-революционны: поселок имени Разина, имени Воровского, имени Артема, имени Петра Монтина, имени Фиолетова, имени Солнцева; другие наследуют локальной географии: Бинагадах, Забрат, Сураханы, Шубаны, Бина, Локбатан. Пиршество конструктивизма – «экономика, польза, красота» – воплощенная мечта Корбюзье захватила нефтяные поля Апшерона. Взять только поселок имени комиссара коммуны Солнцева – он почти наполовину принадлежал Обществу слепых. Фабрика-кухня с огромными панорамными окнами, галереей, Дом культуры, затмевающий Парфенон, библиотека с читальным залом размером с футбольное поле; половина населения была слепа – слепцы стучали палочками по тротуарам, обратив лица к нестерпимому солнцу; ощупывали медные таблички, прикрепленные к углам домов, которые были усеяны чеканкой Брайля.

Хоть мы и жили на Артеме, где пейзаж не был далек от лунного, но всё равно Черный город приводил нас в волнующее уныние. Мы ездили туда на теннисные корты. В коттеджном поселке инженерного состава, выстроенном в тридцатых годах близ площадей по образцу нобелевской Villa Petrolia, имелось несколько площадок, на которых до войны тренировалась одна из лучших теннисных команд страны. С тех пор слава бакинцев-чемпионов схлынула, многие корты растрескались и заросли сладким корнем и колючкой, но в наше время в Черном городе на Инженерной стороне еще работала теннисная секция. Панцирные зеленые сетки затягивали уцелевшие, размякшие от зноя асфальтовые площадки. Шарканье, топот ног, шумный выдох, сдавленный крик и стон, мохнатый мяч хлопал, шуршал и звонко бился. Смуглые бедра полыхали в колоколе юбки. Страстность стонов, издаваемых при ударе, их неосознаваемое неприличие обжигало, и со всевозрастающим усердием я стучал мячом о стенку, стараясь заглушить им стук собственного сердца.

5

Прежде любых секций и кружков главным нашим увлечением был город. Древность и нефть, богатство и нефть, промышленность и нефть, великое опасное море, усыпанное искусственными островами, одолеваемое промыслом; золотое дно Каспия, легенды о гигантских подводных опрокинутых чашах, передвигающихся по дну моря вместе с буровыми установками; потусторонняя Персия, начинавшаяся в часе езды к югу, на первом же пропускном пункте погранзоны… Всё это для нас, живших на отшибе, на Артеме, формировало образ города, который обладал мощной бессознательной силой. Знакомые с детства имена и явления, привычные, но, очевидно, обладающие подспудной мощью, вроде бы уже забытые, вдруг по достижении взрослости, уже после прожитой иной жизни, стали представать своими общезначимыми, мирового масштаба значениями. Сначала это было удовлетворением от смутного чувства узнавания. Но потом вдруг понимание вспыхнуло фейерверком.

В моем сознании фамилии Нобель и Ротшильд долго не значили ничего иного, кроме того, что обе эти семьи построили наш город. Бабушка сообщала, когда я просил деньги у матери, не знавшей, что отец перед уходом на работу дал мне пятерку: «Не давай. Он с утра уже ротшильд». Мальчишки спрашивали, решая вопрос, кто сегодня всех ведет в кино: «Кто сегодня ротшильд?» Нарицательность этого прозвания подверглась сомнению только в седьмом классе, после прочтения «Монте-Кристо», когда ясно стало, что фамилия многострадального графа все-таки не Ротшильд, хотя он и есть чистой воды «ротшильд», то есть относящийся к абстрактной категории беспрекословного богатства. В отличие от отвлеченности «ротшильда», всё «нобелевское», связанное с Нобелями, являлось символом совершенной практичности и знаком высшего качества. Поселок, построенный Нобелями, отдельные здания, городской район, пароходы, промышленные мощности (в начале станины, несущей валы трубопрокатного стана, который одно время находился под опекой моего отца, стояло клеймо – Nobel 1884). Вот почему для Апшерона словосочетание «Нобелевская премия» в детстве долгое время бессознательно воспринималось как просто «очень хорошая премия» и никак не связывалось ни с чем сторонним, ни с чем, помимо того значения, в котором получателю этой премии становилось «очень хорошо», а дело, за которое он получил ее, оказывалось действительно «очень хорошим». Точно таким же, как нобелевский поселок, как нобелевская насосная станция, как нобелевский нефтепровод или нефтеналивной пароход.

Позднее даже сионистское зодчество Ротшильдов слитно увязывалось с тем, что раз они построили такой великий наш город, то почему бы им было не отстроить прилично и небольшую страну.

6

Мифы калейдоскопом отражали бурную историю города, в детстве они принимались за чистую монету и в силу вечной нехватки приключенческой и мистической литературы пестовались рассказчиками. В разных семьях можно было услышать различные интерпретации и дополнения. «А вот Бройды рассказывали, что ихняя бабка слышала то-то там-то и там-то». – «Ничего подобного, наш дед всё это видел собственными глазами». Чего там только не было, в этих глазах!

Особенное место в каталоге этих видений занимал Сталин, который воспринимался в городе не иначе как бандит и поджигатель. Моя бабушка Оля, у которой вся семья – двое детей, муж, мать, два брата – погибла во время голода 1933 года, вызванного коллективизацией на Ставрополье, называла Сталина убийцей и не принимала о нем никаких иных соображений. Уцелевшая нобелевская кирха, где однажды штормовой ночью на нас обрушился Бах, тоже относилась к категории «про Сталина». Кирха наша была своего рода памятником милости тирана, ибо по личному его указанию не была снесена и сохранила свой колокол благодаря письму лютеран, уповавших на то, что вождь не забыл о происхождении своей жены – бабушка Надежды Аллилуевой, избегая опустошения, посеянного Наполеоном, и надлома лютеранской церкви, в 1817 году в составе общины переселилась вместе с детьми в долину Ассурети. Протестантские колонисты устраивали в селеньях Апшерона шествия, во время которых распевали гимны. Говорили, что сам Ленин, любуясь Надеждой, ее прямотой и ласковостью, называл ее «совершенной швабкой».

Но самым главным был миф о девушке-нефти, развивавший воображение в сторону пылающей безбрежности. Этот миф стал единственной историей, которая не померкла с возрастом. Я слышал ее во множестве интерпретаций, мне самому довелось участвовать в ее обогащении. Впервые нам ее, захлебываясь восторженным ужасом, рассказал одноклассник Витька Головлев. Он отвел нас к гаражам за школой, где проходили стукалки до первой крови, где мы прятали свои «клады» и потом рисовали карты с указанием ориентиров, направления и числа шагов. Витька был весь красный, ясно было, что ему очень страшно и он хочет убавить свой страх, поделившись им с нами. «Ее нельзя поймать, потому что она вся вымазана с ног до головы нафтом и выскальзывает из объятий. Из объятий, понимаешь? И когда она выскальзывает, путник, прохожий снова хочет ее поймать. Но она чиркает спичкой, бросает, и он сгорает. На той стороне Баилова за три месяца собрали четыре обгоревших трупа».

Юг начиняет взрывчаткой эроса самый воздух, превращая его в воздух фантазий, готовых ежесекундно полыхнуть без видимого повода. Однако происхождение легенды о девушке, сочащейся нефтью, нами связывалось с еще одной историей, имевшей реальную историческую основу. Есть примеры, когда пророчество нарушает причинно-следственные связи. Например, моя бабушка Серафима в 1921 году жила вместе с семьей во Владикавказе. Отчим ее, комиссар 11-й Красной армии, после взятия Энзели был направлен туда работать в военный совет. По Владикавказу тогда ходил весьма мрачный слух о жутком несчастье, приключившемся в Москве. Говорили, что будто бы в столице «солидному мужчине предсказали, что ему отрежет голову женщина, и он в тот же день попал под трамвай, которым управляла вагоновожатая». Надо ли прибавлять, что мать Серафимы – Генриетта работала ассистентом в драмкружке при театре, где ставились пьесы обитавшего тогда во Владикавказе Михаила Булгакова?

«Ты ли выманил девушку-нефть из склепа в сады Гесперид белым наливом?» – писал в поэме Villa Petrolia Велимир Хлебников, вернувшись в свой угол в Морском общежитии после очередной долгой прогулки по холмам мыса Баилов. Строчку эту следует объяснить – в надежде, что одновременно приоткроется правда о самом будоражащем мифе города. Нобелевская Villa Petrolia некогда славилась своим дендрарием и плодовыми садами, среди которых особенно ценными представлялись яблоки, невиданный скоропортящийся белый налив, который в сезон продавали за серебро завернутым в папиросную бумагу. Остатки уже задичавшего белого налива застали и мы с Хашемом, когда лазали на давно заброшенную Villa Petrolia охотиться на девушку-нефть. Яблоки светились в темноте. Увлеченные Хлебниковым наотмашь (особенно Хашем) с подачи Штейна, мы были заворожены этим стихом и готовы один за другим дотла сгореть в объятиях нефтяной незнакомки. Напрасно пробродив по саду, отправлялись собирать разный хлам, рыться в кучах мусора, когда-то сброшенных с верхних этажей виллы, чтобы поживиться какой-нибудь медной чернильницей в виде верблюда (горб дромадера откидывался крышечкой). Но однажды мы всё же напугались. В некоторых местах сада можно было наткнуться на заросли анаши. Один раз мы увидели, как они ходят ходуном, и вдруг оттуда выскочил очумелый полуголый парень, который бил себя по спине и груди пучками травы. Испугался он не меньше нашего, схватил с земли рубашку. Мы метнулись обратно. «Бабочка, – сказал Хашем. – Пыльцу собирает». Забравшись по пожарной лестнице на обрушенную веранду, Хашем доставал простыню, вешал на перила, и мы садились на корточки, заунывно повторяли: «Дух Троцкого, явись, дух Троцкого, явись». Или: «Дух Блюмкина, явись». Или: «Дух Хлебникова, явись». При этом мы всматривались в серые складки ткани, нам представлялся призрачный барельеф, в котором должен был проступить облик искомого духа. Нам вдруг что-то виделось при набежавшем сквозняке – и мы отпрыгивали, потом я начинал скучать, а Хашем медитировать. Но однажды, уже в сумерках, на веранду влетела тень и, порхнув туда-сюда, ударилась о простыню. Остробородый Троцкий в пенсне и с рожками воззрился на нас, в клыкастом его рту застряла скомканным черным бархатом летучая мышь. Мы вылетели с веранды и приземлились только в километре у прибрежного шоссе.

Была и другая легенда, согласно которой на рассвете близ Крепости можно встретить спешащую вниз к набережной нагую девушку. Она вовсе не связывалась с девушкой-нефтью и обгорелыми трупами, которые действительно в течение нескольких лет находили там и здесь по городу в смолистой луже прогоревшего нафта и надругательство над которыми объяснялось стремлением преступника затруднить опознание. Голая девушка спасалась от мучителей, спеша в околоток. До сих пор можно встретить на Форштадте две или три покосившиеся двухэтажные трущобы, расставленные по холму. Дома эти – остатки старой застройки Сабунчинского, привокзального квартала, полного публичных домов. Сутенеры каждую зиму ездили по городам России и давали объявления в газеты – что будто бы на лето-осень в богатый южный город требуются привлекательные продавщицы лимонада. Девушек приводили с вокзала в бордель, там отнимали одежду и паспорт. Некоторым удавалось вырваться – и голышом добраться до участка. Каждый раз после такого побега город глох от громкого шепота и долго не мог прийти в себя.

«В длинном платье наготы девушка-нефть похожа на ложку. / Она царствует, пока чувствует под пяткой нефтяной запас. / Нефть разделяет меня и ее. Нефть подступает к горлу» – так завершил свою поэму Хлебников.

Я уже тогда увлекался фотографией, накопил пятнадцать рублей и не расставался с фотоаппаратом «Смена». Желая хоть как-то расширить свое понимание этого чуда, я всюду таскал учебник по оптике. Видимый мир отныне был полон геометрии, весь головокружительно расслаивался на конусы перспектив и звездчатые проективные построения Дезарга, на кубистические углы и слои, на отражающие поверхности, насыщался оптическими плотностями сред, степенями кривизны, населялся гиперболоидами и параболоидами, повсюду мерцали сгустками фокусные поля, волнение на море теперь описывалось не штормовым баллом, а зернистостью, и по угловому размеру солнечной дорожки я высчитывал характерную высоту волны… Ночью торчал в ванной комнате, вынудив домашних пользоваться ночными горшками, и замирал от чуда, которое после увеличителя творил проявитель. Любимым развлечением было – на ощупь, зажмурившись, сделать отпечаток, затем разорвать его на восьмушки, пустить в проявитель, а потом потихоньку собирать по частям, переосмысляя увиденное.

Хашем с трудом понимал мои сумбурные откровения о том, что фотография – это способ видеть прозрачность, но ему было интересно, особенно его проняло, когда я реально продемонстрировал, на что способно зрение. Я придумал, как сделать Зрачки города. Всё было очень просто. Слишком долго я лазал по крышам Старого города, вылавливая одному только мне требуемые ракурсы. Особенно меня влекли проходные подъезды и арки. Их я использовал как естественные оптические приборы. В принципе, любая диафрагма, любой принцип умаления, урезания обзора, любая дисциплина зрения есть изобразительное искусство, простейшая фотография. Вы можете перед лицом свести пальцы в овал, в многоугольник – и откадрированный таким образом кусок вашего зрительного нерва, с навязанной вашим разумением геометрией, с поставленной краевой задачей, наводящей силовые и, следовательно, смысловые поля на изображение, станет толикой нового смысла…

Моя задача была облазить все баиловские улицы, все их чердаки, дворы и галереи, и больше – всю нагорную часть, чтобы отыскать значительные точки зрения, которые могли бы стать зрачками города – устройством, с помощью которого можно было бы нащупать его собственный взгляд на себя. Способность сознавать себя как главный признак живого внушала мне, что при должном внимании к этой проблеме можно всерьез пробудить город, вызвать на себя его отклик. Относилось это, конечно, к фантастике, но что-то все-таки потом произошло… И я почувствовал благодарность города, его одушевленность. А пока я верхолазил в поисках долгих темных тубусов, старался поймать их взгляд, совместить его ось с объективом своей «Смены». И следующим шагом я придумал устраивать камеры-обскуры. Всё пошло в дело – подъезды, чердаки, слуховые окна, дворницкие, хозяйственные постройки, нужники, всевозможные закуты и вентиляционные будки бомбоубежищ – главное, чтобы имелась узкая щель, обращенная к югу. Кое-где приходилось разводить раствор и сужать зрительные бойницы, формировать оптическое прохождение, где-то пришлось вмуровать склеенные и залитые водой донца стеклянных банок. Затем я грунтовал стенку и прокрашивал ее водоэмульсионной краской с добавлением нитратов серебра, которые добывал в нашей больнице. И спустя месяц, замирая от восторга, сменяющегося тихим уверенным торжеством, я прошелся по всем зрачкам, в половине из них обнаруживая причудливое зрение города – не вполне фотографического свойства, но часто вполне близкого к свойству человеческого видения. В некоторых местах получались кадры, далекие от абстракции – вполне четкие, только перевернутые, панорамные картины, от обширности которых захватывало дух…

7

Бабушка Серафима, мать отца, всю жизнь проработала врачом военного госпиталя в поселке Насосный, выстроенном Нобелями и Тагиевым вместе с насосной станцией, снабжавшей Баку горной водой, источник которой находился близ аула Шоллар. Стакан такой воды был угощением. Жители города, привыкшие к дурной засоленной воде – и той не хватало, вкушали ключевую шолларскую как нектар. Водоносы втридорога торговали ею на окраинах, куда еще не был проложен питьевой водопровод. Вокруг станции, здание которой было стилизовано под портик (на фронтоне под козырьком высился барельеф с римскими цифрами, окружавшими слово NOBEL), находился парк, населенный небольшими коттеджами и трехэтажным ампирным госпиталем, вечно пустым, в котором так сложно и увлекательно было отыскивать бабушку, встречая на пути безлюдный стеклянно-стальной сияющий мир.

Серафима жила одиноко, мать мою не жаловала, с сыном была строга, меня любила, в подробности моей жизни не вдавалась, относилась несколько отвлеченно, но была нежна, иногда кормила, иногда лечила, помню, когда болело ухо, ходила со мной по знакомым врачам и однажды просидела всю ночь в палате у изголовья, когда я был в бреду от пневмонии; щедро снабжала карманными деньгами, которые иногда отбирал отец, считая меня избалованным сверх меры (сам он рос без отца, подкармливаясь по соседям, впервые увидел белый хлеб в сорок восьмом году и принял за пирожное, а кусок сахара считал высшей милостью богов). Серафима однажды чуть не набедокурила: едва не сосватала меня внучке одной своей подруги. Мне исполнилось тогда тринадцать лет, и бабушка тем летом подозвала меня к себе и строго заявила, что отныне я взрослый, что с этого момента с меня полный спрос и что теперь я могу даже жениться. Большей абстракции я себе не мог вообразить, но дня через два к Серафиме в гости явилась некая благообразная тетушка, которая долго меня расспрашивала об учебе, о моих увлечениях и затем, обращаясь к Серафиме, сообщила, что мальчик я хороший и что у нее для меня есть одна славная девочка из Киева, круглая отличница. Хорошо, Серафима не стала ни о чем дальше расспрашивать, а я повернулся и пошел прочь от этих глупостей на море.

У вечно читавшей Серафимы в шкафу кроме научной литературы хранилось издание знаменитых адвокатских речей, которые мы с Хашемом, на два голоса, чередуясь через три страницы, увлекаясь обстоятельствами подзащитного, с выражением читали и которыми зачитывались не менее, чем медицинской энциклопедией, чаще всего открывая ее на буквах «в», «о» и «л».

Мне нравилось слово «либидо», сколько в нем было будущего, сколько тайны! Немыслимым представлялось содержание понятия «оргазм». Словосочетание «наивысшее наслаждение» соединялось в воображении с самой сутью существования мира. Стремление когда-нибудь испытать это неописуемое, сакральное состояние совпадало с влечением к будущему, к познанию, к самосовершенствованию и счастью всего человечества.

Благодаря извечному режиму суточных дежурств день Серафимы был смешан с ночью, заснуть она могла в любое мгновенье. Измученная биографией, страшными потерями, постигшими ее в молодости, Серафима мало интересовалась реальностью. Нелюдимая, она предпочитала действительности уход в себя, скрашенный профессией и книгами. Свое пренебрежение к домашней работе оправдывала так: «Хозяйничают только мещане, у них время есть». Хозяйство она не вела совсем, за садом ухаживал отец, приезжая на выходные: удобрить, подрезать, высадить, собрать, перекопать. Серафиме оставалось только не забыть полить, что она и делала ближе к ночи, когда появлялся слабый напор в водоразборе: погрузившись в дрему, она стояла под рушащимся, пылающим звездами небом с поливочным шлангом в руках – над темневшими под ногами грядками с перцами, баклажанами, помидорами, направляла струйку под дерево и считала до тысячи, снова и снова засыпая на втором десятке; спутники то на быстрых низких, то на медленных высоких орбитах бороздили ее череп.

Сливочное масло она держала в миске с водой, на полу веранды шелестели лодочки луковой шелухи, и рыбьи хвосты, еще ледяные, обгрызали две вечно голодные, неотличимые ободранные кошки, свирепо прогонявшие со двора приблудных родичей. При этом Серафима обожала крахмальное белье, и простыни, скатерти, салфетки в ее доме хрустели и слепили глаза. Она говорила: «Если у больного уже два дня есть аппетит, значит, немедленно он не умрет»; «Илюша, если ты собираешься поступать в медицинский, хорошо учи химию, это самый трудный при поступлении предмет»; «Самая страшная смерть, какую я видела, – это смерть от водобоязни. Муки в аду – нежности по сравнению с этим»; «Симулянтикус натураликус»; «Когда я училась в институте, в Молотове, на первом курсе нас привели в лабораторию, где в застекленной камере сидела собака. Расставили полукругом. К собаке пустили хлор. Мы должны были стоять и записывать в блокноты симптомы. Я закричала, сдернула шланг, и меня едва не выгнали с учебы. Хорошо, отчим – старый большевик – отстоял»; «Бога нет. Есть человек, и он несчастен».

Кроме кошек и кавказской овчарки Барсика у Серафимы имелся кот Аксакал, много лет находившийся при смерти. Первое, что делала Серафима, вернувшись после дежурства, – она силком кормила Аксакала с рук пареной рыбой.

Серафима говорила о Хашеме: «Наш Маугли».

Пустота госпиталя, прохлада, упоительная после выжигающего зрение зноя. В полдень зрение слепнет, вещи видятся их собственным негативом. В полумраке госпитальных интерьеров еще плывет над глазным дном черно-белая изнанка мира, белые высоченные сосны парка, свечки кипарисов. Я вечно терялся в этом госпитале. И норовил заблудиться еще и еще, так как однажды подсмотрел, как в одном из кабинетов переодевается медсестра. Застекленная матовым стеклом дверь была приоткрыта, полоска зрения ослепила, поразив сочетанием смуглости и молочной белизны незагоревших, нежных, будто бы еще незрячих участков, видных под распахнутым халатом. Девушка выливала из колбы какую-то прозрачную жидкость и тщательно, круглыми движениями втирала ее в бедра, живот; она подняла некрасивую голову и прикрыла глаза. И в этот момент страшный оглушительный грохот набежал из другого конца здания, наполнил его, поглотил всё мое существо, потряс плечи, я присел, и в дрожащем окне, в направлении моря прошел истребитель, показал два своих раскаленных форсажем сопла, расплавленный воздух тек за ним… Поселок находился в трех километрах от военного аэродрома. Истребители взлетали и разворачивались над морем, чтобы отправиться патрулировать границу с Ираном. Во время купания нужно было держать ухо востро, чтобы под водой не попасть под удар воздушной волны, возникавшей, когда истребитель превосходил скорость звука.

Аэродром в Насосном строил еще в войну мой дед, работавший в «Военстрое». Его склады представляли для нас специальный интерес, в их окрестностях всегда можно было чем-то поживиться: обломком магниевого сплава (натереть напильником, смешать с щепоткой марганцовки), коробкой гильз для строительного пистолета, с нестреляными капсюлями. «Военстрой» в начале войны ставил укрепрайоны перед нефтяными полями, начиная от Майкопа: эти оборонительные сооружения, по словам деда, прошедшего финскую войну, были не слабее линии Маннергейма. Те же инженерные силы строили аэродром близ поселка Насосный, на котором базировалась гвардейская эскадрилья Покрышкина: знаменитый ас, будущий трижды Герой Советского Союза, перегонял по ленд-лизу из Ирана «Аэрокобры» и защищал небо на подступах к Баку, самое важное небо Юга. Вокруг Нобелевского поселения и насосной станции высился сосновый парк, коттеджи были окружены забором, на котором огромными черными буквами было выведено киром – NOBEL, NOBEL, NOBEL. Забор казался детям великим сооружением, вроде невиданных египетских пирамид. Весь поселок жил или в бараках, или в нобелевских коттеджах.

Дети мучились рыбной диетой, целыми днями не ели хлеба. Скотину тоже кормили рыбой, которую они собирали по берегу после шторма. Велено было не брать уснувшую, только живую, только ту, что шевелит жабрами.

В мое время в Насосном зимой на взлете разбился грузовой Ил-76. Четыре трупа летчиков, сумевших увести машину в сторону от жилья, море вынесло один за другим дня за три.

Мертвые тюлени, осетры, моряки и летчики – обитатели каспийского шторма.

8

На исходе семидесятых годов XIX века, когда польза каменного угля была подорвана изобретением конфорки, позволявшей экономно сжигать нефть, парижский особняк на улице Лафит, построенный еще в год заключения мира с Россией и увенчанный красным геральдическим щитом, стал штабным пунктом, в котором планировалось освоение земель на Апшеронском полуострове.

Альфонс Ротшильд делегировал младшего брата Эдмонда для разработки каспийской золотой жилы. Министерство финансов Российской империи благосклонно приняло капиталы крупнейшего банковского дома Европы, с помощью которых намеревалось дать толчок нефтяному делу на Апшероне.

Бароны Ротшильды открыли широкие кредиты нефтепромышленникам, многих спасли от разорения, большинство привели к процветанию. Под шесть процентов годовых выдавались ссуды, на которые разворачивали деятельность новоявленные нефтедобытчики. Шесть миллионов золотых рублей и двадцать пять миллионов франков хранились в бакинских сейфах Ротшильдов. Никогда в истории город не содержал в своих границах столько наличности. Капитал, способный выкупить половину Европы, позволял развернуться по всем направлениям производства и транспортировки нефти.

Задыхаясь пылью и погибая от жары, Эдмонд разъезжал по Апшерону и рискованно скупал всё подряд – еще не тронутые разведкой земли, поля с заброшенными слаботочными колодцами, недоходные промыслы, которые потом оживлялись передовыми способами бурения.

Мощный инженерный и управленческий состав, лучшая техника и технологии дали мощную отдачу: поток нефти. Уже через год после приезда Эдмонда на Апшерон наливной пароход «Фергессен» доставил бакинский керосин в Антверпен. Масла Ротшильды экспортировали в Лондон, дистилляты – в Австрию, в запаянных жестяных ящиках везли керосин на Дальний Восток.

Вместе с европейскими деньгами в апшеронскую пустошь пришла инженерная цивилизация настолько высокого уровня, что он был невозможен ни в каком ином месте Российской империи. Не было в истории примеров такого самостоятельного, взрывного становления этнокультурных и технологических параметров новой эпохи. Конечно, рано или поздно имперское мракобесие и самодурство придушили бы этот всплеск смысла. Министерство финансов изначально соглядатайствовало и карательным образом надзирало за деятельностью иностранных инвесторов. Но потребности армии в нефтепродуктах во время Первой мировой войны отдалили, а октябрь семнадцатого отменил и взял на себя оформление финала. Пример порто-франко в Одессе или золото Сан-Франциско, оплодотворившее Тихоокеанское побережье Северной Америки, – бледное пламя по сравнению с вулканом нефти, запитавшим новую эпоху энергетики. Турбинный эффект – чем сильней развивалась энергетика, тем больше требовалось нефти – определил то, что Баку в начале XX века стал символом нового времени и самым сверхъестественным городом не только в Российской империи, но и в Европе.

Буйно всходящие шведская, немецкая, польская, греческая колонии и еврейская диаспора, презревшая черту оседлости, за пределы которой допускались только купцы первой гильдии, – всё это составило сложный национальный феномен нашего города, обусловило становление культурного разнообразия и религиозной терпимости, не имевших примеров.

Инженер компании братьев Нобелей Адольф Зорге, отец разведчика и племянник секретаря Карла Маркса, обедал в бакинском ресторане и играл в карты вместе с управляющим нефтеперегонным производством Ротшильдов Давидом Ландау, отцом великого физика, исследователем способов тушения нефтяного фонтана и эрлифтинга – «поднятия нефти проходящим током воздуха», инженером, выкупленным женой из лап шайки бандитов, возглавляемых Кобой; человеком, арестованным по подозрению в краже платиновых чаш, которые применялись при каталитическом нефтехимическом синтезе (для получения, например, бензола и толуола), и снова спасенном женой, кинувшейся в ноги большевистскому диктатору Баку – Кирову. И Зорге, и Ландау имели беспредельный кредит в казино Нагиева, равно как и великий инженер Шухов, обладатель самого умного лица во всей России, создатель расчетной теории проистечения нефтепродуктов и первого в мире нефтепровода, автор химического процесса расщепления нефти и провозвестник архитектурного авангарда XXI века, впервые в мире применивший в архитектуре технологию сетчатых оболочек и гиперболоидов.

То же общество украшал и Леонид Красин, умница и денди, толковый инженер-электротехник, поклонник философической теории Федорова о восстании мертвых и инициатор воскрешения Ленина путем предварительной консервации и последующего переливания крови. Красин заведовал строительством Баиловской электростанции, из состава ее инженеров создал подпольную организацию, которая добывала деньги для партии большевиков и обеспечивала деятельность типографии, где печаталась «Искра». Женщины, очарованные им, говорили, что от Красина веет историей, он сотрудничал только с руководящим партийным составом, что позволило Троцкому злорадствовать в своей биографии Сталина: ни единого контакта сверхэнергичного Красина с Кобой за четыре года строительства станции, запитавшей электричеством все нефтяные производства Биби-Эйбатского месторождения, не зафиксировано. Зато стачечный комитет Баиловской электростанции, который не был посвящен в деятельность высших чинов подполья, выступал за замену Красина более человеколюбивой личностью. Красин при посредничестве Горького убедил Савву Морозова, отчитавшего однажды на промышленной конференции самого Менделеева, выделять партии две тысячи в месяц и построил ему в Орехове-Зуеве станцию еще лучше, чем Баиловская. Ленин ценил Красина до тех пор, пока был зависим от его финансовой энергичности. В двенадцатом году Красин разошелся с Ульяновым и работал по специальности на компанию «Сименс», жил с семьей у Горького на Капри и, бедствуя, устанавливал электроосвещение на военных судах. Энергичность свою он подрастерял и больше не кипел так, как в Баку, когда без конца устраивал лотереи, скрытные пожертвования и концерты в пользу подполья. Комиссаржевская вынуждена была уступить его красивому напору (атакованной в костюмерной, ей пришлось ответить на вопрос: «Каких вы помните героев революционных романов, прочитанных в юности?») и согласилась на бенефис в доме начальника жандармерии Баку. Букет, составленный из сторублевых купюр, который ей преподнесли нефтедобытчики, она передала Никитичу, Винсенту, Лошади – лишь эта последняя партийная кличка в точности передает хара́ктерное содержание грациозно неутомимой личности Красина («букетом» были оплачены покупка и наладка печатного станка). Красин был вхож к нефтяным магнатам и в восемнадцатом году посредничал в переговорах между Лениным и Нобелями. Приняв поначалу Октябрь семнадцатого за мужицкий бунт, Красин омрачился безобразностью революции и от греха был отправлен Лениным в Лондон. Там его надломила жестокая болезнь крови, злокачественная анемия. Через болезнь он горячо увлекся идеями соратника по партии Богданова, создавшего Институт переливания крови, где велись эксперименты по омоложению и воскрешению замороженных крупных теплокровных. Оказалось, эффективно в жидком азоте можно было заморозить существо не больше дворняжки, так что мир будущего пока рисовался целиком собачьим; мозги знаменитых людей, не переживших революцию, плавали в азоте в огромных термосах, похожих на молочные бидоны. Сталкиваясь, они звенели, как льдинки в стакане. Богданов скоро умер от заражения крови, происшедшего в ходе поставленного на себе эксперимента, а Ленина Красин пережил на два года. C косноязычной страстью Коба переписывал молодость и ненавидел партийных патрициев, называл их: луначарские, богдановы, красины, гольдберги.

Глава 17

Обскуры и жмых

1

Вдруг вместе с министерской комиссией в виде профессоров-вирусологов в Ширван нагрянул Эверс. Искали птичий грипп, вели пробный отстрел.

Охотник с ружьем в тирольской шляпе, опоясанный ремнем с открытыми подсумками патронташа, в которых блестели только два патрона, недалеко зайдя в чащобу, вдруг, что-то увидев, поспешно вернулся, широко шагнул в сторону и, раздвигая ружьем камыш, чуть приседая, чавкая сапогами, стал пробираться к открытой воде. Птица туго захлопала крыльями, вертикально поднялась и, всё еще скрываясь в верхушках тростника, где уже было место для размаха, где крылья заминали вспыхивающие пыльцой метелки, понеслась прочь. Прижавшись щекой к прикладу, охотник коротко повел ружьем, выстрел треснул, горсть дроби туманным клинком пыхнула над стволом, засвистала на излете. Птица упала с плеском, на самом краю у открытой воды. Микробиолог в белом халате, затянутый в капюшон, в пластиковых перчатках, респираторной маске, огромных очках, похожий на марсианина, припал к лодке, ему кинулся помогать охотник, вместе столкнули они лодку в проход между камышами, марсианин шатко ступил в нее, взял шест, оттолкнулся, заскользил в зарябившем в канале небе. Через какое-то время вернулся, сипло дыша через респиратор, выбрался из лодки, брезгливо держа за длинные желтые ноги на вытянутой руке черную птицу, лысуху. Голова ее с белым клювом, слившимся с белой кожистой бляхой на лбу, с блестящим глазом, прикрытым сизой полоской полупрозрачного века, болталась, будто на шнурке. Охотник, выказывая небрежение к добыче, сдержанно подошел взглянуть, издали укорачивая шаг, коротко взглядывая, подняв голову еще с того расстояния, с которого и не видно ничего толком. Тем временем человек в маске вернулся от машины к лодке с дощечкой, хирургическим стальным молотком и никелированной коробкой. Двумя гвоздями прибил крылья лысухи к дощечке, достал из громыхнувшей коробки скальпель. Он держал его, как авторучку, проворно двигая им угловатым печатным почерком. Достал легкое, собравшиеся за его спиной члены комиссии отступили на шаг назад, и, пока биолог тщательно кромсал, рассматривал кровяную губчатую ткань легкого, облитого на краю зеленоватой желчью, брызнувшей при неосторожном отделении печени, кромсал, укладывал срезы – пункции в пробирки с физраствором, вокруг него стали переговариваться: кому-то легкое показалось здоровым, кому-то нет, биолог что-то глухо буркнул через респиратор, мало кто разобрал то, что он сказал, но все сразу примолкли… Задача комиссии стояла в том, чтобы найти несколько больных птиц, вялых, не способных взлететь, – и определить причину их заболевания, но они прошли вдоль озера уже больше километра, что для комиссии событие чрезвычайное, а больных птиц всё еще нигде видно не было, и тогда они решили подстрелить любую.

От стены камышей к самому дому стелилась тень, за ним блистала гладь озера. Почти севшее солнце румянило небо, золотило метелки камышей, которые снова зашуршали, задвигались – вспугнутые выстрелом, шарахнувшиеся, затихшие, птицы теперь ссорились, шумно возились, перекрикивались, утки крякали, лысухи тявкали, перелетали с места на место, хлопая по воде: птичья жизнь озера вновь забыла смерть, приблизилась к ней вплотную, поглотила, замутила ее своей бурлящей массой, скрыла в своей мощности. В этом бесшабашном бесстрашии, щедрости через край как раз и состояло скрытое торжество, звучавшее фугой обилия, неразменной ценностью природы.

Один профессор в стерильном белом халате и шапочке оказался издали похож на арабского шейха.

Вежливый парень, в свитере, рубашке, отутюженных брюках, начищенных туфлях, топтался у камышей. Он подошел к нам, Хашем отрывисто представил нас друг другу:

– Тарлан, Илья.

Тарлан, смущаясь, извинился, что не очень хорошо знает русский – всё понимает, но мысль свою высказать затрудняется. Хашем по-русски стал рассказывать о заповеднике, парень слушал внимательно, стесняясь переспрашивать, но все-таки задавая вопрос и аккуратно, пробуя губами смысл слов прежде, чем их произнести, он иногда трогал указательным пальцем дужку очков, новенькая оправа, еще ему непривычная, блестела в текучем свете заката.

Затем к нам подошел лысый, чрезвычайно худой человек, с сальными длинными прядями, взбитыми ветром. Он был одет в костюм, белую рубашку; галстук с лихо распущенным узлом на спаленной солнцем загорелой морщинистой шее привлекал внимание к несвежему воротнику. Человек этот слышал издали, о чем говорил Хашем, и, очевидно, рвался вступить в разговор.

Хашем обернулся к нему, представил:

– Профессор Исхаков, микробиолог.

Костюм на профессоре весь парусился, глаза его горели, он жадно закурил.

– Дело в том, что вот сюда, молодые люди, – профессор коротко взмахнул рукой на камыши, – прилетает множество птиц со всех краев, и, в частности, из Юго-Восточной Азии, эпицентра птичьего гриппа. Поэтому глаз да глаз.

Профессор, очевидно, бравировал знанием русского языка, вскользь рассказывал о конференциях, на которых спорил с известным ученым, академиком Гончаровым. Галопом мчал дальше, и смысл его наукообразной речи не столько был туманен, сколько пуст. Так ребенок, научившись хорошо выговаривать слова, пустой болтовней с выражением значительности на лице подражает взрослым.

Самый серьезный из комиссии – замминистра экологии, который к нам не подходит и строго взглядывает издали. Затем вся комиссия отправляется в дом, в конференц-зал, полный карт, атласов-определителей, заставленный столами и пустыми клетками. Среди этого хаоса все дружно пьют чай со сладостями, радуясь, что закончились трудовые два часа. Разоблачившийся из костюма микробиолог тщательно, по локоть намыливая руки, плещется у крана. Все его немного сторонятся, маскируя уважением страх чем-нибудь заразиться.

2

Зимой по пути к яхт-клубу я видел, как бухту стремительно пересекают байдарки, как гребцы взмахивают в снежной пелене веслами, как лопасти с подкрутом идут летучей каруселью, летят… Как к пирсу подходит военный катер – и навстречу ему выходит другой, совершая новый круг патрулирования зенитных батарей и наблюдательных постов ПВО на островах, замыкающих Бакинскую бухту. Нарген, Вульф, Плита и другие острова, таившиеся за горизонтом, всегда были предметом моего чудовищного любопытства. Я бредил морем, бредил им и Хашем, пока взросление, серьезность не стали сносить его в гуманитарную область.

В детстве мы не на шутку были одержимы запретными путешествиями по нефтяным эстакадам, разветвлявшимся от острова Артем по направлению к многочисленным мелям – банкам. К северо-востоку глубины нарастают, и тамошние месторождения обслуживаются с колоссальных одиночных платформ, которые научились ставить только в новейшее время; несколько десятков скважин, пробуренных с них, опутывают месторождение, как цепкие корни растения – клубень. Удаленные эти буровые, например, полостные платформы за островом Жилым, стоят на расстоянии больше сотни километров от берега. Чего только мы не перепробовали, пытаясь прорваться на буровые, расположенные на знаменитых банках: банке Дарвина, банке Риф, банке Балахнина, банке Цурюпа, банке Макарова – все они были у нас на слуху благодаря нефтяникам – там работали многие отцы наших одноклассников и мой отец. До сих пор, стоит только вспомнить, во мне закипает эта бессмысленная одержимость, азарт удрать в эту опасную морскую распахнутость. Ведь я же знал, что море везде одинаковое, однако уму было все-таки непостижимо, почему мель носит имя Дарвина. В названии другой банки скрывалась легенда об адмирале Макарове. Мы были насмерть уверены, что именно они – Дарвин и Макаров – открыли эти мели! Страсть к побегу была нашим топливом, нас взвинчивала тайна, которая скрывалась в морской пустоши, где летали низко истребители, показывали свои рубки подлодки, с громовым ревом курсировали на испытаниях колоссальные экранолеты – десантные корабли, больше похожие на транспортный самолет, чем на корабль.

Я скучал по отцу – вот еще почему я желал прорваться сквозь строй и патрульную путаницу вохры, служившей всерьез, опасаясь мальчишек не меньше, чем диверсантов и шпионов… В море, на банки мы рвались всеми способами: пробирались на АТП, где втихаря залезали в кузов машины, идущей на буровые; пытались добраться и вплавь – с маской и трубкой, перемещаясь под эстакадой, от столба к столбу, хорошо, что хватило соображения вернуться ввиду поднявшегося шторма; однажды мы ночью подплыли и взобрались на корму старого нефтеналивного судна, переделанного в транспортную баржу, которая обходила городки нефтяников с грузом ремонтных запчастей. Двухтактный двигатель Болиндера, имевший один-единственный цилиндр и работавший на сырой нефти, толкал баржу по лабиринту мелей; нас обнаружили в полдень – возвращаться не стали, а дали радиограмму о поимке, – и мы дважды на обратном пути садились на мель, бегали смотреть, как включают реверс, как глохнет, содрогая всю баржу, движок и как его запускают снова с помощью чугунной свечи, которую сначала раскаляют в горне, ввинчивают в цилиндр и после бешено крутят огромный маховик, на приводе которого повисели и мы, с восторгом…

Из открытого моря, говорил отец, в шторм эстакада виднеется белой пенной ниткой. В случае пожара с платформы не спастись: нефть разливается, и море пылает, живым не переплыть. В штормовую погоду зимой, когда волны обрушивают платформу, спасательные катера беспомощны. Высоченные, обрывистые, как могилы, волны идут приступ за приступом. В каждой когорте есть одна самая огромная. Срывающийся на вой гул нарастает из черноты пучины. Бешеная пена клокочет на ее горбу. Сваи выстаивают против волн: ураган волос не рвет. Страшен удар под настил эстакады. Тысячетонные накопители, буровые вышки и трубопроводы вместе с плоскостями эстакад срывались штормом в момент таких ударов.

В такую же погоду пришли мы и сейчас к яхт-клубу, потемневшему его зданию на развилке двух пирсов. Сейчас никаких яхт, катеров или байдарок, бухта пустынна. Только чайки летают среди снегопада, садятся на воду, пару раз нырнуть – очиститься от снежных хлопьев, чтобы снова потихоньку ими облепиться, желтые клювы тают в белизне…

Я вспомнил слова Керри: «Нет более древнего образования, чем море, но с землей хоть что-то можно сделать – выкопать, построить на ней что-нибудь, а с морем ничего не поделаешь, не запрудишь и не выпьешь: как была пучина, так пучиной миллион лет и останется». Мы ходили с Хашемом по городу, грелись в чайных и время от времени рассказывали друг другу истории. Больше говорил я. Хашем просто слушал, изредка переспрашивал. Сам он рассказывал о себе отрывисто, смутно. Впервые спустя пять месяцев я стал что-то понимать о нем.

Я тоже говорил взахлеб. Но чаще переспрашивал, и тогда он еще больше сбивался… Например, что кроме работы в заповеднике Хашем занимается переводами на русский азербайджанских поэтов, с которыми не дружит, многих презирает, особенно одного, у которого тем не менее приличные стихи, но качество стихов не является залогом качества личности, в устной речи этот господин выражается так: «Если завтра объявят джихад, я без тени сомнения пойду добровольцем».

Хашем – единственный на всю республику переводчик и исследователь американской поэзии – любит Уолкотта, Стрэнда, Левина, Хадас, Клайнцалера. Переводит Кавафиса с греческого на азербайджанский, Насими – с азербайджанского на английский. Всегда находится в стороне от литературных обществ, переводы его публикуются лишь в «Новой литературе Востока», и то подборки дожидаются очереди по году-полтора. И еще он все-таки поступил на биофак, закончил его и какое-то время работал на Чалусской биостанции.

Мы вышли на пирс, постояли, подставляя лица снегу.

– Детство было легким, из него далеко было видно, – сказал Хашем, выставив перед собой руки ладонями вверх. – Как только я осознал свое тело, свой пол, мир съежился, я стал близорук и жаден. Тело, желание, тоска по иному телу стянули мир вокруг, он стал мирком. С тех пор я не могу свое естество перевести в святость. Порой мне тяжело.

Хашем еще говорит (возвращаемся по пирсу обратно, город вверху засыпан снегом, незрим в белой мути, сзади смерклось море):

– Дело было в последний день марта, я пробудился тогда, моя жизнь умерла и воскресла. Обитал я в ту пору на Ахмедлах, у подруги. В то утро, когда я переступил через порог, еще не знал, что никогда больше не вернусь в ее дом. Гюнель была светлой, как ветер, но и сухой, как земля, я никак не мог ею овладеть, увлажнить ее… Иногда туча поднималась из ее глубин, и молнии слов хлестали меня обидой… С женщинами так бывает от скуки и нищеты. С землей так бывает от скудности пустыни. В те времена я преподавал английский, с утра до вечера обходил по городу учеников, с иными занимался на бульваре, вечером возвращался. Отдавал Гюнель деньги – больше доллара в час мне никто не мог платить. Когда учеников недоставало, когда я отказывался от них из-за их тупости или по своей лени – Гюнель не желала со мной спать. А я был отравлен желанием. Я выходил на бульвар или поднимался на Баилов, ночевал на продувных чердаках, неотрывно глядя на полоску моря, я глох по утрам от непрерывного воркования голубей, долго чистился после. «Гусак» во дворе, замшелая бетонная ванна, вкусная вода, запах от мусорных баков, осы ползут по зернистому мокрому бетону, пьют; вода бежит, как по камням горная речка. Или ездил на Артем, но в поселок не шел, бродил вдоль моря, вспоминал, как мы рвались на эстакаду, воображали, что по ней сможем сбежать за море в Иран. Но теперь мне бежать было некуда, Гюнель стала моей могилой. Возвращаясь на Ахмедлы, я надеялся, что застану ее с любовником и тогда убью себя. Наконец я заболел. Гюнель стала за мной ухаживать. А когда выздоровел, долго не мог понять, где я, что со мной. Весь мир смотрел на меня умытым. Я отлично помню тот день, когда покинул себя. Я его записал.

Тем временем мы вошли в чайхану, мальчик, сидевший у открытой печки, поднялся нам навстречу. Хашем достал из-за пазухи тетрадь, полистал, протянул мне.

Мы попросили чаю, лепешку и шоколадку.

Я вчитался в три страницы мелкого убористого почерка, расчехлил фотоаппарат и переснял два разворота, разложив на столе. Вот они:

ПАЛАЧ[16]

В ту ночь стрелки прыжком настигли час рассвета.

Ночью бессонница читала мне Коран, я записывал:

«Терпи, мое время, мой разум, душа…»

На рассвете лег, потолок закачался, как дно лодки,

через всё тело поплыла сквозь плоть,

разрывая прутьями ткани,

потянулась долгая птичья клетка,

узилище, геометрия зла, мышца абстракции.

Я замер в предчувствии, что со мной

вновь случится припадок, как в ту ночь

со второго на третье января,

когда каждая клетка тела открыла око числом,

и даже пот, стекающий у меня со лба, —

одна его струйка стала единицей, другая четверкой,

а судорога скрутила ноги в семь и девять.

Я успокоил Гюнель и отправил ее спать

в соседнюю комнату. А сам в 7:10

вышел из дому за цветами, очень хотелось

взять в руки тюльпан, успокоиться,

вдохнуть его пряность, его черно-алую бездну.

Я собирался вернуться часа через два,

хотя не знал еще, где возьму цветок.

Я продвигался к тюльпану в бреду, спасительно,

судорожно помня о том, что друг моего детства

был Адмиралом тюльпанов, обладал

целой плантацией, прохладные, скрипучие

листья полно и туго лежали в ладонях…

Вчера весь день в кармане пролежали 26 манат,

26 – икона хуруфитов (26-я сура, «Поэты»).

Пять из них я отдал Аббасу, чтобы купил

зерна для птиц. Итак, теперь

я владел 21-й сурой, «Пророки».

Я отсчитал от ворот сорок шагов и встретил старуху.

Я заговорил с ней, спросил, где работает.

«Уборщицей в Доме культуры. Пенсии не хватает.

Сыновья помогают редко».

Я вложил деньги в шершавую ладонь труда.

21-я сура зазвучала в линиях ее судьбы.

Я огляделся и ничего, кроме солнца, не увидел.

И тогда я пошел прямо за восходящим светилом.

Я принял его за тюльпан, я возжелал

заглянуть в его черную сердцевину.

Никуда не сворачивая, забыв о себе.

Миновал кинотеатр и за бензоколонкой встал

перед забором с витками колючей проволоки.

За ним высился лес ветвистых антенн.

Они гудели от ветра.

Я взобрался на пригорок, нетерпеливо

обдумывая, что делать дальше.

Солнце влекло меня за собой, торопило.

Из дыры в заборе вытекла собака.

Вдруг предо мной возник подросток.

– Что это за место? – спросил я его.

– Запретная зона. Как только перелезешь,

сработает сирена, прилетит охрана.

– Кого ты любишь больше всех на свете? —

спросил я ребенка. – Родину, маму. Бога.

– Ты совершаешь намаз? – Нет. Я пока

не могу. Моя мама совершает намаз.

– Понимаю тебя. Я тоже пока не в силах. Скажи,

как обойти это проклятое место?

Я хочу всегда идти прямо.

– Тогда иди налево, через кладбище. Но будь

осторожен, там стая одичавших собак.

Подбери палку, насобирай камней.

Я поблагодарил и прошел через кладбище,

оглядываясь на портреты умерших,

блестевшие от росы. Покойная сила мертвых душ

волновала мои мысли. Я лег на землю ничком,

прислушался. Скоро я снова вышел

на прямой путь. Но почти сразу остановился

перед стелой. На ней сидела птица.

Как над добычей, она распростирала

крылья, изгибала шею. Я подошел к водителю

стоявшего рядом автомобиля и спросил:

– Зачем здесь этот памятник, откуда?

– Не знаю. Ты ведь сам знаешь.

– С чего ты взял? Я здесь впервые.

– От твоего лица идет сияние.

– Как же выйти на прямой путь?

– Впереди тоже есть статуя, статуя льва,

от него – поднимайся выше.

Я дошел до льва, он смотрел на плакат

с изображением президента,

указывающего наследнику путь в будущее.

Лев мне не понравился, я принял его за идола.

Я обошел его, закидывая камнями.

Сошел, испачкав всю куртку известкой,

сбросил ее под куст и стал подниматься выше.

Дорогу мне преградило деревце.

Я передвинул его, чтобы идти прямо.

По дороге я спросил у старухи,

подметавшей тротуар:

– Куда ведет этот прямой путь?

– Он ведет всё прямо и прямо.

Подождала, спросила трогательно, с заботой:

– Сынок, ты тоже болен?

– Нет, а в чем дело?

– Мой сын душевнобольной. Он тоже

выходит из дому и не может найти дорогу обратно.

А ты, ты умеешь возвращаться?

– Да, я умею. Я поэт и переводчик. Со мной всё в порядке.

Я пошел дальше, хотелось пить, отдохнуть.

Тут я увидел траурную палатку.

Подошел, поздоровался, пролепетал благословение,

сел и попросил попить. Мне принесли чай

и на блюдце шесть фиников.

Я отпил и заплакал. Ко мне подошли,

спросили, в чем дело. Я мотнул головой:

«Ничего, всё в порядке». Я выпил кипяток

и съел четыре финика. Я спросил имя

усопшего человека. «Гюнель», – ответили мне.

Поблагодарив за всё, я снова вышел на прямой путь.

Солнце уже взошло над горизонтом.

Вдруг мысль мелькнула в мозгу птицей:

дойти до острова Артем, попроситься к Гюнель,

к бывшей однокласснице, в которую был влюблен мой друг,

Адмирал тюльпанов, пропавший в Америке…

Попроситься на чай к Гюнель, заняться с нею любовью

и после двинуть, как в детстве, на эстакаду,

уводящую в море, далеко-далеко, достичь той точки,

когда вокруг нет ничего, кроме горизонта и моря,

нет никакой земли, а только волнистая нитка эстакады

тянется в море, возможно, до самого Ирана,

и мне пригрезилось, что, как Христос по водной глади,

я в конце концов смогу дойти до Мекки,

а может, и до Иерусалима.

Я шел вдоль трассы, и автомобили пронзали меня,

как пушечные ядра. Я миновал Мардакяны.

Я шел мимо бакинских сел, выходящих к морю,

в виду их мне дышалось легче – море

давало свободу груди, и я мог раздышаться в Иран,

в Исфахан, в Шираз, мне было легче, когда

глаза ласкали горизонт или обрезались им,

его лезвием, источая слезу. Я не заметил,

что слезы давно заливали мои щеки;

при порывах ветра леденела влажная кожа.

Я прошел мечеть, мусульманское кладбище,

христианское кладбище, где заметил

среди крестов одинокую мужскую фигуру.

Я шел за солнцем и чувствовал, как все цветы,

все солдаты-тюльпаны поворачивают за мной

свои лица, тянутся постичь прямой путь.

Все пчелы, очнувшиеся от спячки,

выравнивают линии своих полетов.

Наконец я взобрался на холм.

В небе прямо надо мной парил сокол.

Я видел строй его перьев. Светлый сокол то приближался ко мне,

и я тянулся ему навстречу, но птица снова отдалялась.

Противоположный склон холма завершался обрывом,

и я присел на вершине передохнуть, подумать.

Скоро мне навстречу поднялся человек

в соломенной шляпе. Венок из засохшего хлеба

на голове – символ затаенной смерти.

– Стой! – приказал он мне, и я

остановился, готовый уже прыгнуть с откоса.

Он кого-то позвал по имени, и вдруг,

как из-под земли, показался мальчуган,

пяти-шести лет. – Давай топор!..

Мальчик обернулся и поднял топор,

огромный, как у мясников, размером с плаху.

Палач вознес его над моей головой, спросил:

– Что есть прямой путь?

– Ислам, – ответил я мгновенно.

– Молись, сейчас ты умрешь.

Солнце высекло искру о край лезвия.

Глядя ему в глаза, я прочел «аль-Фатиха» и «Ихлас».

Ангел шептал отрешенно вместе со мной, а когда

я произнес последние слова, опустил топор

и спросил помощника: – Может, свяжем его?

Потом спросил меня, кого я ищу. Я выпалил наугад:

– Своего брата, Илью.

– Кто он?

– Не знаю, – ответил я. – Я не знаю, кем он стал.

– А кого ждем мы?

– Не знаю.

Только сейчас я вспомнил о Гюнель,

о ее доме, может быть, она ожидает меня?

– Как ты сюда добрался?

– Поднялся с дороги.

– Что ты тут делал?

– Сидел. Долго сидел. Сокол хотел сесть мне на голову.

– Отойди, отойди от меня, – вдруг выпалил человек

в соломенной шляпе. Он испугался, мой палач,

попятился назад: – Я тебя боюсь!

– Извини, я не хотел тебя напугать,

я только ответил на твой вопрос.

Мы вместе спустились на дорогу.

– Куда ты идешь? – снова спросил палач.

– Я пришел сюда по прямому пути,

а теперь должен вернуться. Как мне добраться?

– Иди так же прямо, сам путь тебя выведет.

– Ко мне больше никто не прицепится?

– Иди, не бойся.

И я снова пошел. Дул ветер, жарило солнце.

Послышался лай, от христианского кладбища

ко мне мчались три собаки. Я стал громко молиться:

– Аллаху акбар, аллаху акбар!

Собаки поджали хвосты, убежали прочь.

Я пошел вслед за грузовиками, везшими камень

из карьера, и вскоре вышел на трассу.

Я умирал от жажды. Как вдруг я услышал

за спиной стук женских каблуков.

Я не обернулся, снова стал молиться:

– Аллаху акбар, аллаху акбар.

Звук шагов исчез так же, как и появился.

Я дошел до села Халла и сел

на автобусной остановке передохнуть.

Не знаю, сколько уже я прошел, и не помню,

вскинул ли я руку или водитель сам притормозил,

но милостью Божьей через мгновенья я ехал в город.

Рядом с водителем сидел смуглый парень,

его стриженая голова вся была иссечена шрамами.

Я попросил подбросить меня до метро «Азизбеков».

– Чем ты занимаешься? – спросил пассажир.

– Я поэт и переводчик.

– Прочти что-нибудь, можешь?

Я прочел «Натюрморт, две жизни».

– Ты ученый? Ты похож на ученого,

твое лицо источает свет, – сказал водитель,

которого звали Амир.

– Нет, я не ученый,

просто я много читаю, – ответил я.

– Почему ты совершил этот путь?

– Не знаю. Он мне был необходим, как дыхание.

– Тебя ждут дома?

– Не знаю. Точнее, я бы не хотел этого знать.

– Государство обязано помогать, выплачивать пенсию, —

сказал парень с иссеченной шрамами головой.

– Почему так думаешь? Зачем это? – спросил я.

– Ты же с приветом, что у тебя в голове?

Мы подъехали к метро, парень приоткрыл дверь.

– Ты совершаешь намаз? – спросил он.

– Нет, пока не могу.

– Так вот, тебе надо совершать намаз.

– А сам ты совершаешь?

– Да, было дело, потом бросил.

– Как так? Почему бросил?

– Есть более высокие способы приблизиться к Богу, —

после этих слов он попрощался и вышел.

Я пересел на его место и спросил у Амира:

– Почему ты не взял с него денег?

– Я же его, как и тебя, подобрал на дороге.

Минут через пятнадцать мы были на набережной.

Я снова решил заночевать на бульваре.

Я долго стоял в темноте, вдыхал море и думал,

вот она – моя душа: вся она здесь, предо мной.

Я стоял и плакал, следя за огнями в море.

ОКНО

Сегодня я обнаружил, что окно превратилось

в дверь.

Как это произошло – неизвестно. Известно,

что было потом.

Но как превращенье проверить? Как кажимость

в явь провести —

вроде бы окно остается окном во двор, но кажется —

это дверь.

Тогда я вошел в него – отворил и шагнул. Что я увидел? —

Лужайку, вокруг – дички апельсинов, кусты олеандров,

под ними

лежали вон там и вон там и – о Боже! – рядом совсем

крылатые звери,

числом всего три. Я подумал в кошмаре —

крылатые леопарды,

и вот они встретят меня. Но я оказался для

них невидимкой.

Я просто стоял и смотрел на то, чем они занимались.

Вроде бы ничего страшного, вроде бы всё как надо —

ели они там что-то.

Но вскоре, вглядевшись, я понял, что так меня сразу

смутило.

Вся странность виденья была в том, что именно там,

за окном, они жрали.

Держа в мягких лапах, урча, они разрывали на части

числа…

Числа множились и разделялись, исчезали в пасти

и вновь появлялись.

Тогда я схватил – страшный рык – и мигом таков

был обратно.

В руке оказалось три.

Так начался Апшеронский полк имени Велимира Хлебникова.

3

…Хашем сидит у порога своего сарая, прислонившись к дверному косяку, пишет что-то в тетради, время от времени рассредоточенно, с черным сияньем в глазах вглядываясь в линию горизонта. Солнце клонится к закату, зоркость светила потихоньку смягчается, тени становятся менее гордыми, ложатся. К востоку, подымающемуся темнеющим, смежающимся куполом, чья глубина скоро откроется вместе с появлением первой звезды, у озера появляется стайка джейранов, начинает его обходить, сторонясь нашего жилья. Если поднести к глазам бинокль, можно сосчитать: три самки, четыре детеныша и молодой самец, не самый крупный, с новенькими, без засечек и трещин, рогами, но уже с сильной, раскатистой грудью и крутыми боками и ляжками, обводящими к тылу белое «зеркало» под куцым упорным хвостом, на которое, как на маячок, ориентируются его подопечные в случае быстрого изменения ситуации. Вспугнутый самец несется зигзагами, волной, с заносом кормы на изломах. Облачка пыли вспыхивают шахматным порядком, означая следы, – не отпечаток, по которому можно судить о состоянии копыт – такими следами, четкими их нитками унизаны тропы, – а разметанные ямки, глубина которых сообщит о весе самца: «Два пуда – предел джейрану, – говорит Ильхан, взваливая отловленного и стреноженного самца на плечи. – Худой баран и то больше весит».

Но я не подношу к глазам бинокль, я подставляю влажнеющие глаза закату. Я подсаживаюсь к Хашему, чуть ерзаю, почесывая спину о теплые доски сарая. Мы закуриваем.

– Хашем, а Хашем? Почему ты не уедешь в Россию? Ты думаешь на русском. Ты мечтаешь на русском. Ты ненавидишь на русском языке. Почему?

Хашем откладывает тетрадь, страницы которой полны математическими формулами, сгущающимися орнаментом вокруг довольно искусного рисунка хищной птицы – необычного сокола.

– Ты говоришь, как ребенок, да, – говорит Хашем. – Что значит уехать в Россию? Кто меня там ждет? Даже прораб на стройке меня там не ждет. Работать дворником в Москве? Нет, уж лучше в Питере. Москва грузный город, слепой. В Питере горизонт с любой улицы видно. Лет пять назад я еще собирался. Но куда я без этого царства? – мрачнеет Хашем.

– Ширван никуда не денется.

– Зато я денусь.

На лице Хашема проступила твердость, взгляд стал острым.

– Я столько лет гоню прочь мысли о России. Да куда там… Иногда я вспоминаю Хосрова…

– Кто это?

– Принц Хосров-Мирза. Уверенный, что падет от мести русских, шестнадцати лет был отправлен дедом в Петербург вместе с телом убитого в Тегеране русского посланника – просить прощения у царя. Вернулся в Персию, был ослеплен братом Махмудом в борьбе за трон, затем сослан. Остаток жизни прожил в Ширазе, приходил бродить по райскому саду среди фонтанов, прикладывал ладонь к их вершинкам, прислушивался к пению птиц, обращал пустые глазницы к горячему солнцу. Без конца вспоминал самое яркое, что видел в своей жизни. Вся его слепота затмилась поездкой к белому царю… Вся его жизнь отныне стала воспоминанием о Петербурге. Он долго прожил, кстати. Вот только себя жалеть – последнее дело.

– Откуда ты знаешь, что он жалел себя?

– Знаю, потому что научился себя не жалеть. Еще хочу обучиться не вспоминать то, чего не видел.

Солнце плавким мениском коснулось горизонта, расплылось над струящейся, колышущейся в мареве степью. Там, на северо-западе, за горами, за двумя хребтами Кавказа, на вершине Машука «в память проезда Его Высочества Персидского Принца Хосров-Мирзы в 1829 году» стоял обелиск с именем принца и стихами.

4

Тогда, в детстве, я стал учить Хашемку фотографии. В отместку – мне надо было как-то компенсировать менторство друга. Взять в руки камеру он так и не рискнул, зато мы вдоволь наигрались построением кадра, на «сухую пленку», я связал ему лучистую рамку из реек шесть на девять, с подвижным раструбом, имитирующим раствор объектива. Интересно было лазить по Баилову, в нагорном парке, прикладывая к глазу рамочную конструкцию, преображая воображаемым запечатлением пейзажные сколы с полоской слепящей дымки над морем, частоколом кипарисовых вертикалей, каменистых склонов, взятых выпукло, от подошв. В поисках кадра увлекательно осмысляется даже замеленная в пыль дорога в Черный город. Но всего интересней было взбираться, лазать и скакать по крышам Старого города, в Крепости целое приключение – сорваться в беготню по скатам, увязая в расплавленном кире, обламывая с краю куски шифера. Лихое это занятие каралось местными жителями, участковые тоже приглядывали, но не было слаще риска – вскочить на крыши, пробежаться по ним, сколько хватит духу – минуту, больше, – и соскочить в неожиданном месте, на другой улочке, куда товарищи твои еще должны будут добежать. Искусство состояло в том, чтобы не бояться прыгнуть, правильно сгруппироваться, а где не дотянешь – ухватиться за край, выжаться на руках. Ходили страшные рассказы о переломанных. Еще я помню (спросил Хашемку, он тоже помнит) некоего Энвара с Ахмедлов, который сломал челюсть, не допрыгнув до края, ударившись ею об край…

…Так вот, мы надели оранжевые ремонтные робы, взяли штатив – под видом теодолита, – обмотались проводами, навесили складные метры и зашагали по крышам, взбираясь и припадая на колено, заглядывая во дворы, в святая святых шариатского домостроя. Женщины, завидев нас, старались потуже запахнуть бордовые махровые халаты, поправляли платки, прятались или что-то кричали, продолжали развешивать белье, в наклоне вынимая из тазов мокрые жгуты, встряхивая, и радуга с хлопком всплескивала из их рук. Хашем тянул меня в какое-то место, я не понимал куда. Мы миновали дворцовый комплекс – с купольными банями, диванхане, усыпальницей Ширваншахов, орнаментированной алгебраическими письменами пророка, мечетью, минаретом, восточным порталом. Наконец, обогнув дворец, я свесился вслед за Хашемом с крыши какого-то домика.

– Помнишь? – показал глазами Хашем. Челюсть его скрылась в потоках дредов, он напомнил мне автопортрет Дюрера.

Из двух слуховых оконцев кто-то высовывался. Я подался дальше. Мы лежали, натянув на ладони рукава, прядали животами, грудью от раскаленной крыши, скрывавшей одну из явных тайн детства. Неизвестный скульптор развил идею украшения карнизов химерами, столь популярную в Баку времен модерна, времен Нобеля и Тагиева, времен брачного союза ада и рая, и поместил в два слуховых оконца скульптурную группу: мальчика и девочку, сидящих на перилах галерейки, и кошку, выглядывавшую поверх передних лап вниз. Покрытые патиной, они были живее настоящих. Много раз в своей жизни я торчал перед этим домом и разглядывал фигурки, отводил взгляд и снова вскидывал голову, чтобы поймать момент, когда они моргнут, шевельнутся, когда оживут; то и дело мне казалось, что я заметил небольшое отклонение в позах, что кошка чуть убрала мордочку.

Перво-наперво мне нужно было исследовать город – проверить все свои камеры-обскуры, подыскать новые. Вместе с Хашемом мы обследовали пять подъездов, семь закутов, четыре из которых оказались настолько загажены, настолько залиты дугами мочи, что на потемневшей побелке ничего нельзя было разглядеть. «Не беда», – сказал Хашем, и мы купили в хозяйственном магазине хлорсодержащее средство для обработки унитазов, которым отмыли стены, и получили две прекрасные панорамы. Два вида с северной и южной оконечностей бухты, укрупненные рельефной четкостью, насыщенные, развернутые и детализированные, разложенные на две стены, вставшие углом – со всеми карнизами, башенками, балконами, ущельями улиц, холмами и чешуею кровель; море отобразилось ровным серым зрачком с белой солнечной радужкой. Я переснял добычу, и мы отправились в ближайшую поликлинику, где немного потолкались по очередям и выпросили у медсестры при урологическом кабинете обеззараживающий раствор серебра, за недорого. С ним мы ринулись за белилами и кистями и поднялись в новую камеру-обскуру, предложенную Хашемом, – в минарет Абу Бакра. Сторож поднялся с нами и дремал, вприщур присматривая за нашей работой. Мы покрывали стены и купол верхней площадки светочувствительной краской, надеясь, что сквозь три узкие бойницы мы получим через несколько месяцев три разных фресочных снимка. Еще одну камеру Хашем предложил сделать в армянской церкви. Запертая, она стояла пониже, но всё равно на возвышении. Многие годы круглые сутки внутри нее горел свет, который был виден сквозь щель во вратах. Хашем знал человека, который присматривал за церковью, менял перегоревшие лампочки. Мы встретились с ним и попросили дать нам в распоряжение белые стены притвора – небольшая солнечная щель над дверью должна была принять в себя снимок нагорья. Он согласился, и через полчаса мы закончили работу.

5

В Сальянах есть маслобойня, откуда мы с Хашемом в два приема привозим в Ширван три центнера свежего жмыха. Близ специально обустроенного под кормушку места уже вырыт крытый досочным навесом окопчик, из которого мы будем вести наблюдение. Часа через три на пиршество отовсюду слетаются птицы. Чуть погодя вслед за ними появляются хищники. Медлительные коршуны, малоподвижные ястребы, верткие дербники, и вот нисходят короли и королевичи воздуха – два-три сапсана, рыжеголовый шахин, с вышины по спирали спускается тяжеловесный господствующий балобан…

Кормушка представляет собой хорошо утоптанную просторную и глубокую параболическую яму. Птицы не весь корм могут достать из песка, копаются и понемногу застревают в ней. На широком пространстве кормового котла кипит драчливая братия воробьев, жаворонков, горлиц, турачей, фазанов. Часть из них вспугивают хищники, и тогда, обезумевшие от страха, они набирают огромную высоту, взмывают почти вертикально, стараясь возобладать по высоте над соколом, как требуют того законы воздушного боя. Забравшись на вершину, до предела своих возможностей, обессиленные птицы складывают крылья или кувыркаются, купаются в воздухе, давая себе немного продыха, спускаются по спирали…

– Когда тюлени бьют хамсу, они разрезают косяк и выгоняют его к поверхности, где устраивают карусель. Обезумевшая хамса кипит в самом воздухе, привлекая чаек. Тюленей как раз по чайкам и находят, – говорит Хашем.

Хашем медлит, высматривает в бинокль наиболее проворного сокола. Пока лидируют один крохотный дербник и сапсан. Хашем считает число промахов, ставит палочки в наскоро разграфленном листе записной книжки. Вскоре, когда к кормушке попеременно слетятся все хищники, после того как, насытившись, сядут отдохнуть, в то время как новенькие охотятся, – нам станет ясно, сколько в данном ареале обитает тех или иных видов. К концу дня мы насчитали двенадцать балобанов, двадцать два сапсана, двенадцать шахинов, более двадцати пяти дербников.

На следующий день мы снова съездили за жмыхом и переместились на тридцать километров к востоку, где была устроена еще одна такая же кормушка.

6

Мы с Хашемом не говорили о личной жизни. Он замыкался при приближении к этой области. В детстве мы тоже особенно друг с другом не делились, зачастую находясь в соревновательных отношениях на этот счет. Как раз это и хранило стерильность и крепость дружбы. И все-таки однажды я не стерпел.

– А чего ты не женишься?

Хашем чинил птичьи клети, плоскогубцами вытягивал и надставлял обратно в пазы прутья. Услышав вопрос, он посмотрел на меня, потом схватил в охапку две клетки и шарахнул их перед моим носом.

– А я был женат. Два года. На Соне. Видно, хватило. Вот и не женюсь больше.

– На Соне?!

– Героическая женщина. Терпеливая. Трудолюбивая. Но страсти у нас с ней не вышло. Да и детей тоже.

Хашем отряхнулся от птичьего помета и снова пропал в глубине птичника, то и дело взрывающегося ссорами, паникой и брачной драчливостью.

– А что Аббас? – спросил я, когда он вернулся с грузом.

– Аббас? Ничего. Счастлив. Ему хватает. Ей – не знаю.

7

Той весной прекрасное для меня открылось время на Апшероне. Расписание подобралось великолепное, в офисе работал Патрик Джонсон, мой товарищ по Остину, так что режим полного благоприятствования был мне обеспечен. Десять дней я мотался с вахтами по буровым, налаживал то, что требовало наладки, какое-то время торчал в офисе, составляя отчеты и заказывая оборудование и ремкомплекты, – а остаток месяца проводил в Ширване.

То я впивался с егерями в Ширван, помогал Хашему, слушал его невероятную философию, вникал, спорил, принимал участие в радениях и медитациях. То, пресытившись исканиями, отправлялся к Керри, и мы могли с ним пешочком вдоволь пройтись по бережку, от души выкупаться, половить рыбу на камнях, а под вечер отправиться в город ужинать и ночь провести с девочками. То, отправившись в представительство своей родной GeoFields, я получал десяток направлений и мог неделю-другую пропадать в открытом море по буровым, присматривая за нашим оборудованием, поджидая трансфер на следующую площадку и улучая момент украдкой взять пробу на LUCA. То я вдоволь пропадал в городе, выслеживая Терезу, чей дневной распорядок был вполне однообразен и предсказуем: поздний завтрак на балконе квартиры, затем она провожала Роберта в офис, а сама шла по магазинам и ехала на закрытый пляж в Пиршаги; встречались они за ужином на набережной и пешком возвращались восвояси. Лишь изредка по выходным они отправлялись микроавтобусом на запад в горы большой компанией, на свое любимое место для пикников – трактир на поляне близ горной речки, где всю их буржуазную тусовку уже ждали ящик шампанского, баран на привязи и корзина свежевыловленных форелей; Марк запускал туда ручки, вытягивал одну за другой розовых пятнистых рыб и раскладывал на траве… Прибыв им вослед на такси, я занимал нагорную позицию, блестел биноклем из-за валуна, слушал ручей, срывавшийся с неглубокого обрыва, и дышал облегчающей сыростью брызг, осенявшихся шапкой радуги. Так я проводил пару часов, созерцая чужой праздник, белый купальник Терезы, полоску ее живота, уже слегка блестевшего от солнечной испарины, – пока голод не вынуждал меня сорваться с кручи в ближайшее кафе на обочине.

И я был рад этим поездкам: как ни крути, я тоже пировал. На мой вопрос: «Почему мясо сегодня такое жесткое?» – шашлычник Селим весело отвечал: «Этот баран слишком высоко гулял, слишком спортом занимался…» – «Ну прямо как я», – и Селим тоже смеялся, снимая с шампура печеные баклажаны.

8

Дорога в горы от Истюсу открывает вид, описанный Хлебниковым в своем персидском анабазисе: террасы, проросшие зеркала рисовых полей, гряды чайных кустов и блеск морского горизонта. Пейзаж всецело умиротворяющий, но только издали, когда не знаешь, что ничего не стоит кануть в море, близ самого берега кубарем по обрывистым волнам, или опасно заплутать в лабиринте биджар, утопнуть по грудь в жидком их иле, полном змей, прочерчивающих водную гладь приподнятыми головками… Мы долго, ярусами восходим над лесом, погруженным в теплый моросящий дождь, подымающийся тут же от склонов туманом, вокруг высятся и влекут к себе горы, шумит невидимый в молочном облаке поток. Горячий сернистый гейзер обильно бьет из гранитного склона, покрывая его серебристым налетом. Все наши горные походы со Столяровым заканчивались здесь, у небольшой бальнеологической лечебницы: десять копеек стоил билет в одну из восьми купален, располагавшихся одна над другой, каскадом, по мере остывания, начиная с сорока двух градусов. Обычно мы толкались в шестой купальне, где градус был сорок целых и шесть десятых по Цельсию. Отмывшись и отстиравшись, мы соревновались здесь на терпеж. Восемь минут – рекорд.

Сейчас осень в разгаре. Горный лес над Истюсу – каштанолистный дуб и железное дерево – освещен изнутри лиловым золотом листвы.

Лечебница пуста, мы платим сторожу небольшую мзду и забираемся в шестую купальню, поначалу морщась, но точно зная, что скоро привыкнем и даже станем способны этой стерильной водой, поднявшейся с глубины в десяток километров, чистить зубы. Здесь, в купальне, у нас возник разговор. Мы по очереди погружались в бассейн и раскрасневшиеся вылезали на скамью отдышаться. Тот, кто был в воде, торопливо говорил, а тот, кто отдыхал, слушал молча, дожидаясь своей очереди.

Вот краткий конспект этого разговора.

«Полковой театр Хашема, его полная самоидентификация с Хлебниковым есть игра, которая перестанет быть игрой сразу после первой крови. В этом есть жажда момента окончательного взросления.

Хашем основывается на идее о непрекращающемся откровении, о том, что Бог говорит с народом с помощью истории.

Хашем хочет столкнуть остановившееся над эпохой время.

Важность театра в том, что сила воображения меняет реальность, что миф сильней ее. Ибо творчество – это вера в слова. Преобладание слов над личностью.

Пусть Евангелие – миф, но он отобран и напитан верой. Неверно думать, что всё есть в Писании, ничего подобного: откровение находится в становлении. Это – кроме того что реальность есть лишь кем-то рассказанная история…

Необходимо показать, как слово может быть живо, как оно может звучать самой жизнью.

Только став словом, можно вписать себя в книгу. Книга принимает только живое».

Глава 18

Штейн

1

Штейн служил инженером, после распределения проработал два года в Айли-Байрамлы, нефтеперерабатывающем предприятии, вдоволь наглотался пыли, наслонялся по отравленной степи, потом короткое время служил морским инспектором. Субтильный от природы и мускулистый от воли, во все командировки возивший в чемодане гантели и эспандер, страшно мучился качкой, неделями переплывая на баркасе от платформы к платформе, иногда даже ночуя на воде, тогда и познакомился с моим отцом на Нефтяных камнях. Но внезапно стал оседлым, неудачно женившись (сватала мама за дочь своей подруги школьных лет, два месяца отвращения к себе и страха, что молодая некрасивая жена уйдет, ушла), но и то польза: отныне работа с цифирью в плановом отделе близ дома, квартира выменяна путем размена с доплатой маминой двушки, ставка руководителя музыкального кружка на Артеме и еще одна в безлюдном самодеятельном театре при клубе трубопрокатного завода (начальник клуба – друг его покойного отчима) освоены, теперь все мысли о творчестве, снова раздолье длинных летних каникул, снова поездки в Крым в самостийную республику Карадаг, снова взахлеб Сартр, Камю, роялистского Солженицына отставить, взяться за самиздатных Шестова, Бердяева, Кьеркегора, пропесочить Белинкова, обожествить Олешу, разрыдаться над Поплавским, написать инсценировку по «Столбцам» и «Старухе», погрузиться в «Письма к Милене»; теперь ставим на полях карандашные сноски, а комментарии согласно нумерации вписываем в школьные тетради, на обложках стоят Sartre-IV («публицистика») или Camus-XX («художественное»), теперь снова пишем урывками на службе, а, вернувшись, ввечеру завариваем чай, открываем на балконе бухгалтерскую книгу и, заглядывая в Кортасара, пренебрежительно полистав странички «Игры», задержавшись взглядом на одном-другом абзаце, беремся за старательный карандаш и, истерично подрыгивая ступней, пишем, пишем, пока два или три раза не затупится грифель. Передохнуть. Заточить, с удовольствием чертежника снимая стружки бритвой «Невская», довести острие о терку спичечного коробка.

Теперь после работы обежать книжных барыг, сморщиться от Пикуля и Дрюона, безнадежно поспрашивать «Мифологический словарь» и что-нибудь из призрачного «Ардиса», шарахнуться от самиздата – сборник Галича из-под копирки, Высоцкий с аккордами; обежать книжные магазины, начиная с Крепости, затем к Торговой, попутно забежав в «Грампластинки» в доме у Девичьей башни, повздыхать перед немецкой (AMIGA) коллекцией джаза (Эдерли, Колтрейн, россыпь Нью-Портского фестиваля 1957 года, и Беше, и Билли, и Элла), прикупить еще одно издание великого Вагифа Мустафы-заде, наконец влететь в букинистический и остолбенеть пред полками, которые сам потом вместе с иными отъезжающими книгочеями пополнит года через три и будет еще мрачней помирать от жалости над прилавком, кусать губы и щуриться, тянуться, трогать корешки, возвращаться с улицы, уже дойдя до губернаторского садика, и ломать пальцы, и желать вздернуть за воротник старика-продавца, большого знатока, именующего по памяти всё, все издания на русском, когда-либо обращавшиеся у барыг за последний век: он-то остается, процентщик, или уедет, но выручит за всё это добро дворец на Лонг-Айленде…

И вот пришла пора, теперь нужно расширить себя, свой театр и привлечь молодежь, нужно поставить что-то толковое и не слишком сложное, чтобы имело успех, желательно не пшиковый. Нужно взять неделю за свой счет, слетать в Москву, походить по театрам – с шести утра набегаться по кассам, затем погреться в планетарии, пельменная у зоопарка, заглянуть в отдельно стоящий дом к зимующему жирафу, единственному млекопитающему, не имеющему голосовых связок, в который раз прошептать в восхищении благословение, содрогнуться от того, как образовал Господь такое существо, по сути символ авангарда – что может быть ближе к авангарду, чем жираф, точный символ всего лучшего, дерзкого, величественного? Затем Пушкинский или Музей Востока, а вечером театр; оставить месячную зарплату у театральных спекулянтов, но подсмотреть там и здесь, как теперь режиссируют, какие ставят столбы с цепями на сцене, и Хлопушу меж них, как гремит оковами актер-лошадка, топая и хрипя, отбивая периоды рокочущей антиноменклатурной поэмы. Тошнит. Вернуться и обдумать, набросать эскизы. Блевать. Отставить. Отложить, потому что в первый раз ставить надо что-то нерисковое, безупречное, стопроцентное. Да, поставим-ка мы «Баню» Маяка, помесь водевиля и футуристического манифеста. Для начала сгодится. А потом можно будет развернуться, сколько угодно крамолы, подтекста, поклонения Эзопу, всё равно начальство по-русски хорошо понимает только про деньги и посты, а если б и понимало – так ни за что б не сообразило, ибо культурная контрреволюция, кроме чувства, требует коварства, то есть мысли.

Но где же взять теперь юных и хоть сколько-нибудь способных, не слишком отравленных комсомолом и не слишком ленивых, редкое сочетание. В институте он вовлечен был в КВН, еще витала аура легендарной команды начала шестидесятых, но всегда стремился прочь от стада, прочь от себя, всегда корпел по высшему разряду, на какой только способно было воображение. Другое дело, кто обеспечит качество воображения? Штейн был вечно свирепо недоволен собой, ненавидел, тащил себя за волосы в небо, прочь из провинциального болота, лучшие моменты которого выражались в прекраснодушных сборищах вокруг тех или иных корифеев самодеятельной песни; или в буме, поднятом гастролями столичных театров: ведь артистов всегда куда-нибудь в провинции приглашают, артистам всегда приятно прогуляться вокруг, посмотреть и себя показать, а не торчать в гостиничном номере, тем более такая жара; лучше обгореть на пляже и после отдаться в руки местной женской заботы. «Чем там мажут, как это у них называется? Простокваша, мацони?» И непременно в шлейфе театральных волочится какой-нибудь драматург-писатель. И непременно у него любовное обстоятельство или с актрисой, или уже прошло, и теперь он переключился на какую-нибудь местную достопримечательность, отныне ставшую канонизированной, хищницей или страдалицей, всё равно, а главное – разговоры: уедет она с ним или не уедет, или уедет потом, или он останется, или примчится вскоре, надолго ли? И это тоже безразлично, ибо дело сделано, пантеон пополнен.

Болото, болото – недаром подвалы и пожарные бассейны во дворах густо засыпаны хлоркой: наследие малярийного комара, подкосившего и Велимира, еще в семидесятых хина продавалась в аптеке. Что ж обижаться на местожительство, провинция повсюду. Москва, Ленинград – всё провинция. С точки зрения цивилизации страна не существует уже многие десятилетия. Остались только цирк и балет. Вот именно что цирк, нет ничего лучше, чем танцы русских медведей, жестокие укротители и печальные клоуны. С точки зрения цивилизации Каспий тоже в Сибири, ничего хорошего. Кто изошел на Запад – бежал не столько жестокости и несправедливости, сколько под сень цивилизации. Вопрос не в идеологии, а в смысле. И не в том, чтобы послужить на благо. Бунин, покинув Родину, сумел оказаться полезней ее народу, чем если бы остался в лапах пустоты. Вся советская культура есть тьма и фикция. Забитый в землю Мандельштам – последняя фотография, сделанная в тюрьме: анфас и в профиль, – висела у Штейна над письменным столом. Посмотрите на его губы. На его глаза. Он просит жить. Страна, убившая и сожравшая свой собственный язык, заслуживает вечного проклятия.

Но еще хуже, что тьма и фикция есть всё то, что боролось с потемками. И никогда ничего из ничего не родится. Но есть шанс, капля отравы – капля надежды на авангард, на безумие творчества. На то, что где-то в абсолютной, неожиданной абстракции, как здесь, в этом для Штейна одновременно родном и пронзительно чужом южном городе, некогда оплодотворенном пророком авангарда – Хлебниковым, зародится нечто осмысленное и жизнеспособное, нечто отличное от наследия симулянтского слоя и его впитывающего амальгамического подполья.

«Авангард есть способ управления пульсом будущего». «Театр может сыграть решительную роль в перестройке всего сущего». «Два движет, трется три». «Месье Мопассан превратился в животное». «Цвет есть форма старта». «Актер превращается в движение слова только благодаря своему исчезновению». Эти и многие другие цитаты – из Мейерхольда, Эйзенштейна, Хлебникова, Золя, Сезанна, Ван Гога, исполненные синей тушью плакатным пером, были развешаны по всей квартире Штейна. На двери ванной комнаты красным готическим шрифтом: “Whole Lotta Fear”[17].

Штейн мечтал о побеге. Воображал, как перестанет бриться, стричься, за год приобретет облик дервиша, пошьет себе рубище, колпачную шапку, вырежет из лозы посох и попробует пройти Муганью в горы, чтобы подняться в Иран, затем как-нибудь в Афганистан, а там как-нибудь справится. Страх персов пред святостью будет его щитом. А что? Ведь как-то проходили через границу беженцы из Ирана, когда спасались от аятоллы? Иных подбирали только на улицах Баку, полумертвых. Так кто сказал, что для пешего граница на замке?

Вот только как быть с очками? Дервишу нужен посох, а не вторые глаза. Хлебников ходил в Иран, молодец. Точнее, плавал – тогда вдоль моря дороги не было. И у него была командировка: задача – агитация за советскую власть в Иране. Он там пострадал от дженгелийцев, лесные партизаны чуть его не расстреляли, но лежачего не бьют, тем более божьего человека, отпустили. Хлебников слонялся по горным селам, носил вместо шляпы клеенчатый чехол от пишущей машинки, ходил по берегу, кормился рыбой, выброшенной штормом.

Всё это рассказывала им с мамой (маме – уже тысячу раз за жизнь) старуха Полянская, она же Абих, тетя Аня, мамина подруга, многолетняя коллега по Нефтехимавтомату. «Старший мой брат Рудольф, Рудик, очень, очень красивый мальчик, ай какой был красавец, скромный, воспитанный, он служил в Иране с Хлебниковым, был такой поэт-авангардист, говорят, сумасшедший, но очень знаменитый, да. Рудик даже был его начальником, руководил агитотделом, где Хлебников придумывал подписи к агитационным плакатам. Затем Рудика назначили шпионом в Иран, но скоро отозвали в Москву. Он стал учиться там на дипломата в Военной академии, на факультете Востока, так пригодилось ему знание фарси. В Персии он был с троцкистами, вот почему его много раз арестовывали. Троцкий хотел разжечь мировую революцию, всюду посылал своих агентов (тетя Аня говорила “а́гентов” и “астро́ном”). Революция в Персии была его мечтой. Из тюрьмы Рудик велел жене отправить родной сестре в Баку посылку с бумагами. А кому еще ему, бедняжечке, довериться? Рудику еще тридцати восьми не было, погубили его ежовцы. Покойный мой муж хотел сжечь Рудикины бумаги, но я успела запрятать их в подвал на даче, где хранились дрова и уголь. Наняла извозчика, дворник мне всё погрузил, возница потом снес, а мужу сказала, что сама сожгла, что там и так невозможно ничего понять: какие-то вычисления, схемы, формулы. Скоро по нашей улице провели газ, и дрова так и остались в подвале, его потом завалили рухлядью. Они где-то там, эти посылочные ящики».

Дача Полянских была в Бильгях, когда-то в детстве они с матерью туда ездили: пески, сады и море. «А что если там черновики Хлебникова?» – иногда думал Штейн. «Лично я непременно выпросил бы или украл у поэта черновики. А лучше и то и другое. Надо найти и продать их за границу. Там знают, кто такой Хлебников. С космонавтом не спутают».

Старуха Полянская, дочь машиниста, водившего составы цистерн Ротшильда и Нобеля в Батум, охотней рассказывала небылицы про Сталина. Про то, что он держал в страхе весь Баилов и жандармерию. Про то, что Коба был людоедом, питавшимся женским полом, и о нем сохранились готические легенды о доведенных до самоубийства особах. Полянская говорила хриплым шепотом, закатывая глаза и в паузах постукивая зубным протезом.

И снова, и снова заливаясь под дыхательное горло чаем с инжировым вареньем, которое любил, как оса, Штейн возвращал Полянскую к воспоминаниям о брате, выспрашивал, стараясь понять, как в столь юном возрасте, всего двадцати лет от роду, Абих оказался в центре революционного кипения.

Всё дело было в Блюмкине. Имя его, как и Троцкого, Сталин стер с лица земли. О нем по Баку ходили только мифы. Распространялись они эхом воспоминаний Петра Чагина, юного большевика-стихотворца, помощника Кирова, который давно жил в Москве и литераторствовал, как и Костерин, еще один сослуживец Рудольфа Абиха.

Выпросив у Полянской большую групповую фотографию, где был изображен ее брат со своими сослуживцами по Персармии[18], Штейн прислоняет ее к стене над письменным столом, справа раскрывает два тома из собрания Хлебникова, издания двадцатых годов, взятого в университетской библиотеке, и по вечерам один за другим набрасывает этюды-сцены для пьесы, не гнушаясь позабытым новаторством, как то – включенностью зрителей в действие на сцене. Он рассаживает в зале клакеров, прописывает им реплики и действия – и дело спорится. Вдруг работа над пьесой приостанавливается чуть не на год после того, как в одно из воскресений, в результате многочасовой погрузочной работы (паутина, мокрицы, шелуха от змеиных яиц, запах дуста, старые велосипеды, зонтики, кровати, скучающий водитель Гейдар, наконец, не стерпев, бросившийся ему помогать, забрасывать в кузов плесневелые полена) он наконец добрался, вынул на свет два посылочных ящика, сбитых из толстой фанеры, покоробленной, но не сгнившей. Больше ящиков с бумагами не обнаружилось. А было их пять или шесть, Полянская уверена. Черновики Хлебникова, фотографии, интервью людей, общавшихся с ним в Персии, записки самого Абиха, воспоминания Алексея Костерина, Костюшки… Всё это легло на письменный стол, завалив тетрадь с пьесой. Но наконец стол расчистился, и страницы ее опять стали досягаемы.

Перед тем как начать тот или иной эпизод, Штейн подолгу, как в калейдоскоп, чуть поворачивая пробитую солнечными лучами тубу, смотрел на фотографию, взятую у Полянской. Изображенные на ней люди, характеры их прочитывались, как ясные, глубокие, но еще не высказанные слова, каждое из которых могло стать началом повести. Сейчас он долго смотрел на Костерина – тот казался самым взрослым среди всех сотрудников Абиха, кроме разве что Блюмкина, который, как и Костерин, держался чуть особняком, никакого начальственного гонора или тем более соревновательности, просто личное начало этих двоих подавляло любой коллективизм, беря его под командные уздцы: Блюмкин строго смотрел на сынишку фотографа, за спиной отца выглядывавшего из-за портьеры, а Костерин, давно приметивший проказника, смотрел на Якова – поверх голов других красноармейцев.

Костерин Алексей Евграфович – деловитый, рослый, принципиальный, двадцати четырех лет от роду, старше двадцатилетнего большинства, чем явно гордится и пользуется – а именно сочетанием возрастного превосходства (в юности год за три берется) и начальственной доли, пусть и самой неважной: мальчики играют в военную жизнь с особенным ожесточением. Вырос в семье страстного изобретателя-самоучки, виртуоза фрезы и токарного станка. Работал в Поволжье репортером, равнялся на старших братьев, большевиков; был арестован, своим политическим рождением обязан Февральской революции. Гражданская война проволокла его в Закавказье и Персию. По возвращении назначен военным комиссаром Чечни. Будущее характера таково. В марте 1922 года исключен из партии за пьянство. Жил в Москве, работал в газетах, писал рассказы, выпустил сборник. В период репрессий, чтобы удостовериться в правде о стране своими глазами, отправился работать на Колыму, где и был взят под стражу как социально опасный элемент. После войны жил в Саратове и Ростове-на-Дону, работал воспитателем в детдоме, был рабочим сцены, в Москве – киоскером и книгоношей; восстановлен в партии и в Союзе писателей. Написал письмо Хрущеву в защиту прав чеченцев и ингушей, возвращавшихся из ссылки, за что был почитаем этими народами. Обернутые в цветочный целлофан, бледные копии письма Костерина хранились в каждой репрессированной семье Северного Кавказа. Вместе с другими старыми большевиками требовал от компартии вернуться к революционным идеалам. Защищал Пражскую весну. Получил инфаркт; был исключен из партии и Союза писателей. Умер.

С Хлебниковым Костерин был строг, лидеру революционного футуризма поблажек не давал, однако понимание того, с кем именно он имеет дело, пришло к нему при помощи Абиха и Доброковского. Вчитываясь в архив, Штейн воспламенился желанием, с одной стороны, завершить дело Абиха и извлечь разгадку влечения Хлебникова – вообще общероссийского влечения к Персии как к свободе, а также пьесой он надеялся выразить иной, не менее волнительный смысл: суть сотрудничества рационалистического революционера Абиха, исполненного исследовательских намерений, и революционера мистического – Хлебникова. Он видел в их по преимуществу односторонних, неравномерно холоднокровных, неявно напряженных отношениях нечто сходное с драмой Моцарта и Сальери. Абих видел, дивился и хотел использовать в качестве орудия пророческий талант Велимира. В качестве свидетельства неполного безразличия поэта к Абиху в архиве сыскались два портрета последнего, исполненные Хлебниковым, и два стихотворения: одно – про чернильницу-верблюда – посвящено Абиху, второе осмысляет имя Абих как Habicht — что на немецком значит «ястреб».

Не в силах аналитически разобраться с этими явлениями, Штейн потихоньку пишет пьесу в надежде проникнуть в образы своих героев и изнутри выявить суть трагедии.

…Штейн в самом деле фантастически бредил тем, чтобы пропасть дервишем в Иране, а реальность от диктата мечты получала такой импульс: по субботам, приходя к матери, снова и снова умолял ее пойти с ним в ОВИР, «подать на отказ», то есть предъявить приглашение от тридевятой его выдуманной родственницы, которое полгода назад прислал его институтский товарищ Давид Гурвич. С дочкой и женой Гурвич протоптался три года в лимбе отказа, бесправный и безработный. Фарцевал пластинками и обувью, ездил на своем «Запорожце» по браконьерским селам вдоль Куры, привозил рюкзак безголовых, порубленных пополам молодых осетров, «хлыстов», по выражению русских рыбаков, все рыбаки на Каспии русские, мусульмане к красной рыбе в сытное время не прикасаются, а прочая не имеет смысла, рыба не баран; в боковых клапанах рюкзака – полиэтиленовые кульки с икрой, затянутые бечевой: двадцать рублей литровая банка красной, белужьей – сорок… Но так Штейн жить бы не смог, ему было страшно, да и здоровья бы не хватило: Давид против него – Гулливер, уже лысый от чрезмерной силы, с брюшком и быковатым взглядом. А он что? Он и девушку-то на руки поднять не умеет, не то что рюкзак. Но теперь у него есть силы. Теперь он зажат в углу, и в него тычут лыжной палкой, маникюрными ножницами, потом вилами. Теперь ему всё равно, и он шепотом орет на мать, стоя на пороге с сумкой, в которой банка с борщом, и с котлетами в руках. Мать плачет и мотает головой, глотает слезы.

Острый ужас перед наступлением ничто толкал Штейна к творчеству. Он знал, что дни империи сочтены и что ему нет места ни на развалинах ее, ни под ними. Он самозабвенно учил английский, переводил обрывки собственных ненаписанных эссе (такой изобрел жанр), мать договаривалась об аудиенции со своей дальней подругой, и он поджидал Инессу Белоцерковскую подле университетского лингафонного кабинета. Заведующая кафедрой иностранных языков при нем выправляла синтаксис, приговаривая с раздраженным недоумением, что он, синтаксис, почему-то совершенно немецкий. И на обратном пути он немного гордился этим.

О, как люто Штейн презирал расхожий культурный морок. В «Капле» своей он ставил Дюрренматта и Стоппарда, «Макбета» и «Дядю Ваню». Его воспитанники играли сложнейшие роли – и один, талантливый странный мальчик, перс, дважды падал в обморок от вдохновения. Тонкий, хрупкий и в то же время сильный, с заметным искривлением позвоночника, но с подвижной статью, иногда поворачивающийся будто пружина, способный вдруг пойти по сцене колесом, просто так, для разминки, и не способный принять неизысканную позу, а только с поднятой головой, садится, всегда укладывая ногу на ногу. И никогда не переминался, всегда прежде знал, что сказать, куда пойти, что сделать. Лишь внезапная минута обморочной слабости замедляла реакцию. Страстное и тонкое, как будто бы самостоятельно способное думать лицо, сросшиеся своды сильных бровей, длинные ломкие пальцы; предпочитает клетчатые рубашки, пользуется платком, волнуясь, протирает им лоб, роса испарины; внезапная слабость выдает сердечную сложность. Первый раз ему стало дурно на финальном прогоне «Ревизора» – в простой мизансцене он рухнул на руки губернаторше. Другой раз его подкосило в «Гамлете», даже пропорол клинком портьеру.

В штейновской постановке «Ревизора», в финальной сцене, когда было объявлено о приезде проверяющего и все на вдохе застыли немо, обернувшись к дверям, – двери все-таки распахиваются и… входит Хлестаков. Его играл Хашем, играл упоенно, так, что я не узнавал его на сцене и мне становилось страшно.

– Понимаешь, что сделал Штейн с «Ревизором»? Понимаешь, насколько это переворачивает Гоголя? Как страшно становится, как безвыходно…

Я недолго ходил к Штейну, всего две постановки. Я многого не понимал и не принимал, как не имеющего отношения к реальности. Театр, на котором Штейн был сосредоточен, презирался мною, как королевство условности. Я, сын инженера, всегда был склонен к полноценному восприятию только практических вещей, визионерство никогда меня не увлекало, и только нечто сделанное руками и умом, возведенное и внедренное с ясной пользой для будущего, могло произвести на меня впечатление. Мне не нравилось в «Капле» и какое-то неясное состояние ущербности – то ли связанное с лицемерием лицедейства, то ли дело было в принципиальной эфемерности искусства – витало в воздухе. Или так я чуял обреченность, недостачу, которая была суждена Штейну, но аромат ее – аромат тления был ему почти неведом, знаком лишь призрачно, как не слышен человеку запах его собственного тела.

Но все-таки какое-то время я продержался в этой компании. Скорее всего, из-за затмившей Ленку Гюнель, в которую влюблен был все классы напролет. В то лето она вдруг резко выросла, за июль обогнала себя на полголовы – потеряла при том покой, стала раздражительна, нельзя было слова лишнего ей сказать, поскольку всё могло закончиться слезами, пощечиной. В тот год на школьной линейке она стекла в обморок, и наш физкультурник кинулся, подхватил и с перепуганным лицом понес ее на вытянутых руках в медпункт. Черные капли на асфальте и алая струйка по ноге, вспыхнувший по краю белый школьный фартук…

2

Иногда в перерывах Штейн размышлял вслух, вышагивая с карандашом за ухом перед столиком с настольной лампой, которую бережно приносил с собой из дома в мешке из-под овощей. Случалось, его бормотание становилось членораздельным, и он повышал голос, чтобы мы услышали нащупанную им мысль:

– Задача Хлебникова – весь мир превратить в авангард. Так – авангардом – обогнать время и им завладеть. Он был болен, болен, болен, наш поэт. Чернозем безумия питал его воздушную могилу.

Или что-то менее непонятное:

– Хлебников при отождествлении себя со Вселенной слышит ее трепет. Он пытается всеми доступными средствами оказаться идеальным ее проводником, переводчиком – в область человеческого. В дело идет всё, что есть под рукой. Математический его аппарат примитивен и не годится даже в качестве костылей. Формалистическое решение проблемы, к которому апеллирует Хлебников, – ерундовое, чушь, мутная мнемоника, корчи не вполне гибкой, но очень чуткой очеловеченной мембраны, пытающейся расслышать устройство времени, мироздания. Хлебников могуче отождествляет себя со Вселенной. Человеческое в нем спаяно с вечностью, мясо, душа прорастают в металл и почву. И наоборот. Он лучше других понимает, что разум человеческий несет в себе принципы устройства Вселенной, вот отчего он не может не слышать вибрации ее структур, однако не способен выразить их. Он мученик выражения. С тем математическим аппаратом, которым владеет Хлебников, невозможно одолеть проблему. Пространственно-временные структуры, его волновавшие, нынче отыскиваются в современной науке о суперструнах. Однако Хлебников верно чует, откуда дует ветер: числа. Числа представляются ему вслед за Пифагором – в звериных шкурах символов. Хлебников здесь снова пророк. До сих пор теория чисел не нашла применения в современной науке. Это самая неприкладная область, при всей очевидности, что она напрямую отвечает за устройство разума.

Временные шкалы Хлебникова хоть порой и поражают точностью совпадений, но с точки зрения науки это чистая липа. Впрочем, если Ньютона силком заставить разобраться в квантовой механике, его писания будут примерно тем же лепетом, с такими же случайностями верного понимания, что никак не отменит могущество его предвидения.

3

Хашем притащил меня в «Каплю», рекомендовал Штейну как заядлого постановщика, рассказал, что я выращиваю тюльпаны и что всё детство мы с ним играем в Кееса и Караколя, такой у нас самопальный театр. Штейн похмыкал, спросил о пьесе – я сказал, что это детская книга без обложки о приключениях сироты и друга его циркача – во времена восстания гезов против испанского владычества в Голландии. Штейн оживился: была и у него история с «Капитанской дочкой», которую он в пятом классе прочитал без обложки и потом очень удивился, когда в школе этот шедевр стали проходить как произведение какого-то Пушкина. Штейн еще расспрашивал о тюльпанах, и я спокойно, сам себе удивляясь, с деловитой обстоятельностью рассказал об истории тюльпана, о его происхождении из Персии и с Апшерона. Я увлекся, желая немного похвастаться, и описал метод перекрестного опыления, исполняемого с помощью колонковой кисточки для акварели с последующим пестованием корзиночки-стручка, высушиванием и хранением зернышек, проращиванием первогодичных луковичек. Я рассказал ему о тюльпане Эйхлера – Tulipi Eichleri, открытом и изученном знаменитым садовником Нобелей. Я был тогда предельно сосредоточен на этом необыкновенном цветке. Природный – эндемичный каменистым сухим склонам Апшерона – тюльпан Эйхлера – алый с ослепительно черным зеркалом: персидский аленький цветочек, за луковичку которого в Голландии перед восстанием гезов могли расплатиться каретой с лошадьми, еще не старыми, – возбуждал во мне трепет необыкновенный. Я не могу описать точно, почему цветы вызывают чувство прекрасного. Тюльпаны поднимали во мне восторг. Сильные, мгновенно набирающие длину стрел, а к концу апреля и цвет и продолжающие расти и насыщаться зрелостью пурпура, бездонной чернотой донцев, махровостью пестиков-тычинок. Скрипящие тугие листья выше колена, чаша размером с сердце… Я любительски занимался селекцией тюльпанов – бродил в походах со Столяровым по Апшерону и по пути отыскивал тюльпаны, раскапывал места, где обнаруживал сухие их листья, выбирал луковички и после доводил подкормкой до кондиции. Половина двора мать отдала мне под тюльпаны, и я разводил птичий и бараний навоз в точных пропорциях, перекапывал, сколачивал ящички, в которых проветривал на чердаке луковицы. И, конечно, мама нарадоваться не могла, когда обнаруживала утром когорту откормленных Эйхлеров, яростно взлетающих с клумбочки мощными, сильными струями цвета… Каждый год я ждал отклонений от кондиции – два желтых лепестка среди пунцовых, вдруг – получаю инвалида, снимаю с него пыльцу, опыляю отобранную группу. Жду семян, потом жду осени. Откладываю луковички. Жду следующего отщепенца. Долго бьюсь над селекцией, получаю тюльпан – грубо раскрашенный, выбраковываю. Уничтожаю все луковицы. Примерно так я всё и рассказал. Мне было приятно, что меня спросили о том, что знал только я.

– Так, стало быть, кисточкой вы рисуете тюльпаны! – сказал уставший слушать Штейн и перешел к рассказу о том, как важно для режиссера уметь рисовать, чтобы понимать законы перспективы: по ним выстраивается глубина сцены, сочетаются цвета костюмов и декораций; согласно законам стереометрии работает освещение сцены.

Я понял его шутку не сразу, а когда понял – не принял, потому что я трудился над цветами, а он ради красного словца пошутил надо мной и над тюльпанами. Вот этим мне и не нравился Штейн – хорошо он видел только самого себя или тех людей, которые могли бы стать его проекциями. У него не было нужды в другом человеке.

Штейн в доме на подоконнике держал человеческий череп, и, когда мы сидели на балконе, время от времени все косились на его шовный, отполированный пальцами затылок. Никто не знал, пока я его не разбил, что череп искусно сделан из алебастра, и Штейн неохотно отвечал, беря его в руки:

– Череп Гоголя. Если меня не обманули. Вот здесь не хватает носа. Где нос? Нос пошел гулять. В 1931 году перезахоранивали Николая Васильевича и половины костей недосчитались. Недостало черепа и позвоночника. Череп вроде бы у меня… А вот мало кто задумывался, что каждый раз, когда Чичиков выезжает от помещика, он едет мимо погоста, где лежат его выкупленные мастеровые.

– Почему мастеровые?

– А кто еще?.. Он ведь как бы цех себе нанимал, да?

По четвергам Штейн поил ватагу мальчишек и девчонок литрами американского кофе, немыслимого в чайном городе. Кофе Штейн заваривал самодеятельно с помощью ситечка, замотанного в марлевую чалму, и время от времени высыпал с противня на салфетку гору еще теплых безешек, которые пек сам, стертой мельхиоровой ложечкой раскладывая сладкие взбитые белки по намасленному пергаменту.

4

Жил режиссер «на Монтина», в районе, некогда поглотившем поселок имени героя 1905 года Петра Монтина, сына знаменитого водочных дел мастера. Экспроприированной водкой Монтина в серебряных флягах Киров потчевал Есенина и прочих особых гостей Апшерона. Штейн интересовался краеведением, но лишь поскольку оно раскрывало обстоятельства любопытных персонажей, в разные времена попадавших в Баку. Особенно волновали его двадцатые годы. Ему грезилось, что те времена скрывают в городе некий клад, который мог дать серьезные плоды. Штейн, рассказывал Хашем, был убежден, что такой бурный всплеск развития, какой предприняла цивилизация на Апшероне, те деньги и смыслы, которые были посеяны и сжаты на нефтяных полях, не могли кануть бесследно, хоть какие-то зерна должны были остаться; так на сжатом хлебном поле орудуют полевки и растаскивают по норкам просыпанное зерно. Штейн как раз и находился в постоянном поиске таких норок, ибо потомки целой армии нефтяных дельцов – немцев, армян, евреев, азербайджанцев, вскормленных золотыми кредитными посевами Ротшильдов и/или отличившихся партнерством с Нобелями, – большей частью оставались в городе. Двухметровые стены домов в центре города были полны тайников; когда Штейн вечером шел вдоль набережной, золото и драгоценности прожигали известняк и прорва сокровищ, горевших ярче неона, озаряла для него город. Потом ночью тонны гирлянд платиновой фольги, снятой с крекинговых колонн нефтеперерабатывающих заводов, разоренных не то англичанами, не то турками, не то большевиками или мусаватистами, – заваливали Штейна во сне: фольга, сначала мягкая, невесомая, сияющая и алчно драгоценная, падала на него слой за слоем, и он уже не мог продохнуть, падал на колени, пытаясь встать, как на «Гибели Помпеи», сокрушенный ливнем раскаленного пепла; или на него налетал, засыпал и жалил до смерти рой золотых червонцев. Но страшней ему снилась нефть, шедшая горлом всякий раз, когда у него в сновидении рвотно кружилась голова, и он хотел позвать мать, открывал рот, но из глотки хлестал зловонный масляный поток, и нутро содрогалось не больно, но устрашался и изрыгаемому обилию, и что нефть воспламенится, тут как раз она загоралась, он бежал в темень, под звезды над пустырем, хлестал огнем, и кончалось тем, что волосы вспыхивали копной на голове, и он взмывал пламенной свечечкой.

Как у грузин неизбежна привычка кичиться княжеским отпрыском в своей генеалогии (на Кавказе редкий помещик не князь), так среди бакинцев шиком считалось установить сродство с одним из многочисленных родов нефтяных магнатов. Каждая из фамилий – Мирзоев, Манташев, Плескачевский, Зардаби, Керимов, Каджар, Лианозов, Тагиев, Сабиров, Баринов, Розенбаум, Сальман, Кафар, Новогрудский, Азимов, Рудой – была заглавием пространной разветвленной семейной саги. Штейн со школьных лет на ватмане расчерчивал генеалогические древа своих одноклассников, артистично составляя себе образ любителя-краеведа, странного пытливого мальчика с серьезным будущим. Обретая доверие с помощью добрососедской матушки, он инспектировал семьи знакомых и одноклассников, скрупулезно углублялся по отыскиваемым наводкам, набивая каталожными карточками пахнущие кожгалантереей коробки из-под чешской обуви. Скрытая или очевидная гордость обывателей, сокрушенных эпохами, обнищавших или преуспевших, но всё равно безвозвратно утративших лоск победителей, безотказно помогала убедить потомков магнатов открыть семейные тайны. Результат выразился в списке адресов, по которым следовало искать клады. Одним из достижений юного Штейна была смекалка, что схроны устраивались еще до уплотнения, до бегства и арестов. Список был сосредоточен не на реальном расселении потомков магнатов, а на карте тогдашнего распределения ценностей их личной жизни. Искать нужно было начиная с родной его лачуги на Форштадте, продолжая местожительством близких родственников (важно было установить степень благорасположенности к ним благодетеля) и особенно концентрируясь на местожительстве содержанок. Сведения о последних без труда устанавливались при помощи побочных потомков. Таковые горели символическим реваншем и объявляли о родстве с магнатом охотней прямых потомков. Нефтепромышленнику сподручней было прятать сбережения не в собственном доме, а в потайных жилищах любовниц (патефон за ширмой с Фудзиямой, росистые хоросанские розы в новомодном – оцинкованном – гулком кувшине, или мятые кружева и стертые каучуковые подвязки белошвейной мастерской, или пучки сухоцветов и рулоны итальянской соломки, или раскрошившиеся стоптанные пуанты, шали и шарфы, портреты Комиссаржевской и Дункан). К тому же при бегстве такие тайники, часто неведомые самой особе, рядом с ними проживавшей, могли оказаться недосягаемыми.

К концу второго курса список содержал сто тридцать семь адресов, и пора его было привести в соответствие с реальностью.

Светка Красильникова, однокурсница Штейна, была правнучкой нефтепромышленника Нерсеса Неркараряна, который русифицировался при вхождении в первую гильдию и стал Красильниковым. Дом его стоял за Девичьей башней почти над самым парапетом: модерновая неоготика, уменьшенные копии тварей с Notre Dame над слуховыми бойницами. «Светкин дом», – хищно приговаривал Штейн, когда в программе «Время» в обзоре погоды очередь доходила до Баку и на экране возникал дуэт Девичьей башни с особняком Неркараряна. Светка клялась, что дом этот был напичкан платиной, снятой с крекинговых колонн, столовым серебром и бриллиантами. Он подобрал ключи от чердака, пробрался с монтировкой и куском мелкой рабицы, которую расплел с ограждения строительного участка, и полдня простукивал под рамами слуховых оконцев и отрывал доски, просеивал песок, добытый из насыпных перекрытий. И он нашел. Под подоконной доской, в нише, – то, что, казалось ему потом, всегда искал: маузер, не поверить – тяжеленный маузер, весь, целиком, со всеми рифлеными своими плоскостями, с царапинами и зазубринами, завернутый в промасленную ветошь, сохранившийся превосходно, словно вынутый из машины времени, а с ним кошелечек с брошью и серебряные монеты…

Исследование чердака дома с химерами отравило Штейна надеждой. Он приступил к планомерному посещению санаториев, располагавшихся в бывших виллах нефтяных магнатов. К делу были подключены два врача, придумывавшие ему профильные заболевания, и два председателя профкома; второго привлекла мать. Отныне заработок Штейна круглый год поглощался апшеронскими здравницами. Первыми в очереди стояли виллы, разбросанные по курортным селам возле Баку – Мардакяны, Шувеляны, Бузовны. Здесь недавние рабочие, мастеровые, аробщики, духанщики, мелкие лавочники, удачно припавшие к колодцам с черным золотом, выстроили себе немедленный личный рай – помрачившие бы шаха дворцы с парками, клумбами и каскадами фонтанов, с монплезирами, верхними и нижними, малыми и большими бассейнами, подвесными верандами и галереями, которые летели над строем мраморных колоннад и кипарисов, над облаками розариев. Высоченные заборы и величественные ворота скрывали тайну этих особняков. Виллу Сафаралиева украшало множество красочных птиц – в клетках и с подрезанными крыльями они плавали в бассейнах и гуляли по саду хрустальных своих копий и копий иных животных: павлины – перышко к перышку, страусы, броненосцы, споткнуться о них, кенгуру, в сумке которого мастер сумел выдуть кенгуренка; дно бассейнов устилали венецианские зеркала, по углам лицом к небу, обхватив стеклянные колени, сидели русалки. Дебри дендрариев, вполне возрожденные советскими ботаниками, скрывали Штейна во время обхода территории: важно было не только понять изнутри, где менялся подоконник, а где нет, но и подсмотреть – нет ли где-либо укромного заброшенного флигелька, не заколочена ли на нижних пролетах пожарная лестница – лучший способ освоения чердака…

Непременно на виллах в отсутствие водопровода выкапывались необыкновенно глубокие колодцы, глубже сорока метров, бассейны тоже были неимоверной глубины и размеров, строились амбары для хранения воды, которую насосы разбирали по капиллярам для орошения огромного сада. Одни только подсобные помещения на вилле Асадуллаева тянулись на полкилометра.

Но ничего больше Штейн никогда нигде не нашел. А маузер ночью зашвырнул с пирса яхт-клуба в море. Так он нам рассказывал. Время от времени я там нырял, наугад, потихоньку шаря по дну, без усердья.

5

Так или иначе, кладоискательская лихорадка Штейна, изначально запитанная желанием понять, как происходило расселение потомков нефтяных магнатов, преобразовалась в стремление освоить историю города как таковую. Он как-то глубоко и быстро понял, что история хоть и доступней, но сложней будущего, ибо предвосхитить ее невозможно. Исторические работы по периоду Гражданской войны в Закавказье были заведомой ложью. Ничего – начиная с истории Бакинской коммуны, продолжая знаменитым марш-броском 11-й армии, форсировавшей плавни Терека и Сулака, штурмом Баку бронепоездами Ефремова и маршем на Энзели, – кроме пропагандистского мифа, ничего не осталось в общественном сознании. История попытки установления советской власти в Иране вообще была строго засекречена, большинство участников похода Персармии были расстреляны или сгинули в лагерях. Лишь двое-трое в период оттепели чудом как-то выкарабкались из забвения. Воспоминаний о Бакинской коммуне оставались крупицы. Вся история города существовала в устном пересказе старых бакинцев. Калейдоскоп исторических картин собирался по осколкам воспоминаний, переносимых из уст в уста, из семьи в семью. Ощущение отделенной от империи цельности придавало смелости городу, который потихоньку и тайно пытался сознать самое себя. Говорить о прошлых временах было своеобразным спортом. О пожарах в Черном городе, длившихся неделями. О том, что Сталин самое опасное для себя время Второй мировой войны провел в тайном командном пункте в Баку или в бункере, спускавшемся под Каспий с одного из островов Бакинской бухты, – каждую минуту готовый отплыть на подводной лодке в Иран. О сказочном богатстве нефтяных магнатов, оплодотворявшем фантасмагории подпольных вертепов.

Мифологизировались подчас совершенно кристальные фигуры, в частности личность Ольги Шатуновской, легендарной подруги Шаумяна, старой большевички, ставшей в оттепельные годы председателем комиссии по реабилитации незаконно репрессированных. Частные ее воспоминания, услышанные какими-то ее знакомыми, родственниками, искажались, дополнялись и приукрашивались. Легендарность революционных годов обеспечивала долей истины самые невозможные сценарии. Существовало множество вопросов, каждый из которых порождал пучок легенд. Какова была роль английских войск в уничтожении Бакинской коммуны? Как действовал генерал Денстервиль? Почему отряды шотландских стрелков в клетчатых юбках и сикхов в белых чалмах не дали бой турецким войскам и покинули город, маршируя на корабли вдоль набережной. Сколько погибло армян и русских при взятии города турками и установлении Мусаватистского правительства? Азербайджанцы вообще утверждали, что не турки разграбили город, а дашнаки. Кто расстрелял бакинских комиссаров? Всё это было тайной. Каковы были результаты переговоров Ленина с Нобелями? Как происходило взятие Энзели в 1920 году, вступление в город 11-й Красной армии? Чем занимался в Баку Хлебников? Сколько стихов он подписал легендарному редактору «Бакинского рабочего» поэту Петру Чагину? Три, четыре? Десяток? Чагин курировал в Баку Есенина и по заданию Кирова удерживал его от поездки в Иран. Вместо путешествия Чагин иногда катал Есенина на машине по бакинским селам, показывал дворцы нефтяных магнатов, объясняя ему, что он находится среди садов Шираза. Еще Абих. Главное – Абих… В те времена среди молодых коммунистов, среди двадцатилетних авантюристов ходили легенды о золоте Блюмкина, утаенном им при экспроприации Госбанка Одессы, исполненной при участии Моисея Крика. Почему Баку был избран Блюмкиным в качестве основного пункта для бегства? Почему не Тифлис или Вильно? Дело не только в зачарованности Блюмкина Востоком. Вопрос в Большом Кавказском хребте. Западное направление слишком многонаселенное, там трудно остаться без надзора. Средняя Азия, напротив, слишком пустынна и недружелюбна, там вообще не привыкли к людям, не то что к чужакам. Тифлис не годится потому, что оттуда бегство непременно приведет в трудоемкие горы. В Баку же чужакам не удивляются, жить там можно вполне европейским способом, а бежать удобно – и морем, и равниной. Неизвестно, дождалось ли золото Блюмкина своего хозяина, но известно точно: оно воспламенило наше воображение.

6

– Блюмкин – это специально придуманный Богом черт, – говорит Штейн. – Я бы хотел побывать в его шкуре. Думаю, и вы б не отказались, когда повзрослеете и поймете, насколько мало у вас шансов.

У Штейна была неприятная манера аутиста – приговаривать что-нибудь этакое, что неясно было нам, детям, но доставляло удовольствие ему и тем духам, которые его одновременно терзали и пестовали. (Еще раз повторю – это всё только сейчас мне ясно.)

Блюмкин был любимым героем Штейна, еще более любимым, чем Хлебников или Абих. Он задумал и даже пробовал написать о Блюмкине пьесу, но говорил, что ничего не выходит оттого, что известно мало, а выдумывать он не умеет, что умение художественной правдой продолжать документальность – уникальное, сродни пророческому дару. В своих рассказах Штейн описывал характеры Абиха, Хлебникова, вольно примерял их на актеров – Хашема обряжал в Велимира, Гюнель придумывал роль некой революционной девы, прототипом которой выбрал личность казненной поэтессы Гурриэт эль-Айн, провозвестницы Баха-Уллы, ученицы и сподвижницы реформатора Ислама Мирзы Али Мохаммеда, прозванного Бабом, которого Хлебников считал равновеликим Христу, долгожданным мехди, властелином времени. Хлебников бредил героическим образом Гурриэт. В Абихи он записывал то Олежку Сафаралиева, то меня, а в Блюмкина обряжал Сеню Азимова, мрачного подростка с выпяченной нижней губой, в начале лета брившегося наголо, умного, знавшего наизусть всего Маяковского и Слуцкого. При чтении стихов его лицо оставалось неизменным, хотя голос звучал горячо и зычно. Штейн пытался растолковать, приблизить образ Блюмкина.

– После взятия Энзели и поражения Гиляна Блюмкин окончательно восстанавливает в глазах Троцкого и, главное, в глазах недругов свою репутацию, пошатнувшуюся после слишком самостоятельного убийства Мирбаха. Тогда наркомвоенмор взял его к себе начальником личной охраны, добившись замены смертного приговора искуплением вины в революционных боях. Томашевский, Костерин, Чагин, Абих и другие юные командиры Персидской армии героизируют Якова, он для них небожитель. Один из ведущих чекистов Закавказья, переговорщик по установлению границ с Ираном и Турцией, борец с контрабандой, молодой любовник революции, полный трансцендентальных идей о поиске окончательной истины и потому увлеченный вслед за Хлебниковым Бабом и пророком новой религии Баха-Уллой, Блюмкин ищет пути к исмаилитам, каковых карательно отрицает шариат, вместе с Николаем Рерихом планирует отправиться на поиски Шамбалы и одновременно командует подавлением крестьянского восстания в Грузии и штурмом Баграм-Тепе. После чего отправляется в Британскую Индию, где создает агентурную сеть, арестовывается англичанами и бежит из тюрьмы с добычей – пачкой секретных карт и поддельных документов. В 1926 году Блюмкин работает в Монголии, создает агентуру в Китае и Тибете, где твердо присоединяется к Рериху. Бежавший в Японию агент рассекречивает деятельность Блюмкина в Восточном регионе, и Якова отзывают в Москву. Далее Блюмкин объявляется в Константинополе, затем в Палестине, где живет в Яффо под видом набожного Гурария, но уютней ему под обличьем персидского купца-еврея Шахова. Для прикрытия открывает букинистический магазин. Чекисты со всех концов СССР шлют к нему изъятые из синагог старинные свитки Торы, Талмуда, сочинения средневековой еврейской литературы. Заслуги Блюмкина перед еврейской филологией неоценимы: книги для доставки в Яффо конфисковались из государственных библиотек и музеев. Выйдя на закате на берег моря, Блюмкин садился на песок, открывал томик Иегуды hа-Леви и наблюдал, как с наступлением сумерек, утопая в песке, на берег выходят хозяева гостиниц в Яффо, поджидая, когда под покровом темноты от парохода на рейде отойдет шлюпка с нелегальными репатриантами…

При мысли о бесстрашии Якова у Штейна останавливалось дыхание: один-одинешенек, только с револьвером, среди дикой чужбины… И обязательно рисовалась в конце пути какая-нибудь страстная возлюбленная, которая ждала Блюмкина как цель или награда…

Среди прочего Штейна интересовала одна реально опасная тема – тайна расстрела бакинских комиссаров. Дважды ездил он в Москву под видом корреспондента промысловой малотиражки докучать расспросами Ольге Шатуновской, героине Бакинской коммуны 1918 года. Он очень гордился добычей и приговаривал в обычной манере, не злорадствуя, но со страстью удачливого дознавателя:

– Как бы она ни выгораживала своего возлюбленного, чопорного, хорошо образованного, но глуповато-националистического, франтоватого гордеца Степана Шаумяна, а всё равно известно из его же письма, что именно Коммуна навлекла дашнаков на мусульман, использовав в качестве формального повода ничтожный обстрел конного отряда. Так вот, дети, слушайте и запоминайте… Шатуновская сообщает: «Эсеры провели митинги на промыслах. И было решено срочно послать морем в Энзели за помощью к англичанам. Прибыло всего несколько батальонов: сикхи в белых чалмах и шотландские стрелки в клетчатых юбках промаршировали по набережной. Это дало возможность во время Отечественной войны сойтись в одном зенитном расчете их детям: Арсену Бриттену и Василю Айенгару. Сикхи оставили генетический след среди городского населения, но мало чем помогли – не только эсерам, но и английским офицерам при отходе войск. Когда своих любовниц, во время отступления страстно просившихся вместе с войсками в Британскую Индию, английские офицеры поручили сикхам, те, не долго думая, погрузили имперский гарем в три вагона, а затем на ходу отцепили их в Баладжарах.

Они никак не смогли противостоять туркам, устроившим в городе резню русских и армян. Погибло тридцать пять тысяч, включая всю самокатную роту. Еще до прихода турок Шаумян и комиссары пытались отплыть на корабле “Туркмен” в Астрахань, но их перехватили и посадили в тюрьму. Когда пришли турки, комиссаров удалось вызволить и тайно провести по пристаням, чтобы посадить на пароход Татевоса Амирова. Они отплыли 14 августа 1918 года. По пути брат капитана, дашнак, обреченно куривший на мостике гашиш и явно предпочитавший англичан астраханским большевикам, настоял на том, чтобы изменить курс. Пароход прибыл в Красноводск, где все комиссары, вместе с Амировым, были расстреляны. Расстреливали не то эсеры, не то англичане, не то сборная команда».

Штейн порылся в бумагах, поправил очки:

– Шатуновская утверждает, что сын генерала Денстервиля обращался к ней с воззванием, в котором утверждал: его досточтимый предок не имеет отношения к казни комиссаров. И еще она, мол, точно знает, что среди перезахороненных в Баку останков нет костей Шаумяна. И ей кажется, что он – ни живой, ни мертвый… Страшно, да?

Часто Штейна остановить могла только пуля. Возбужденный, он выволакивал из дальней комнаты рулон выше себя ростом, кричал кого-нибудь помочь и развертывал во весь балкон репродукцию картины Исаака Бродского «Расстрел двадцати шести бакинских комиссаров».

– Внимание, дети! Прошу внимания, – Штейн бросал свой край и несколько раз пробегал вдоль полотна, на котором комиссары на пригорке рвали на себе окровавленные рубахи, а белогвардейский сброд, стоя по колено в скоплении черных корявых саксаулов, развязно целился в них из винтовок и маузеров. – Дети, вы уже достаточно взрослые, чтобы понимать: ложь малой не бывает. Посмотрите на эту агитку. Надеюсь, вам не надо объяснять, что картина лжива, начиная с красок и заканчивая выражениями лиц всех, кто на ней изображен?!

– А как было на самом деле? – невинно спрашивает Гюнель.

Штейн меняется в лице, бледнеет, краснеет, торжество распирает его. Преобразившись в пророка, потихоньку выдыхая, он шепчет:

– Вы действительно хотите это знать?..

Штейн прикрывает глаза и грудным басовым регистром начинает размеренно, похоже на то, как мы в детстве рассказывали страшные истории, отчего немного смешно, но скоро становится жутко:

– Тем временем четыре разбитых вагона долго и тяжко тянутся по пескам каракумских окраин. Старый машинист, седой как лунь, в треснутых очках, ведет поезд под дулом маузера, который держит наизготовку нервическая особа с пшеничными усами, в заломленной фуражке, нога на ногу, эсер. С ним два английских офицера, поглядывающих на эсера с неудовольствием. Когда машинист подбрасывает в топку уголь, рука с маузером отворачивает пробку походной фляжки. Величина глотка пропорциональна числу подброшенных лопат. Море то появляется, то исчезает за барханами. Наконец офицеры догадываются, что это уже давно не море, а белесая от марева рябь песков. По отмашке машинист дает гудок и наворачивает тормоз. Через полчаса две чертовых дюжины бакинских комиссаров разметываются расстрелом по пустыне. Их небрежно закапывают. После пяти брошенных лопат эсер задыхается и садится на землю. Паровоз ревет, тоскует и пятится от желтой прорвы – к морю. Постепенно сонный стук колес стихает, страх слабеет, и суслик наконец осмеливается вылезти наружу. Неглубоко закопанное тело до самого захода солнца еще будет в агонии. Каждый раз забывая, суслик часто будет вылезать из норки и снова прятаться, завидев, что песок под его пригорком дрожит, плывет и ходит. Наконец показавшаяся из песка рука застынет, и длинная-длинная тень поползет по залитому закатом бархану – указывая на тонкий накаленный месяц в бездне стремительно сгущающейся синевы…

7

Первую пьесу Штейна я еще как-то пережил, я только начал читать Шекспира, и «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» стала поводом осмыслить «Гамлета». Сначала я бился с ролью Розенкранца, учил текст с грехом пополам, фехтовал с Хашемом, день напролет мы учили роли, но Штейн вдруг снял меня, очень жестко, в одно мгновенье: «Ты не справляешься». И вместо меня Розенкранца сыграла Гюнель, переодевшись в мужское, причем сыграла пылко, речь проснулась в ней и обрушилась потоком. Мне же досталась роль Актера, в ней я был вял и глубокомыслен, но Штейн молчал, оставаясь поглощенным работой Хашема, который слишком уж вжился в роль и никак не мог освободиться от наваждения перерождения.

– Роль – не кожа, – говорил ему Штейн. – Не тот актер плох, кто не умеет предъявить свою преображенную сущность. А тот, кто, сойдя со сцены, несет на себе своего героя в жизнь. Бес роли сидит на закорках и мучает, и канючит, и высасывает реальность. Самоубийства и все роковые поступки совершаются в состоянии некой роли, при неспособности из нее выйти, сбросить ее.

Хашем роль переживал с горячкой, мучился ею, не мог спать, ночью вышагивал по берегу моря, а вечером снова слушал Штейна и смиренно кивал. Мать его, обеспокоенная тем, что творится с сыном, впервые тогда пришла к нам домой за советом. Отец молча слушал, возясь с приемником – жало паяльника выплетало косичку дыма. Мама, которой нравилось, что мы ходим в драмкружок, больше, чем то, что мы пропадаем в походах, успокаивала Тахирэ-ханум как умела. Тахирэ плакала и сердилась, держала в руках школьный дневник Хашема за прошлый год, перелистывала и пальцем проводила по столбцу с оценками. На увещевания мамы она не реагировала. Только сидела и плакала. Мама налила ей чаю, она не притронулась, я пошел было за Хашемом, но встретил его у калитки. Он увел мать, и Штейн после того случая перестал приставать к нему с требованием «отстраниться от себя и от роли».

Иногда после репетиций мы шли к Штейну домой. Он царил там на огромном открытом балконе. Внизу двор был полон стариковских разговоров, детских воплей, стука мяча, хорового визга. Штейн решительно ухаживал за всеми девочками подряд, был совершенным ловеласом, не просто ласковым, а духоподъемным. На парней Штейн не обращал особенного внимания, что сейчас мне кажется обстоятельством демонстративным, а за некрасивыми девочками просто-таки ухлестывал, делал их царицами. Мне лично не слишком нравилось, когда некрасивая Лида Романова вдруг расцветала и начинала командовать. И внезапно со Штейном осенью, несколько месяцев спустя после премьеры «Розенкранца и Гильденстерна», приключилось необъяснимое – он просто втюрился в Гюнель и не давал ей прохода.

В своем чувстве он был безрассуден и смел. Везде и всюду показывался с Гюнель на людях. Невысокий, с прыгающей походкой, он водил ее на набережную. Он не отвечал на приветствия и поклоны людей, которые встречали его вместе с этой ослепительной девочкой. Вот это был настоящий театр. Околдованная собственной мечтой, Гюнель шла за невысоким, остроносым человеком в толстых прямоугольных очках, горделиво рассекавшим толпу. Штейн вкладывал ее руку себе на локоть, она то терпела десяток шагов, то вынимала сразу, не очень резко. Я таскался за ними, полный слез злобы и унижения.

Всё закончилось разговором Штейна с отцом Гюнель – дядей Ибрагимом, огромным мужиком, поворачивавшим буровой замок, как велосипедный звоночек. Перед разговором Ибрагим достал из портфеля завернутый в тряпку нож и положил перед собой, глядя в глаза Штейну. Штейн быстро посмотрел на рукоятку.

Тем же вечером последовало вскрытие вен, сам позвонил в скорую, взломали дверь.

Штейна выписали дня через три, но в тот же день он лег в психоневрологическую лечебницу, почему-то за городом, недалеко от Насосного. Мы ездили к нему вдвоем, Гюнель просилась с нами, но Хашем отказал. С забинтованными по локоть руками Штейн сел на подоконник, в окне с косогора распахивалось море; он жадно закурил. На нас не смотрел, прямо-таки глотал затяжки, но потом вдруг стал говорить о «Капле», о том, что задумал «Бориса Годунова».

– А еще… Давно вам хотел рассказать. Всё никак примера в жизни не находилось. В Средние века на Пасху в городок какой-нибудь на ярмарочную площадь въезжал передвижной театр. Помосты располагались на телегах, в балаганчиках. В каждом разыгрывались сцены страстей Христовых. Народ обходил помосты и словно бы видел фильм, смонтированный по его собственной прихоти. Церковью строго был определен канон для актеров: кто и как может играть Христа, кто и как может играть Богоматерь. Ни в коем случае актер не должен быть увечным или неподобающим по виду, все одежды, и жесты, и интонации были регламентированы. Ибо не существовало для церкви более бесовской институции, чем театр. Дьявол есть отец лжи. И нет более лживого занятия, чем актерство: сегодня человек играет короля, завтра – разбойника. Однако силу искусства проницать и перерождать души церковь тоже отринуть не могла. И вот однажды актеры разыгрывали сцену из жизни раннехристианских мучеников. Святого возводили на костер, и он должен был там сгореть за веру в Христа. В тот самый момент, когда должен был загореться хворост, опускался занавес. И вдруг в один из годов в разгар представления случилась гроза, занавеску опустили, все разбежались, а актера отвязать не успели. В повозку ударила молния, хворост воспламенился, и актер сгорел. В течение трех веков церковь решала, была ли эта молния милостью Божьей или наказанием. Наконец актера канонизировали.

– Кому жизнь малина, а кому смерть красна, – сказал Штейн, сунул сигарету за ухо и помахал нам рукой в дверях, полуобернувшись.

8

У Хашема постепенно сложились со Штейном доверительные отношения. Штейн верил в своего ученика и посылал его в Москву – поступать в театральное училище. Два раза Хашем проваливался, на третий год его забрали в армию, он провел полгода в окопах под Агдамом, получил контузию, был комиссован.

Штейн к тому времени эмигрировал. Последнее, что о нем помню, – как после очередного приступа мы приехали к нему в больницу. Мы долго ждем Штейна, он выходит к нам заторможенный, измученный, опухший со сна, вежливо нам радуется и немного говорит с нами. Потом мы долго молчим. В комнате для встреч вдоль стен стоят ряды обитых дерматином кресел, точно как в кинозале. И я нахожу удовольствие в том, что мы потихоньку сидим и каждый думает свое. Я больше пытаюсь сообразить, о чем же думает Хашем. И смотрю в окно, рассуждая, почему море способно так резко менять свой цвет при смене погоды. Почему на свале глубин возникает черта преломленья, и граница мути, поднятой нагонным теченьем, становится глубокой синевой. Я вижу, как шторм гонит стада белых коней с череды выстроенных в шеренги изумрудных гор. А Штейн всё молчит, давно забыв о нас.

Штейн решил не заигрывать с таможней и оставил Хашему архив Рудольфа Абиха, надеясь его потом как-то вызволить, разведав сначала о цене. Но через три года он пропал. Известно было, что он на автомобиле отправился через всю Америку, чтобы проветриться на West Coast. В течение нескольких месяцев он звонил матери из национальных парков, в которых он останавливался на несколько дней по дороге. И вдруг исчез. Нашли его мертвым в Мексике, в индейской хижине на побережье макового острова Тибурон, в подпольном опийном притоне.

– Жить захочешь, еще не то сделаешь, – сказал Хашем, который узнал подробности из письма Лилии Львовны, матери его учителя. Он и сейчас переписывался с ней, получая короткие письма, в которых она удивлялась, почему Америку, которая так добра к людям во всем мире, никто не любит. Старушка жаловалась, что к ней никак не идет смерть, и желала Хашему доброго здравия.

Глава 19

Столяров и Разин

1

Мы с Хашемом перепробовали почти все знаменитые секции города, включая боксерскую (сбежать на дикой скорости по склону, слаломом увертываясь от встречных кипарисов и акаций, разогреться с прыгалкой и «лапой», получить на ринге искрящихся тумаков). Но всерьез нас зацепил только «Клуб любителей моря»: Столяров, друг и многолетний корреспондент Хейердала, бесстрашный мореплаватель, любитель-исследователь, далеко продвинувшийся на топливе страсти и здравого смысла, покорил нас наповал. Правда, Хашем в старших классах делил со мной эту увлеченность всё реже благодаря своей поглощенности Штейном; на меня же Столяров оказал решающее влияние. Узнали мы об Александре Васильевиче из телепередачи «Клуб кинопутешественников» о приезде на Кавказ Хейердала, искавшего здесь предков викингов – асов. В репортаже было сказано, что Столяров ведет секцию в яхт-клубе, на следующий день мы были уже там, но Столярова не нашли, а нашли через неделю, когда он вернулся из плавания. Небольшая яхта, не длинней автомобиля «Волга», стояла на стапелях под лебедкой на пирсе. Бородатый широколицый человек, весь обгоревший на солнце, пегий от облезавшей лоскутами кожи, разматывал куски бинта и примазывал их смолой к корпусу яхты. Для знакомства он приветливо попросил нас помочь и показал, как правильно накладывать эпоксидные пластыри, как проверяется крепеж снастей, из каких частей состоит парусное судно. «Самое ценное в яхте – руль и якорь, – сообщил с ходу Столяров. – Без руля никуда не доплывешь, без якоря вынесет на камни».

Добродушный, но в то же время глубоко погруженный в себя человек, открывший нам азы Вселенной, Столяров втолковывал важность походов и говорил, что тем, кто живет на берегах Каспийского моря, необыкновенно повезло: «Каспий – самое большое в мире бессточное озеро. Кровеносная его система покрывает европейскую часть России, Кавказ и Среднюю Азию. Следовательно, море наше – уникальное средостение планеты. Линза, глазное дно Земли, око, воронка колоссальной прорвы ландшафта – гор, равнин, степей, пустыни. Порог Персии, вход в Индию, Каспий полон тайн, он живой, его дыхание явно. Недаром в нем была найдена нефть, воплощение мощности цивилизации, ее питание, движитель ее истории. XX век содержал в себе апокалипсис. Гитлер воплотил собой антихриста. Он рвался к нефти, на Апшерон. На пороге Каспия, в Сталинграде, произошел Армагеддон. Мамаев курган принял в себя миллион жизней. Сталинградская битва отринула антихриста от Баку, от нефти, с помощью которой он мог прийти к победе, с помощью которой он мог сжечь весь мир, всех людей. Наши отцы и деды отстояли Апшерон. Наша обязанность – изучать и понимать Каспий. Понимать его берега, острова, заливы, его горы, его шторма, вулканы, ветра».

2

Пещеру Разина искали все, с незапамятных времен. Только Ротшильды не искали, они не выходили из конторы и считали деньги. Пещера не нужна была их воображению, как Луна не нужна кротам. Тем более они могли купить такую же.

Людвиг Нобель, 4 апреля 1889 года: «Март был занят экспедициями. Искали пещеру Разина, где русский разбойник схоронил награбленные богатства. Бродил с геологами вдоль берега, посещал острова. Угадывали скрытые подземелья в прибрежном пейзаже, закладывали шурфы в подозрительных местах. Действительно нашли два подземелья, ведшие от стертых с лица земли феодальных замков к морю. Никаких сокровищ, кроме негодной медной утвари».

Столяров однажды водил нас в специальный маршрут, соединявший все сторожевые башни Апшерона, расставленные на подступах с моря, – утомительный под отвесным зноем поход, в котором Хашем в последний день получил тепловой удар и сутки после отсыпался в приемном покое.

Башенный марафон открыл задуманную Столяровым серию экспедиций по местам походов Стеньки Разина. Вершиной должна была стать высадка на Ашур-аде, острове, который Разин не раз использовал в качестве убежища и откуда выступал в триумфальные сражения. Остров, правда, сейчас принадлежал Ирану, но Столяров надеялся при помощи морских пограничников, которые были закадычными друзьями с иранскими коллегами, получить разрешение на экскурсию. По его мысли, нас должны были туда забросить торпедным катером в субботу – четыре часа очень быстрого хода – и днем в воскресенье забрать. Но всё не складывалось.

Интерес к Стеньке у Столярова был вызван не кладоискательством, но желанием дать обоснование русской тяги к Персии. Он объяснял ее не только стремлением жителя речной страны оказаться на краю света, отыскать устье в вечность, в безбрежие. Столяров, уважая принцип Оккама, выводил всю эту метафизику из желания уйти за тридевять земель из-под государственного закона – в своеволие, в сытную жизнь.

– На родине ты холоп, на краю земли – царь. К тому же жителям России, переживавшим затяжные тяжкие зимы, тратившим половину жизненных сил на отопление жилища, теплые края уже представлялись раем, – говорил Столяров. – Дома голодно и без портов на улицу не выйти, а в походе ты и сыт, и пьян, и княжна раздетая в шатре. В каком же еще виде, кроме райского, могли казакам привидеться плодородные земли Гиркана, в которых урожай овощей снимается четырежды в год, а зимы настолько мягкие, что простого очага достаточно для отопления жилища. Первое, что сделал Разин, – он попросил ленкоранского хана оделить его казаков землей, чтобы они могли на ней честно жить и служить ему праведно. Некоторые казаки пошли в поход вместе с женами и детьми, тем самым демонстрируя свои мирные поселенческие намерения. Но хан ответил им пословицей: «Если придут к тебе враги и попросят дочь твою – отдай, но не воюй. И если придут к тебе враги твои и попросят жену твою – тоже отдай, но не опустошай народ свой войной. Но если придут к тебе враги твои и попросят пядь твоей земли – подними войско твое и отдай жизнь свою, но пяди отчизны не уступи». Тут-то всё и началось.

Мы упрашивали Столярова рассказать у костра какую-нибудь небылицу о Разине, которые он собирал как этнограф по здешним селам или когда ездил с Хейердалом в Иран. Рассказы эти мы обожали слушать перед отбоем. Помню повествование Столярова о какой-то поддельной грамоте, которой казаки хотели убедить шаха в том, что они послы и что их более шести тысяч вместе с женами и детьми. Что сам царь русский просит у шаха для них земли плодородной, а отплатят тем, что послужат ему в военном отношении верой и правдой. Получив отказ, казаки устраивают грабеж и отплывают в море, прячутся на островах. Персы совсем не мореходы и боятся моря, вот почему казаки на море чувствовали себя безнаказанно: флот персидский был неумел и нерешителен. Зиму казаки провели вблизи Ашур-аде – в пределах Горганского залива, образованного полуостровом, который изобиловал лесами. Казаки устроили при помощи пленных ров и баррикады из стволов и колючих лиан. В лесу было полно оленей, зима миновала сытно. Весной персы выбили их из крепости, и тогда они отплыли к северо-восточной оконечности полуострова, но не смогли там укрепиться и бежали – на Ашур-аде, заболоченный в те времена изрядно, там водилась только птица. С этого острова казаки сделали дерзкий выпад и захватили множество женщин. После чего предались оргии, предназначенной заглушить горечь поражения. Эта история терзала наше воображение. У нас сжималось сердце и пылала кровь в жилах. Остров в темноте горел россыпью костров у шатров, пьяные казаки много суток лежали в забытьи. Несчастные разноплеменные женщины, вырванные из уютного чрева гаремов, обезумев от лишений, в полуживотном состоянии бредут вдоль берега моря, стеная, взывая к штормящему Каспию. Податься некуда, некоторые бросаются в море. Детей им с собой взять не разрешили. Некоторые подчиняются своей участи и прибегают к защите новообретенных хозяев. Море никак не успокаивается. На острове голодно, нужно отплывать на север. И легенда говорит о том, что Стенька приказывает убить всех женщин, чтобы умилостивить Каспий, – засыпая в палатке, мы прямодушно рассуждали о том, как могли бы происходить эти казни. Такова страшная реальность романтического мифа об убийстве персидской княжны.

Вообще Стенька представал в легендах сверхчеловеком, своеобразным жрецом, с которым судьба обращается с безукоризненной лаской. Его харизма и совершенное военное везение составляли религию для его казаков. Он заклинал своих воинов от пуль, они выстраивались к нему, как выстраиваются к старцам за благословением. Еще Стенька заговаривает раны, умеет уплыть из тюрьмы на нарисованной лодочке, освобождает город от комаров, предвидит засаду. Любимое место Стеньки – устье Куры, где ход рыбы значительный и плавни обширны, как на Волге, здесь есть где схорониться. Однако угроза быть окруженными с земли всё же была велика, так что часто казаки выходили в море, где с какого-нибудь небольшого острова горизонт дозорными просматривался превосходно. «В утверждении Туркманчайского договора в российском посольстве в Персии принимал участие доктор Аделунг, – говорил у костра Столяров. – В Тегеране, кроме врачевания сотрудников миссии, он был занят контрразведывательными действиями против англичан. Британцы имели при шахе значительные силы влияния, которые в конечном счете и решили участь посольства с помощью искусно разыгранной интриги. Как раз Аделунгу и принадлежит большинство сведений о Разине, собранных со стороны персов». Персы хорошо запомнили старшину Разина, колоритную личность. Воеводой Степан назначил себе русского священника, ходившего с железным посохом, которым вертел, как тростинкой. Старшина этот (имя его неизвестно), кроме того, что ввел у казаков в употребление полые ядра и пули, набитые хлопком, смоченным нефтью, – однажды придумал такую хитрость. Разина сильно привлекал Астрабад – город в Мазендеране. Он был почти нежилой, поскольку представлял собой собрание увеселительных дворцов. Богатство и женское их содержание возбуждали среди казаков волнение. Наконец Разин отправился в Астрабад на поклон к хану. Поп с железным посохом приказал казакам сабли спрятать на спинах. Степан, одетый в собольи одежды, сел с ханом говорить, достал саблю и стал ею хвастаться. Хан тоже велел подать ему оружие. Тогда поп разит посохом темечко начальника стражи, казаки, стоявшие в строю, вытаскивают – каждый со спины соседа – сабли и шинкуют персов. Разин сам срубает голову изумленному хану.

Походы наши по побережью более или менее совпадали с местами высадки Разина. Особенно живо казаки нам представлялись на полупустынных островах, если нам доводилось на них оказываться. На привалах Столяров рассказывал о всяческих легендах и мифах, сложенных о пещере Разина. То ее описывали как подземный ход под морем к острову Наргин, где в какой-то нише имелась примета: остатки алтаря йезидов – выложенный лазурными плитками павлин; эта многокилометровая пещера часто затоплялась нефтью с водой и оказывалась непроходима, люди гибли в ней от сероводородных выбросов из близко залегавшего пласта. То считалось, что пещера эта теперь далеко в море, а оно сильно с тех пор поднялось, метров на десять, поглотив останки древних прибрежных поселений, как еще раньше поглотило Итиль в дельте Волги. То вообще говорили, что пещера Разина на безымянном маленьком островке, который теперь даже и просто банка; а то болтали, что Разин на Артеме схрон устроил. Но мы-то знаем на своем острове любую дыру – однако же не ко всяким дырам нас подпускают. А еще коллективная фантазия горожан, привыкших к тому, что при прокладывании водопровода в Старом городе непременно открывается какая-нибудь катакомба, крипта, лаз, рисовала, что на месте разинской пещеры поставлен какой-нибудь знаменитый дом города: «Дом Ахундова» (большевистский хан, воровавший народную нефть), «Дом Багирова» (протеже и подручный Берии, Багиров – та самая нелюдь, что заставила невысокого поэта Антокольского встать на табуретку и с нее читать стихи; весь город втихомолку оплакивал поэта) и «Дом Брежнева» (чьи галереи видны с любой точки прибрежного бульвара; стоит дворец в густом нагорном парке, полном исторических захоронений, специально был построен для генсека, который в нем побывал лишь однажды, в последнюю осень жизни, в вязком старческом бреду: весь город тогда согнали вдоль трассы, ведшей из аэропорта, махать флажками перед спавшим за черной шторкой паханом; три года после ювелирный завод расплачивался за золотой кинжал с сапфирами и рубинами, проглоченный сначала Альцгеймером, затем смертью).

Пещеру Разина мы искали всегда, если отправлялись не в Мугань и не к Гиркану. Подводные раскопки у Бяндована, где некогда стоял город, бывший узел Великого шелкового пути, тоже были посвящены грабежам разинцев: саперными лопатками на семиметровой глубине прокопать сотню метров разрушенных дувалов – дело нешуточное. Но единственная находка совершилась на суше: Столяров чудом откопал в каком-то неприметном пригорке, заподозренном им еще несколько лет назад, три комплекта женских останков, завернутых в истлевшие ковры. Один из них был мумией, показавшейся привлекательной: до сих пор в глазах стоит смуглое ее, с прямыми скулами, гладкое лицо, отчетливо живое; я отвернулся, когда Сикх снимал с нее лоскуты платья… Скелеты мы сдали археологам, которые датировали их XV веком и больше интересовались коврами, чем костями. Обрывок ковра Хашем сумел утаить, и я его потом видел на стене в квартире Штейна.

3

Мугань – степное море, равнинный простор прикаспийского Закавказья, ограниченный Араксом, Курой и персидской границей. Приморская часть изобилует солончаками и солеными озерами.

В целом в Мугани полынь господствует наравне с курчавками, библейскими каперсами, чье одноночное цветение мы сторожили, чтобы разжиться для коллекции редким бражником – слепым или глазчатым – эти бабочки наподобие колибри зависали над цветками каперса с шелестящим трепетом, будто кто-то листал книгу, опирались на спираль хоботка. Каперс знаменит был в наших походах наравне с лакрицей, которую звали мы «сладкий корень» и чье сочное корневище способно было пригасить жажду, с цветастыми небесными дельфиниумами, съедобными мимозками, чьи зерна маслянисты, чуть горчат, но рождают призрак сытости. Камышовые заросли вокруг озер подымают в воздух нездоровье болотной лихорадки, посетившей меня однажды, благодаря чему я видел в море на Артеме парусник из стекла – хрустальный парус его полоскался при смене галса, он шел на мель и взмыл над ней, пропал…

Дожди и снег с Мугани зимой размешивают на солончаках соль с грязью, разливают озера и до весны одушевляют степь воскресшей зеленью трав, стадами овец, дымом кочевий. В восточной части Мугани сеть каналов, ведущих от Куры, орошает поля – пшеницу и сезам.

4

Столяров ведет велосипедный поход, из-под шины заднего колеса его «Украины», просевшей под нагруженным, чуть вихляющим багажником, вырывается струйка пыли, педали медлят на разрыхленных копытами домашнего скота участках. Болотца, заросшие камышом – недвижным сейчас и гремящим от дуновенья, – в сумерках исторгнут звенящие столбы комаров. Из-под куста гребенщика выстреливает заяц, бьет в обод переднего колеса, перелетаю кувырком через руль, велосипед рушится на меня. Привал, необходимый для выправления «восьмерки». «Лучшая стоянка – полшестого», – кричит Сикх, и слова его передаются на разный лад возбужденными восклицаниями по походной цепочке. Поговорка эта нам давно известна, мы знаем, что место для стоянки следует выбирать проворно, не теряя времени, оставшегося до захода солнца, на подбор красот и удобств. Впереди через степь перегоняют скот два чабана в плащ-палатках и курчавых бараньих шапках, лучше всего предохраняющих от зноя. Бесхвостые псы с обрезанными ушами отстают от отары, чтобы попасти нас. У меня к раме принайтовлена палка от собак, я прикидываю, успею ли спороть. Овцы подняли косу пыли, наполненной клубящимся закатом. На берегу арыка, через который утром переправимся вброд, ставим палатки. Хашем укладывается под небом и что-то бормочет, раскладывая вокруг спальника полоску овчинки, разрезанной по спирали. Овечий дух отпугивает фаланг и каракуртов. Отары гонят в степи впереди лошадей и коров, ибо овцы, благодаря густой шерсти нечувствительные к укусам каракурта, успевают растоптать паучьи гнезда.

В костер для дыму, чтобы отогнать комаров, кладется сырой камыш, раскуриваются соцветья рогоза. Хашем достает из чехла гитару, заунывно настраивает. Рагимка шепотом, потихоньку от Сикха, аккуратно излагает небылицу:

– Здесь на Мугани в болотах водится золотая змея. Местные ее называют гызыл илан. Она огромная, как анаконда. Прячется в толще трясины, в плавучих островках. Блеет, как овца. Питается корневищами камыша. Золотая она потому, что чешуя у нее крупная, как у динозавра, на солнце горит.

– Да ладно заливать, – Нури усмехается сдержанно, чтобы не спугнуть очарование тайны. – Травоядная анаконда… Хотя кто его знает. Я однажды, когда на хлопок под Пушкино всей школой ездили, видел на кусте, в самой коробочке цветка, золотую лягушку. Клянусь. Как будто металлическая. Вдруг как прыгнет. Я испугался. Думал, ядовитая.

– Надо Сикха спросить.

– Чур не я. Чтоб мне попало, да?.. – тянет жалобно Рагимка. – Слушайте лучше. Хашемка рассказал – не знаю, правда, нет. Сикха спросить надо.

Хашем поднял бровь и взгляд от грифа.

– Короче. В Египте математика была жреческой наукой. Существовали рецепты вычисления передвижений звезд и геометрических построений, но не существовало доказательств. Математика была тайной магией. Теоремы появились только в Древней Греции. Знаете почему? Потому что в Афинах была демократия, нужно было везде доказывать свою правоту. А в Египте – как сказал фараон или жрец, так и надо делать, никто не рассуждал…

Забренчали аккорды, неуверенные, с промахом по болезненным железным струнам, от которых резаные пальцы никак не желали дубеть. «Четвертые сутки пылают станицы…» – проклятая песня, мне все песни у костра казались шумом, мучением, я не понимал, зачем они нужны, уходил подальше от лагеря, а Хашем впитывал всё артистичное и с апреля выдавал «Поручика Голицына», «Здесь птицы не поют…», две-три песни Высоцкого.

– Хашем, а Хашем, как это – корабль-император?

– Корабль «Император» – это британский крейсер «Император Индии», он прикрывал отход русских войск из Крыма.

От костра иногда слышалось: «Дым, дым, я бедный, не богатый. Дым, дым, я бедный, не богатый», – так заговаривался дым от костра, текший в безветрии то в одну, то в другую сторону.

– Александр Васильевич, а это правда, что только в справедливых странах распространена математика?..

– Правда. Почему не спите еще? – Столяров поднялся к костру от арыка с полотенцем и мыльницей в руке.

Над Муганью волнами ходит стрекот саранчи, редко где вскрикнет цикада. Небосвод стремительно смежает веки. Солнце расплавленным мениском дрожит над горизонтом. Лица темнеют, глаза увлажняются блеском. Сикх раздавил в аптечке драгоценный пузырек с марганцовкой – и ему кто-то подсвечивает фонариком, пока он ссыпает тусклые кристаллы в фунтик, свернутый из обрывка газеты (отравления – полоскать желудок; укусит змея, паук – еще до сыворотки – срочно ввести двухпроцентный раствор внутривенно).

Вдали пастух согнал в кучу овец, посохом раскопал вокруг в ямках землю, поджег. Восемь высоких огненных столбов встали беззвучной оградой. Овцы еще плотней сгрудились, отсвет пламени полощется по их стеснившимся спинам, бокам.

5

В самом начале апреля в ознаменование нового походного сезона мы исследовали новорожденный грязевой остров. Море у Апшерона всегда дышит – и лоцманские карты не работают полноценно. Почти все старые и новые банки – распростертые мели в море, коварно располагающиеся далеко от берега, своим происхождением обязаны вулканической деятельности. Грязевой остров не новость, грязевых вулканов достаточно на суше к югу от Баку – это такие расплывшиеся пригорки, залитые застывшей столбиками ячеистой грязью. Но именно рождение на глазах в море живого геологического существа, особенная его оживленность, даже телесность, с какой существо это кипело и показывалось из моря сквозь вспухшесть земной коры, – всё это волновало и удивляло необыкновенно. Утром в яхт-клубе Сикху доложили, что в двадцати пяти милях от берега близ деревни Шевелян поднялся вулканический остров. Прибыли мы к нему на двух шлюпках и ялике уже на закате. Вокруг лежал штиль, на нем переливались разливы нефти – поодаль пятнами, а вблизи сплошняком. Белевшая макушка острова при приближении оказалась птичьим базаром: гигантская стая птиц множества пород и размеров поднялась в воздух и стала кружиться над нами, осыпая градом помета. Остров был залит горячим грунтом вулканической грязи. Шершавый, неудобный для шага, весь в пузырях, топорщившихся тупыми столбиками, он был усыпан птичьими яйцами, которые не требовали круглосуточного высиживания. Больше километра в окружности и высотой около метра, остров утробно гудел, просыпаясь ревом и всплеском грузных грязевых фонтанчиков. Наотмашь пахло нефтью. Я встал на колени, разбил, расчистил, лег на едва терпимый кожей грунт, чтобы всем существом почуять недра. Они пробрались в меня, кипящая нефть обожгла внутренности. Ребята кинулись собирать яйца, для коллекции, птицы били нас сверху, Сикх кричал, что брать разрешается только по одному каждого вида. Кашкалдаки, нырки, речные утки, гуси-пискульки, серые, белолобые, цапли, каравайки – оглушительно гоготали и каркали на все лады, били нас в шею, в головы. Удар гусиного крыла сравним с ударом палкой. Мы защищались веслами и выдернутой с ялика мачтой. Багряное солнце билось и секлось в неистовой молотьбе кружащих птичьих крыльев. Уже в сумерках выйдя из окружения плавающей нефти, мы зажгли ее и, долго уходя в ночь, любовались зрелищем полыхающего моря. Огненными периодами оно окружало остров, над которым носились стаи растревоженных птиц.

6

Весной девятого класса Сикх собрал у нас свидетельства о рождении для оформления летнего допуска в погранзону. Вернул их только через три недели, ибо тем летом собрался вести нас в недельный поход в первую зону, с самым строгим допуском, – на озеро Ханбулан, в наделы давно обещанного Гиркана.

В тех местах костер не разжечь, почва – не земля, а подушка листового перегноя. Деревья – каштанолистный дуб, дзельква, железное дерево, часто многоствольное, ажурно статуарное, скульптурное, ибо растет медленно, неподвижно, тихоход среди остальных деревьев.

Многие деревья в Гиркане, как здания, как храмы, останавливают, захватывают взгляд – гигантские организмы с расщелинами, полными воды, мха, со своими ручьями, которые как в горах – образуются где-то вверху в кроне, на незримых уже этажах, потихоньку, напитываясь из туманов, или росой, или влажностью стопроцентной при перепаде между тенью и нагретым полем верхней листвы, по струйке капли собираются в трещины, дают ток ручейкам. В дуплах и расселинах стоят озерца, полные глухого сумрака, листьев, собранных с верхних этажей крон искр солнечного света. На одной из стоянок я нарвался на водопой шершней, который те устроили в расселине ствола: желто-черное лоснящееся стадо гигантских насекомых густо облепливало намокшую, замшелую кору.

Утром Сикх привел нас к царь-дереву: каштанолистному дубу-гиганту, одному из трех самых древних деревьев в Гиркане. Когда мы увидели его, мы одновременно увидели и себя – крохотных, тянущихся цепочкой друг за другом по тропе через сумрачную огромную поляну, по краю которой под переброшенными стволами стынет ручей, меж ярких рощиц гибкого, с глянцевитым стеблем бамбука.

«Этому дубу больше восьми веков. Старики перед тем, как идти в сорок первом году на войну, приходили к нему. Аксакалы говорят, что дерево с тех пор не изменилось. Стоит дуб, как и стоял, будто время не прошло», – говорит Сикх, оглаживая ладонями уходящий вверх ствол, от высоты которого кружилась голова, будто предстояло ступить и провалиться ввысь, в прорву кроны.

Темный влажный лес, свободный от травяного покрова и подлеска, одновременно дремучий и просторный, влек перспективой, составленной новыми и новыми сводами крон, хранящими верхний тайно-близкий мир, осеняющими всё новые и новые колоннадные поляны.

Полдня мы просидели у норы дикобраза под гребнем оврага, играли в шахматы, поджидая, – пока не появился фырчащий, сердитый старик на коротеньких сильных лапках, с подвижным мокрым носом, и свет фонарика повернулся, потек в его иглах. Дикобраз спрятался, но скоро снова вылез, сердито расшвыривая землю, затопал к ручью.

Нижний пояс Гиркана по краю прореза́лся заброшенными биджарами. В шестидесятых годах забетонировали отводную плотинку на Ханбулан, перестали высевать рис. Долгий луг, со всех сторон объятый уходящим в гору лесом, залитый парящими островками тумана, пересекался нами на рассвете. Две белые стреноженные лошади плыли вдалеке в травах.

От дебрей низменности мы поднялись в лесной пояс гор – к хребту, изрезанному оврагами. Загадка: почему этот крохотный участок выстоял перед кавказскими оледенениями, – в силу чего, входя в Гиркан, вы переступаете за порог ряда геологических эпох, входите в третичный период, полный уникальных реликтовых растений. Сырость и сумрачность низинного леса, сказочно заросшего сассапарилью, плющом, обвойником, древовидными лианами, похожими на распятых, растерзанных, высохших меж ветвей старух, на которых – на их растянутых обезьяньих руках, животах, ногах – можно бешено раскачиваться, подтягиваться, перелетать с одной на другую.

Выше в горы тянутся заросли айлантуса – шелковой акации, ее дурманные, облепленные бархатистой влажной пыльцой розовые соцветия в перистых, разлетающихся кронах напоминают хохолки венценосных журавлей. Извивающаяся, сплетенная колоннада железного дерева перемежается вертикальными древесными селениями дубов с глубоко изрытой обомшелой корой.

Тропа выводит к Ханбулану – протяжной водной толще с крутыми берегами, полупрозрачно заросшими железным деревом, дубом. Сквозь листву и витую телесность стволов слепит отражением солнца водная гладь, оправленная терракотовыми склонами. Они испещрены полосами урезов: уровень воды в Ханбулане колеблется сильно – щедрость изменчивей скупости. Единственный мощный водосбор на подступах к Ирану, озеро подымает, питает выше по склонам светлые грабовые и буковые леса, среди которых разлетаются ясные рощи грецкого ореха. Ближе к хребту лес полон света, тишина становится звонкой, крик – долгим, не гаснет, как в низине, поглощаясь сплетеньем растений, прелой, пружинистой, как стог, землей. Множество эндемиков и десяток исчезающих видов растений. Рысь, косуля, вепрь, медведь, леопард, дикобраз, похожие на мумии гнезда шершней, гигантские слизни: размером с собаку, ползучий гад агатовой прозрачности, живущий десятки лет и дышащий легкими, а не кожей, был обнаружен мной поглощающим крышку котелка…

Сейчас ясно, что тогда в Гиркане недра будоражили по-особенному. Источавшийся ими звук не был простым протяжным звоном нефти в соляных куполах, в песчаных ловушках, скрежетом и скрипом синклиналей, как в основании Апшерона, на излете Большого Кавказского хребта, погружающегося в море. К Ширвану уже свободно журчали, вздыхали, длились и запевали гармоники, замысловато прогуливаясь мелодикой по октавам. Такое звучание легко модулировать акустическими контурами: получится электронная музыка медитативного содержания. Я слышал недра не ушами, мне не нужен был переводчик, порой эти движения силы коры приводили меня в трепет, как снизошедшая музыка композитора, как нечленораздельная, слышимая мозжечком, божественная речь пророка. У меня нет никакого музыкального слуха, и я приходил в ужас от мысли, что, возможно, хлеб отдан человеку не беззубому, а с зашитым ртом, что воду подают не жаждущему, а зараженному бешенством – водобоязнью. Я помнил рассказ Хашема, пересказавшего из книжки, как Чайковский в детстве бежал ночью к матери в постель, моля избавить его от музыки, поразившей его сознание. Но меня звон недр нечасто доводил до трепета, разве что землетрясение могло щелкнуть по барабанным перепонкам, шесть баллов, трещины по штукатурке, семьдесят километров от берега до эпицентра, шесть утра, никто и не слышал, я провожу ладонью по стене, рука бледнеет от побелки… В Гиркане некое новое, невиданное в иных местах движение взяло близкую, высокую ноту, будто неживое распевалось определенно животным голосом. Очевидно, могучи были отложения растительно-животного мира на фоне всеобщей безжизненности миллионов лет оледенения: всего два или три километра отделяют выжженную степь от вечного барочного буйства Гирканского леса. Шуршание опавших слетевших и истлевших за миллионы лет листьев, стволов – миллиарды тонн накормившей будущее древесинного локуса органики; топот, хруст и визг хищников и жертв – спрессованный из множества эпох тучный шум дышал мне в позвоночник сквозь каремат и спальник…

7

Квинт Курций Руф, красноречивый фантазер-биограф Великого Александра, устами Столярова сообщил нам будоражащую историю о том, как в 330 году до нашей эры царица амазонок Фалестра посетила вставшего на юге пред Гирканом Александра Македонского. Оставив войско на Мугани, лишь с тремястами телохранительницами она преодолела Гиркан и приблизилась к лагерю греков. Пристально осмотрев вышедшего к ней Александра, она сообщила, что хоть тело его несоразмерно его величию, но тем не менее она желает зачать от него ребенка. Александр согласился подарить ей тринадцать дней своего мужского внимания. Фалестра так и не зачала от великого огня. Тем не менее подростковое наше воображение заполыхало дебрями Гиркана, подожженными яростным, но несжигающим тайным огнем наготы амазонок, утешавших себя воинами Александра. Телесные сжатые огни раскачивались на лианах, провисших над ручьями, перетекали с берега на берег, я слышал слабое пение, я длился ему вослед, задыхаясь от летящей навстречу чащобы, полной непроходимости и шакальего воя, гнавшего меня, пригибавшегося под перекинутыми стволами, по колено в ручье (опустить раскрытую ладонь, распознать направление течения) обратно к стоянке.

«В течение сорока миллионов лет Гиркан пребывает в примерно одном и том же виде: здешние эндемики – реликты третичного периода, одна из неразгаданных тайн природы. Организм Гиркана отточен эволюцией как никакой другой. Как развивался этот оркестр древней флоры? Почему именно он выстоял целый ряд вечностей, эпохи наступления пустыни, вторжения ледников? – ставил перед нами вопросы Сикх, озаренный отсветом костра, худощавый, ломкий. – Я мечтаю о том, чтобы Гиркан входил в ожерелье мировых драгоценностей природы, чтобы отныне здесь была не пограничная зона, а природоохранная, чтобы перл эволюции был открыт для изучения лучшими биологами, геологами, зоологами. В Гиркане должен быть обеспечен свободный ход мировой научной мысли. Но прежде его необходимо хотя бы показать миру, научной и просто любознательной общественности, которая даже и не подозревает о таком сокровище. Я мечтаю, чтобы здесь, на берегу Ханбулана, был построен Центр природы и науки, снабженный аэропортом для связи с главными заповедниками мира: кантата Большого каньона, мшистый тетраэдр Мачу-Пикчу, молочные от тумана бухты Курил, готика норвежских бухт, луговые лона Новой Зеландии, сиреневые Мальдивы… Наша дымчато-багряная осень на отрогах Талышских гор в полном праве встать в этот ряд!» – так говорил нам Сикх.

8

Ширван, собственно, был для Хашема скрижалью. Карту древнего Израиля Хашем переносил на Ширван контурным методом, которым мы пользовались на Артеме для изображения Голландии: кирка и мотыга, ямки и борозды.

Я полюбил уходить в Ширван затемно, встречать рассвет, шел под звездами, держась за низкую ручку ковша Большой Медведицы, или без них – наугад, только сторонился стены камышей, но, уклонившись от озера, шел, уже не опасаясь, с палкой от змей, всегда готовый провалиться по колено в зазыбившийся пригорок, полный писклявых песчанок, прянуть в сторону, замереть, дождаться, когда затаенные звуки ночи вновь сомкнутся надо мной, засуетятся, замельтешат, заволнуются и потом вдруг расступятся и потихоньку замолкнут совсем, когда турачи проснутся в зарослях гребенщика горнистами, когда ударит вспугнутый первый, тяжко шарахнется другой, а я пойду себе, уже заблудившись, снова оглядывая предрассветную степь кругом. Я фотографирую эти линии – детеныши и самки редко идут след в след с самцами, оттого и след самцовый – жгут, вокруг которого вьются, танцуют, сплетаются тонкие пунктиры, но как точно ступают! Трехпалый орнамент рассыпан зернами.

Потом Хашем расскажет о судьбе Столярова, и я пойму, как целовать простор безбрежный, будто смерть в уста, я осознаю безумие, сознание одиночного предстояния перед Богом. Учитель говорил: «Кругосветное плавание не форма психического заболевания, а способ жизни на воде. Люди отправляются в двойные, тройные кругосветки целыми семьями, так как нет ничего проще, чем на моторной яхте на автопилоте идти куда пожелаешь, суда сейчас строят непотопляемые, комфортней иной квартиры, моей уж точно». Заблудившись в Ширване, я часто вспоминал Столярова, дожидался ночи и (как учил великий Сикх, дорогой Александр Васильевич), закинувшись навзничь, принимал ринувшееся на грудь глубокое, до жути полное звездной массы небо, стараясь ориентироваться в нем, запоминая, как числа, нумеруя справа налево по удалению, расположение серебряных зернисто-пылевидных скоплений. Со временем я вспомнил и развил уменье – нужно проникнуть в небо настолько, чтобы звезды простерлись по всему куполу глубиной и можно было повернуться, осмотреться, найти свой телесный угол в полусфере, который верно бы направил на восток… Перед тем как заснуть, я вставал и ногой прочерчивал канавку, ставил стрелку, чтобы с утра быть точным. Полярной звезды мне было недостаточно.

9

Спросил однажды Хашема: почему ты занимаешься птицами, животными, степью, зачем тебе всё это, когда ты мог бы пойти по селениям, распространять свои идеи, заняться миссионерством, найти посредников, обезопасить себя несколько, укрепить? Хашем ответил простой историей, изложенной Хлебникову Миюхесом, легендарным бакинским цадиком, к которому вслед за Блюмкиным захаживал любопытный Абих. Хлебников приходил к Миюхесу изучать каббалу, хотел сам написать каббалистическую работу, ибо «тридцать два – число букв русского алфавита обладает святой сакральностью: десять из них можно заменить цифрами, а оставшиеся двадцать две буквы привести в соответствие с еврейским алфавитом…».

Хлебников спросил Миюхеса: есть ли предвестия, когда придет еврейский мессия? Миюхес ответил так:

– Спросили мудреца: что делать человеку, которого приход Спасителя застал с саженцем в руках, что делать ему прежде всего? И ответил мудрец: «Сперва посади свое дерево, а потом уж беги навстречу».

Хашем помолчал.

– Так вот, – сказал он, – я всё еще сажаю дерево.

Глава 20

Хрусталик Ширвана

1

Утром, едва продрав глаза, я водворяюсь на пост, под смотровой навес кордона. Сначала через объектив осматриваю ближайшие окрестности. Ильхан моет туалет – разводит хлорку, выплескивает ведро внутрь, выметает толстым букетом полыни. Вижу, как в дверном проеме сарая, залитый полосами света сквозь щели в стенах, Хашем возится с хубарой, кольцует ее, прежде целуя. Самочка хубары вся тонкая, девичьей внешности: нежный разрез миндалевидных глаз, кротость облика. Зато брачный танец самца хубары – настоящий пернатый буран. Самец распушает жабо, вскидывает хохолок и грозно мечется в траве, изыскивая удобное место для атаки.

Затем крепеж штатива щелкает, и объектив меняет угол. На озере я вижу первых в эту осень фламинго, вижу ломовой взлет черной стаи кашкалдаков. Я хорошо знаю этот протяжный шум: звук уходящего в пропасть поезда. Вижу метелки тростника, на которых раскачиваются цветастые зимородки, косясь одним глазом вниз, сторожа малька.

Затем на востоке далеко-далеко вижу идущего человека. Постепенно марево становится жиже, дает узнать: Рустем, с полиэтиленовым пакетом в руках. До его прихода почти час. Чайник успеет вскипеть. Я иду умываться.

2

Кайт и дельтаплан Хашема все штопаны и перештопаны: он их подклеивает и подшивает. Когда он рыскает в небе, ловит верный поток, заплаты трепещут и полощутся. Дельтаплан используется Хашемом только для специальных нужд, когда требуется широкий обзор: подсчет джейранов, учет и перемещение хубары, которая сызмала приучена к тому, что дельтаплан – это их матка, что полотняная, поскрипывающая растяжками, похлопывающая тканью буква дельта в небе есть их бог, родитель и вождь. Хашем разбрасывает с дельтаплана оперившихся птенцов хубары, и этого – чувства первого полета – достаточно для импринтинга. При виде дельтаплана, кружащегося над степью, хубары собираются в стаю и отправляются за Хашемом. Это единственный импринтинг, который он позволяет себе оставить на память птицам, чтобы потом их спасти.

В силу отсутствия высот в Ширване взлет дельтаплана с буксира-катапульты – опасное приключение. Необходимо выверить направление ветра, подобрать правильную длину веревки, выбрать единственно верный угол атаки, при котором не произойдет срыва потока.

Старт дельтаплана – аттракцион для егерей, к которому они подходят как к молитвенному празднику. Лучшая катапульта – ГАЗ-66 – веселая допотопная развалюха, с отлетающими на ходу дверями и провалившимся полом. С ее помощью, умело работая сцеплением и газом, изменяя на подхвате тягу, Хашем поднимает в воздух аппарат – после нескольких падений с десятиметровой высоты; рыхлая почва, умелое группирование, поролоновые наколенники.

В прошлом году Хашем решил собрать моторный дельтаплан, но работа пока не идет, дело требует вложений. Тем более что неясно, как хубара будет реагировать на звук мотора.

Пока все упования Хашема – на параплан, взлет которого не связан с ужасами катапульты. Сделать его не так уж и трудно, все расчеты наготове, но снова всё упирается в дорогостоящие материалы.

3

Дождь в Ширване – драма. Устрашающе, как брюхо Лапуты, надвигается полукруглый юбочный край грозового фронта. Соски смерчей гуляют под ним. Штормовой шум ветра нарастает вверху, в наползающих косматых рулонах облачности. Внизу еще затишье. Молния гуляет в лиловой темени, выхватывая пятна степи. Стадо джейранов обгоняет то сгущающиеся, то тончающие смерчи. В такую погоду мы много разговаривали с Хашемом. Вспоминали.

…Кличка Александра Васильевича Столярова – Сикх – возникла после его рассказа о приключениях батальона сикхов в Баку в 1919 году, когда эсеры призвали на помощь англичан.

Что значит быть Столяровым, судовым механиком по профессии, действительным членом Географического общества СССР по званию и профессиональным путешественником по призванию?

Быть одержимым трансокеаническим плаванием и всю жизнь посвятить подготовке к нему. Весну и лето руководить кружком мореходов, проводить с подростками время в походах и экспедициях, а зимой пропасть в штормующем море на двадцать – больше суток. Пятьдесят раз переплыть кипящий ледяной котел Каспия вдоль и поперек. В одиночном плавании метаться по периметру и челночными бросками, без захода в порт. Несколько раз лишаться хода: все паруса разорваны в клочья, снасти оборваны, обломана мачта.

Быть пораженным в юности известием о кругосветном плавании Марселя Бардьо, отныне погрузиться в историю одиночных транс-океанских плаваний, выучить наизусть книгу Джошуа Слокама «Один под парусом вокруг света», быть пораженным наповал мечтой о кругосветке. Похоронить жену, посвятить себя воспитанию сына и дочери и только к сорока годам получить возможность начать строительство яхты. Два года переделывать списанный вельбот и на нем – впервые в истории Каспия – отправиться осенью в одиночное плавание по маршруту Баку – Махачкала – Баутино – Шевченко – Красноводск – Баку. Через три года зимой пересечь Каспий по меридиану. Еще через десять лет, поняв, что страна обрушилась вместе со своим мифом-колоссом и во мгновение ока миллионы людей стали бездомными, решить, что его дом – Мировой океан, и 7 июля 1992 года отправиться на шестнадцатифутовой яхте «Лена» в свое первое одиночное кругосветное плавание. Дойти до Астрахани, подняться под мотором по Волге, по Волго-Донскому каналу и спуститься Доном в Азовское море, дальше – в Черное. Через месяц прибыть в Новороссийск и ожидать загранпаспорта, голодать, продавать снаряжение для закупки тушенки, дожидаться подаяния от мифических спонсоров и принимать подарки от моряков. Наконец выйти в зимний шторм и под Анапой лишиться половины мачты. Еле-еле дойти до Феодосии, встать на ремонт, но быть обруганным и выдворенным начальником порта. Снова уйти в шторм, чтобы передохнуть в Ялте и встать чиниться в Севастополе. И только в августе достичь Канарских островов. (Запись в дневнике: «Осип Мандельштам в своей прозе очень хвалил начальника Феодосийского порта, друга Максимилиана Волошина. Писал, что задушевный был человек, позволял поэту жить в его кабинете с видом на рейд. Мой случай утверждает о начальнике этого порта совершенно обратное. Видите ли, он принял меня за участника буржуазных крысиных бегов».)

Пойти на Барбадос, вдоль Малых Антильских островов, достичь Пуэрто-Рико и встретить новый, 1994 год в Сан-Хуане. Выйти из Бальбоа, пройти Галапагосские острова, осенью прибыть в Брисбен. Рождество встретить в Кернсе и сразу пойти на Дарвин, оттуда на Кокосовые острова, на архипелаг Чагос, Сейшелы и Джибути. Вблизи берегов Сомали быть ограбленным и чудом избежать расстрельной участи: спасло то, что Сикх – русский (единственная выгода перед англосаксами проявляется в лапах пиратов), плюс один из пиратов убедил товарищей беречь патроны. Еле-еле, почти без воды, дойти до Джибути, где отмокать до отбытия на Ассаб и Массауа. От Суэца взять курс на Лимассол и Афины. У острова Лерос ночью попасть под шквальный шторм и всю ночь жечь фальшфейера и пускать сигнальные ракеты, чтобы кто-то заметил и спас от выноса на камни: якоря держали плохо. На рассвете быть отбуксированным рыбачьим баркасом в открытое море. И, наконец, через несколько дней в Эгейском море у мыса Сунион пересечь собственный курс, проложенный здесь три года назад. (Запись в дневнике: «Без соучастия Бога и помощи яхтсменов путешествие мое было бы невозможно. Верно сказано в Книге Ионы: моряки – самый набожный народ».)

Через четыре года, найдя себя на суше в полном одиночестве посреди опустевшего города (дети создали семьи, родили ему внуков и давно переехали в Россию), отправиться в следующую кругосветку, но теперь на совсем крохотной, десятифутовой лодке.

Стать морским бродягой, мировым скитальцем, Ионой, не бояться волн-гор, но поразиться встрече с левиафаном, китом, чей хвост, превосходящий в ширину длину лодки, гулял несколько часов вокруг да около. Плыть посреди Тихого океана, петь казачьи песни и читать во весь голос стихи Маяковского. И Хлебникова, которого полюбил через одного своего ученика.

И больше не возвращаться, окончательно переселиться в порты мира, в Мировой океан. Полюбить Таити. Полюбить берега Греции.

Погибнуть близ Неаполя – во время шторма получить травму головы, потерять сознание: единственный раз не привязаться, пренебречь страховкой, ни разу не понадобившейся ему за четыре десятилетия плаваний.

Вслед за яхтой быть выброшенным на италийский пляж, быть обысканным карабинерами: синеглазый, рослый, с серебряной бородой, крупные черты лица; на лодке личные вещи, вахтенный журнал с записями о путешествии и список русских имен.

Полицейские докладывают: «…тело бородатого человека лет пятидесяти, смерть наступила от черепно-мозговой травмы».

Так Столярову моря скостили года – путешествия в счет жизни не идут, верно.

Столяров был гимном Каспию, океану, стихии. Он нешуточно увлекался мугамом. Утверждал, что ядро клетки живого организма издает акустические волны, которые напоминают великий мугам «Баяты Шираз». Он сам клеил и выделывал кяманчи, вязал струны. Еще в юности он сформулировал свою идею Каспийской Атлантиды. На основании исследования исторических уровней Каспия Столяров делал вывод о существовании затопленных городов на направлении северной ветви Великого шелкового пути, обрубленной в XIV столетии Тамерланом. Теорию свою он изложил в письме великому норвежцу. С тех пор завязалась их дружба, Столяров писал отчеты Туру, прежде зачитывая их на собрании кружка. Однажды он получил от Хейердала приглашение принять участие в очередной экспедиции. Хейердал собирался на нескольких парусных пирогах безостановочно оплыть вокруг Австралии.

…Я держал в руках стопку открыток, отправленных из множества портовых городов мира, перебирал их, рассматривал, слушал рассказ Хашема о последних путешествиях Столярова, о свершившихся его кругосветках – и думал, что детство кануло не напрасно, раз одной из главных его фигур был такой человек, как Столяров. Мысль о том, что, пока я торчал по буровым, пока мотался по свету и транжирил клетки мозга и душу, Столяров восходил в зенит в самом сердце морей, – отогревала меня и награждала сиянием истины.

– Сикх сделал то, что хотел, – заключил Хашем. – И он ушел. Жаль, берег оказался близко.

4

Хашем, отравленный архивом Абиха, по вечерам, при свете керосинки, горящей на кордоне Святого Камня, по листочку показывал мне черновики Хлебникова и зачитывал свои комментарии к ним.

Я засыпал в странном волнении, пытаясь представить себе, что мне надо было бы предпринять со своей душой, чтобы помыслить хотя бы одну мысль Поэта.

Утром после линейки к Хашему подходили люди, он объяснял им, какие работы нужно провести сегодня в заповеднике, то и дело зачем-то хватал с земли горсть пыли, перетирал ее в ладонях, пока говорил, выжимал из кулака, наконец, отряхивал одну руку о другую. И снова хватал горсть пыли, если егерь переспрашивал или требовал уточнений. Иногда Хашем отправлялся вместе с егерями, брал меня, объяснял кое-что по ходу: большинство персонала этим летом регулярно было занято на прочистке канала, который питал озеро, находившееся в глубине заповедника, место многих научных экспериментов.

Хашем хотел арендовать у дорожников бульдозер и приспособить его вместо драги, проблема состояла в том, насколько бульдозер зароется по глубине, дизель могло залить: машину следовало прежде переделать, как минимум вывести воздухозаборный кожух повыше, гидроизолировать капот. Прежде егерям приходилось мотыгами, лопатами углублять заиленную, заросшую камышом канаву, отведенную от основной оросительной магистрали Мугани. Восьмикилометровый участок, проходящий по самому Ширвану, не был забетонирован, отсюда и происходили все хлопоты.

Мне казалось иногда, что мое присутствие несколько обременяло Хашема, что мне пора бы и честь знать. Но я не хотел оставлять его так скоро, не хотел вообще покидать Апшерон. У меня и мысли пока не было как-то воевать с Терезой, искать беду, но ее еще не явленное присутствие в Баку гипнотизировало изнутри. Баку меньше Нью-Йорка, к тому же воевать на своей территории надежней. Мысль хотя бы тайком, издали, посмотреть на сына не оставляла меня.

5

На кордоне Святого Камня летучие мыши вдруг тучей вылетали из-под чердачка, образованного пластиковой вагонкой и кровлей. Иногда они бились в белый круг спутниковой тарелки. Сигнал прерывался, по экрану шли помехи, остывавшие, будто зыбь на поверхности лужи.

Нетопыри скатывались по изнанке, шаркали, скребли, били крыльями в пластиковую кожуру, сыпали помет. Они носились по периметру и вдруг все разом отлетали прочь, пропадал этот шерстистый, мягко хлопочущий звук. Возвращались они поодиночке. Случалось, мышь промахивалась на подлете и принималась биться под крышей навеса, как в сачке. Я пригибался и прикрывал голову руками.

Вечером Ширван тонул в густой синеве, камнем шел на дно неба. С наступлением сумерек я приникал к подзорной трубе. В ней уже размытая хлынувшими потемками степь обнаруживала немного смуглую от заката светосилу. В Ширване меня тревожил эффект невидимок. Например, смотришь в объектив на гюрзу, заглатывающую уже слабо шевелящую задними лапами песчанку. Видишь ее настолько четко, что различаешь встревоженную блоху, перепрыгивающую по сокращающейся шкурке зверька. Но если кинуться по азимуту, чтобы подкрасться и сфотографировать, то ничего не обнаружишь. Сколько ни шарь. И так каждый раз, без исключений. Степь полна призраков.

Степь да степь, на расстоянии выстрела – на расстоянии разбега звука шагов по земле вымирала, пряталась. Это будоражило необыкновенно – когда в подзор и по следам видишь ясно, как степь кипит живностью, видишь токующую хубару, турачей, парочку фламинго, замешкавшихся на границе плавней, волков, идущих краем озера, – а подойти вплотную, увидеть воочию невозможно.

Рельеф Ширвана – дно древней дельты Куры, сместившейся в новейшие геологические времена к югу, за мыс Бяндован, – определял этот эффект невидимок. Своеобразный по уклону и проточным распадам, практически сглаженным временем, идущим веерами, Ширван при всей своей плоскостности имел в рельефе укромные незначительные перепады высот. Они на далеких расстояниях были необнаружимы оптикой. Так река на равнине с высоты человеческого роста даже в пологих берегах обнаруживает себя только зарослями тальника. Следы древнего русла создавали полное впечатление призрачности и волшебности пространства. Вдруг пред тобой из распада мог возникнуть шакал (мордочкой необыкновенно похожий на шпица), загулявший волчонок или взбешенный свадебной тягой самец хубары с растопыренным перьевым жабо, – и так же внезапно пропасть, с концами, как в нору. Хотя, казалось, куда бы ему еще деться – вся степь как на ладони.

Человек, пожелавший мгновенно спрятаться в Ширване, мог воспользоваться лабиринтом малых углов наблюдения: пригнуться или в крайнем случае ползком перебраться в сторону одного из проточных распадов, скрытно уводящих в сторону моря.

Только с воздуха можно настичь объекты в Ширване.

Егеря пасут хубару с помощью мугама – ее успокаивает и привлекает тягучая музыка поэзии. Хашем для массового сгона применяет и кайт: они воспринимают его, парящего на парусе, за мать, ибо он их с цыплячьего возраста, едва оперившихся, приучал прыгать с кайта, вытряхивая птенцов из нагрудной клети: машут крылышками и веером сыплются по дуге…

В связи с переносом памятника бакинским комиссарам на окраину Баку власти эксгумировали останки двадцати шести героических борцов революции, троих недосчитались. Вскоре трое оборванных мертвецов появились у костра на Восточном кордоне. Сели, поговорили немного, спросили, как пройти к морю. Егеря сначала приняли их за беженцев, а потом, когда те исчезли в темноте, в страхе бежали на Северный кордон.

Так рассказывал Ильхан.

В Ширване ветра мне представлялись овеществленными, каждый со своим нравом; возможно, отдельными владели личные имена, мне казалось, что я научился их узнавать. В степи много разных ветров, незримые вещи оплодотворяют воображение различием. Нисходящие холодные массы воздуха скапливаются в ледяной чаше Кавказа, переливаются через край в долины Талышских гор, переполняют их, поднимают половодье в рукавах, стекающих с перевалов навстречу возогнанному в стратосферу одышливому морю – за ним медлительно клубятся многокилометровые высоты стеклянно раскаленных табунов, скопившихся над Каракорумом. Зимой картина менее красочная. Остывшая пустыня за морем перенимает бешеные тяжкие струи Памира, разогнанные над Туркестаном; с Кавказа тяжелей напирает воздух, море уравнено температурой с пустыней и больше не чинит препятствий для встречи фронтов. Лоб в лоб сходятся токи гор и пустыни, не смешиваясь, начинают над морем тяжелую свистопляску.

Особенно опасны неглубокие места, где встречаются, скажем, рассекающий Апшерон ураганный хазри и донесшаяся от Мангышлака зыбь: в месте встречи кругом всё кипит, как в котле, – царство мрачной боковой качки.

В Ширване ветра – огромная, с гору, прозрачная книга. Дуют они по нескольку дней, каждый со своим именем, со своим компасом и ритмом: отдельная глава, отдельное речение.

Но есть ветра, что, как животные, зарождаются и обитают в самом Ширване. Идешь по полдневной степи, вокруг ни шороха, птицы замерли, пропали, даже жаворонок в горле высоты не полощется, как вдруг откуда ни возьмись что-то вкрадчиво дохнет, поднимется, и вот закружится, обнимет, а то и навалится, погонит, сомнет угрозой – и вдруг ослабнет, оставит, потянется вдаль и так же внезапно стихнет. Такие ветра – одежда степовика, призрачного существа, населяющего южные степи, где мара рождает наваждения, миражи озер, городов.

Ветер прихотлив, бранчлив, то тяжел, то легок, то тосклив, но чаще раскачивает тревогу. Когда вдруг разгуляется, задышит низовой ветер, на егерском домике в разных местах забренчат висящие на проволоках миски, чайники, кухонная утварь, заполоскаются простыни, белье, покрывала, надуются и пойдут в гору, на вертикаль брючины, завздыхает пододеяльник, хлопнет громом угол ковра, заколеблется проржавевший лист козырька над умывальником, метрономом закланяется подпорный шест под бельевой веревкой, и вся утварь и снасти, до сих пор неприметные, примутся раскачиваться, звенеть.

Низовой ветер еще полбеды, хуже верховой, который меняет погоду, эшелонами гонит тучи, формирует фронт. Он приходит: далеко вверху шум стоит, а внизу еще покой – птицы поют, но всё слабей, заглушаемые штормовым ревом, раскинувшимся во взбаламученной вышине. Гроза надвигается крылато – полчищем затменья, раскинутым в полнеба, летящим островом, с испода увешанным клочьями корней, глыбами недр. Край тучи свинцовый, опушенный белой облачной взвесью, тяжко на глазах заворачивается спиралью; ураган, еще не достигший земли, колесящий в вышине, шумит и ревет; бесшумно полыхают зарницы, и поражаешься величественной неспешности вихря, овеществленной круговерти мускулистых облачных завихрений… Так вдалеке медлительный и безмолвный скорый поезд вблизи грандиозно вспарывает действительность. Величина и мнимая безопасность редкого зрелища поднимают волну восторженного ужаса. Наконец холод ложится, овевает лицо, невод брызг набрасывается на степь, будто над палубой взмыла, повлеклась лебедкой сеть с отцеженными слитками молниеносной кефали, пронизывающей ячеистую тучу; вдали видишь дробно поднятые первыми каплями облачка пыли, и вдруг от удара потоков поднимается пылевой вал…

6

Егеря грозы боялись самым животным образом. Неудобно было смотреть, как они надламывались лицами, собирая по углам «рубки» разбросанные вещи – складывая треноги подзорных окуляров, учебную доску, путаясь в удлинителях и вправляя в розетки заглушки, сматывая и стаскивая в конференц-зал свитки ковров, громыхая тарелками, разбивая попутно чашки, – так они помогали мне сворачивать деятельность. Я завершал программные обсчеты, сбрасывал промежуточные массивы на диск, захлопывал ноутбук и вдруг, подняв глаза к горизонту, замирал – лицо природы рассекала граница солнечного сумрака и тьмы. Ливень устрашающе приближался понизу, бурей. Пряча объектив под наброшенную на голову куртку, я едва успевал отстрелить серию кадров…

В апреле на очистке канала егеря, на обратном пути застигнутые непогодой вместе со мной в открытой степи, вдруг побросали мотыги и бросились кто куда, врассыпную, стремясь хоть к какому-то пригорку. Они садились на корточки, накрывали голову руками. Один раз только я отбежал от мотыг – от металла, лег на землю, как столб ливня захлестнул, вдавил в почву, и я, казалось, поплыл, поднятый бурлящей грязью, а когда поднялся оглядеться, увидал, как невдалеке встал корявый ствол огня, как взметнулся комок земли. Помню, как сидел на земле, контуженый, чувствовал, что прояснившееся небо греет шею, видел, как захлебнувшиеся песчанки волочатся по грязи, жалко кружат на месте, не способные отыскать дорогу к затопленным норам…

Ложиться на землю во время грозы нельзя – чем больше площадь контакта с землей, тем невесомей будет горстка мокрого пепла, оставшегося после вас. Но я помнил, как мать говорила, что в степи от овчарок одно спасение: лечь на землю ничком. Вот я и лег. Егеря меня потом долго совестили, объясняли правила безопасности.

Хашем просто относился к ненастью: во всех явлениях природы он находил благодать и пользу. Полдень почитал внушающим страх царем. Море – питающей бездной. Степь – матерью, обращенной животом и грудью к младенцу. К ветрам он относился как к особым существам, то юлой, то клубком катящимся по земле наравне с прочими обитателями пустоши.

Хашем научил меня, что летом восходящие токи воздуха находятся над темными участками степи: над камышами и зарослями тамариска. Вот кадры, где сокол расходится кругами, чуть дрожа пером, туда, сюда, пока следующим витком вдруг не возвысится и не продолжит потихоньку ходить над зарослями, поднимаясь к зениту, как на лифте, уже едва видный в раскаленной синеве. Хашем щурится и опускает со лба темные очки, затягивается, не вынимая сигареты из угла рта, поднимает подбородок, отклоняя лицо от струйки дыма, полезшей в глаза… Я нажимаю на спуск.

Хашем умел запрягать горячий воздух в свой кайт, намеренно заходя над озером, по краю, чтобы захватить горячий столб от тростника под купол.

7

Огромный, в два роста человека, стоит пир – камень в степи, плоский, весь устремленный своей формой к горизонту, протянутая ладонь. Местные жители его почитают как священный камень, алтарь. Зимние ветра в Ширване разносят всё вокруг, выдувают из-под камня землю, и он потихоньку кренится набок. После посещения камня женщины вереницей тянутся к Хашему, кладут и перед его сараем дары. Хашем выглядывает из-за двери, затем выскакивает и принимается неистово кричать – грубо, гортанно, он гневен, он грозен, женщины, заразившись его азартом, перестают кланяться и отвечают ему, постепенно переходя на крик. Хашем подбегает к одной из них, хватает за руку и возвращает к дарам, заставляет ее поднять и унести с собой банку или сверток. Женщины вдруг успокаиваются и покорно тянутся к дороге, не взглянув на егерей, которые тоже отводят глаза, сидя на ступеньках винтовой лестницы кордона. Ильхан что-то грозно говорит им вслед. Фейзул ему вторит, но насмешливо, заливается смехом.

Фигуры женщин тают в сумраке заката, пропадают за поворотом.

Хашем скрупулезно вел календарь: набор чисел испещрял пир. По пятницам орудовал зубилом, стамеской и молотком, выдувая из-под ладони белые облачка крошки, переносил из тетради на шлифованную грань глыбы набор цифр, без запятых и пробелов. Тетрадь заполнялась за счет ежедневных наблюдений с vista point — так я окрестил смотровую площадку под навесом егерского домика. Всегда там, ближе к закату, появлялся часовой, маячивший, крутившийся во все стороны – и вдруг высвистывавший по окрестности, звавший товарища, чтобы вместе с ним рассмотреть первую звезду на еще светлом небе. Многолетние наблюдения за временем появления первой звезды и временем полного сокрытия солнца, отмеченные из заданной точки, давали значения, которые теперь Хашем и использовал для составления числового имени Ширвана. К тому же и на каждом из шести кордонов по границе заповедника егеря вели наблюдения.

Сам я не раз призывался в «свидетели звезды и солнца». Пасмурные дни были постно-порожними: облачность лишала солдат Апшеронского полка праздничного зрелища свершения дня. У Хашема была задача – не нумерологическая, но смысловая, ибо составление календаря для данной конкретной точки земли и есть единственный способ дать Имя ландшафту: названия местности и иероглифа границ недостаточно, необходимо календарное оснащение. Камень, покрываемый числами, на глазах у всех наполнялся смыслом, как имя звучанием.

Особенным праздником календаря Хашем определил осенний день, в который завершался одному ему известный цикл. Он назначил этот день Судным, то есть таким, в который решается Всевышним судьба человека в предстоящем году. Судный день требовал полного раскаяния в совершенных грехах. Для егерей такой способ жизни был в новинку, и они увлеченно писали записки со своими грехами и потом сжигали их и с любопытством наблюдали сакральную постановку.

Хашем импровизировал, но всё же близко к тексту. В ритуал Судного дня входили и бросание жребия, и выпускание голубей, и жертвоприношение птиц и счастливого козленка. Егеря на все эти манипуляции у жертвенника смотрели сочувственно, им не привыкать – в скотоводческих племенах забой скота для детей всегда был одним из зрелищ. Предвкушение сытости и праздника связано с моментом отдачи животным своей жизни. В этом есть неизъяснимая тайна. Я уверен, что в будущем обществе она должна быть изжита. Будущее обязано стать вегетарианским. Но пока жертвоприношение имеет смысл. Я сам хорошо помню, как меня завораживал процесс потрошения курицы: хруст грудины, осторожное отделение зеленой желчи от печени, вычищение песка и камушков из жемчужного желудка, отделение от мускулистой мякоти шершавой желтой кожицы, скользкая гофра горла вытягивалась из шеи, гребешок, еще подвижный, дрожал, круглый глаз еще был ясен. А под крылом еще хранилось тепло, кончиками пальцев я вслушивался в него. Что-то необычайное было в этом ощущении. А до того – повешенная за ноги убитая птица взмахивала крыльями, потом только подрагивала, затихала. Я считал, сколько раз она еще дрогнет, больше десяти или меньше.

После бросания жребия Хашемом мне отводилось изгнание козла отпущения в тростниковую озерную тьму. Мне нужно было довести его до плавней на северной оконечности озера. По дороге я вздумал пожалеть молодого козла, погладил между рожек. Животное развернулось и напало на меня, веревка выскользнула из рук. Я догнал конец зазмеившейся веревки и прыгнул на него, думая, что козел собрался бежать, но он и не думал. Он развернулся и теперь заходил на меня, чуть набекрень закинув башку. Бодливая бестия, которую несколько раз без толку я ухватывал за рога и прижимал к земле, загнала меня самого в камыши. Там я наконец осмелел и стал бить его кулаками – по тугим бокам, по морде. Я загонял его в тростники, а он снова пер оттуда. Так мы и стояли с козлом на границе тростников. Животное не хотело уходить. Козел блеял, тупо стоял и не собирался двигаться с места.

Наконец мне подоспела подмога. Аббас пришел с мотыгой, забил ею колышек и привязал к нему козла. Утром я поспешил на это место. От козла остались только нога и обгрызенная веревка. Я хорошо рассмотрел аккуратное аметистовое копытце.

Радения, которые устраивал Хашем для егерей, суть медитации, смешанные с практикой пения мугама, который был им иконизирован наравне с Джоплин, Моррисоном и другими героями 1960-х годов, чьи портреты покрывали изрядную часть стен в его сарае. В радениях этих использовался также танец кружащихся дервишей. Чем просвещенней дервиш, тем медленнее он кружится, в силу чего Хашем, не будучи в центре круга, а плавая по его окружности, вертелся плавно и ясно, воздевая заломанные от груди руки в высоту, постепенно весь раскрываясь небу; двойные юбки, тройные, которые сделаны были из той же парусиновой ткани, что и его кайт, поднимались – одна, другая – вложенными колоколами по мере медленного усиления кружения.

Но это последняя часть радения, а обычно всё начинается легко, играючи, с мугама, – с кяманчи Ильхана, над которой голосом возвышается Хашем, он ходит и не садится, ходит вокруг пригорка, распевая стихи Хлебникова, распевается сам, немного жутковато раз за разом декламирует «Смехачей», потом зачинает «Зангези», по мере которого к ним с Ильханом присоединяются другие инструменты. У Хашема тонкий слух и слабый голос, он держит у уха гавал, прижимая ободом к скуле, – зеркало голоса: слюдяно-прозрачный бубен, в который потом начинает понемногу звонко бить. Я не понимаю всей этой какофонии, хотя мне и чудится, что в каких-то местах ее проносятся искры откровения.

8

Перед радением барана свежуют, подрезая короткими резкими движениями. Чем жирней баран, тем он более белый от жира, тучная свеча, светится, когда снимают с него шкуру – грязную, с сосульчатыми клочьями. Животное обновляется, преображается в иное сытное качество, с праздничным оттенком, – когда с него чулком потихоньку сползает громоздкая овчина, по объему сравнимая с самой тушей. Шкура подрагивает по мере того, как лезвие по кругу обходит изнанку – седалище, грудь, шею. И вот вспарывание колыхнувшегося брюха открывает миры: вываливается и упруго дрожит глянцевитый ливер, хрустит на зубах кусочком печенки – так полагается, такова часть награды тому, кто свежует, он тоже хозяин животного, ибо смертью поженил себя с ним.

Русский язык Хашем преподавал егерям тоже при помощи Хлебникова, заставляя выучивать их наизусть из «Творений» каждый день по несколько строк. К вечеру спрашивал с них. В течение дня во время работ, передыхая, опершись на черенок лопаты, егеря вынимали из кармана список со школьной доски, которую на летнее время спускали из конференц-зала Северного кордона на площадку, где проходили линейки. На ней утром печатными буквами Хашем выписывал задание. Егеря заглядывали в бумажки и бормотали: «Немь лукает луком немным», «Под круги солнечных ободий», «Отсюда море кажется выполощенным мозолистыми руками в синьке», «Зангези жив, Зангези жив»… И потом вечерний воздух был полон их лепета, который сливался потихоньку в хор. Хор этот обучал самого себя. Так в песне ставится произношение. Хашем желал видеть свое воинство читающим наизусть боевые песни Хлебникова и неспособным к чтению русских газет. Подлинная заумь совершала свой смысл.

9

Подсчитывая джейранов, мы летали по Ширвану на разваливающемся газике, старше нас обоих лет на десять. Машина рассыпалась, плясала всеми частями, в полу сквозь рваные дыры бежала земля, пахучим маслом из них брызгала срезанная полынь, дверь то и дело перекашивалась, отпадала, замок не держал, но эта лихая хлипкость, легкость чуда, с которым все-таки заводился и трепетал вот здесь, у колен, мотор, сочеталась с особенной приветливостью местности. Новый джип выглядел бы в этом ландшафте вызывающе.

…Хашем вставляет в магнитолу кассету, и по степи с помощью колонок, вынесенных на крышу, разносится мугам. Через полчаса мы прибавляем ход, чтобы стая хубар оттянулась подальше из-под колес.

Главное в нашей задаче – приучить дрофу-красотку гнездиться в одном месте, с тем чтобы очень осторожно это место защитить от хищников. Мы объезжаем этот район по периметру и фиксируем центр: «Баяты Шираз» звучит больше получаса. Хашем заворожен работами фон Фриша, это его научный кумир, открывший язык пчел, доказав наличие у этих прямокрылых солярной навигации в поисках корма. Тонкость и изобретательность работы с пчелами – вот что перенимает у Фриша Хашем, занимаясь хубарами. Он придумал выращивать хубар так. Подкладывает найденные яйца индюшкам, те выводят птенцов. Хашем их вскармливает, стараясь не показываться им на глаза. Пока вскармливает, включает им регулярно мугам. Мугам звучит долго, в конце его поступает еда. В юном возрасте он выселяет их в Ширван, в определенный квадрат, ночью. Там он монтирует акустическую систему, засыпает песком провода и т. д. Мугам звучит из-под земли. Затем в течение месяца сбрасывает с дельтаплана в районе мугама корм. Так окончательно хубара закрепляет в памяти место и мелодию жизни. В дальнейшем задача Хашема – с ружьем и капканами охранять этот заданный квадрат от естественных врагов хубары. Всё это трудоемко, но действенно.

Во всех остальных случаях выращенная хубара не способна к жизни в неволе. Она либо вечно увязывается за человеком, пагубно одомашнивается, либо оказывается совершенно не способна выживать в свободном состоянии. Так же и человек. Если прикреплен он к кормящей, порабощающей идее повелителя, то он неспособен жить в свободном состоянии.

Я сказал Хашему:

– Возьми меня в егеря.

– Да пошел ты, – недоверчиво зыркнул Хашем.

– Возьмешь?

– Условия равные. Никаких поблажек, – осмелел Хашем и обратился к Рустему: – Возьмите с собой две тачки, на обратном пути загрузите илом, удобрите огород. И так каждый день теперь.

– Хорошо, муаллим, – склонился Рустем.

Я получил разнарядку отправиться вместе с Рустемом прочищать русло канала, питающего озеро. Так свой первый рабочий день в Ширване я провел по колено в иле, орудуя мотыгой, иногда выбираясь на берег, чтобы снять с лодыжки пиявок, чуя, как подсыхающий ил стягивает панцирем кожу.

На двенадцатый день аврального труда, уже видя на горизонте камышовое море озера, четвертый день не подозревая, где находится Хашем, я был вполне счастлив, поскольку уже питался здоровой злостью, готовый посмотреть себе в лицо и понять, чего хочу от себя и мира.

Я съездил к Керри и объяснил ему, что остаюсь пока в Ширване. А в воскресенье я привез его знакомиться с Хашемом.

Керри, как и большинство его сослуживцев по Насосному, получил назначение через одного из бесчисленных контракторов DynCorp, более занятого в Афганистане. Видимо, последние два месяца талибы всерьез потрепали охранников Хамида Карзая, в силу чего выплаты по страховым обязательствам сильно обнажили русло финансового потока. Керри остался в марте без зарплаты, и пришлось ему перехватывать у меня. Это дело мы хорошо отметили небольшим, всего двухдневным загулом.

Хашем определил мне ротацию по кордонам, Аббас вписал меня в штатное расписание, и не прошло и месяца, как я перезнакомился со всем начальством и егерями. Вот несколько примечательных парней.

Рустем – строгий, широкоплечий, рослый, бывший нефтяник, всегда в пиджаке, белая тенниска, довольно молчалив, управляется в основном с полуразвалившейся белой «Нивой»; говорит: «Вчера у озера трех волков видели – каждый больше барана. Но человека волки не тронут, если сам на рожон не полезешь, человека они боятся. Летом они совсем мирные, сытые».

Вагиф – матрос торгового флота; невысокий, благообразный, щеголеватые тонкие усики, прилизанные, начинающие редеть надо лбом волосы; говорит: «Советский Союз был раем. Работа – сплошная загранка. Отдых – сплошной курорт».

Тельман – коренастый, молчаливый, с серебряной планкой выпуклых усов. Работник в чине прораба, тоже бывший матрос торгового флота, друг Вагифа. Любитель пива, бутылки которого часто оттягивают карманы его пиджака.

Ильхан – худющий, высокий, носит туфли с загнутыми носками. Однажды пили с ним чай на vista point. Вдруг подскочил и кинулся с веником на виноградную лозу, густо обвившую внешнюю лестницу. Оказалось, по ней забралась змея, и следующий час мы посвятили обыску всех закоулков внизу под лестницей, заглядывали в старые сапоги и ящики. Основное занятие Ильхана: сменный старшина на разных кордонах, дежурство в сторожках, поставленных по границам заповедника.

Фейзул – молодой друг Ильхана, коренастый, неутомимый в работе.

Эльмар – религиозно озабоченный менеджер, ставленник Эверса, управляющий то и дело приходит к Хашему с якобы смиренными просьбами видоизменить учет или что-то еще. А потом Хашем мне говорит: «Будь у него воля в руках – голову бы мне перочинным ножичком отрезал». Эльмар – главный, но молчаливый критик работы Апшеронского полка имени Велимира Хлебникова.

Эверс, иноземный директор заповедника, – ставленник министра экологии, убежденного, что только немецкой честностью и щепетильностью можно установить порядок в восточном хозяйстве. В заповеднике Эверс появляется раз в неделю, всегда в чистой одежде, в очках с золотыми дужками. Прекрасно относится к Хашему, глубоко уважает его как орнитолога, считает его организаторские способности выдающимися.

Основа портретного состава Ширвана – молодые егеря, не старше двадцати пяти, ни слова не знающие по-русски. Все они как на подбор сдержанно-страстные, с огромными черными глазами. В них очевидна робость перед старшими, перед Хашемом, передо мной. Этой робостью я пользовался и тяготился одновременно.

С молодыми я вел себя как немой, говорил, широко открывая рот и помогая себе руками. Они в ответ только кивали, лишь изредка одаривали меня словами, которые я заставлял их повторять, удостоверяясь, что они понимают, и сам так затверживал новое слово. Егеря все поголовно страстно мечтали выучить английский и приходили ко мне за уроком. Делали они это украдкой, стыдясь своего приземленного интереса перед Хашемом, который упражнял их в русском ежедневными стихотворными декламациями.

Я тоже его не спрашивал и начал с малого, с собственного методического изобретения. Учительствуя украдкой у себя под крышей перед учениками, сбившимися на полу в кружок, я рисовал на доске «контрастные алфавиты». Сначала «ясный»: A – apple, B – bee, C – car, D – door… Затем «облачный»: A – access, B – bargaining, C – contest, D – denial, E – eagerness…[19] Облачный алфавит я иллюстрировал гримасами. Я составлял сценические пары, подбирал особенно выразительные физиономии и растолковывал суть эмоции, которые они должны были изобразить в соответствии с той или иной буквой. Маски я фотографировал, и тем самым театральная нелепость подхода утверждалась в лицевом иероглифе. По моему предположению, смысловая разность между подобными «ясными» и «облачными» группами слов должна была создать тот надрез, ту полярность, которая бы позволила заронить хотя бы одно из слов из пары в память. Я пробовал заставить их изображать предметы – яблоко, грушу, пчелу, дверь, но это им нравилось меньше, чем рожденье эмоции.

Наконец Хашем узнал о моем учительстве, позвал меня к себе.

– Илья, отлично. Ты очень хорошее дело затеял. Давай переведем Хлебникова на английский.

Через неделю мы декламировали английский подстрочник «прозаического революционного слепка» Хашема, выполненного с «Ночи в Персии».

The seashore. The sky.

The stars and calm.

I lay on the worn jackboot, belonged to seaman Boris Samorodov[20].

10

Хашем в общем-то был не чем иным, как одушевленным памятником русскому поэту – высокому, сутулому Велимиру Хлебникову, дервишу с отрешенным лицом, с нечесаными волосами и гнилыми зубами, с лицом, похожим на мудрое лицо верблюда. Вот так примерно он мог думать вместо поэта: «Я всегда думаю о женщине – о пышной девушке с корзиной на голове, о яростной Ксане Богуславской, о смешливой Катерине Неймайер – но поскольку о Ней думать запретно, я думаю о ней в поле слепоты, я ничего не вижу, кроме слепящего яркого поля, в белизне которого скрываются все предметы, все иные, кроме вожделения, чувства, да и вожделение само, прокаленное этой белизной, есть чистая энергия, беспримесная, свободная от человечности, от запаха кожи, вкуса слюны, слез, губ, сосков, всех бесчисленных впадинок, всех надрезов, сочащихся смолой желания, – всё это бесследно скрывается в белизне, и мощностью свечения это стремление совмещается с мыслью о Боге – но по-прежнему алмаз сотворен из того же углерода, из той телесной и световой органики, которая и одухотворяет любовь: подобно тому как бриллиант высоким давлением отжимается из человечьего – прокаленного над конфоркой крематория праха возлюбленного, чтобы вобрать – взяв в перстень, в подвеску – сияние плоти мира. Да – так я и думаю о Боге: сначала думаю о женщине и, ослепленный совестью и яростью желания, возношусь взором к Богу. Женщина, сокрытая слепящей наготой, стыдом, – незрима, она и есть мысль о Боге».

– Так в чем же удовольствие жизни поэта? – говорил Хашем. – Нищий, он выйдет на базарную площадь. Ну вот только представь: кругом ни радио, ни телевидения, единственные формы потехи и утешенья – молитва, музыка, стихи. Душа человека с жадностью встречает любую складность, любая гармония поет надмирной красотой, любое довольствие души и тела приберегается, как окурок в помаде, оброненный с самолетных небес на вечную мерзлоту. Роспись на блюде или узор ковра ценится не меньше, чем картины Пикассо, Рембрандта, Моне, а игра уличных музыкантов – событие сверхъестественное, подобное концерту Led Zeppelin. И потому поэт на таком безрыбье приобретает статус сакральный, неприкосновенный, он – дервиш, святыня; порвать ее на клочки-амулеты, присвоить крохи чистого горенья. Одновременность эфемерности слов и их телесности, их явственности как орудия и вселенского творящего материала порождает всегдашнюю возможность кощунства: испытать, унизить, убить, порвать уста. Как ребенок любит сломать выстроенный из песка дворец, так и чернь обожает зарезать предмет своего восхищенья, подставив себя на его место. Поэт и в нынешнем времени подспудно несет груз незримых миров, отрицательного веса бесцельности, вселенной существования и призрачности. А в те времена и подавно: сотрудничество или даже соперничество с Богом, утвержденное в искусных всесильных словах; личное царство, возведенное, засеянное словами, которое нельзя ни завоевать, ни присвоить и которое всегда можно спрятать в карман, в сон, прошептать на ухо возлюбленной, бормотанием предъявить нищете, пустоте… И вот отчего все стихотворные мистические ереси носили на Востоке народно-освободительное значение. Что может быть антитезой рабства у Бога? Как можно освободиться от Всесильного? Только последовав призыву поэта, произносящего: «Я – Бог». Бабек размазывает по лицу кровь, чтобы скрыть свою бледность. Мансур Халладж болтается на виселице, как язык отзвучавшего колокола. Фазлуллах Найми, привязанный к конскому хвосту, выкрикивает строки, препинаясь от ударов о камни. Эйн-уль-Куззат, облитый нефтью, сначала черный, чумазый, и вдруг корчится, вспыхнув снопом, свечкой в центре черного зеркала.

Глава 21

Артем и Х

1

Остров Артем. Только здесь нам и надо было: мне – родиться, Хашемке – жить. Пир – Святилище, так звался остров в древние времена. Необитаемый, он входил одним из зубьев в магический восьмиугольник, раскинувшийся на Апшероне, стране огней. Зороастрийцы собирались на Пире для празднований. Ислам попрал Заратуштру, остров был переименован в Пираллахи – святилище Аллаха. Русские лоции XVIII века вихрастым курсивом поверх пунктира мелей выписывают: «О-в Святой». В 1922 году на нем развертывается новый эшелон нефтедобычи, вышки зачеркивают горизонт, и вскоре он получает новое имя – Артем – согласно партийной кличке только что погибшего легендарного большевика Федора Сергеева, чья память также была увековечена улицей в Харькове и исполинским кубистическим памятником, установленным над долиной Северского Донца.

Сейчас не узнать, кто из товарищей Артема в наркомате нефтяной промышленности решил тогда запечатлеть на карте память о великом борце. Новое имя стоило старого. Не смыкание, а пробой, короткое замыкание, столкновение зороастрийского смысла победы света над тьмой с идеей переустройства мирового времени.

Одно лето мы бредили Артемом, он участвовал в наших играх. Это было лето нашего двенадцатилетия, нами впервые тогда стали осваиваться навыки бесчувствия. Покидая возраст невинности, одолеваемые гормональным штормом, мы суровели. Артем был наш герой: крестьянский сын, природный ум, красивое лицо, умные лукавые глаза, зачесанные назад волосы, аккуратные усы. Совсем молодой человек с седыми висками. Реальное училище, два курса Императорского высшего технического училища, участие в революционном движении, арест, тюрьма, эмиграция во Францию. В Париже Артем скрывается в доме Ильи Мечникова, пионера науки о бессмертии, тот устраивает его анонимным слушателем артиллерийской академии и знакомит с Луи Пастером (обстоятельство это в пятом классе примкнуло к тексту назубок: “Nous savons beaucoup des savants, les noms des quelles ont connu dans le monde entier et qui sont des bienfaiteurs de L’Humanité: par examples, Louis Pasteur…”[21] – декламировала Ираида, девица с волнующейся под малиновой газовой кофточкой грудью, увенчанной золотым скарабеем, обучавшем нас науке несбыточности). Первооткрыватель фагоцитоза, приверженец ортобиоза и разумного анархизма приметил Артема в Харькове на лекции Милюкова о гражданском мире. Там Хлястик (первая, еще не партийная кличка Артема) добился оваций, оппонируя с места светочу кадетов, твердя о примате мира классового. В двадцать два года Артем возглавляет Харьковскую большевистскую организацию, руководит вооруженным восстанием пятого года. Через год он наконец арестован, пожизненно сослан в Восточную Сибирь. Летом 1910 года беззвездной ночью он переплывает, обняв бревно, Амур. Год бродяжничает в Китае и Корее, отплывает в Австралию. В штате Квинсленд горбатится портовым грузчиком и батраком на фермах, в трудовом состязании выигрывает у исполинского ирландца право стать председателем союза землекопов. Копали могилу – два на метр на два: от движений ирландца ходил ходуном воздух, он хрипел, штык лопаты мучил глину; жилистый, сбитый Артем, скрывшись по брови в земле, проворней поворачивался в могиле, локти не мешали ему выбрасывать землю, и он первым выскочил, сунул в яму мерную рейку и спокойно отступил от края: товарищи закачали его высоко в опрокинутом белесом небе Австралии, над задранной веснушчатой, перекошенной проклятиями рожей ирландца.

Там, в Австралии, он зачинает и редактирует русскоязычную социал-демократическую газету «Австралийское эхо». Сейчас я знаю, что уже тогда в Австралии строили города, заводы, корабли, что коммунистический интернационал не был пустым звуком, но в детстве эта часть жизни Артема мне и Хашемке представлялась более фантастической, чем робинзонада. Нам это было с руки: Австралия – край света – оказалась под стать нашей заброшенности на границе империи, в виду незримой райской Персии, – и потому мы жадно представляли себе Артема среди прерии, пламенеющим несбыточными речами у костра, в обществе почитающих его каторжан, угнетаемых аборигенов, почтальонов-кенгуру с умными бессмысленными глазами…

Мы отравляли воображение вычитанными приключениями Артема. Мы воссоединялись с духом Артема, жарили на вертеле, который нам заменял обшелушенный электрод, кенгурятину – в дело шла горбушка чурека, которую после натирали чесноком и вкушали вместе с помидором; слышали бульканье рома в гулкой глотке ирландца – по кругу передавали бутыль с айраном. Мы были отъявленные фантазеры, а что еще нам оставалось? Недостача реальности – лучший грунт для воображения.

В пятом году в палатах харьковского сумасшедшего дома – знаменитой Сабуровой дачи – Артем прятался от охранки: под одеялом в койке, с угрожающе правдоподобной гримасой безумия на лице; там же в подвалах устраивал большевистские сходки, а из легких больных и медперсонала формировал боевые дружины. Артем вернулся в Россию в семнадцатом и возглавил большевистскую фракцию Харьковского совета, руководил в октябре вооруженным восстанием.

Герой Гражданской войны, один из руководителей советской Украины, делегат Коминтерна, секретарь Московского комитета РКП(б), создатель Донецко-Криворожской республики, обвиненный в расколе Украины, революционный оратор, способный воспламенить толпу на четырех европейских языках, титан, которому уже не с чем было бороться, за исключением разве законов природы, – товарищ Артем погиб при испытаниях аэровагона, который, по замыслу его, должен был развозить скоростным образом деятелей партии по всей стране. Партийные управленцы, по представлению Артема, увлеченного по старой памяти инженерной мыслью, должны были находиться в хроническом движении, курсировать по всему СССР, создавая эффект непрерывного присутствия, магический эффект тотального контроля разума и дела: «Зрелище неорганизованных масс для меня невыносимо», – писал Артем соратникам из Брисбена.

В июле двадцать первого года инженер-самоучка Абаковский – механик гаража ВЧК, золотушный, сутулый, замученный мечтой человек с глубоко посаженными, сильно косящими глазами, носивший огромный картуз, – приладил к ж/д дрезине авиационный двигатель и пригласил для испытаний компанию партийных деятелей. Со скоростью сто сорок верст в час аэровагон промчался в Тулу, а на обратном пути, сковырнувшись на разбитых рельсах, слетел под откос, угробив всех испытателей вместе с изобретателем. Расследование выяснило, что путь был завален камнями. Дзержинский говорил жене Артема: «С этим следует разобраться, камни с неба не падают». Сталин заключил: «Если случайность имеет политические последствия, значит, у нее есть причина и потому она не случайность». Сын Артема воспитывался в семье Сталина.

2

Персия потому еще была райской, что оттуда через мятую сеточку спидолы доносились Пресли, Нат Кинг Коул, Гиллеспи, Колтрейн… Иранские станции никто не глушил, сильный сигнал обрушивал на мое сознание записи джазового фестиваля в Ньюпорте пятьдесят седьмого года, неистовые, бурлящей белизны потоки Паркера, вкрадчивую поступь Майлса, раскаленную свингующую спираль Гудмена: всё это лилось мне в уши из-за морского горизонта, будоражило, даже сводило с ума. Однажды я всю ночь напролет не мог заснуть от того, что во всем теле пульсировала, била, изводила меня A Night in Tunisia. Отец слушал приемник беспрестанно, Би-би-си он внимал, сквозь помехи припав к самым губам диктора, и грозно взглядывал на меня, когда я взбегал на веранду: «Не вздумай мешать!»

Какие есть радости у мальчика, живущего мыслями о достижении горизонта? Я помню, как зимним вечером на веранде, в затюленных оконных ячейках которой погромыхивали от ветра стекла, я слушал Riders On The Storm чистейшего звучания; вверху ходили, шумели шершавые кроны инжиров, ветка скреблась о порушенный шифер: море проглядывало в щелях забора и поверх него, лунное, всё в серебряных рвах и горах штормящего блеска…

Затем напев цивилизации угас совсем, эфир опустел – и вскоре появился за соседней партой Хашем. Он был оттуда, из рая.

Теперь Хашем не просто бредил Поэтом – Велимиром Хлебниковым, он ходил с ним об руку, заглядывал в глаза, открывал передо мной здоровенный зеленый ящик из-под патронов с белой многосложной маркировкой на крышке, надевал нитяные перчатки, потом, передумав, снимал, натягивал резиновые, медицинские, осторожными пальцами (облаченные в перчатку, они словно обретали теперь отдельную от ладони жизнь) вынимал обрывки пожелтелых линованных страниц, тетради, грубо сшитые суровой ниткой, – это был найденный Штейном персидский архив Рудольфа Абиха, посвященный В.Х. Хашем не дал мне в руки ни одного листочка, запер ящик хитроумным висячим замком, с заподлицо утапливаемой дужкой, и, выведя меня на крыльцо, рассказал неслыханное.

– Помнишь, Артем, Хлястик, прятался на Сабуровой даче, прикидывался сумасшедшим, агитировал на сходках в подвале? – говорит Хашем. – Я ездил в Харьков десять лет назад. Шуровал он не только на Сабурке. Развернулся Артем сначала на паровозостроительном заводе. Мастера и начальники боялись слово лишнее сказать. Пролетариат, вдохновленный Артемом, был скор на расправу. Приготовляли мешок для экзекуции, сыпали туда сурику, лили отработанное масло. Идет по цеху мастер: гладкая, с атласом жилетка, пенсне, посверкивающее отраженным пламенем в топках. Сзади на него набрасывают мешок, сажают в тачку, бьют ему над головой в пустые ведра, выкатывают из цеха, сбрасывают ополоумевшего, с отбитыми барабанными перепонками в яму. В прессовальном цеху Артем допрашивал самосудом чернорабочего, подозреваемого провокатора. Поставил парня у нефтяной печи, где перед прессовкой котлов разогревались листы железа, пытал: когда и кого провалил? Печь пышет пастью, горелки ярятся струями пламени. Крепкий, нахальный с девками, парень сразу скисает, становится дурачком, дрожит и плачет, и ничего из соплей его не понять. Тогда повели его к прессу, говорят: «Сейчас мы из тебя воду сделаем, мокрое место». Но не в этом, собственно, дело, а в том, что с завода Артема все-таки потеснили облавой, и стал он прятаться на Сабуровой даче. Боже мой, но почему Хлястик? И Сабурка эта совсем не дача – огромный парк, ансамбль больничных зданий. Поселение сумасшедших, целый мир. Всех их бешеный Артем хотел поднять на восстание, дать им в руки булыжники и оружие. Хлястик сам был безумцем – и очень сметливым. Его никак не могли поймать. Как облава – он растворялся среди пациентов, мгновенно облачался в пижаму, надевал маску безумца, хоронился под одеялом: персонал его оберегал, медсестры нянчили красавчика. В отопительных тоннелях, соединявших здания, расставленные по парку, с ведома некоторых врачей хранились оружие, прокламации, агитационная литература.

Но не за Артемом я в Харьков ездил. Я искал следы Хлебникова. Спасибо Абиху. Он сообщал в письме, что В.Х., спасаясь от призыва в войска Деникина, вспомнил, как в шестнадцатом году прятался от армии в Астраханском сумасшедшем доме и пришел на Сабурову дачу, чтобы пожаловаться на рассудок. Его из милости приняли, чтобы установить диагноз. Там он пролежал, пока война не спа́ла, да и диагноз подходящий ему благополучно справили. Пора было уже выписываться, но В.Х. не желал. Он притерпелся на Сабурке. Здесь его привечал профессор Анфимов, распознавший в нем не больного, но психопатическую личность с чрезвычайными творческими способностями. Анфимов для затравки применил к В.Х. серию тестов. Ассоциации выстраивались поэтом медленно, сосредоточенно, с высочайшим уровнем сложности.

Москва – метить (место казни Кучки).

Лампа – домашнее – белый кружок (впечатление уюта).

Снаряд – единый снаряд познания.

Рыбак – японская картина Гокусая.

Ураганный – ура – гонит.

Чем-то он притягивал больных. Сумасшедшие тянулись к нему, желали просто посидеть рядом, он был для них источником покоя, они для него – честны́м народом, любая ласка мира ценилась им, как ценится золото простыми – но не им – людьми. Мешали ли ему сумасшедшие работать? Видимо, не слишком, так как всё, что мешало ему писать, устранялось из жизни немедленно, без переговоров. В лечебнице царил тяжкий режим, питание было скудным, врачебное внимание отсутствовало, но это было лучше, чем ничего. Кров над головой имелся, но главное – он был рядом с Катей Малер, сестрой милосердия, смевшей критиковать его стихи, притом что имя его для нее извлечено было из легенды. Она писала стихи и приносила ему. За одно Хлебников поставил ей пять.

Задача, определенная себе Велимиром, была такова: однажды он должен написать стихотворение, которое уже написала Катя. Не могла бы написать, а именно – уже написала… Екатерина Малер вышла замуж за старинного своего ухажера и пропала из Харькова. Из Москвы от нее пришло только одно письмо: «Представляете? – теперь я Никаноренко! Ни-ка-но-рен-ко…»

Желая познакомиться с местностью подробней, я попросился пожить в стационаре. Время было шальное, в лечебнице имелось немало беглых – от долгов, от Уголовного кодекса, от реальности; лежали также люди потерянные, как Хлебников, нашедшие уют в этом убогом аду. Я примкнул к их числу, договорившись за мизерную плату с начальником отделения: что нужно калеке? В Сабурке я облазил все подвалы, долго рылся в архиве, нашел рукопись «Книга болезни. Виктор Хлебников. 1920»: крупный, наклоненный влево почерк, фиолетовый частокол химического карандаша. Главврач Сабуровой дачи Анферов, интересовавшийся психопатологией творчества, в одной из записей, посвященных обследованию Велимира Хлебникова, сообщит потомкам: «В собранном мною анамнезе я отметил, что пациент начал половую жизнь поздно и она вообще играла очень малую роль в его существовании».

По Харькову я побродил подробно, искал в богемной среде хоть кого-то из стариков, кто помнил бы или слышал о В.Х. Нашел одного художника, девяностолетнего старика Козырева, преподавателя Художественно-промышленного института, расспросил его. Бодрый, коренастый, большеносый, он встретил меня в аудитории, где студенты после звонка счищали палитры, стучали мольбертами, где натурщица зябко переступала на мысках, набрасывала халат, натягивала шерстяные носки… Козырев знал Хлебникова, когда тот жил в Красной Поляне в доме его друзей, сестер Синяковых, за которыми ухаживала многочисленная поэтическая братия, включавшая Пастернака, Маяковского, Асеева. Велимир там был принят за своего, но с оговорками. В.Х. диковато ухаживал за девушками – за одной проныривал насквозь во всю ширь пруда, ударом тела опрокидывал, топил лодку с возлюбленной и соперником; другую симпатию улавливал на вишне во время сбора ягод и мучил поцелуями на ветке. Я записал семь кассет бесед с Козыревым. Старика часто заносило – память устроена прихотливо, я не перебивал его, давал ветвиться воспоминаниям, надеясь, что, не обрывая, он доберется до богатой вершины корневой кроны. Старик говорил без удержу и невпопад, но я заслушивался эпохой, это походило на то, как если б вы спустились под воду за утраченным кольцом – и, кроме него, обнаружили затонувший древний город, целехонький.

Много чего я узнал от Козырева. Хлебников редко говорил долго и тем более ясно, обычно кратко мямлил или приказывал. Ибо с младшими – а вокруг него на даче Синяковых все были лет на семь – десять младше – не церемонился, знал себе цену: не многословничал, не капризничал, но своевольничал всласть. Например, мог протянуть листок со списком книг и только молвить: «Нужны книги». А возражение: «Помилуйте, но в городе белые, опасно ходить, да и библиотеки закрыты», – парировал: «Ценишь – достанешь». И вскоре ископаемый библиотекарь, озаренный глубинным уважением (в такое время – такая наука!), проникновенно выносил посланцу стопку книг, странно сочетавшую математическую статистику и языкознание. Тем не менее гением-извергом не был, предпочитал только уклоняться от общения, если что-то не нравилось или его самого не принимали. Но не всегда, случались положения, в которых он оказывался жертвой хронической серьезности, хуже всего у него получалось относиться к себе с улыбкой.

Хлебников не смеялся потому, что считал: смех есть вздох освобождения, а поэт всегда свободен.

Козырев был свидетелем, как имажинисты недолго крутились в окрестностях – и у сестер, и на косогоре у Бурсы: южный и не слишком удаленный от Москвы город, как эхо отстоящий от Крыма, от хлебосольного Юга, Харьков привлекал еще и полнотой академической, культурной жизни. Сильный университет, художественная академия и не последние театры, общество футуристов всех приверженностей – эти приметы будущего имелись здесь в достатке, много кто гастролировал в Харькове напропалую. Залетные имажинисты, среди которых были Есенин и Мариенгоф, взяли Хлебникова в оборот и короновали Председателем земного шара. На собрании в театре выдали ему бутафорский перстень, в знак помазания, а потом отобрали. Велимир отдавать не хотел, приняв всё за чистую монету. И хоть посмеялись над ним открыто, потом многим доверительно сообщал, что назначен Председателем земшара, и даже подыскивал место под свою резиденцию в качестве главы мира.

Резиденцию Председателя земного шара Хлебников решил устроить на каспийском острове Ашур-аде. Об этом месте ему рассказал его друг, моряк Борис Самородов, известный тем, что поднял в апреле 1920-го восстание на крейсере «Австралия», во время которого возглавил ревком, обезоружил офицеров и сдал их в комендатуру Красноводска. Не переносивший насилие ни в каком виде, Хлебников высоко ценил Бориса Самородова за то, что тот исповедовал бескровность переустройства мира. Младшая сестра Бориса Самородова – юная художница Юлия, гениальный подросток, – та самая Детуся, что сорвалась вслед за Велимиром с облака, это с ней он пил голубые ручьи чистоты.

Хлебников восхищался Чеховым и ставил в саду на даче Синяковых рамочную пьесу о мировой душе, из «Чайки», предваряя ее: Чехов, мол, писал про болотные огни и красные глаза дьявола – две светящиеся точки появляются на фоне озера. Хлебников сам с головешками в руках, которыми он помахивал у лица, исполнял эти огни и глаза. Хлебников дописывает эту пьесу и заставляет ее исполнять вместо Заречной Катерину Малер – но его поднимают на смех. Однако ночью двое из загулявшей молодежи, ополоумев, прибегают в дом и будят всех – оба седые, рассказывают, что видели на озере красноглазое чудище, оно было живым – дышало мощно.

Перед смертью Козырев отправил мне письмо, где требовал уничтожить записи. Я исполнил волю уже покойного мемуариста. Интересно, что Козырев говорит о Хлебникове как о феноменальном пловце, чуть ли не ихтиандре, рыбочеловеке – по четверти часа способном скользить под поверхностью воды лицом вверх, ходить винтом, бледнея в озерной толще всем долгим мосластым телом. Вот ведь попадание, вот как всё сходится – лоскут к лоскуту! А то мы дивились той строчке в автобиографии В.Х.: «Переплыл залив Судака (3 версты) и Волгу у Енотаевска». Как мы равнялись на поэта хотя бы в этом, как плавали под эстакадой, тренировались с передыхом… О эта тяжелая речная вода! Речная водичка всё же не морская, что легче пуха несет поверх волны… А если зыбь на Волге разыграется – метровая не редкость, особенно на ширине километра в полтора – на многоводной, движущейся пустыне: тут не до шуток даже в лодке. И вот отчего же, отчего – не робкий, но расчетливый, не аморфный, но для Бога выгодно бездеятельный Велимир предпринимает такие чрезвычайности, необъяснимые, от одной вероятности которых трезвого человека берет озноб?

Абих писал, что Хлебникову чрезвычайные, почти тюленьи способности пловца не раз пригождались в Персии. Однажды отряд красноармейцев два дня стоял на привале на берегу Каспийского моря. Хлебников бродил вдоль берега по нескольку километров туда и обратно, заходил в селения в надежде, что там его подкормят, – и никогда не уходил без чурека и фруктов, которые он тут же поглощал, ни разу не поделившись с бойцами. Абих однажды увязался следить за В.Х. Хлебников, весь в водорослях, бородатый, лохматый, вынырнул перед рыбачьей лодкой, стоявшей в открытом море, – так неожиданно, что рыбаки приняли его за морское чудище. А когда признали в нем человека, то обрадовались и отвезли дервиша на берег, где дали ему осетра-мамку. Он разорвал рыбье брюхо ногтями и брал беззубым ртом с пальцев икру… Да, Абих. Абих – главный мой козырь, улыбнулся Хашем в ответ на мое вопросительное выражение лица.

3

Мы с Хашемкой (я – невольно, подтягиваясь за устремленным другом) и в самом деле подражали В.Х., совершая многокилометровые заплывы, передыхая на отмельных косах, теряя плоскую землю за линией горизонта, но мы не слишком волновались – кругом были буровые платформы, заброшенные и действующие, до какой-нибудь мы бы добрались: костер из дощатого настила послужил бы нам маяком, ибо коробок спичек, залитый стеарином, всегда лежал во внутреннем кармашке трусов, зашпиленный английской булавкой, которую при судороге следовало воткнуть в мышцу.

– Но кто же знал, что рядом с Хлебниковым шла шлюпка, полная дружественных ангелов? – пожал плечами Хашем. – В Сабурке я много чего выяснил. Однажды Козырев пришел ко мне сам. До того и после – старик ускользал, сторонился, старческая болезненная настороженность (не мания преследования, но реакция на возрастающую беззащитность) пересиливала мою хватку. Так вот, один раз Козырев сам нашел меня на Сабуровой даче, хотя я не говорил ему, где остановился. Он появился в палате, где я особняком от пациентов, просиживавших в видеозале по рублю за сеанс, устроился с матрасом на широченном подоконнике, головой в крону каштана, полную теплых закатных сумерек или прохладной тени, отстоянного зноя, вывел меня в парк и шепотом рассказал, что из сумасшедшего дома Хлебникова освободил следователь реввоенсовета Андриевский. Он подселил поэта в коммуну молодых художников, занимавших в центре Харькова роскошный особняк купца Сердюкова. Андриевский стал собеседником Хлебникова и впоследствии редактором посмертного издания «Досок судьбы». Именно Андриевскому Митурич первому напишет о смертельной болезни В.Х. Козырев всю жизнь интересовался Хлебниковым, наводил мостики с людьми, знавшими его, и пересказывал письма многих, например Андриевского, который по ночам беседовал с В.Х. о мироздании. Поэт справедливо отрицал существование «мирового эфира» и сообщил ему о корпускулярно-волновом дуализме, еще не открытом Луи де Бройлем. В этом особняке Сердюкова он написал страшную поэму «Председатель чеки», где страшный дом стоял над глиняным обрывом: из нижних окон под откос сбрасывали трупы, которые закапывали внизу нищие китайцы, невесть откуда взявшиеся и в Харькове, и по всей стране (еще до НЭПа в одночасье они таинственно, как корова языком слизала, пропали).

– Зачем я это тебе рассказываю? А чтобы знал, где, в каком неведомом смысле мы жили. Теперь этот смысл следует переоткрыть в сознании. Над этим я и работаю. Видишь ли, есть множество вопросов, ответов на которые не существует, но их можно открыть, сотворить поиском, телом сознания, – говорил Хашем и настороженно взглядывал на меня своим большим влажным взглядом: он давал мне щедрую фору и потихоньку проверял, оглядывался, поспеваю ли я за ним.

Из этой и еще многих бесед-лекций о Хлебникове я понял, что Хашем поставил себе целью вжиться в его образ. Причем сумма биографических знаний о нем его не устраивала, ибо ничего нет бесполезней, чем набор внешних сведений о человеке. Если бы человек исчерпывался своей биографией, ни Богу, ни ангелам не осталось бы никакой работы. Хашем понимал, что роль сама должна нащупать его откровением, и он шел ей навстречу во всеоружии.

Глава 22

Хлебников на сцене

1

От страха и неловкости, из отвращения к себе и позывов вытошнить себя на волю, которые захватывали меня на репетициях, пьесу Штейна о Хлебникове я запомнил только отдельными мизансценами. Они казались ветками никак не нащупываемого – ни мыслью, ни руками – ствола, и было неясно, как спуститься, высоко ли? – расшибешься или земля близко, спрыгнуть на прямые ноги?

И может ли читатель представить себе мое тихое внутреннее и оттого еще более сильное потрясение: он, этот ствол, вдруг семнадцать лет спустя возник на своем месте и предъявил корни (легко споткнуться о них), когда я встретился с Хашемом во взрослом состоянии.

Я обнаружил друга законченным героем некогда оборвавшегося и позабытого, но сейчас продолженного действа.

Что помню я из этой проклятой пьесы? Штейн, кажется, писал и переделывал ее по мере того, как мы репетировали, вносил поправки в реплики на ходу, заставлял переигрывать, импровизировать, мучился декорациями, выстроенными из пирамид пустых грубых клеток, в каких на базары свозят кур, уток, голубей. Густо взлохмаченные налипшими перьями и пометом клетки исполински громоздились за нашими спинами в три, пять, семь, десять рядов – постоянно перестраивались от действия к действию, означая какой-то особый стереометрический ритм. Актеры, обсыпанные пахучим птичьим черно-белым снегом, перетаскивали с места на место бамбуковые и ивовые клети и скрижали «досок судьбы», уносили, выносили, подчиняясь командам: «Пошла замена восемь на Хеопса, пять меняется с девяткой»; или: «Хеопс на месте, порядок четыре – пять – двенадцать, принять к исполнению»; или: «Пятая “доска судьбы” возводится от восьмой, выносим шестую и прикладываемся к третьей доске, чуть почтительней, пожалуйста, и попроворней».

«Досками судьбы» Штейн выдумал назначить фанерные листы, в сажень по диагонали, на которых были выжжены черновики Хлебникова – их Штейн добыл из архива Абиха. Хашем усердствовал, а я раскалял на горелке гвозди, двухсотки, подавал, один за другим, жмурясь от дыма: «доски» содержали выкладки – вычисления и формулы, летящие наискосок мелким, встревоженно-размашистым почерком – в погоне за овладением временем; Хлебников в 1920 году в Баку нащупал связь времен и до самой смерти страстно устанавливал ее в гармониках чисел…

В некоторых сценах мы принуждены были надевать себе на голову клетки и обращаться друг к другу сквозь прутья, сплевывая перья и задыхаясь от вони, давясь чихом. А еще, помню, Штейн вдруг выталкивал нас на улицу: «Для следующей импровизации нам нужна массовка!» – бежал впереди по тротуару, вдруг припадал на колено – и кричал в рупор ладоней так, что шарахались кругом и сами мы пугались до смерти: «Играем! Играем! Блюмкин отстреливается от чекистов на улицах Москвы». Или – приводил в толчею на Сабунчинский базар, долго водил меж лотков и вдруг, оглянувшись, выпаливал задание: «Блюмкин дает Абиху уроки слежки. Хлебников замечает соглядатаев, впадает в панику и захлебывается бегством. Начали!» И тогда я или бежал сломя голову, иногда припадая к стене и поворачиваясь: «Паф! Паф!», или сначала крался за Хашемом, тот с перепуганным лицом оглядывался и спотыкался о мешки, груды арбузов, а в это время Штейн науськивал мне на ухо: «Смотри под ноги, развивай боковое зрение. Пощупай груши, спроси, сколько стоит, торгуйся, торгуйся с азартом. Нагнись к крану, помой черешню, пополощи рот, сплюнь. Тяни время. Отгони с крана осу. Еще пусти воду. Следи, не теряй из виду, он зашел в шапочную мастерскую. Примерь кепку. Крикни хозяина, попроси зеркало. Молодец. Поставь чурбан на место, не балуй, натяни на него кепку, не бросай. Спроси, сколько стоит эта кубанка. Он выходит, отвернись. Продолжай. Спроси у него прикурить. Поживей, поразвязней. Сплюнь под ноги и отвернись…»

– Мне интересно, – восклицал Штейн, – мне интересно, как пах этот Блюмкин, чем благоухал этот молодой любовник революции. Порох, пот, одеколон, ружейное масло – и бензин. Да, бензин! Он обожал кататься на автомобиле! Он и Чагина с Есениным катал по Баку, убеждая угощенного опием и водкой поэта не ехать в Персию… На площадях он поил автомобиль белой нефтью, подставляя горловину бензопровода бензиновому аробщику…

Однажды Штейн привел на репетицию старуху, сухую, задыхающуюся старуху, которая каждый приступ кашля погашала папиросой. Она выкуривала ее в третьем ряду с неподвижными желтыми глазами, не мигая, не стряхивая пепел, а роняя его, когда отводила в сторону мундштук в трясущихся пальцах. Старуха в своей юности знала Хлебникова, поэт когда-то в нее был высоко влюблен, посвятил стихотворение: «Вы ведь такая же, сорвались вы с облака…». Она терпеливо просмотрела нашу авангардную кутерьму, оглашенную выкриками Штейна, выверенную грубым художественным произволом и перетаскиванием клеток, простроченную циркачеством: Хашем вдруг вспрыгивал меж клетей и ходил между ними колесом, я подставлял спину, он взлетал над сценой в прыжке, его ловил хмурый Вагиф Аскеров – Яков Блюмкин, поддерживаемый сворой чекистов, в которую затем врезался со всего разбегу Абих, то есть я, хватавший Хашема за ноги, и так далее. Гюнель, одетая в тунику, играла на арфе, вокруг нее носились с клетями в руках красноармейцы, выкрикивали строчки Хлебникова: «Два движет, трется три», «Крылышкуя золотописьмом тончайших жил», – бах, бах, Гюнель карабкается на клетки и дрыгает ногами, гладит живот: «Кузнечик в кузов пуза уложил…». Тут Штейн вытряхивает с колосников коробку с саранчой, каковая начинает летать и прыгать по клеткам, проваливаясь сквозь прутья, и снова взлетая, и снова ударяясь. Гюнель соскакивает вниз и начинает порхать, Хашем наконец ловит ее и уносит за сцену, оставив меня в бешенстве.

После прогона Штейн подсел к старухе. Мы, взмыленные, соскакивали со сцены и скапливались в проходе.

Старуха долго молчала, потом разглядела нас и испугалась, как графиня Германна. Она поняла, что должна выразить мнение.

– У Велимира были длинные свалявшиеся волосы. Вячеслав говорил, что он похож на льва, который принял христианство, – проговорила она басом и судорожно негнущимися пальцами выхватила из пачки папиросу, сломав ее. Штейн вытряхнул ей еще одну и чиркнул спичкой.

Меня укусил за палец упругий царапкий кузнечик, которого я заметил и с хрустом снял с плеча; дернул рукой, кузнечик вспорхнул, зашуршал и сел на плечо старухи. Старуха не заметила, Штейн снял насекомое не сразу.

«Вячеслав – это имя-святыня, означающее в нашем городе Вячеслава Иванова, корифея Серебряного века поэзии, еще петербургского покровителя Хлебникова, на сломе эпох до своего отбытия в Италию нашедшего филологическое прибежище в отдаленном Баку, в университете, – объяснил нам потом Штейн. – Быть учеником или ученицей Иванова, иметь в семейном архиве несколько размноженных лекционных тетрадок – особая гордость, вспученная провинциальным голодом по культуре, образовательная каста, распространяющаяся еще на два-три поколения».

Больше ничего мы от ученицы Вячеслава Иванова не услышали. Старуха вдруг заволновалась, затрясла нижней челюстью, попробовала встать и плюхнулась обратно, перепуганная своей слабостью. Штейн ее поднял и увел. Мы остались растаскивать клетки и собирать кузнечиков.

Хашем после прихода старухи перестал стричься и обезобразился, став похожим на Тарзана.

Единственное, что привлекало меня в театре Штейна, – запах масляных красок, которыми благоухали холсты декораций.

Когда произносил все свои реплики, я старался отойти подальше вглубь, к заднику, где запах еще не остывшего красочного масла потихоньку успокаивал и был единственной нитью, удерживавшей меня на сцене. Я трогал шероховато-гладкий, чуть колкий на излете мазка холст, где вздымались одна за другой высоченные волны, ровно, как в шторм, когда заходишь в море против сбивающих с ног белых валов, пышных на уровне шеи, плотных – вокруг груди и живота.

Штейн упросил своего школьного товарища Вову Ривкина, художника, джазиста, вдохновенного анашиста, с закрытыми глазами рисовавшего портреты членов Политбюро (особенно вдохновляясь Косыгиным), мотающегося по всей республике на шабашки по оформлению спортивных магазинов и аптек (серебрянкой по стеклу – ракетка встречает волан, волейбольный мяч пикирует поверх сетки, змея вползает в чашу), нарисовать ему морской берег и чаек: две малярные кисти, ведро белил, ультрамарин и сажа.

Штейн свирепо взлетал на сцену, оттаскивал меня от моря, от разглаживания крыльев чайки с желтоватым бешеным глазом:

– Так никуда не годится. Почему ты шепчешь? Илья, ты же биндюжник, на тебе пахать и сеять, с тебя баржи грузить, почему ты боишься смотреть в зал? Ты не Шаляпин, но и зал не девушка, и здесь тебе не Большой театр, тут всего восемьсот мест. Когда ты последний раз смотрел на себя в зеркало?

– Утром.

– Плохо смотрел. Ты повнимательней следующий раз посмотри, попристальней. Может, прозреешь наконец, кто ты есть.

– Кто?

– Кто? Почему ты шепчешь? Еще раз скажи: «Кто я?»

– Кто я.

– Ну, почему? Почему? – взвивался «волчком» бешеный автор. – Почему ты произносишь реплики так, что даже суфлер услышать не может? Ты сам-то слышишь?

– Вы же слышите.

– Так, секундочку. Я не считаюсь. Внимание! – загрохотал Штейн и захлопал в ладоши, обегая сцену, сгоняя всех в кружок. – Слушайте и не говорите, что не слышали. Слушайте и запоминайте, чтобы он не говорил, что не помнит. Отвечаю на вопрос, кто есть Илья, – Штейн свирепо повернулся ко мне. – Представь апрель 1921 года. Ты начальник агитотдела Персармии, штаб которой находится в Реште. Ты – опора народно-революционного движения. Ты юный, но героический человек, способный повести за собой в атаку красноармейцев. Ты способен пустить предателя революции в расход, одним щелком. Ты способен к твердости и восточному коварству: ты можешь послать солдата в тыл с запиской, содержащей приказ подателя ее расстрелять. Ты способен взять в долг у нищего полубезумного поэта деньги и не вернуть их ему. Или как начальник его просто не выдать расчет после экспедиции. Двадцать туманов! Цена хорошей винтовки. И ты способен ласково терпеть притязания на возврат долга, ибо ни у кого ты не одалживался, потому что поэт сума-сшедший и давно страдает манией преследования. Маяковский, видите ли, у него украл черновики! Черновиков просто не было, потому что стихи не писались. Формулу Времени тоже никто не крал, ибо она так и не была предъявлена в чистом виде. Ты способен вывезти из Персии несколько повозок трофеев и через год оказаться временно исключенным из партии за утайку восточных ценностей. Ты стойкая и честная личность. Не каждый сможет выдержать троекратное исключение из партии, четыре ареста и две ссылки, это помимо мучений дознанья. Когда тебя через пятнадцать лет арестуют по обвинению в шпионаже и троцкизме, ты – невысокий (ссутулься, не скупись, экий дылда), седой, с профессорской бородкой строгий человек – станешь старостой камеры, выдержишь все пытки, будешь защищаться научно, избежишь оговоров, не выдашь никого. Так почему ты шепчешь?

– Мне мой герой кажется робким.

– Это Абих робкий? – вскричал Штейн. – В тюрьме он хвастался, что все беды его от личного знакомства с Троцким, что отказался от ордена Красного Знамени, ибо истинные революционные борцы не нуждаются в наградах. Да он чистопробный авантюрист, шпион по натуре, разведчик, умный проныра: он сторожил чужое открытие, воровал у великого поэта черновики, списывал украдкой у него из тетрадей формулы Времени.

– Но в то же время Абих – яростный защитник ценности Хлебникова для будущего, – мямлил я в ответ, припоминая инструктаж, розданный на листках на прошлой репетиции. – Дважды он регистрировал договоры в издательствах на издание книги о путешествии Хлебникова в Персию.

– Он просто хотел причаститься величию поэта. Он мог шлепнуть Хлебникова в случае, если бы тот открыл действительно что-нибудь толковое и окончательное. А результат экспроприировать в пользу революции. Абих – питомец Блюмкина и через него – Троцкого, который как раз и руководил порывами Блюмкина. Кумир и покровитель Абиха – Блюмкин, страшный человек, любовник революции, еретик, исполненный брутальной похоти и самозванства – наравне с яростным стремленьем к высшей правде, сладострастная неизвестность которой привела его и на Тибет, и к исмаэлитам, и в Палестину…

– Чудовище, – испугалась Гюнелька.

– Ублюдок, – сказал Вагиф.

– Не вам судить, лилипуты, – сказал Штейн. – Пожили бы вы с такими задатками на взлете XX века, поработали бы подмастерьями на заводе – в черте оседлости, без права на образование и цивилизованное будущее: прямой путь стать умным чудовищем.

– Не знаю, не пробовал, – не понял я Штейна.

– Блюмкин – человек, обучавший твоего героя науке беспощадности ума и всепоглощенности делом мировой революции. Абих в Реште доложил Блюмкину, что футурист, специалист по будущему, Хлебников в своей работе «Доски судьбы» ищет формулу Времени. Потому он и рвался, и прибыл в Персию, что знает о приходе мехди, повелителя Времени. Обладание формулой Времени, выведенной на основе связи прошедших эпох, событий, составивших их, дает возможность системного предвидения исторического процесса. Хлебников работает над выражением одного исторического события через другое с помощью степеней чета и нечета, двух фундаментальных элементов бытия.

– А зачем Блюмкину, то есть Троцкому, эта формула? – спросил Вагиф.

– Как зачем? Ведь такое знание – не просто сила, а всемирное могущество! Троцкий был одержим карикатурой мессианской идеи – всемирной революцией. Он сам исподволь примерял на себя роль освободителя мира, совершенного победителя, именно мессианского типа. Вот почему ему необходима была формула Времени, над которой работал Хлебников, ибо, владея ею, он получал инструмент для препарирования будущего. Риск поражения с ее помощью был бы сведен к минимуму. Десять, двадцать лет – и Северный полюс поменялся бы с Южным.

– У Хлебникова не было таких коварных мыслей, – приблизился к нам с возражением Хашем. – Хлебников ненавидел насилие. Он всё бы сделал для того, чтобы не допустить кровопролития. И к тому же Абих относился к Хлебникову с нежностью. Иначе бы Велимир не посвятил ему стихотворение про верблюда и не рисовал бы его портрет. Велимир очень ранимый.

Я посмотрел на Хашема и осознал, что не хочу понимать то, что начал понимать.

– Но пацифист вряд ли бы принял участие в революционной экспедиции в Персию, – подозрительно зыркнул на Хашема, но обратился ко всем ребятам Штейн. – Велимир ненавидел насилие теоретически. Но мир освобождать от несправедливости собирался практически. В этом смысле он не слишком далеко ушел от своих соглядатаев – Абиха, Блюмкина, Троцкого. Операция «Хлебников» была придумана Блюмкиным, Абих в Москве предпринял несколько попыток сблизиться с поэтом и был атакован Митуричем. Тем не менее ему удалось установить, что формула Времени Хлебниковым все-таки была извлечена и те пропавшие черновики, в исчезновении которых Хлебников винил Маяковского, на самом деле были выкрадены Абихом.

Мы все переглянулись. Штейн погасил улыбку и стал серьезным. Глухо быстро проговорил, не поднимая глаз от листков с пьесой:

– Я отыскал в Баку архив Абиха, но формулу Времени нужно еще оживить. Хлебников записал ее пророчески, почти без выкладок, как Ферма свою теорему – на полях чужой книги и без доказательств. Черновики Хлебникова темны, так что работа предстоит нешуточная.

Мы совсем притихли. Штейн пустил веером листки из папки, вынул большую старую фотографию. Мы приблизились и окунулись в нее.

– Вот, посмотрите – это всё ваши герои. Томашевский, Доброковский, Кайдалов, Блюмкин, Костерин, Абих.

На потрескавшейся, оттенка сангины фотографической картонке на фоне обрубка античной колонны и пальмы сидели трое и стояли еще трое молодых людей, чей возраст на вид был от двадцати до двадцати пяти лет: хитрый прищур невысокого, в костюмчике и галстуке, с усиками и умными улыбающимися глазами, чуть широкоскулого светловолосого человека; наивный взгляд курносого, с пышными усами красноармейца, с пухлой, несколько вывороченной нижней губой, в гимнастерке с нагрудными клапанами; по центру стоял над всеми лихой – руки в брюки – с прямым пробором, сухолицый, с казацкими усами молодец; дальше – серьезный взгляд исподлобья, зачесанные назад волосы, широкий лоб, сложенные за спину руки, самый старший; темный, косматый, в многодневной щетине тип, с нависшими валиками бровей, с лицом одновременно героическим и практическим, отвернулся от объектива; слева робко смотрит кудрявый, крепкий телом юноша, под ним сидит узколицый, с толком еще не проросшими бородкой и усами, с густыми русыми волнистыми волосами, с настороженным взглядом, полным затаенной страсти, Абих, его плечо прижал указательным пальцем Штейн.

– Вагиф, твой подопечный – Мечислав Доброковский, замечательный график, забытый незаслуженно. Что мы о нем знаем, кроме того, что он – автор этикетки папирос «Казбек»? Бывший мичман Балтфлота, участник Ледового похода – из Гельсингфорса в Кронштадт, спасшего русский флот от захвата немецкими войсками. Впечатленный рассказами о Персии, которые слышал от своего командира, легендарного предводителя Ледового похода, наморси Балтфлота Алексея Михайловича Щастного, загубленного Троцким, – Доброковский решил во чтобы то ни стало посетить места, поразившие его воображение. Щастный, будучи членом межведомственного радиотелеграфного комитета, год провел на Каспии, осуществляя строительство береговых радиостанций на острове Ашур-аде и в Энзели. При первой же возможности Доброковский добился командировки на Каспийский флот, в результате чего его одержимость Персией слилась с одержимостью ею же Предземшара – Велимира Хлебникова.

– Вас понял, – кивнул Вагиф.

Штейн в моем случае рассчитывал на дополнительные вопросы, но, прочитав в моем взгляде разбавленное вежливостью безразличие, шагнул в сторону.

– Гюнель, теперь поговорим о твоей героине – Гурриэт эль-Айн. Великая женщина Востока, боготворимая поэтом Хлебниковым, она стала последовательницей Баха-Уллы и Баба, одной из первых мучениц новой религии. Была удушена в темнице палачами.

– Баб и Баха-Улла – это пророки? – спросил Хашем.

– У-у-у, я погляжу, вы совсем неучи. По большому счету это ты должен мне рассказывать о Баха-Улле, ты же перс, не я. Ты хоть как-то интересуешься историей своей родины?

– Интересуюсь, – покраснел Хашем.

– И что ты о ней знаешь? – Штейн снял очки и сощурился на него мгновенно ослепшими глазами.

– Знаю, что моего отца убили люди Хомейни. Знаю, что моя мать сошла с ума от горя и ужаса, которые она претерпела в Иране.

– Да, ты говорил… – смутился Штейн и замолчал. – Хорошо, ликбез, это важно для понимания нашего главного героя Хлебникова.

– Разве он главный герой? – спросила Гюнель. – Он ведь говорит меньше всех, у него реплик раз-два и обчелся. И вообще выглядит как идиот. Ни ума, ни красоты. Какой он герой?

– Вот в том-то всё и дело! – согласился Штейн. – В этом вся и загвоздка, что пренебрежимо малое человеческое становится исторически огромным вопреки всем законам природы и истории. Ведь кто такой Христос, как он видится сквозь толщу веков? Обыкновенный человечек, выступивший в роли защитника своего горемычного народа, небольшой ближневосточной племенной горстки людей. Он был раздавлен римской машиной власти, раздавлен был и его народ. И не осталось бы от него и его народа ни строчки, ни слова, однако же теперь этот человек и его народ – два осевых полюса мировой цивилизации, ее диалектический движитель…

Ребята молчали. Я больше запоминал, чем понимал. Хашем, давно уже стемневший лицом от стыда и волнения, поглощенно слушал.

– Впрочем, Бога нет, – грустно заключил Штейн, вдруг весь сникнув. – Что ж, ликбез… Итак, 18 июня 1983 года в Ширазе был приведен в исполнение приговор о казни через повешение для десяти женщин, не пожелавших отречься от своей веры бахаи. Почему это произошло? Почему начиная с 1844 года в Иране были казнены более двадцати тысяч последователей Баха-Уллы? Ответ столь же прост, сколь и невозможен. Причина смерти этих мучеников та же, что и казни самого их пророка, – вера в возможность обновления, вера в будущее, вера в свершенного мехди, исламского мессию, способного воцарить закон и справедливость во Вселенной. В 1979 году в Иране в результате антишахского переворота пришли к власти фундаменталисты, отрицающие будущее и настоящее, обескровливающие всё человеческое, всё живое и развивающееся, отрицающие историю как продолжающееся откровение. С приходом к власти Хомейни возобновились гонения на приверженцев бахаи, и четыре года спустя были публично казнены десять женщин, отказавшихся отринуть свою святыню. Самая младшая из них – Мона Махмудниджад была только подростком. Вот ее портрет.

Штейн достал фотографию, Гюнель выхватила ее у него из рук, и на нас глянуло кроткое милое лицо девочки, чьи волнистые волосы были отброшены назад, с необыкновенно ясной улыбкой.

– Теперь о мехди, о скрытом имаме. Двенадцатый имам, – прямой потомок Али и Фатимы, скрывшийся в IX веке ради того, чтобы на долгие века стать незримым вождем шиитов. С его возвращением на земле восторжествует справедливость и наступит благоденствие. Приход мехди ознаменует окончательное установление власти над временем. Овладение временем, брак с ним означает покорение вечности. Когда аятолла Хомейни после свержения шаха вернулся в Иран из Парижа, встречавшие его ликующие толпы выкрикивали: «Мехди! Мехди! Мехди!» И первое, что Хомейни сделал, – он публично заявил: «Успокойтесь. Я не мехди. Я лишь приготовляю его приход». А вот для бахаи этим тайным имамом как раз и является Баха-Улла. Бахаи считают, что пророк их есть имам Хусейн, что для зороастризма он – шах Бахрам, для индуизма – воплощение Кришны, для буддизма – Будда…

– Не может быть, – сказал Вагиф, и рот его так и остался открытым.

– Вот Гурриэт эль-Айн, первая женщина-поэт Ирана, – Штейн выложил на поверхность гравюру: круглолицая девушка, в платке, смотрящая серьезно, как комсомолка, с добрым лицом, держала руки у шеи в петле из толстой веревки.

– Она некрасивая, – сказала Гюнель.

– Зато святая, – сказал Хашем.

– Гюнелька, сменяешь красоту на святость? – спросил Вагиф.

Я дал ему затрещину.

– Я пошутил, – закричал Вагиф и двинул меня под дых.

Мы завозились. И тут Штейн вскинулся, схватил меня за руку и вздернул на сцену.

– Итак, еще раз. Внемлите гласу истории! Ты – Абих Рудольф Петрович, иранист и военный разведчик, троцкист и литературовед, внучатый племянник великого геолога Германа Абиха, первого исследователя геологической системы Кавказа. Истоки? Рабочая семья обрусевших немцев, два класса немецко-шведской приходской школы при нашей нобелевской кирхе, четыре курса Коммерческого училища, социал-демократический кружок «Вперед», Совет ученических депутатов, журнал «Свободная мысль», член партии с семнадцати лет. Юность? Астрахань, ассистент кафедры истории искусств и археологии. 1920 год, политотдел Волжско-Каспийской военной флотилии, подчиненный Федора Раскольникова, освобождение Гиляна от англичан, захват деникинских судов в Энзели. Ты присутствуешь при исторических переговорах с английским капитаном о сдаче города. Высокомерный капитан прибыл на катере под белым флагом, роль которого играли женские панталоны: красноармейцы грохотали, англичанин высокомерничал. Далее беспрестанные командировки в Баку и обратно, консультации с Троцким и Блюмкиным, Кагановичем и Сокольниковым, бесплодные переговоры с Кучик-Ханом, доклады об Эхсан Улла-Хане, решение о его выдвижении на место лидера ревдвижения в Персии. Вместе с тем ты титанически любознателен и среди революционного кипения успеваешь посещать лекции в университете, становишься одним из любимых и полезных учеников Вячеслава Иванова. Блюмкин очень одобряет это. У Вячеслава Иванова ты встречаешься с Хлебниковым. Вячеслав с энтузиазмом говорит тебе о Велимире как о первом поэте, как о пророке нового времени. Ты влюбляешься в дочь Вячеслава – Лидию, девушку с тонким бледным лицом, талантливую пианистку. Ей скучно, но она отвергает тебя. 1921 год: Ревком Персармии, дружба с Велимиром Хлебниковым, которого ты и определил в агитотдел Персармии при ходатайстве за него Мечислава Доброковского. Особенное сближение с Яковом Блюмкиным, который собирается взять тебя в свое путешествие к исмаэлитам, но по требованию Троцкого придумывает тебе важное задание. После разгрома Иранской республики – работа с Орджоникидзе во Владикавказе. Быстрая зрелость – 1922 год: переезд в Москву, Восточное отделение Военной академии, где готовят работников посольств и агентуру разведки, там ты был исключен на год из РКП(б) за «утайку ценных восточных вещей». Далее – место в Наркомате иностранных дел, где проявляешь яростную активность в троцкистской оппозиции. Возмездие большинства не заставило ждать: ссылка в Курск на «низовую» работу. Затем снова Москва, Блюмкин меж своих многочисленных отлучек – Исфахан, Лахор, Пуна, Катманду, Стамбул, Яффо – успевает помочь, и теперь ты начальник Восточного сектора 40-го разведуправления Штаба РККА. В декабре 1926 года направлен в Тегеран, где вошел в конфликт с послом, которому раньше нагрубил и насолил Блюмкин. Последний, кстати, следуя телеграфной линии Сименса, отчалил в Пуну к исмаэлитам. В связи со стремительно обесценивавшимся троцкизмом ты был отозван. Жил в Москве, занимался историей революционного движения в Персии. Почти перманентно преследовался по троцкистской линии. Почему не бежал в Баку, в Персию – непонятно. Стать бичом, прикинуться безумным, пешкодралом пройти страну, нищим и бездомным, лежачего не бьют, забыть себя, свой адрес, свое имя, родину, но не отдаться на съедение. Так что Абих? Стойкий оловянный? Или дело в навязчивом чувстве, в привязанности, сиречь в судьбе. Женщина? О жене – Левиковой – узнать не удалось, кроме того, что была послушная: муж сказал сберечь и отослать архив Хлебникова, всё исполнила – послала, несколько ящиков, нешуточный груз, рисковала, понимала, кто есть Хлебников. В результате последнего ареста Абиха ее тоже взяли, но выжила, вернулась в 1954-м. Схороненный на Апшероне архив содержал комментарий к поэме Велимира Хлебникова «Труба Гуль-Муллы», материалы для книги «Хлебников и Тиран без Т», воспоминания людей, знавших поэта в Персии, снова комментарии и фотографии. С 1931 года – редактор Государственного издательства социально-экономической литературы. В 1933 году обвинен в «блистательной слепоте», снова исключен и снова восстановлен в ВКП(б). Еще раз арестован в декабре 1934 года как бывший троцкист, окончательно исключен из партии и сослан. Вновь арестован 16 февраля 1936 года, осужден на пять лет; после пересмотра дела приговорен 1 октября 1940 года к расстрелу. Обвинение: троцкистская агитационная деятельность в Военной академии, в Наркоминделе, в Курской Губсовпартшколе, в Соцэкгизе, сбор шпионских сведений о целлюлозной промышленности и состоянии железнодорожного транспорта в СССР; передача английской разведке – через Тагианосова, бывшего последнего директора компании братьев Нобелей, – сведений об иранских политэмигрантах.

Штейн перевел дух, а я сел на сцену, потому что мне надоело быть центром внимания.

– Сахиб-аз-заман – владыка времени – так про себя называет Хлебникова Абих, соображая: «А что? Чем черт не шутит? Вдруг он и вправду тот, кто спасет мир? А ведь рядом с таким быть, ему служить – это хорошо для карьеры. Всегда можно кое-чем облагородиться, извлечь пользу». Абих был хват, устремленный, еще не знал, как воспользуется знакомством с этим чудаком-поэтом, пророком футуризма. Пока он только готовит доклад Блюмкину. Однако впоследствии полубред мессианства, который захватил Хлебникова, становится и для него руководящей идеей, ибо он чует, что и его революционных кумиров влечет та же цель. Он еще не разобрался, что источники этого влечения у Хлебникова и Блюмкина совершенно различны, это ему пока безразлично, потому что он молод и ему пристало действием опережать чувство… Но он правильно понял отрешенность Хлебникова, то, как отвлеченность от себя позволяет поэту отождествить свое «я» с миром, услышать пение Вселенной с помощью странной числовой алхимии, к которой он все-таки питает уважение, ибо надеется с ее помощью когда-нибудь достичь сверстанности истории…

Мы ничего не поняли, но вдохновились многие. Хашем никак словами не выражал своего отношения к выдумке Штейна, но ясно было, что она захватила его. Он молчал и был хмуро застенчив. Очевидно, он не хотел осквернить свои мысли прикосновением слова. Я же понял тогда, что окончательно умаялся, и решил, что надо переметнуться в яхт-клуб к Столярову окончательно.

2

Первая сцена. Госпиталь в Реште, сорок километров от побережья Каспийского моря, к югу от Энзели. Разинцы, взявшие Решт, называли его Рящ. Ряды кроватей, несколько больных под одеялами, высоченные потолки, под которыми перелетает горлица, садится на лепнину, не удержавшись, слетает, хлопает крыльями, садится снова, крепче, воркует. Светло и гулко. В конце залы Абих негромко разговаривает с доктором Фреймом Дэвидсоном, американским баптистом-миссионером, много лет проработавшим в госпиталях Гиркана. При прощании доктор протягивает Абиху оттиск со своей статьей «Бахаизм в Персии», напечатанной в журнале «Мир ислама», Бристоль, 1912.

Вторая сцена. Чайхана. Несколько мужчин и женщина за столиком, дымится багровый чай. Уже сокрушенный опием Доброковский на обороте обложки брошюры со статьей Дэвидсона поглощенно набрасывает пастелью портрет первой жены Абиха – платье с воланами, высокие брови, тонкое переносье, влажный лоб; во Владикавказе она увлечется театром, оставит мужа, в Москву не поедет. Заросший и небритый Хлебников, мучая в пальцах мундштук, пьет девушку яростным взглядом серых глаз. Абих прислушивается к разговору чайханщика и посетителя. Кроме него, никто в политотделе не знает персидского.

Третья сцена. Баилов, Морское общежитие, художественная мастерская политотдела Каспийского флота, укрытый холстом агитационного плаката, спит человек. Хозяин мастерской, бывший мичман Балтфлота Мечислав Доброковский, входит с шумящим чайником, поднимает спящего, поит чаем и пишет с него портрет. Хлебников сосредоточенно и важно позирует. На портрете, обращенном в зрительный зал, передано испуганное выражение синих глаз. Доброковский делает перерыв, Хлебников зябнет и снова заворачивается в плакат, на котором на фоне лазурно-снежного Казбека и ломтя синего неба изображен скачущий всадник в папахе. Видна часть подписи: «Да здравствует Сов <…> на Кавказе!»

Д о б р о к о в с к и й. Я хочу вас лепить!

Х л е б н и к о в. Вылепите меня с шаром на плече. Шар – самая совершенная форма.

Д о б р о к о в с к и й. Отлично! Председатель земного шара вместе с объектом своей работы. Завтра наймем аробщика и отправимся на вулкан за голубой глиной. Вулканическая глина, из самых недр, воплотится в Председателя земной сердцевины, в Председателя земного шара…

Входит А б и х.

А б и х. Велимир, я тоже хочу написать ваш портрет!

Х л е б н и к о в (отсутствующе). Пожалуйста. Соглашусь. Только нарисуйте меня с рогами.

А б и х. С бычьими?

Х л е б н и к о в (очень серьезно). Нет, с оленьими.

А б и х. Договорились.

Д о б р о к о в с к и й (напевает). То-ре-адор, дос-тань свой кинжал…

А б и х (обходит Доброковского и прохаживается по мастерской). Я хотел сегодня продолжить наш спор. Ночью я просмотрел свои университетские конспекты по теории чисел. На их основании я пришел к выводу, что предлагаемая вами теория исчисления времени с помощью степеней двойки и тройки принципиально не учитывает значимые отдельные даты истории. То есть в будущем есть холостые даты, в которые по определению не может ничего произойти.

Х л е б н и к о в. Ничего удивительного. В истории есть пустые страницы.

А б и х. Но это противоречит свободе воли! Полководец волен решать – начать битву завтра или сегодня.

Х л е б н и к о в (нахохливаясь). Полководцам следует наперед выучить все благоприятные даты.

Д о б р о к о в с к и й. Велимир, не вертись, сядь на место.

А б и х. Но ведь это сродни астрологии! Научное содержание вашей теории очевидно, но ее следствия совершенно ненаучны.

Х л е б н и к о в. Мои «Доски судьбы» – скрижали временной координаты. Они должны быть использованы для калибрования времени, они задают его шаг.

А б и х. Но мои возражения еще и в том, что универсализм мировой истории, который утверждает ваша теория, он несправедлив. История Америки может быть вполне обособлена, и на нее смысл исторических событий, происшедших в Европе, распространяется не вполне.

Х л е б н и к о в (сердито). Но вы ведь сами сторонник мировой революции! И вам следует понимать, что история должна кристаллизоваться вся целиком, предстать в конце времен одним ясным кристаллом секунд, часов, тысячелетий…

Четвертая сцена. Доброковский начал по заказу политотдела лепить Колумба. Но мореплаватель не вышел ни статью, ни обликом, а получился прямо-таки кривобоким, и Доброковский срывает, срезает с него одежду, шпагу, заглаживает лицо. Хлебников сидит на месте, где только что одевалась натурщица, грузная рябая девка с дынными грудями и огромными ореолами сосков. Доброковский некоторое время присматривается к Хлебникову, начинает его лепить из скульптуры Колумба.

Д о б р о к о в с к и й (отдергивая штору). Наконец-то выяснилось, солнце теперь жарит.

Х л е б н и к о в, окутанный облаком табачного дыма, полного молочных клубов солнечного света, оборачивается к окну, жмурится. Встает, идет к выходу.

Д о б р о к о в с к и й. Куда вы? Я же лепить вас собрался.

Х л е б н и к о в. Пока снова не захолодало, пойду проведаю Вячеслава.

Уходит.

Пятая сцена. Хлебников стоит с винтовкой у кассы политотдела. Его обтекает очередь, с ног до головы бесцеремонно оглядывая косматое чудище. На лице поэта – отсутствие. На голове – поверх косм – небольшая шапочка-кубанка.

Восьмая сцена. Хлебников бродит по комнате, вдруг присаживается за стол, чтобы записать лозунг или стихотворную строчку. Обедает в столовой, жадно поглощая пшенную кашу. Шепотом мучительно преподает ораторское искусство в Военно-морской школе. Живет в комнате среди рукописей, дров, книг, подрамников, кусков глины для лепки, сундуков, табуреток и плакатных холстов, спит рядом с буржуйкой, на которой варят клей, кипятят в ведре чай. Под потолком едва светит угольная лампочка, неистребимо пахнет красками. Хлебников мастерит самокрутки, доставая табак из женского ридикюля. Матросы почитают его великим человеком. Наслушавшись от них рассказов о пиратстве, процветавшем на Каспии еще в недавнее время, поэт мечтает захватить какой-нибудь корабль, сделаться пиратом. Матрос Самородов рассказывает ему о каспийском острове Ашур-Аде: луга острова цветут круглый год, изобилуют дикими тюльпанами, нарциссами, цветами кактусов, близ побережья острова красная рыба имеет сильный ход, пропитаться легко. Хлебников, очарованный описанием острова, на котором еще остаются здания метеорологической станции, предлагает устроить там резиденцию Председателей земного шара.

Хлебников гуляет по холмам мыса Баилов, посещает нефтяные площади. Голодает. Вечерами расспрашивает матросов о Персии, может слушать рассказы о ней вечера напролет. Любит играть словом, повторяя его на разные лады, вправляя в двустишия странной и сложной формы. Увлекается гороскопами, составляя их с помощью длиннющих выкладок, которыми покрывает азартно бесчисленные листы бумаги. Ходит ссутулившись, будто против ветра, походка пружинящая. При встрече отдает честь. Часто его охватывают приступы слабости. Иногда ему приходится ложиться и отлеживаться неделю, больше. Всё вокруг усеяно листками его черновиков. Единственная книга при нем – Уитмен. В глазах живет встревоженность, при внезапной встрече – испуг. Хлебников слаб, очень слаб.

Девятая сцена. Хлебников в гостях у дервиша. Дервиш всю ночь читает Коран. Хлебников кивает головой. На рассвете Хлебников собирается уходить. Дервиш дарит ему посох и шапку.

Десятая сцена. Хлебников завершает агитплакат и сочиняет теперь подпись к нему. Двухцветная плоскость в черной и красной красках изображает рабочего, разрывающего клеть земного шара, сплетенную из меридианов и параллелей.

Одиннадцатая сцена. На середине улицы, ссутулившись, стоит высокий, плечистый человек в длиннополом сюртуке и персидских шальварах, с непокрытой большой головой, волосы его, никогда не знавшие гребешка, достигают плеч. Человек сосредоточенно смотрит под ноги. К нему подходят красноармейцы, но не рискуют обратиться, переговариваются в толпе: «Малахольный…» Вдруг кто-то восклицает: «Братцы, так это же Хлебников. Пророк и вождь футуризма!»

Двенадцатая сцена. Доброковский, одетый в цирковой костюм не то клоуна, не то иллюзиониста, доставшийся ему в результате бегства из освобожденного Баку директора цирка шапито, чьи артисты распродавали на барахолке реквизит и зверей, чтобы как-то выбраться в Россию, в Турцию, в Тифлис, – рисует портрет Томашевского в технике спектрального анализа. Хлебников с гримасой довольства прищуривается на холст, исполненный выразительности, скульптурного объема, живости, ума и душевной мягкости. Доброковский снимает портрет и водружает на мольберт графическое полотно с черным силуэтом женщины, несущей на плече корзину.

Х л е б н и к о в. Худога, пойдемте к морю…

Д о б р о к о в с к и й. С удовольствием, вот только подправлю здесь ледник. Два-три мазка, недолго… (Берет кисти, перебирает.) Поэт, вы слышали, как нас товарищи называют? Дервиши футуризма. Костерин очень доволен, говорит, что мы с вами помогаем Перс– армии завоевывать доверие у населения. Мол, раз есть в рядах красноармейцев такие божьи люди, то, значит, Персармия не пустой звук. Штыки не убеждают персов, верно. Их не обведешь, хитрые они тут, бестии.

Х л е б н и к о в. Пойдемте, Худога, хочется курить.

Д о б р о к о в с к и й. А знаете, поэт, ведь наш Абих едва здесь не женился. Это до вас было, зимой. Слыхали?

Х л е б н и к о в (очень оживленно). Да, это очень хорошо – жениться на персиянке. Просто замечательно. Как это случилось? Я бы тоже хотел… испытать.

Д о б р о к о в с к и й. Не вздумайте. Абих и то едва не погорел. Но перехитрил персов. Познакомился он с одним ученым в чалме. Ну, ученый тот только с виду, больше молится, чем рассуждает, однако Абиху желательно было с кем-то из местных говорить, нащупать доверие – ведь он разведчик, надобно было лазутчиков нанимать да и понимать потихоньку, что творится вокруг, чего ждать от обстановки. К тому же перс тот ласковый оказался, да Абиху как раз и надо было, чтоб развлечься. Тот его в гости зазывал, чаи гоняли, беседовали. И вот один раз перс его спрашивает: «А не хочет ли уважаемый господин Абих принять магометанство?» – «А зачем?» – «Ну мы бы вас тогда выгодно женили, девицу бы сыскали – молоденькую, тринадцати лет, услужливую, но главное – красивую, как луна». Абих задумался. Говорит: «А посмотреть на нее никак нельзя?» Перс говорит: «Нет, никак нельзя, таков обычай, что до свадьбы никак». Абих еще задумался. А перс дальше соблазняет. Говорит: «Пойдемте со мной в гости к отцу девушки. Сядем там на балконе чай пить. Вы посматривайте вниз, там, в саду, вдруг появятся девушки, у одной из них будто бы ветром сорвет платок с лица». Так и сделали. Пьют чай, и вдруг девочки вспархивают в сад, смеются – и у одной с лица повязка слетает. И Боже мой! Там красота неописуемая, несказанная, дух захватывает. Абих так и обмер. Ну, вышли они, перс теперь о свадьбе говорит, как о деле решенном. Уже и о приданом договариваться стали. Пять винтовок за девушку просит. И деньгами немало. Абих понял, что пропал. Пошел, рассказал Якову. Говорит: «Понимаешь, Яков, интересно мне вдруг стало». Тот его за грудки и к стенке. «Не вздумай, – говорит. – Ты, как свадьбу сыграешь, разденешь ее, а там страшилище. Понимаешь, это у персов коммерция такая: на свадьбах невест подменять. Приданое получить и дочку-урода выдать. Та, что ты видел с балкона, – манок, не одного тебя она подманила. Ее персы друг дружке одалживают. А если претензии станешь предъявлять – так там же, на балконе, ты без свидетелей лицезрел запретное видение. Для суда это не аргумент, а повод тебя самого обвинить. И только одно у тебя возможно утешение, что обычай позволяет иметь не одну жену. Не нравится эта – позарься на другую». Тогда Абих чуть не шлепнул перса. А тот ему и говорит, опечалившись: «Вот и хорошо, что отказался. У тебя уже одна жена есть, другая – накладно. Я только думал пользу тебе сделать…»

Четырнадцатая сцена. Хлебников пришел в редакцию агитотдела, принес стихи. Красноармейцы читают друг другу вслух «Навруз труда». Четыре раза.

К о с т е р и н (смущенно). Товарищ Хлебников, нам трудно понимать ваше стихотворение. Мы учились только у жизни, книги читали или в тюрьмах, или между боями. Вы не могли бы ясней переписать это стихотворение, посвященное революционной Персии?

Д о б р о к о в с к и й (гневно). Незнание тьмой своей не способно осквернить свет знания! Вы – тупоумые невежи, ничего не смыслящие в революционной поэзии!

Хлебников тихо поднимается и уходит.

Пятнадцатая сцена. В революционном Реште празднуется Навруз-байрам. Сначала гремит митинг на площади, он проливается праздничным шествием по лабиринту улочек. Затем всю ночь горят в дворцах изгнанных ханов костры, над ними крутятся на вертелах туши быков и баранов, похожие на смуглых чудищ. Цветные фонарики на улицах, тоже костры, поющие, танцующие толпы персов, курдов, армян. В одном месте мо́лодцы перелетают сквозь пламя костра, соревнуются – кто выше, кто дальше. Запахивают усы и бороду полой бешмета. В чайханах полно людей, курят, пьют чай. Красноармейцы бродят по улицам всю ночь, отрезают с жаровен мясо, дивятся на живописные праздничные толпы, горюют и негодуют, что не видать нигде женщин. Красноармейцы судачат о гареме одного хана, который тот спрятал на окраине города. Костерин предлагает отправиться поискать. Абих, Доброковский соглашаются. Хлебников стоит знаком вопроса подле. Блюмкин приказывает: «Отставить».

Шестнадцатая сцена. Хлебников и Доброковский идут по берегу речки. Доброковский с острогой в руке высматривает рыбу, толпящуюся под берегом, в осоке на нересте. Иногда он бьет по воде этой палкой с двумя гвоздями на конце. Хлебников что-то бормочет. Наконец его голос становится громче и в уши прорывается: «Верю сказкам наперед: прежде сказки – станут былью, но когда дойдет черед, мое мясо станет пылью. И когда знамена оптом пронесет толпа, ликуя, я проснуся, в землю втоптан, пыльным черепом тоскуя…»

Девятнадцатая сцена. Длинноволосый Доброковский в цветастой кофте с бахромой и не менее живописный Хлебников возлежат в чайхане. Они курят сырой опий и пьют чай. Доброковский рисует гротескные портреты местных ханов и шаха. Заказчики подносят фотографии своих мучителей и кладут около урус-дервиш монеты. Доброковский транжирит серебро на опий и водку. Он прилично говорит на фарси и любит посудачить с посетителями чайханы. Хлебников во время этих бесед углубляется в себя и беззвучно губами вытягивает из воздуха, сплевывает и снова подбирает строчки будущих стихов. Опий предает голод забвению.

Двадцатая сцена. Доброковский в чайхане излагает местным жителям революционные лозунги правительства Эхсан Улла-Хана. «Долой англичан!» – «Землю крестьянам!» – «Да здравствует демократическая республика!» – «Да здравствует дружба с Советской Россией!» Русские дервиши, священные неприкасаемые, накурившись опия, заворачиваются в вытертые пропыленные ковры – ночуют в чайхане. В городе вдруг вспыхивает пожар, горят несколько кварталов. Доброковский и Хлебников лежат без чувств перед полчищем огня, постепенно подбирающегося к чайхане. (Это мы с кумачовыми полотнищами в руках, полоща их перед собой, подползаем из глубины сцены к спящим Хашему и Максу Комиссарову, парню из тринадцатой школы, с охотой вжившемуся в образ взбалмошного художника.) Влетает ополоумевший хозяин чайханы, пробует растолкать товарищей. Хлебников лунатически поднимается и уходит. Доброковский бесчувственно смотрит, как огонь сочится через потолок, как дым сипит, врываясь в стенные щели. Хозяин тащит наружу свое барахло, наконец хватает ковер, где лежит Доброковский, и вытаскивает вместе с художником на мостовую.

Двадцать первая сцена. Начальник агитотдела Персармии Рудольф Абих просит Хлебникова передать рукопись «Досок судьбы» для печати ее отдельной брошюрой. Получив от поэта тетрадь, он тщательно переписывает, выборматывая выкладки, так помогая себе языком распробовать эту странную смесь законов чисел и тайного знания хуруфитов, озаренных мистическим смыслом букв и слов. Буквы в труде Хлебникова наделены моралью, геометрией, разумом. Абих несет рукопись в типографию и украдкой показывает метранпажу. Тот пролистывает тетрадь и говорит: «Кассы бедны шрифтами, у нас не хватит цифр даже для одной страницы».

Двадцать вторая сцена. Эхсан Улла-Хан мобилизует все революционные силы для прорыва к Тегерану. Заседание штаба назначено на берегу моря в селении Шахсевар. Курды и пехота продвигаются меж рисовых полей и садов, в то время как отряд дженгелийцев и сам штаб, в состав которого входят и «русские дервиши», перебираются в Шахсевар морем на транспорте «Роза Люксембург», бывшем нефтеналивном пароходе Нобелей «Зороастр», оснащенном шестидюймовой артиллерией. Доброковский раз за разом обыгрывает дженгелийцев в карты, один партизан проигрался почти догола. После каждой партии Хлебников жадно надевает на себя то, что проиграл бедолага.

Двадцать третья сцена. Идет совещание штаба. Штабные работники голышом лежат на песке, головами друг к другу, составляя многолучевую звезду. Солнце в яростном зените, легкий ветерок доносит нагретое дыханье померанцевых рощ.

Д о б р о к о в с к и й. Велимир, прочитай что-нибудь… ты был на днях у хана…

Х л е б н и к о в встает – голый, мосластый, с выпирающими из костного строя ключицами, опускает голову и скрывается за волосами.

Х л е б н и к о в. Хан нюхал розу, зарывшись носом, как шмель. Говорил: «Россия главная, Азия в ногах у России. Толстой – русский дервиш! Зардешт – персидский дервиш!» Сагиб пьянел от розы, белый и босой, он смотрел на горы, на крыльцо, заваленное коврами и оружием. Сын хана лежал рядом, слуга чесал ему пятки, а тот хохотал и целился попасть ногой слуге в лицо…

Д о б р о к о в с к и й. Велимир учил ханского сына. Мы тоже должны побывать у хана в гостях, у него все крестьяне в кабале.

Двадцать четвертая сцена. Штаб Персармии в гостях у хана. Хан одет в праздничный костюм. Роскошное угощение, вино и водка. Разгоряченный Доброковский агитирует хана отдать землю крестьянам, а самому пойти в дженгель воевать. Наконец Доброковский не выдерживает, хватает блюдо с подливой и надевает его хану на голову.

Д о б р о к о в с к и й (выхватывая маузер). Скотина, ешь всё, хоть подавись, вот, пулей подавись…

Красноармейцы успокаивают Доброковского и утешают перепуганного хана, убеждая, что бывший мичман и художник – мирный человек, друг цветов и птиц.

Двадцать пятая сцена. Эхсан Улла-Хан разбит, Персармия отступает. Босой, в истерзанной рубахе и штанах без одной штанины Хлебников идет вдоль берега моря от деревни к деревне. Везде его кормят, везде привечают.

Отряд идет вдоль моря. Вдруг красноармейцы видят, что на отмели стоит по пояс в море человек и смотрит в дымчатую даль.

К о м а н д и р (придерживает коня). Смотри-ка, ведь это наш блаженный.

Х л е б н и к о в (медленно выходит из моря). А где Худога? Где Абих? Буква «к» – в самом деле зловещая буква. Курды грабят крестьян, Колчак, Каледин… А «р» – означает черту, раздел: рука, резец, равнина, риска, рвать, река…

К о м а н д и р. Хлебников, стойте здесь. Скоро сюда подойдет отряд. И впредь приказываю от него не отставать и вперед не забегать.

Хлебников садится на песок, лицом к морю; мы видим его худющую спину и взлохмаченный затылок.

Двадцать шестая сцена. Хлебников вместе с Абихом в гостях у Вячеслава Иванова. Вячеслав возвышенно говорит об исламской мистике, говорит о мехди.

В я ч е с л а в И в а н о в (возвышенно). Как знать, может быть, вы, Велимир, и станете тем ангелом, который вострубит о конце времен.

Х л е б н и к о в (горячим шепотом). Я напишу поэму «Труба мехди».

Лидия поднимает голову от листа. Абих достает блокнот и что-то быстро записывает.

А б и х (про себя, продолжая черкать в блокноте). Так вот откуда у него весь этот персидский пафос. Только понимает ли он опасность самопровозглашения? Ну может шептать об этом бабочкам, жукам, птицам, обмолвиться где-нибудь в дневнике, но довериться персам? Преследовать полное отрешение от себя ради мира. Значит, Председатель земного шара – это всерьез. Так вот какой ветер влечет его в Персию… Ибо только в Персии сейчас ждут мессию, нигде больше. Большевики отрицают Бога на корню, им и не заикнешься. Остальной мир единственное на что может рассчитывать – на мировую революцию. А в глубоко религиозной Персии мысль о революции неотделима от мысли о Спасении. Что ж, мы ему поможем. Значит, скрытый имам. Значит, Сахиб-аз-заман. Что ж, здравствуй, Господин времени!

Двадцать седьмая сцена. Хлебников и Доброковский вернулись из Энзели. Каждое утро они приходят на пристань и с помощью палки, на которую привязан на длинной веревке крюк от багра, исследуют морское дно. При отступлении с пристани белогвардейцы сбросили много оружия: чтобы красным не досталось и чтобы самим налегке драпать. Почти все наганы и винтовки уже достали местные жители, но Доброковский полон надежды, поскольку на прошлой неделе, говорят, отсюда еще был добыт маузер.

Хлебников очень неловок при обращении с крюком, он у него летит недалеко, и Доброковскому приходится сразу же перебрасывать.

Д о б р о к о в с к и й. Наган на базаре – двадцать туманов. Маузер – сорок. Унция терьяка – десять.

Х л е б н и к о в (горячо). Сорок, да?

Выхватывает у Доброковского крюк и энергично закидывает его в море.

3

Одна была польза от этой мороки – от пьесы Штейна: Абих вывел меня на своего деда двоюродного – Германа Абиха, геолога, работавшего при князе Воронцове, наместнике Кавказа, повелителе Шамиля и Хаджи-Мурата. Абих был одним из первых в мире вулканологов. Он начал с изучения Этны, захоронившей Тифона, и Везувия, дал разгадку периодическим извержениям и первым изучил грязевые вулканы Каспия. При помощи отца из библиотеки Индустриального института я извлек его работу: «Об острове, вновь появившемся на Каспийском море, с присовокуплением сведений, служащих к изучению вулканов, извергающих грязь, в Прикаспийском крае». С этой работы и началось мое увлечение геологией, а вместе с ним и мое отдаление от Хашема. Я тогда уже, завороженный пока не сознаваемым пением недр, лазил по грязевым вулканам – причудливым нагромождениям высохшей грязи, «садам шайтана» – и припадал лицом и ухом к устьям заглушенных нефтяных скважин, проверяя легенду, имевшую хождение среди нефтяников, – будто бы если в полной тишине прислушаться к дыханию скважины, в ней можно услышать унылый хор Аида. Я тогда только начинал осознавать, что слышу нефть, и путал пение ее с завыванием ветра, спустившимся на километровую глубину. Сокрушенный догадкой, я уже провел сутки на месте вышвырнутой вулканом скважинной колонны труб. ЧП это прогремело по всему Апшерону. Два с половиной километра труб, исторгнутых прорвавшимся в буровой свод извержением, были разбросаны по степи на Дашгиле. Утопая по колено в горячей еще, в глубине обжигающей грязи, я переходил от одной колонны к другой, в мозгу что-то звенело, и я не заметил, как под ногами разверзлось время. Вечером на буровой появилась стая прикормленных буровиками собак, они загнали меня на вышку; но скоро прибыла ночная смена.

4

К 1920 году в Бакинском университете собрался превосходный профессорский состав бежавших от исторического материализма. Литературная знаменитость – король символистов, певец античности – Вячеслав Иванов приехал в Баку вместе с дочерью Лидией двадцати четырех лет и четырехлетним сыном Дмитрием после смерти жены и отказа в выезде за границу на лечение (Надежда Крупская ходатайствовала, но Особый отдел ВЧК, припомнив проклятия Бальмонта, посланные им Советской власти уже из Ревеля, предложил лечиться на Кавказе).

12 июля 1923 года Иванов пишет Брюсову, зовущему его в Москву, о костре субтропического солнца, о синем Хвалынском море (которое серое, стальное, голубое и изумрудное, где уже глубина, но никак не синее, даже если над ним нависло грозовое облако), о генуэзских очертаниях Баку, о его иерусалимских холмах, возносящих амфитеатром выжженные высоты и дороги с врезанными в камень колеями, о скорпионах, фалангах и гюрзах повсюду; о воротах Востока, в створе которых кипит культурная работа, о полных энтузиазма учениках, которым хочется отдать всё, что знаешь.

Иванова поселили в здании университета: пройти мимо павильонов, лабораторий и прозекторской анатомического музея, подняться из коридора в правом крыле по лесенке на антресоли в бывшую курительную комнату, пройти за ситцевую занавеску к письменному столу, сесть за труд о дионисийских тонах в шиитской мистерии Шахсей-вахсей, освященной кровью имама Хусейна, на полях вырисовывать вышагивающего верблюда, слышать возню детей, слышать, как Лидия читает вслух «Пляшущих человечков», как боится Дмитрий, пить чай, а когда стемнеет, зажечь лампу, вспомнить о вечерах Хафиза, которые устраивал в Башне над Таврическим садом, как по стенам текли вишневые дымные тени, слагаясь в контуры бедер, лодыжек, дыханья, как наследники медоносного шмеля Шираза в укромном триклинии были пьяны вечерей любви, улыбок, дерзновений, томлений, ласки, неги слов, размеренных и мудрых.

Абих ухаживает за великовозрастной девицей Лидией, и потому он частый ее гость. Ее отец, когда выходит из кабинета пить чай, с любопытством беседует с Рудольфом, ему интересен этот представитель новой власти. У Лидии открытое, узкое, устремленное лицо, вдохновенное, обрамленное волнистыми волосами, упрямые рот и подбородок, она надменно щурится слегка. Беспощадные зеленые глаза, в которые Абих всматривается, со страстью схватив ее за руки на лестнице. Он украл у квартирной своей хозяйки ненадеванные сахтияновые туфли и сейчас собирается подарить их Лидии. Отпустив ее, он вынимает из-под кителя теплые от тела, мягкие «лодочки», становится на колени и взглядывает вверх, в ее насмешливые глаза, прося подать ножку…

Лидия – пианистка, занимается композицией; она заботливая дочь и нежная сестра – ухаживает за отцом и младшим братом. Отец привечает поэта Велимира Хлебникова, которого очень ценит и называет «трубным ангелом новой эпохи». Однажды Лидия сказала Абиху: «Когда вглядишься в недра человека, вдруг постепенно увидишь, как всплывает странное чудовище, нечто уму непостижимое, как, например, Хлебников».

Безрассудная смелость Хлебникова объяснялась тем, что он не различал миры – физический и духовный, не отличал тело от души. И если он хотел сбросить себя как балласт с зацепившейся за корму парохода лодки – в кильватерную струю, на неминуемую гибель (едва удержали), то только потому, что не различал поступок и намерение.

Балансирующий на грани гениальности и безумия, Хлебников походил на лунатика. Как лунатик принимает действительность за сон и не сомневается в ней, так как сон исключает высшую нервную деятельность, – так и Хлебников свой мир, свои миры без зазора накладывал на действительность и действовал в ней согласно воображению: без скидок, без приноравливания, без торговли с разумом. Хлебников говорит: «Человек – молния». Хлебников говорит: «Единственный мой враг – холод». Хлебников говорит: «Только герой – идеальный человек». В Баку Хлебников стал цитировать каббалиста Меюхеса: «Тора – не венец, не инструмент, Тора ради Торы, Господь на вершине Синая сидит и изучает Тору. Я хочу заглянуть ему через плечо».

Вячеслав не знал, что Хлебников потому не ходил на «Башню», что боялся целоваться с поэтами. Он и с женщинами не решался. А тут еще синий подбородок Кузмина с пластырем над порезом, следствие нервной тщательности бритья, недаром Осип воспел Gillette. Детей веселило, что с культом Диониса связаны козы и овцы, эти нелепые животные, часто толкающиеся по улицам, тряся грязными курдюками, сыпля катышки. Козы ложились на рельсы конки, пассажиры, соскочив с подножки, азартно стаскивали их за рога. Дети слушали, как отец за занавеской важно трактует гостям сцену с козой на вазе, и давились смехом в подушку.

Сын Дмитрий, оставшись один дома, спускался в анатомический музей, бродил среди скелетов, из амбразуры желтых глянцевых ребер которых высоко кружилась музейная зала, а череп темнел вверху пластинчатым сводом. Бродил среди колоннады высоких желтых колб, в которых жили бледные сердца, желудок, легкое, мозг, отдельные мышцы, похожие на освежеванных рыб, выцветшие, препарированные послойно – от мантии до литосферы, – вскрытые до хрусталика глаза. Подвешены они были на волосяной нитке, моток которой у Дмитрия всегда имелся в кармане – ловить бычков с причала, ставить силки на горлиц. Однажды мальчик вышел из музея, и тут по коридору ему навстречу попался человек, который что-то нес в большой кювете. Ребенок вжался в стенку и увидел, что там лежит отрезанная человеческая голова, которой предстояло быть анатомированной или высушенной. Лысая блестящая голова, с отдельными волосами и россыпью родинок, с устало прикрытыми глазами и опущенными уголками губ, принадлежала сапожнику с Чадровой улицы – когда-то он глухо и страшно колотил по подошве, а теперь устал.

12 ноября 1920 года, пройдя две трети Бондарного переулка, в квартиру заведующего кафедрой классической филологии на словесном отделении факультета общественных наук Бакинского университета поднялся рослый босяк. Он вошел в комнату, был встречен Лидией и Абихом, вставшим со стула, на приветствия не ответил и, отвернувшись в сторону, протянул пачку исписанных наискосок листов.

Письмо к Вячеславу Иванову Хлебников писал две недели, дважды терял, переписал только вторую половину и так, с кружевом каракуль и многоступенчатых дробей по полям, понес Абиху. Никогда не стучался, а входя, почти никогда не здоровался. Если оценивал ситуацию как неудобную, если откровенно чуял свою неуместность – уходил. Но всегда переступал порог.

«Никогда не смотрит в глаза потому, что ему больно кого-то, кроме себя, видеть, – подумал Абих. – И не потому, что центростремителен, не только. Просто как только подле себя он призна́ет другого человека, воображение его потребует полного переселения в него, потребует освоения этой личности своим собственным человеческим веществом. Вместе со всеми мыслями и чаяниями. Ибо только наибольшая отдача ближнему может установить справедливость в отношении с ним. А делиться собой до отказа – такого он себе позволить не может. Он бы и толикой не поделился, если бы не надо было разговаривать или просить».

Додумав, Абих двумя пальцами подцепил, наклонил к свету листки.

– Вячеслав нынче болен простудой, оставлю пока у себя. Завтра передам. Или послезавтра. Если желаете, могу составить для вас свое личное мнение.

– Не надо, – сказал тихо Велимир и еще отклонил голову к открытой двери.

«Если бы раздеть его, – думает Абих, – то нагота облагородила бы его, как рыцаря – латы».

Лидия пробежала глазами начало. Тем временем гость потихоньку стал поворачиваться, чтобы уйти, чем обнаружил себя во всей красе: просторный женский кафтан на вате, распущенно подпоясанный, стоптанные башмаки, из-под подошв бельмами – голые пятки. Вопящая одичалость предохраняла этого человека от любых притязаний окружающих.

После ухода Хлебникова Абих отправился к себе, чтобы основательно усесться за стол, достать из портфеля письменные принадлежности и весь вечер расшифровывать и переписывать, не понимая, содержимое листков.

«Написано пером морской вороны.

Глубокоуважаемый Вячеслав!

Душевно преданный Вам всегда, а ныне заручившись рекомендациями ученика Вашего Рудольфа Абиха, чтобы напомнить о себе, семь лет назад стоявшем пред Вами в Башне, осмеливаюсь представить рукописи своих экспериментальных работ “Геометрия стихового пространства” и “Числово: брак слова и различия”.

Из них важнейшая вторая, где говорю о чрезвычайности того, что при всей мощности математического оснащения современной физики это оснащение не включает в себя теорию чисел. Данное обстоятельство необыкновенно, так как теория чисел отражает и исследует природу разума человека, который должен откладывать отпечаток на устройстве мироздания. Нет более достоверной интерпретации структуры мышления, чем теория чисел. Принцип структурной близости человека и Вселенной неопровержим уже самим существованием теоретической физики, доказывающей справедливость работы метода математических моделей. Когда мощные, головокружительные, малодоступные модели мироздания, порожденные интеллектом, оказываются “истиной”, то есть чрезвычайно близкими к реальному положению дел во Вселенной, это говорит о том, что разум, созданный – как и прочие целые части целого – по образу и подобию Творца, естественным способом в теоретической физике воспроизводит Вселенную – по обратной функции подобия; и проблема строения мироздания формулируется как поиск своего рода непрерывного и однозначного соответствия, соотнесенного с этим преобразованием подобия. Иными словами: то, что разум способен создать Теорию, это и есть доказательство существования Бога.

Следующим шагом отсюда я движусь в следующий пункт: искусство должно заниматься повышением ранга существенности реальности – при взаимодействии с реальностью слова. Но для этой мысли необходимо отдельное пространство.

Я прихожу к выводу, что если бы в природе было открыто явление, иллюстрирующее выводы не геометрии (подарок Римана и Минковского Эйнштейну), не какой-либо другой области математики, а именно теории чисел, – тут как раз и свершилась бы великая научная революция. Видимо, само физическое устройство сознания ставит нам препятствия в научных достижениях. Мысль есть сущность неуловимая. Невозможно подумать мысль, уже ее не подумав. В мысли не может не быть уже намерения мыслить. Мысль если есть, то она уже есть. Таким образом, мысль похожа на электрон, который измеряют Шредингер, Бор и Гейзенберг. Значит, мысль и мозг суть подобные электрону сущности. Оттого мозг не является механизмом и, значит, невозможно предать его вычислению.

Многое о числове есть в Лурианской каббале. (Я отвергаю все оккультные применения каббалы как чисто символические и поверхностные.) Абих привел меня на уроки каббалы, которые дает раввин Меюхес.

Основной корень структуры сфирот – се(п)фер – имеет необходимое для идеи числова множество значений: “рассказ”, “книга”, “число”, “ножницы”, то есть “различие”. Се(п)фер – единственное мне известное слово, соединяющее эти категории. Кроме того, космогония каббалы превосходно сопоставляется с достижениями космической физики, говорящей, что Вселенная расширяется подобно мыльному пузырю, что галактики подобны разводам, текущим в стенках пузыря (тут Фридман спорит с Эйнштейном).

“Сефер йецира” в изложении учителя Меюхеса говорит о том, что Вселенная сотворена при помощи двадцати двух букв еврейского алфавита и десяти чисел. В ответ я рассказал Меюхесу об учении хуруфитов, убежденных еретиков. Хуруфиты – отряд из воинства суфиев, интеллектуальной вершины ислама. Пять столетий назад хуруфиты обожествили букву, установив, что алфавит священен и части его заключают в себе тайну мира. Святое писание посредством букв открылось пророку как образ Бога. Человек, овладевший божественной мудростью, заключенной в природе букв, возвышается и сам становится Богом. “Бог – это я!” – говорят хуруфиты. “Бог – это я!” – восклицает Имаддедин Насими, стоящий перед палачами, насланными тимуридами. Содранная с него кожа лежит у его ног, преклоняясь ему. Поэт весь теперь – Слово.

Важно к этим значениям прибавить понятие о звукосмысле. Необходимо поставить вопрос о поиске “медиума” между сознаниями сообщающего и воспринимающего, сущности, ответственной за посредничество между смыслом и звуком. Я знаю: искать этого “медиума” следует в просодии. То есть в том, каким образом просодия преображает цепочку слов и придает им дополнительный, трудно выразимый значительный смысл. В том, почему строчка Мандельштама “Когда щегол в воздушной сдобе” не равна прямой сумме значений: “Щегол + находящийся + в + сдобе + воздуха”.

Я благодарен Вам за мгновения чуда, длящиеся до сих пор.

Всецело Ваш – ВХ.

Post Scriptum. Я бы еще развил мысль о числове с помощью достижений современной науки. Например, одно из недавних направлений, которое меня увлекло, – это представление о числе как о статистическом ансамбле. Я использовал простейшую модель ферромагнетика – так называемую двумерную модель молодого ученого Эрнста Изинга, в которой энергия стояния системы зависит от взаимодействия дискретных электромагнитных моментов частиц ближайших соседей, располагающихся на конечной решетке. Вся протяженность решетки (если хотите: кристаллической решетки) рассматривается мной как число в двоичной записи (спин вверх – единица, спин вниз – нуль), а весь металлический кристалл – как множество энергетических пересечений чисел. Нельзя исчерпывающе и притом популярно передать мою мысль, но она примерно такова: на данном примере можно показать, что достаточно большие числа способны обладать энергией статистического ансамбля. Ведь правда – большое число, близкое к бесконечности, вполне походит на некую подвижную (статистическую) сущность, не вполне живую, но и не тривиальную, то есть не описываемую однозначно. Хотя бы потому, что очень большое число трудно записать, а не то помыслить. В этом смысле очень большое число близко к слову».

Поздно ночью Абих закончил, назавтра, проснувшись в полдень, умылся и пошел пить кофе к совершенно здоровому Вячеславу. Лидия разлила кофе. За окном послышался распев точильщика, сменившийся мерным шорохом камня о кожу и трепетом разболтанной оси.

– Отчего же сам Велимир не принес ко мне?

– Не могу знать.

– Он и на «Башню» сам ничего не носил, из других рук ко мне стихи его попадали. Голубиная почта!

Лидия расшторила окна, и теперь солнечный свет клином, выхватив каждую пылинку по отдельности, во всей ее подвижности, дотянулся до стола, лег на ослепший лист.

Глава 23

Разбор стихов

1

Равно как и я, Хашем не упускал шанса выговориться. Мне многое стало известно. Про себя в том числе. Но всё по порядку.

Оказывается, Хашем испытал про себя все религии на пробу, все эти годы много думал о Боге. Однако теперь он не рассуждал, к какой метафизической «розетке» плодотворней, безопасней и честнее подключиться, а критиковал религию вообще, все религии. В целом его критические мысли отличались высокой дисциплиной, но это на мой взгляд, я не специалист. Эйнштейн и Спиноза, борцы с мракобесием – были ему в помощь. Хашем искал Бога в самом человеке, хотя бы в устройстве его мышления – начиная думать об этом, человек сразу преображается в более высокое существо, и в себе ему становится отчетливей причастность.

Религии ложного сознания – вот чему он объявлял войну: орудию подавления сознания, тела, тому, чем питается идеальная для возведения империи центробежная мощность власти. Именем Бога вербуют и кроют своих солдат деспоты революции. Именем Бога захватывают мир. Притом что религия меньше всего заботится как о человеке, так и о Боге, ибо через человека воздается служение Богу. Суть религии в диктате, в подчинении, и сам народ – порабощенный рабством планктон – как раз и есть религия, никакого Бога. В нынешних религиях нет диалога с Богом, эпоха пророков давно завершилась.

В неистовых своих мыслях Хашем изобличал имперскую сущность религий, и особенно тех, благодаря которым так близка к реализации идея мирового господства, распространяемая по планете авианосцами или частицами плоти мучеников. Причину он усматривал в том, что обе религии никогда не отделяли будничное от святого и вели войны во имя Бога. Отчего же они считают необязательным, вернувшись с войны, отмыться от крови, прежде чем зайти в Храм и праздновать победу? Отчего кровь на руках растерзанных и самих бойцов считается святой? Ведь душой ближнего – или растерзанного дальнего – умываются прихожане! Почему в захваченных этими религиями странах нет ни карнавала, ни других празднеств-перевертышей – нет освобождения от морока серьезности? Почему сознание их обложено ложью мифа, орущим мясом заблуждения: «Не трожь!» Отчего от них так воняет смертью, выжженным глазом еретика, только что вспоротой или ободранной парной плотью? Почему религии эти никогда не улыбнутся над своей воинственностью? Ведь ирония есть признак живого, ведь не улыбается только мертвый?!

Однажды Хашем набросился на меня, утверждая, что я порабощен идеей неживого:

– Вот твое уравнение: смерть есть Персия есть нефть есть источник творящего забвения. Впадая то в одну, то в другую его часть, ты прибыл сюда. А у меня совсем другая задача. Понимаешь? Другая! Я хочу, чтобы там, за морем, был мир ума! Цивилизация!

– Стройная формула, – пробормотал я. – Разные ее части мне были известны, а вот так в линию их выстроить – не догадался.

2

Хашем занимался йогой с детства, ибо матери его было сказано доктором Левицким (легендарный Айболит Апшерона, частная практика во время «отказа», десять рублей за визит, умер в Бостоне), что только хатха-йога способна решить врожденные проблемы с позвоночником. С тех пор я помню листки из «Науки и жизни» с нечеткими фотографиями людей, похожих на буквы, пособия по йоге в руках Хашема – снятые под марганцовочной слепой копиркой, по сути пустые листы: в них он всматривался и, подчиняясь незримым инструкциям, что-то мучительное делал со своим скелетом и мышщами, в результате чего тело потихоньку тянулось, гнулось и вдруг принимало столь необыкновенные позы, что переставало походить на человеческое. Мне отчего-то было неприятно видеть, что он творил с собой, как неприятно и страшно, наверное, видеть покалеченную, приведенную в беспорядок плоть. А Хашему лишь неудобно было в этих позах разговаривать, он следил за дыханием и говорил с паузами. В конце школы я спросил его:

– Что дала тебе йога?

– Сам не знаю.

– Хоть что-то?

– Кажется, я могу левитировать.

– Ты смеешься…

– Единственное, что я понял: в йоге главное упереться. Тысячу раз сделать одно и то же упражнение, отключить голову, не думать, не воображать, каков должен быть результат. Забыть о выгоде – самое главное. А еще через сотню раз у тебя как раз и получится то, для чего йогами была извлечена из тела эта поза. Или не получится. Недавно во время медитации в шавасане я обнаружил себя под потолком, в дальнем углу комнаты. Предметы внизу смещались, будто на дне моря, когда лодку вместе с якорем сносит ветер.

– Ты врешь!

– Тело древнее цивилизации.

– Но как мы тогда выживаем в современности? Я не верю, что кроманьонцы физиологически уже были приспособлены к жизни в городе. Представь только, какая-нибудь японская фирма, все самураи там только и делают, что работают, работают, работают… Ты входишь в сборочный цех – а он полон кроманьонцев-самураев, они сидят за компьютерами и проектируют микросхемы… Иными словами, существо, чья нервная система более приспособлена к тому, чтобы вступить в бой с гризли, а интеллект полностью подчинен охотничьему инстинкту, вынуждено бросить всю свою животную сущность в топку разума – для производства теорий и конструкций, не имеющих ничего общего с охотой с помощью копья и сети… А потом после гудка или зуммера, не знаю, чем там рабочий день заканчивается, – они выходят в джунгли мегаполиса и идут готовиться к завтрашнему рабочему дню: ужинать и спать. Какой кроманьонец такое выдержит? Я не говорю уже о казнях, которые на каждом шагу устраивает нам мораль: не ври, не пей, не злись, не жадничай…

– Вот ты заметь! Человек произошел от кроманьонца, а не от неандертальца. Кроманьонцы победили неандертальцев в неизвестной страшной мировой войне. Может быть, страшней ее и не было на земле.

– Если нет морали, значит, нет и суждения. А вот кто сказал тебе, что среди нас не затесались неандертальцы, некогда слабое, менее кровожадное звено, но все-таки сумевшее пустить ростки? Все говорят об инопланетянах, и никто – о возможности потайной цивилизации, которая развилась от слабых конкурентов. А может быть, люди сами не знают, кто они. Человек думает, что он как все. А он, однако, исполнен инаковости по той причине, что неандерталец, в отличие от других.

– В том-то всё и дело: нервная система человека не способна уже выдерживать нагрузки прогресса, это всё равно что по линии конки пустить скоростной поезд. Невозможно перестроить или усовершенствовать то, что неизвестно.

– А что такое «шавасана»?

– «Поза трупа». Ложишься навзничь, запястья к небу, правильное дыхание… и много того, чего не опишешь, что связано с растворением в неживом.

Позже я попробовал заниматься йогой вместе с Хашемом. Но у меня ничего не вышло, тело мое оказалось глупее разума, или мне не хватило терпения. И вот весной девятого класса мы узнали, что в Сураханах появились настоящие йоги. Мы помчались на них посмотреть. Их было двое. Мы долго подглядывали за ними, не решаясь приблизиться. Два темнокожих парня в одних набедренных повязках, аккуратно причесанных, с красными охранительными точками на переносице, как у героев индийских фильмов, ходили вокруг кубического алтаря, спускались в пещерку, что-то делали с огнем, подымались, алтарь дымил черно, марево танцевало над ним. Смотрителя нигде не было видно. Мы вышли. Брахманы поклонились нам. Мы отошли в сторонку. Тут индийцы сели разминаться, что-то долго крутились на подстилках, и раз – встали вверх ногами, локти в замок вокруг головы. Хоп! И Хашем – руки к груди, выдох, потихоньку сложился и встал прямо на каменных плитах рядом с ними точно в такую же позу. Один индиец скоро вернулся в нормальное положение, улыбнулся мне и стал связывать ноги свои в узлы. Второй стоял долго, но перевернулся раньше Хашема. Потом индийцы скрылись в конторке смотрителя и вышли в морской форме. Оказалось, эти парни – курсанты Высшей морской школы, второкурсники иностранного отряда, будущие спецы по химзащите. Хоть моя мать и преподавала им язык (они оказались в ее классе), по-русски индийцы едва говорили, могли только спеть хором «Всё могут короли», но мы кое-что вызнали. В Сураханы – место совершенно безвидное: пустошь, нефтяные качалки – их привезли в одну из ознакомительных экскурсий, на обратном пути после посещения обсерватории в Шемахе. Здесь один из индийцев – по имени Кайлах (второго звали Джамал) – обомлел: в точности такой же алтарь стоит близ его фамильного имения на северо-западе Индии (Кайлах прутиком начертил на земле контурную карту, ткнул: Бомбей, – и прочертил сильно к северу). Они необыкновенно удивились и решили здесь помедитировать. Потом Кайлах попробовал воспроизвести кое-какие ритуалы, по памяти. Нет, пока что их не прогнали. Приезжают они сюда только по воскресеньям, потому что живут еще в казарме, откуда нужно оформляться в увольнительную, но скоро им разрешат снимать квартиру.

«Нет, мы не знаем, где в городе познакомиться с девочками», – отвечаем мы. Джамал не смог смириться, добавил: “Light girls for money, please”.

Мы стали встречаться каждое воскресенье.

Всё детство наше было пропитано двумя несовместимыми киноцивилизациями: французскими и итальянскими фильмами шестидесятых и индийскими мелодрамами – ничем иным кинопрокат на Апшероне нас не поощрял. Зная наизусть весь неореализм, мы обожествляли Анну Маньяни, умели насвистать любую тему Майлса из «Лифта на эшафот» и в то же время могли с Гюнелькой кривляться без удержу, навесив на себя гирлянды золотых шаров и подвядших тюльпанов. Плясали мы под Раджа Капура, выбрасывая в воздух горсти цветков «лисьего хвоста», персидской сирени, впускали в жилы густое трепетание таблы – с девятирублевой кассеты AGFA в магнитофоне «Весна», завернутом в полиэтиленовый пакет, чтоб в лентопротяжку не надуло песка… Хашем не умел танцевать совершенно, никакого чувства ритма, но он нелепо топтался вокруг, и мне было малость за него стыдно.

Вот почему мы дорожили знакомством с индийцами, которые, впрочем, совсем не были похожи на киногероев. Общались мы мало, потому что из казарм их выпустили только к лету, когда мы сами уже рассредоточились – я подался к Столярову в экспедиции, Хашем – окончательно к Штейну в «Каплю». Зимой индийцы успели нам шепнуть, что нашли отличных девочек, очень довольны. Хашем промолчал, но я видел, как он покраснел, взволновался. Не меньше моего. Я расспросил, Джамал продиктовал телефон. Неделю мы решали – позвонить или нет. Несколько раз я набирал телефон и прислушивался к голосам, которые раздавались в трубке. Я звонил так, как будто заглядывал в телескоп. Один голос был грудной, властный:

– У телефона.

Другой – девичий, несколько развязный, лениво тянул:

– А-алле.

Третий был голосом некрасивой женщины.

Объясниться мы так и не решились, бумажку я торжественно сжег, а через два года, когда на первом курсе встречал индийцев, заливался горячим стыдом – и рад был, что все они похожи друг на друга.

Но тот шестизначный телефон запомнил на всю жизнь.

По нему я и позвонил два дня назад.

3

Хашем в своих борениях, осмыслявшихся постепенно – в разговорах, спорах и наблюдениях, – оказался не только яростным сторонником цивилизации, но и не менее темпераментным адвокатом народной самобытности. Простосердечность хранила его от двусмысленности, неизбежной на пути к святости, которая часто – долей или полностью – оборачивается содержанием власти.

Хашем спасался цивилизацией и смехом.

Кроме субботних чтений вслух егерям Марка Твена, Гашека, Джерома, с утомительными объяснениями, почему в данном месте смешно, он постоянно занимался переводом. Каждые десять дней он ездил в город, в интернет-кафе у Площади фонтанов, добывал в сети новые стихотворения, опубликованные в еженедельном журнале The New Yorker, пополнял подборку по антологиям… Он возвращался и тут же садился переводить. Ширван замирал. Проходили день, два, на третий Аббас собирал егерей (пускался вестовой по кордонам), и вечером Хашем читал и разъяснял стихи иного, нового мира.

Он читал стихи с выражением отрешенной гордости, стихотворение объяснял с презумпцией святости слов, из которых оно было составлено. Личность автора не вовлекалась в действо, хотя стихи не объявлялись безымянными, но понимались как таковые, несмотря на озаренность именем: Роберт Лоуэлл, Уистан Оден, Роберт Фрост, Шеймус Хини, Август Клайнцалер, Рейчел Хадас, Уильям Меррил, Дерек Уолкотт, Филип Левин. Всё это были авторы Нового Святого писания, и соперничество, разность между ними были столь же незначительны, сколь и блистательны, подобно различию между евангелистами, космическое расстояние между которыми скрадывалось бесконечным величием.

– «Мой отец был снеговиком». Так называется стихотворение американского поэта, пишущего под псевдонимом Sparrow, Воробей. Итак, внимание.

Мой отец был снеговиком, но он растаял.

Всё, что от него осталось, – два уголька: глаза.

Два уголька лежат на столе в кухне

и смотрят, как я мечусь от окна к двери.

Нос я сгрыз давно, давно.

Хашем выждал немного, следя за ожившей палитрой лиц.

– Кто понял это стихотворение?

Только Аббас нерешительно стал поднимать руку, но огляделся и, увидев, что никто не поднимает, опустил.

Хашем прикрыл глаза, губы его шевелились. Свод бровей чернел скорбно.

Я увидел вдали, что по тропе вдоль озера приближается Эльмар, он прошел уже сторожку, чего-то испугался, отпрянул от стены тростника, вернулся к тому месту, раздвинул тростник, снова зашагал. Руки в карманах, выражение лица не разглядеть.

Аббас все-таки решился поднять руку.

– Я считаю, что здесь говорится о том, что смерть наступит для каждого. Сколько хочешь живи хорошо, сколько хочешь будь здоровым, но всё закончится одним и тем же. Я вообще удивляюсь, куда деваются все мертвые? Ведь так много людей уже умерло со дня творения. Все умерли. Все мертвые для живых смерть строят, строят. А хоть бы кто увидел, рассказал, что там, за жизнью. Может, там и нет ничего?

– Нет, Аббас, ты не понял. Послушай сначала.

Аббас покраснел. Сел на свое место.

– Снеговик – это человечек, слепленный из снега, детский идол, составленный из трех снежных шаров. Помните, мы играли в снежки и возводили снежную крепость, когда в позапрошлом году был снегопад? Помните, как мы строили крепость?

– Мы делали комок и катали его по земле, – заулыбался Ильхан, показывая снизу вверх, нежно подбрасывая воздух руками, – пока ком не вырастал до колена. Тогда мы несли его вдвоем и укладывали на стену, как саманный кирпич, липкий.

– Верно! – обрадовался Хашем. – Снеговик составляется из двух таких комков и к нему лепятся два маленьких снежка – руки. Затем два уголька вдавливаются в снег на голове, пальцем прочерчивают рот дугой, а вместо носа вставляют морковку. Яркая морковка – восклицание радости посреди зимы. Получается забавный человечек – потеха для детей, которые обычно принимают его в свои игры и забрасывают снежками. А теперь представьте, что поэт – вы! – ты, Ганиб, ты, Ильхан, ты, Аббас, вы все сравниваете своего отца с таким снеговиком. Правда, уже грустно? Кто из вас когда-либо жалел своего отца? Ведь мы привыкли бояться отцов, правда? Отцы всегда образцы стойкости, суровости, безгрешности и умения. И мы часто забываем, что они тоже люди, а не сверхчеловеки. Пророк наш Зардешт был великим человеком, но человеком. Он спотыкался и поднимался. Царь Давид был великим царем, великим поэтом, необыкновенно близким к Богу, но всё равно он был только человеком и просил Бога простить его. Что делать мальчику, если его отец увечный? Слепой, хромой, безрукий? Душевнобольной? Именно потому, что мы забываем о том, что отцы человеки, мы часто пренебрегаем ими, когда становимся старше. Начинаем ненавидеть и в то же время где-то глубоко внутри еще сильней обожествлять их. Выше выставляем им планку, еще сильней ненавидим, когда снова и снова обнаруживаем, что они недотягивают до нее. Согласны? А ведь это большое горе – одновременно верить и не доверять своему божеству. Счастье не может быть замешано на разочаровании и оправданиях. И нам не приходит в голову отнестись к отцу как к человеку, помочь ему снять с себя облачение, обязательства божества. Так что же происходит в этом стихотворении про отца? Отец – снеговик, который давно растаял. От него остались только вечные угольки – глаза, которые наблюдают за своим сыном, за его горем. Уголь – это ночь, тьма, прах, пепел, символ бренности и вечности – ибо уголь чистый минерал, свободный от дальнейших превращений. Всё в конце концов в этом мире сгорает и превращается в уголь. Сын горюет и мечется по комнате под пристальным вечным взглядом отца. Сын оставлен отцом и в то же время остается под его присмотром. И вот теперь мы узнаем главное: сын вкусил плоть отца – морковь. Он насытился ею – в знак памяти, в знак того, что и после смерти отец заботится о нем. Но больше моркови нет, кончилась пища. Вся плоть Христа завершилась. Всю ее сожрало человечество. А может быть, и не надо было вовсе ее вкушать? Может, пора повзрослеть, исправиться и исправить мир, сделать его взрослым?.. И тем более становится печально, когда мы сознаем, что сын снеговика – возможно, тоже снеговик и что и ему вскоре предстоит растаять…

Эльмар, который уже присоединился к нам, присел на корточки, водит щепкой по земле и улыбается. Ветер тихо стелет дым от костра, ярко оживающего при движении ветра. Эльмар морщится от дыма. Хашем старается на него не смотреть. Эльмар перестает улыбаться и грозно говорит своим негромким голосом:

– Идол не может быть человеком. Идол есть то, что должно быть побито и разрушено.

Все оборачиваются к Эльмару. Лицо Аббаса суровеет, скулы напрягаются.

– А образ – это тоже идол? – возвышает Хашем голос. – А слово, полное смысла и жизни, гораздо более живое, чем иное животное, – это тоже идол?

Эльмар, ни на кого не глядя, поднимается и застегивает пиджак. Взгляды возвращаются к Хашему.

Он прочитывает еще два перевода, объясняет, что такое Колизей, почему он похож на череп многоглазого пастуха-великана Аргуса, рассказывает, кто такая нимфа и почему дрозд есть символ английской поэзии. Сообщение свое он завершает чтением Хлебникова. Читает сначала по-русски, затем провозглашает перевод. Что-то неясное мне пробуждает живой интерес егерей, они вспыхивают улыбками, возгласами восторга, Хашем пускается в разъяснения, и наконец я соображаю, что он толкует им новую словоформу, некоторую выдумку, призванную адекватно передать сделанное Хлебниковым. Дальше костер, посиделки. Егеря смущенно и улыбаясь разговаривают о нимфах, рассуждают о том, где они живут и есть ли нимфы в нашем озере. Эльмар как-то смиренно ходит меж егерей, с иными заговаривает неслышно, но вдруг встает и уходит в сторону главного кордона – поедет домой в Сальяны? Заночует в сторожке?

Если глаз разуть, обучить, в беззвездной темноте тропы окажутся светлей земли. Смеркнувшаяся, очнувшаяся птицами степь поглощает его фигуру.

4

Миропонимание хуруфитов, истолковываемое Хашемом, основывалось на священном отношении к языку. Словесность, вся, начиная с алфавита, начиная с трактатов о мистическом промысле каждой буквы и о творительном союзе чисел и букв, укладывалась в основу мироздания. Жестоко преследуемые очнувшимся временем, истребляемые тимуридами – варварами, воспламененными завоевательным неофитским огнем, хуруфиты обожествляли слово и поэта. Из божественности языка они выводили страшную формулу: «Я – Бог». Ибо главный источник познания мира – язык, и, значит, человек есть слово есть Бог. «Язык сильней разума и власти». За эти стихи-мысли хуруфиты расплачивались жизнью. Не было ни до, ни после столь сплоченного движения поэтов. От учителя к ученику, от поэта к поэту, от города к городу, из уст в уста, скрытно, но всегласно передавались стихи, распространялись поэтические трактаты. Из Шираза в Тебриз, в Диярбакыр, в Шемаху и в Бурсу, в Алеппо и в Багдад. Слова Мансура дышали над плеядой. Смыслы и звуки Руми, Саади, Ибн Сины, Аттара – нестерпимым скрытным огнем озаряли горы, леса и степи Персии. Поэты почитались святыми дервишами-богоборцами, вся страна была их подпольным странническим домом. Деяния их были исполнены святости, пророчества, спасения, геройства. Поэты передавались, как святыни, от общины к общине, списки их стихов были священны. Поэзия реяла над народом знаменем освобождения. Стихи распространялись из уст в уста и повторялись драгоценно и были великим даром. Они заменяли листовки, манифесты, митинги.

Ради безопасности поэта стихам положено считаться безымянными. Труден искус для юности присвоить их. Юноша знает имя автора, но на базарах читает его стихи безымянно, отвлекаясь от принадлежности, оберегая поэта. Нет, он ни за что его не выдаст. Ценой жизни он оплатит свое молчание. Когда произносишь стихотворение, оно становится твоим. Поскольку ты произносишь себя. Цена жизни – слово.

Хашем следовал за Хлебниковым, воспринявшим хуруфитов с точностью до следования букве. В.Х. вслед за ними наделял буквы качествами идеалов. Хлебников предостерегал от контрреволюционной «к»: Корнилов, Каледин, Колчак, кара, кобра, Карабас. И возвеличивал «в»: воздух, Владимир, высота, воля, весна. Сомнительность этого убеждения очевидна. Но не менее очевидна и его непроизвольность. Хлебников уравнивал персидский с русским благодаря совпадению числа букв.

Не сразу я осознал, что мой единственный полномерный источник сведений о Хлебникове есть Хашем и всё, что я слышу, вижу, понимаю о Хлебникове, есть скорее мое понимание Хашема, его Евангелия о В.Х. Как хуруфиты отдавали жизнь за безымянность и подлинность стихов, так и Хашем выставлял цену своего существования за провозглашение Хлебникова. Я догадывался, что в сознании моего друга способ следования и образ великого поэта могли, подобно породообразовательному тектоническому процессу, сроднить две личностные сущности до полного неразличения – и образовать новое вещество, новое качество человека.

Нет, Хашем не отождествлял себя с В.Х. По крайней мере у психиатрии, и у меня тем более, не было повода подозревать его в подмене личности. Но страсти его по Хлебникову хватило бы для рождения и воспитания дитя.

В конечном счете месяца через два я перестал подозревать Хашема в самозванстве, перестал улыбаться в ответ на его выдумки, на его речи. Сам я чувствовал себя рядом ребенком, попавшим на сказочное представление; я верил всему, верил в аленький цветочек посреди райского острова в океане и сладко боялся чудища, вздрагивал от грохота пищали.

Запись в дневнике Хашема: «Постепенно разбираюсь с профессией Ильи. Спрашиваю его, углубляюсь. Очень интересно! Он геолог и океанограф, создает на базе транспортных соединений нефтяных баз своеобразную океанографическую обсерваторию, данные наблюдений которой полезны всем – и ученым, и геологоразведчикам, и самим нефтяникам. Особый интерес Ильи – изучение метанофагов – бактерий, содержащихся в нефти. Он пытается навести эволюционные связи между бактериями-донорами “черных курильщиков”, живущих на дне океана, и бактериями, добытыми из нефтяных скважин. Выяснить, как они соотносятся в свете гипотезы о первоисточнике жизни на Земле. Пробы нефти он регулярно отсылает в лабораторию в Женеве. На эту тему у Ильи имеется явный невроз, idée fixe: ему отчего-то кажется, что весь мир на Земле разделен на две части, отличающиеся источниками происхождения. Один мир относится к хтонической категории – питается метаном. Другой мир относится к категории фотосинтеза. Таково его позитивистское разделение на свет и тьму. Илья отчего-то уверен, что предок всей жизни на Земле может быть отыскан где-то в наших краях. Я горжусь своим другом».

Глава 24

Ад без рая и принц

1

Джейраны похожи на рыб: вспархивают стайкой и поглощаются особой оптикой травянистой равнины. В бинокль видно почти всё – и тяга простора жадно влечет подкрасться, рассмотреть поближе, придвинуть реальность. Степь прозрачна, двоится. Вроде бы она вся тут, на ладони, но жизнь ее скрыта. Оттого бинокль – как и микроскоп, и телескоп – служит инструментом метафизики не меньше, чем воображение. «Иногда в Ширване, – хмуро делится Хашем, – видишь то, чего никогда не обнаружишь въяве. То, что никогда не подпустит к себе. Никогда».

Зрение в бинокле: дышит струями зной, трава скрывает птицу, шакала, волка; волк идет по брюхо в траве, смотрит по сторонам, замирает, язык свешивается набок. Припадает, подволакивая повисшую заднюю лапу.

2

– Я против примитивной религии. Я отказываюсь верить в примитивного Бога. Есть такая вера, которая хуже безверия. И есть такое неверие, которое сильнее иной веры. Я жду мессию. Вот как ты думаешь, каким он будет, этот мессия? Не представляешь? А я очень даже хорошо представляю. В нем не будет ничего мистического. Разве в уме есть мистицизм?

Хашем отвел взгляд и вдумался в воздух, бежавший перед ним раскаленными струями. Ширван спал, залитый зноем.

– Думаю, это будет простой умный мужик, никакой харизмы. Скорее всего, ученый. Знаменитый, молодой ученый, скажем, награжденный Филдсовской медалью, который, возможно, откажется от награды и который всегда и всюду станет бежать низменной публичности. Да, это будет ученый, с большой вероятностью биолог, человек, смотрящий в корень жизни, мыслящий о воскрешении. У него будет доброе, одухотворенное лицо. Он будет отличным семьянином и, когда его признают мессией, будет удивляться сам себе и долго-долго еще не сможет привыкнуть к этой роли – и не привыкнет никогда.

– Богу не поклонение нужно. Он почет и страх всегда возьмет. Богу нужен разговор. Понимаешь? Он хочет, чтобы с ним разговаривали. Не просили, не молили, не выпрашивали, не обещали. А разговаривали. Пусть страстно, дерзко, жестко, требовательно. Ему надоело иметь дело с нашей тупостью, скудоумием, фанатизмом. Я не могу принять Бога, принимающего низость фанатизма. Вера без сомнений – дрянь, отрава. Пусть Он допускает это зло – в дополнение к свету и уму, но я должен сообщить Ему, что я это не приемлю. Умный бунт, понимаешь? Бунт этот как раз утверждает Бога на расчищенном от мракобесия месте. В то время как несомневающееся почитание и несомневающееся отрицание для Бога одинаково бессмысленны как вполне животные, близкие к инстинкту. Инстинкт – ничто, так как существует помимо работы души человека.

– А как насчет интуиции? Ведь в ней вера.

– Интуиция – другое. Она – желание, рожденное движением души.

– Ашур-Аде… Как это переводится? Слышится в нем что-то нежное и адское одновременно?

– Только неучи могут опираться в этимологии на фонетические ассоциации, – завелся с полоборота Хашем. – К аду никакого отношения ни этот остров, ни его название не имеют. Скорее наоборот. Ашур-Аде, Ашур-Адеилим, то есть малый, младший Ашур, «малая десятина», «малая жертва». Ашур – так испокон веков в мусульманских странах называли натуральный налог, десятую часть, Божью долю. И в то же время Ашура – десятый день, день Жертвы, день великого жертвоприношения Аллаху – день становления величайшего шахида, мученика веры, аль Хусейна ибн-Али, третьего шиитского имама, последнего в правящей династии прямого родственника Мухаммеда. У шиитов Ашур – святой день скорби: с начала месяца Мухаррам они оплакивают мученическую смерть Хусейна, убитого в 680 году в Кербеле, а на десятый день выходят на шахсей-вахсей.

– Шахсей-вахсей?.. – насторожился я. Обманчиво несерьезное на русский слух название скорбного шествия я слышал всего несколько раз в жизни… Неясное это действо, свидетелем которого однажды в детстве я стал, перекочевало тогда в ночные кошмары, мучившие меня до горячки. На зимних каникулах пятого класса я гостил у бабушки Серафимы в Пришибе. В тот день меня отпустили погулять в городском парке, и я уже часа два сидел на скамье, читал Джека Лондона, время от времени озираясь вокруг – на крики и шум толпы, раздававшиеся где-то снаружи парка. Вдруг мне приспичило, я скрылся в зарослях. Я был поглощен своими делами, когда об решетку запертых боковых ворот парка ударился человек. Окровавленный голый торс, иссеченные плечи, лицо, раздираемое стоном. Я не знал, что с ним, я испугался смертельно; чумазый от ржавой крови, он рыдал и рычал, необъяснимая мне тогда смесь боли и ненависти нанизывала его на пружину смерти, он плясал, заведенный, скорченный ею, оглушительно хлестал себя солдатским ремнем, взлетавшим вместе с пучком телефонной «лапши», вспыхивала бляха; немолодой, чуть обрюзгший, завидев меня, он заново вспыхнул, стал бросаться на решетку, рассек бровь, кровь брызнула, залитые, стемневшие его глаза сошлись на мне. Я чувствовал смертельную угрозу, как любое живое существо чует грань уничтожения: ворота, схваченные цепью на замке, дрожали от ударов, безумец одной ногой до бедра протиснулся между створок, застрял, вырвался, подлез под цепь… Отбившийся от процессии человек, самозабвенно зашедшийся в исступлении до беспамятства, бился передо мной – я не помнил, застегнул ли я брюки до бегства или потом. После этого случая бабушка Оля, ничего не говоря матери, свезла меня в Баладжары – полечить от испуга у старухи-молоканки, заговаривавшей боязнь с помощью плавленого воска, чашку с которым опрокидывала с молитвами в миску с водой, стоявшую у меня на темени. Вжавшись отвесно спиною, затылком в дверной косяк, я чувствовал, как чуть потеплело ледяное донце на моей голове…

Отлитый воск старуха дала мне в руки: «Вот твой испуг». Я не был уверен, что хочу взять в руки фигурку того несчастного человека. Но взял.

– Вот, посмотри. Это он тебя так испугал.

Голый, заглаженный и искореженный человек лежал у меня в пальцах. Я ничего еще о нем не знал.

– А кто он?

– Человек. Мусульманин, – ответила старуха. – Теперь ты не будешь его бояться.

Я взял его с собой и долго носил в кармане, сделал ему одежду из листьев, связанных ниткой. Долго он был маркитантом у моих оловянных пехотинцев. Но когда я попробовал подогнуть ему руку, чтобы вставить спичку с клочком конфетного знамени, и сломал, пришлось на костерке из щепок расплавить его в баночке из-под гуталина.

Я до сих пор никому не рассказывал об этом случае. Хашем выслушал меня, как всегда покуривая в кулак. Надо было знать его так, как знал я, чтобы догадаться, что на самом деле он думает о сказанном. Хашем никогда не транжирил мысль на эмоции. Он слушал меня, умно глядя исподлобья, улыбка проступала на засиненных щетиной губах.

– Да, шахсей-вахсей, важное дело, – подтвердил Хашем и развел руками. – Имаму Хусейну были нанесены тридцать три колотые и тридцать четыре резаные раны. «Шах Хусейн! Вах, Хусейн!» – «Царь Хусейн! Ах, Хусейн!» – кричат люди, бичуют себя, хоть это и запрещено в общем-то. Грешно: самоистязание, почти самоубийство… Но что поделать с честным рвением?

– Так что тот остров? – очнулся я от страшного воспоминания.

– Ну да, – оживился Хашем. – Ашур-Аде – остров в юго-восточной части Каспия, в Астрабадском заливе. С виду ничего особенного – «высокая мель», песчаная полоса длиной чуть больше километра и шириной метров шестьсот, густо поросшая гребенщиком. Необитаемый до середины XIX века, когда была основана станция Каспийской флотилии для надзора за туркменами-пиратами, остров после революции был Россией утрачен, запустел, задичал, развалины церкви, домов и амбаров занесло песком. Единственный объект, выделяющийся на горизонте, – руины метеостанции. Ашур-Аде замечателен тем, что он был самой теплой точкой во всей Российской империи. Средняя температура января – семь градусов по Цельсию!

Нравы туркменов всегда были нешуточными, но в отсталые голодные времена они отличались особенной хищностью: если человек в пустыне не способен кормиться землей, то он кормится другим человеком. Шедшее без конвоя коммерческое судно, сев на мель близ устья Атрека, рисковало подвергнуться нашествию туземных лодок, дымящихся еще со взморья белыми пороховыми облаками, из которых хлопают выстрелы. Снимались паруса, корабельное имущество, товары вывозились вместе с уцелевшими при абордаже пассажирами и командой. От тысячи до пяти золотом, согласно чину, требовали аксакалы по выкупам, соглашаясь про себя и на сотню: да и червонец золотом переполнял халвой воображение собратьев Аримана, грозы Хорасана. Кормили пленников сушеной рыбой, многие мерли, но больше от страха, чем от тухлой воды из засоленных колодцев или болотного воздуха, в котором была разлита лихорадка. Однако с ашур-адейского рейда вскоре выходил бриг «Мангышлак», или бот «Муравей», или военный пароход «Волга» с десантом, сжигавшим на своем пути аулы, оставленные сбежавшими в пустыню туркменами (в пустыне легко поставить и легко убрать жилища, время от времени туркмены их сами сжигают из соображений дезинфекции, песок скоро занесет дувалы без следа, спасшиеся блохи переселятся на землероек и сусликов). При благополучном исходе операции пленники уже через неделю, вкушая благорастворенный воздух Баку, протяжно чистый – не напиться, как и шолларской горной водой, – приходили в чувство, и пережитое смертельное приключение им виделось, будто иллюстрация сквозь папиросную бумагу. (Только шолларскую воду пили на Артеме, когда уже в Баку далеко не во всех районах она была; до 1962 года ее привозили на остров водовозным кораблем, после шла из труб; не знал я тогда, что всякая иная вода, которая мне достанется потом на чужбине, окажется чем угодно, но только не подобной шолларской росе. Вот еще отчего детство так чисто, не только потому, что – пусто.)

3

– Я хочу найти рай, – говорит Хашем. – Я хочу определить его составляющие, я хочу понять, в чем суть праведности и наслажденья. Я составил каталог представлений о рае. Как его понимают в тех или иных верованиях. И скажу тебе, что это убогое зрелище. Представление человечества о рае – еще ничтожнее, чем представление об аде, которого нет.

– А что есть?.. – удивился я. – Как это без ада?

– Есть геенна, в которой душа человека либо уничтожается, если он страшный грешник, либо в течение какого-то времени претерпевает исправительные процедуры, чтобы позже быть помещенной на соответствующий уровень, которого она достигла в результате своего развития.

– А что? Справедливо, мне кажется, – согласился я.

– Вопрос с раем не решен. Может ли сознание быть раем? Или рай – это только для тела? Или рай – это воссоединение со своей чистой душой, обретение души как возлюбленной? И что дальше – после обретения рая, как быть с привычкой, ведь человек всегда требует обновления. Следовательно, рай – это созидание, но может ли созидание быть вечным? Нет наслаждения от созидания без разрушения, без спада, как и нет наслаждения от счастья без горя. Нет праведника без падения, и чем выше карабкаешься, тем страшнее, тем больнее падать. Рай – это чистая жизнь в сотворчестве с совестью, умом, телом, руками. То есть земная жизнь и есть тот рай и тот ад, которые грезятся. Следовательно, планета – по такой простой мысли – будет разделена территориально. Рай – станет чем-то вроде Америки, куда грешники будут стремиться из ада всеми силами, правдами и неправдами, как стремятся в Штаты бедные люди из стран третьего мира. Как нищие на панели торгуют нашим милосердием, так и все концессии расторговывают идею рая. Необходимо прекратить эту торговлю. Необходимо обрести иное понимание рая – а именно: понимание его как служения Всевышнему, трудового, творческого, непрерывного развития сознания, знаний, раскрытие величия Его творения. Не является ли проблема того зла, той недоброты, которая распространяется от полюсов воздаяния и наказания, всеобщей проблемой религии, этаким бронзовым векселем, с помощью которого она вербует своих подданных, на деле же у нее, религии, нет реальных средств оплатить их усердие. Давай я тебе докажу. Хочешь? Ну вот ты спас душу, что дальше? Что ты будешь делать со спасенной душой? Куда пойдешь? Какого состояния благости она достигнет и сколько она в нем продержится?

Тут я развел руками.

– …И только не надо говорить, что пути и способы Господа нам неизвестны, – сказал Хашем, отмахнувшись от Аббаса, который пришел нас звать пить чай. – Господь не настолько высокомерен, чтобы потчевать своих детей нелепостями. Ну вот, допустим, самое страшное, но всё равно давай представим, давай дадим упражнение сердечной мышце: у матери умер ребенок, что делать? Как жить? Она не хочет ничего, кроме смерти. И Господь воскрешает ребенка. И мать, вся в слезах счастья, благодарит Господа. И что? Это и есть рай? Да – несмотря на то что потом этот вымоленный ребенок вырастет во взрослого человека, с которым у матери могут быть не самые простые отношения, этот ребенок может хамить, игнорировать, не приезжать месяцами и творить прочую бесчувственность. И это всё равно для матери рай, хоть он ничем уже не отличается от простой жизни… Простой, незамысловатой, как восход солнца, но полной. Понимаешь? Но не бывает полной жизни без воскресения. Притом что привычка к смерти – самое безнравственное, что может дать нам цивилизация… Вот здесь – да, я должен допустить необыкновенность. Без воскрешения нет дороги. Воскрешение мертвых – вот конечная задача цивилизации. В эту задачу входит всё – и развитие человека, и развитие природы. Воскрешение мертвых должно стать венцом сообщества людей, подлинным венцом Творения. И как раз здесь наука обязана стать вожаком цивилизации, понимаешь? Нравственно чистая область должна открыть, распространить свое действие. Я уверен, что мессия будет куда большим специалистом в научных областях, чем в пыльной теологии…

– Ну, например, кем? – мне давно уже стало интересно.

– Кем? – Хашем прикурил еще папиросу и принял от Аббаса стакан чая, который он нам принес вместе со сладостями: у кого-то из егерей сегодня был день рождения. – Ведь есть же примеры людей, ученых, чьи заслуги перед человечеством грандиозны. Вот, например, мой кумир Норманн Борлаг. Он накормил весь третий мир! Борлаг в кратчайший срок вывел устойчивые к паразитам сорта пшеницы и тем самым в конце 1940-х годов спас от голода Мексику…

– Мне запомнилась твоя мысль насчет забвения… – сказал я.

– Да, это правда. Забвение – счастье. И в то же время нет большего ужаса, вся нечистота смерти как раз и состоит в этой аннигиляции… Так что подсказывает мне чувство справедливости? Какое развитие событий оно признает верным? Повторимся. Прежде всего никакого бесконечного наказания быть не должно. Любой почти грешник может исправиться. Его только нужно прокалить в печи покаяния так, чтобы ничего в нем, кроме чистоты и красоты, не осталось. Тем не менее есть грехи, за которые полагается полное уничтожение. Но и тут нет угрозы, нет вот этой безумной переговорной склочности. Раз так сделал – значит, всё, пошел вон. Душа аннулируется, будто ее и не было. Это скорее практично и полезно, чем гуманно, скорее умно и великодушно, чем глубокомысленно. И жизнь начинается сначала – только с отличным, прокаленным человеческим веществом, отныне не развращенным богатством, властью, ненавистью. Вот так я думаю.

Мы сделали перерыв и сходили в сторожку, поздравили Ильхана с днем рождения, ему было очень приятно. Посидели с егерями часок и вернулись.

– Религию следует модернизировать, обогатить достижениями науки, искусства, медицины, технологии, мысли человеческой. Наука сейчас говорит человеку о Боге больше, чем любой проповедник… Хватит взывать к Богу из ямы сокрушенности и рефлексии. Чтобы тебя услышали, необходимо выйти и отмыться от морока догматики, послушания, посредничества, от власти авторитета, просто какого-то частного заразительного безумия. Свободный ото всего этого атеист милей Всевышнему, чем задавленный жаром веры сектант. Верою спасешься… При чем здесь вера, когда диалог с Всевышним начинается с Закона? И не надо говорить, что это тебе, такому умному, допустимо так думать – а у других ни сознания, ни сил, другим нужны чужой ум, чужая воля и так далее… Другим нужно знать, что они не умрут, чтобы не плакать по ночам. Другим нужно хоть что-то светлое, пусть ритуально, пусть пустышка сверкает, хотя и искрой высекает в потемках их душ хоть что-то человеческое…

– Вот скажи мне, почему гурии нужны в раю? Почему чувственное наслаждение необходимо для утешения человека?

Мне становилось всё интереснее, но я знал по опыту, что соображать мне станет всё труднее, и спешил сформулировать волнующее…

– Я думаю, что это самый верный способ заманить человека в рай… купить его идеей посмертного воздаяния. Половое наслаждение самое сильное, человек не властен с ним справиться. Иначе человечество вымерло бы. Человек – самый живучий вид. Человечество должно жить несмотря ни на что – ни на войны, ни на эпидемии, ни на прогресс. Еще неизвестно, отчего современный человек превозмог на эволюционной лестнице своих соперников, – не то из-за размеров мозга, или крепости зубов, или плотоядности, не то благодаря нашим повышенным способностям к размножению; как ты понимаешь, это никак нельзя проверить археологическим способом.

– Согласен, – сказал я. – Но отчего так вышло? Из-за способности нашей к искусству?

– Не знаю, не уверен, здесь думать надо… Вот посмотри на меня, – продолжал Хашем, – кто на меня позарится? Притом что я не могу любить первую попавшуюся, верно? И как мне быть? Куда душе развиваться? Закрытость чувственности влечет во мне несчастье, тоску, мне тошно – ты можешь представить себе это? Или тебе повезло?

– Трудно сказать. Различение будничного и святого начинается с того, что ты намеренно путаешь эти категории. Берешь на пробу, каково будет их заменить друг другом. Каким бы ты праведным ни стал, каких бы ты высот ни достигал, всё равно момент наслаждения – любого, из какой бы формы он ни изливался, будет моментом пола. Понимаешь?

Хашем хмуро на меня посмотрел. Он решил не углублять тему:

– Так вот, человек мучится избавлением: когда бы всё это кончилось, жизнь была бы не мила, чем бы еще заняться в этой бесслезной пустыне. Вот отчего чаще у воздерженцев – монахов всех видов и сословий – людей, обделенных милостью полового удовольствия, – возникают идеи о конце света, о приходе избавителя. Человечество несчастно не потому, что оно знает – оно умрет; человечество легко удовлетворилось бы смертью как избавлением. Оно несчастно именно при жизни, именно потому, что обездолено: и душой, и телом, и достатком в любом виде… Когда я представляю себе, сколько людей в мире задавило себя, загнало в культурную свою оболочку половую тоску, – мне хочется плакать. Но не бывает простых истин. Мир полон сущностей, действующих по принципу дополнительности. Наше половое несчастье оплачено шедеврами искусства и веры. И вот непонятно, отчего человек нацелен на красоту. Казалось бы – есть у тебя жена, пусть хоть какая-то, но есть. Однако человеку известно о какой-то иной красоте, иной привлекательности чувственной, и вот это вложенное знание, с одной стороны, развивает в человеке понимание Бога, а с другой – мучает тоской несбыточности. Человеку, который не любим этой высшей женщиной, остается только полюбить раскаленную пустоту.

– Всё это пареная репа, – огрызнулся я, – ты еще скажи о неизбежности бедности и пользе стремления стать богатым.

– Ты награждаешь ислам своими собственными страхами, не имеющими к нему никакого отношения. И самое плохое, что ислам сам начинает подыгрывать вашему ужасу. Без ислама не было бы Возрождения. Кто привнес в Европу античность? Кто научил весь мир арифметике и алгебре? Что за ужас и бред вы приписываете нам?! Поговори с любым образованным аспирантом исламского университета, и ты устыдишься. Поговори с толковым суфием, и ты заплачешь от стыда. Неизвестное всегда нагружается личным страхом. Перед лицом тумана ты прежде всего боишься себя, личных фантазмов. Разговаривая с мертвыми, ты разговариваешь с самим собой… Самая мрачная почва для ислама – нищета и мракобесие. На ней из посеянных слез вырастает ненависть. Нужно утешить женщин – матерей и жен. Нужно накормить и вылечить детей.

– Но откуда ты знаешь, что Принц, например, не желает мусульманам благоденствия? Ведь разве не ради простых людей он воюет? – так впервые в нашем разговоре возникло имя руководителя всемирной террористической сети, знаменитого тайного вождя экстремистов, которого, как оказалось, Хашем знал лично.

Хашем пронзительно на меня посмотрел.

– А всякий ли человек способен стать тираном? Каким образом мир делится на либералов и консерваторов? Что влияет? Детские годы? Дьявол? Бог? Как высекается искра свободной воли? Как именно сумма событий, происшедших с человеком, определяет его склонность к той или иной натуре? Как в человеке развивается дурное начало? Ведь внешне маньяка не отличить от среднего человека. Гитлер и Эйхман, особенно Эйхман, были обыкновенными людьми. Эйхман роман «Лолита» назвал гадким и мерзким. Гитлер любил рисовать натюрморты. Так как стать Принцем? Как поймать его? Да очень просто. Вот как поймать в пустыне льва? Нужно зайти в клетку, закрыть ее и после совершить преобразование инверсии относительно границ клетки. В результате лев окажется внутри, а ты сам снаружи. Так же следует поступить и с Принцем. Следует выплеснуть себя вовне – во всю Вселенную, а Принца всунуть в свою оболочку. И убить. Убить дважды. Сначала себя – освободиться от себя. Затем – убить Принца.

Хашем неистово ругал молодых бородачей, которые ходят в религиозные кружки:

– Они сидят день напролет в подвале вокруг одного чайничка чая, слушают глупости, а затем раскачиваются с книгой в руках и бубнят распевом как заведенные. Зрелище мрачное, полная замена мозга дерьмом. Однако стипендия у них в этих медресе огромная, ибо даже гроши в такой нищете – огромные средства, особенно для юнцов.

Хашем то свирепел от гнева, то переходил на ровный, как лезвие, тон, и мне становилось не по себе.

– Но что ты хочешь? Может, пусть лучше Богу молятся, чем бедствуют или наркотиками увлекаются.

– Что я хочу? Я хочу, чтобы религия наконец начала уважать человека… Лучше натуральные вещества и натуральный кайф, чем быть сожранным живьем.

Я рассказал Хашему, что в записи ДНК содержится стихотворный ритм. Он сначала никак не мог поверить, но потом вдруг пришел в дикое возбуждение и потребовал выдать все ритмические раскладки, правила рифмования, строфические структуры. После чего на неделю ушел в Ширван и вернулся со стихами. В честь его возвращения был устроен короткий зикр, и после него Хашем ночь напролет читал егерям сочиненные стихи и прославлял меня как их вдохновителя. Егеря кланялись мне в благодарность. Ночь была ветреная, пламя костра стелилось по земле, ветер катил угли…

4

Хашем ненавидел нефть, проповедуя принципы Зардешта, возвеличивавшего чистый дровяной огонь жизни – в противовес огню нефти. Егеря принимали его инсталляции – могил библейских великанов Ишмаэля, Эсава, Голиафа, выполненные из собранного разнообразного плавника, за алтари, которые когда-нибудь воспылают в Ширване.

– Ошибка человечества в том, что оно ожидает апокалипсиса. Я утверждаю: апокалипсис уже свершился. Для того, кто не хочет этого понять, я предлагаю один простой способ. Этот неверующий человек должен один раз в день взглядывать на фотографию, где изображены дети в Освенциме. И тогда он всё поймет. Ему ничего не останется. Ни в одном мыслимом описании апокалипсиса нельзя встретить то, что произошло в XX веке. Ни одна аллегория не допускает такого ужаса, ни одно из существующих описаний грозящих или бывших ужасов и проклятий не стоит рядом с тем, что произошло. Эта фотография очень известная, ты наверняка ее видел. На ней сняты дети – трех-четырех-шести лет, стоящие гурьбой перед колючей проволокой, они протягивают фотографу руки с засученными рукавами, показывают татуировки с номерами. Дети еще не истощенные, прибыли недавно, прошло всего несколько дней, как их разлучили с родителями. Они стоят и показывают фотографу руки. Понимаешь, ни одна фотография – ни горы трупов, ни ряды банок с газом «Циклон», ни матрасы с женскими волосами, ни Мамаев курган, набитый железом и костями миллиона солдат, – лучше не объяснит человеку то, что в действительности случилось в мировой истории, чем фотография этих детей…

Глаза его блестели, отражали меня, дужку пустыни, но голос его был тверд. Он помолчал. Зло растер глаза кулаками, запястьем.

– Так что – так. Ожидание апокалипсиса развращает, отнимает у человека волю творчества. Зачем бороться за счастье человечества, когда скоро всё рухнет и счастье и суд произойдут сами?!

– То есть ты ратуешь за создание новой религии, правильно я тебя понимаю?

– Не создание новой, а за модернизацию существующих. За решительное их преобразование.

– Как ты предлагаешь это делать?

– Необходимо пересмотреть всё, что замечательного происходило в истории, – коммунизм, социализм, сионизм, извлечь из каждого общественного или религиозного движения частицы святости, очистить их и вернуть в лоно той или иной религии. Каждой религии есть что позаимствовать у других религий, у искусства, философии, науки, даже у язычества, должен произойти своеобразный обмен мыслей, должен включиться некий метаболизм сознания, необходимый для преобразования той религии, к которой это сознание питает склонность, – думал вслух Хашем. – Любой фундаментализм, то есть консервативная система взглядов, отсекающая достижения в развитии, – губительна. Потому как царство Божье на земле будет достигнуто развитием мысли, ремесел, искусства, самосознающей историей человечества, наконец научившегося мыслить собственное сознание как диалог человечества с Богом.

– Звучит симпатично и симптоматично, – воспользовался я передышкой. – Но не проще ли думать об этом с позиции экуменизма?

– Экуменизм – ошибочен, потому что в нем неизбежен принцип эклектики, прямой суммы. Я говорю даже не о синтезе религий, а о создании, открытии новейшего сознания. Птицы не могли научиться летать, сойти с земли в воздух, никакая эволюция не смогла бы заставить их шагнуть в воздух, они уже летали… Так и я стараюсь обнаружить это новое сознание не в рамках эволюционных идей, но уже там, на той вышине, где возможно строительство царства Бога…

– Не понимаю.

– Да тут понимать нечего. Нужно, чтобы каждый стал Хлебниковым. Давай с тебя начнем, а? – засмеялся Хашем. – А что? Отличная идея! Нарядим тебя в лохмотья, отпустишь космы, бороду, пойдешь гулять в Иран, а я присмотрю за тобой по дороге. Годится?

Тогда я только рассмеялся. Но холодок правды, истинности того, о чем говорил Хашем, был заронен в душу.

Вот такие разговоры мы время от времени вели с Хашемом. Мне интересно было его слушать, в моей жизни никогда не хватало сумасшествия, а я чувствовал, что только отчетливая инаковость, надмирность хоть как-то может оправдать мое пребывание в мире. Однажды Керри мне сказал: «Лишь безумец может хоть что-то изменить».

5

Однажды мы снова заговорили о Принце, но скоро его бросили и горячо заспорили об Ишмаэле. Дошло до того, что мы заново по буквам вычитали всю его историю, со всеми психологическими и историческими деталями, составили список милостей и бед, причиненных и исправленных Сарой и Авраамом. Мы старались тщательно взвесить роль справедливости и воздаяния в отношениях всех героев. Но чем глубже мы вдумывались в эту историю, тем больше вопросов возникало у нас – и о роли избранности в целом, и о множестве нюансов семейного кодекса.

Образ Ишмаэля Хашем проецировал на судьбу Принца, бросившего вызов западной цивилизации. Он собирал по крупицам события его биографии, все мифы о нем и искры правдивости. Хашему казалось (на мой взгляд, вполне справедливо), что раз он знает запах пота человека (знакомство с Принцем завершилось физическим противоборством), то его интерпретация личности этого человека близка к истине.

– На сердце и устах сходятся поцелуй свободы и перст Господа. Что должна испытать беременная женщина, которую отец ее ребенка изгнал в пустыню? Какое главное чувство в палитре эмоций, доступных человеку, должен испытывать сын женщины, родившей его в сердце пустоши, на грани смерти? Что, кроме мести, должно влечь за собой Ишмаэля? Как понять ему, что на обиде нельзя выстроить мир? За прошедшие тысячелетия Ишмаэль не приобрел ни толики самосознания, не стал больше самого себя, больше своей обиды и своей мести…

Принц преклоняется перед отцом, подобно всем братьям, рано его потерявшим. Шейх Мухаммед – бедняк из Йемена, сумевший добраться до немыслимых высот не благодаря нефти, а благодаря труду и уму.

Джидда вечно отвоевывается людьми у пустыни. Песчаные бури каждый раз наполняют сады города песком. С этого и начал работу отец Принца – с создания дворницкой артели, обслуживавшей имения богачей, включая оказание садоводческих и ирригационных услуг. Постепенно Мухаммед завоевал авторитет, позволивший ему брать строительные подряды.

Выстроенная шейхом Мухаммедом парадная лестница в королевском дворце, скопированная с лестницы в Зимнем дворце Петербурга, стала главным звеном его карьеры. Большинству своих материальных деяний он умело придавал легендарное звучание. Остроумно построил дорогу, наблюдая за ишаком, отправившимся из Джидды в Эт-Таф, проложив за ним маршрут на карте и таким образом обеспечив себе следование принципу наименьшего действия: ишак в гору долго не пойдет. Крупнейший работодатель в регионе, практически монополист на рынке труда, ибо чем еще заняться в пустыне, кроме как преображением ее – вылепливанием из того же песка с помощью цемента стен, потолков, полов, – Мухаммед любил режиссировать свою биографию. Например, мог даровать деньги на авиабилеты нищим индонезийским паломникам, обобранным проводником на обратном пути с хаджа. Или спасти страну от финансового кризиса, выплатив зарплату государственным служащим вместо короля Абдул-Азиза, опустошившего казну. Или лично, вместе со своими рабочими вести земляные работы на военной базе в приграничном районе Саудовской Аравии во время противостояния Йемена и Египта, находясь под обстрелом египетской авиации.

Один из основополагающих эпизодов имел место, когда отец взял Принца на прием к королю и тот пригласил мальчика сесть рядом. Однако отец посмел перечить королю и запретил сыну садиться. Владыке понравилась льстящая дерзость остроумного прораба. Урок отца Принц запомнил.

Шейх Мухаммед погиб на склоне лет в авиакатастрофе. Серебряный крестик нес его через пустыню, через небо – к невесте, так и не ставшей его двадцать третьей по счету женой. Вынужденная посадка в пески произошла посреди пустыни. Принц верил, что отец выжил. Он убедил братьев бросить поисковую армаду в центр Аравийского полуострова, в места, где не ступала нога верблюда. Отца не нашли, и Принц несколько недель в одиночестве бродил по пустыне, вокруг лагеря спасателей, пока его не посетило видение: почерневший отец сидел на троне – пристегнутый к выломанному из фюзеляжа креслу. Видение сковало Принца, и, по сути, из пустыни он уже не вернулся.

– Мы все расхлебываем сейчас последствия нефтяной лихорадки, потрясшей Саудовскую Аравию в XX веке, – продолжал Хашем. – Драма эта перегружена жадностью, тайнами, конфронтацией фундаментализма, отрицающего историю как откровение Бога, с дерзаниями и соблазнами Запада. Недавние кочевники в течение всего одного поколения поднялись до самых вершин иерархии и богатства, взошли от Мекки и Медины до Лас-Вегаса и Голливуда. Благодаря умению, уму и преданности королевскому семейству отец Принца, шейх Мухаммед бин Ладен, стал главным королевским реставратором, ответственным за архитектурную сохранность святынь Мекки, Медины и Иерусалима. В наследство детям он оставил не только богатство, но и мечту о новом мире, основанном на прогрессе и на вере.

После смерти Мухаммеда семью возглавил старший сын Салем, обучавшийся в Англии и в установке на театральность поспевавший за отцом. Салем говорил на семи языках, носил джинсы, играл на губной гармошке и вел дела строительной империи своей семьи по всему миру. Над четырьмя дворцами четырех его жен развевались национальные флаги их отчизн: американский, немецкий, французский и британский. Как и отец, Салем погиб в авиакатастрофе – за четыре года до того, как я познакомился с Принцем во время его последнего публичного появления на соколиной ярмарке в Кветте.

Как видишь, превращение Принца в террориста объясняется не его происхождением, а простым стечением обстоятельств. После гибели отца у Принца, который тогда был еще школьником, появился целый ряд менторов-фундаменталистов. Первый из них – учитель физкультуры в школе, который приучил его к факультативному изучению религии и объяснил, что доблесть состоит не в смелости, не в великодушии, не в доброте, а в полной и безраздельной власти над людьми. Следующим учителем Принца стал харизматический фанатик Абдулл Аззам, познакомивший его с идеей вселенского джихада. Поначалу все эти сорняки не давали всходов, и в старших классах своей элитарной школы Принц оставался самым известным юным плейбоем Бейрута, поклонником фильмов Бунюэля и увлеченным путешественником по Европе.

Даже ко времени иракского вторжения в Кувейт у Принца и в мыслях не было стать лидером международного мусульманского партизанского движения, как он сейчас себя называет. Он не протестовал открыто против согласия королевской семьи на ввод американских войск, а лишь принял меры для спасения своих капиталов. Похоже, учитывая его активную деятельность в Афганистане против русских, поначалу американцы не воспринимались им как прямые враги. Принц не спешил испортить отношения с саудовской королевской семьей. Через год он уехал в Судан, где приобрел во владение бескрайние поля подсолнухов, стал коннозаводчиком и торговцем арабскими скакунами, занялся инвестированием в промышленные производства и организацией лагерей воинов джихада, которые пополняли ряды партизан во многих точках мира, например в Боснии.

Ссора Принца с саудитами произошла после отказа королевской семьи принять от него десятитысячную армию, предназначенную для защиты нефтедобывающих производств. Гордость Принца была поражена. Я что-то слышал об этом событии тогда в Кветте. Говорили, что на соколиной охоте Принц не расстается со своим спутниковым телефоном, ожидая ответа саудитов…

Вскоре Принц официально был лишен доли во всех семейных компаниях, к тому времени занимавшихся целым спектром передовых технологий – от разработок спутниковых систем и добычи иридия до создания транснациональной сети баров Hard Rock Cafe. Однако всё это похоже на ложный маневр: по арабским обычаям братья не могут лишить своего брата его доли в семейном богатстве – это прерогатива только отца. А отец – на стороне Принца – там, в пустыне.

Глава 25

Охота Абиха

1

Обрывки англо-иранской телеграфной линии, построенной Сименсом, пунктиром наблюдались в Ширване. Четыре – ближайшие – железные опоры-обелиски, с печатными надписями Siemens Brothers, которые Хашем титанически оттер от ржавчины и подновлял серебрянкой, – отстояли друг от друга на пять, три и семь километров. Впереди – Тегеран, Карачи, Калькутта. Решение о прокладке телеграфа было принято после восстания сипаев 1857 года, противодействие которому провалилось из-за невозможности срочно связаться с Лондоном. Страницы истории прокладки этой трансконтинентальной телеграфной линии составляют том приключенческих повествований. Телеграфные опоры Хашем оберегал как завоевательные алтари цивилизации – установленные в местах, где даже следы посадки летающих тарелок выглядели бы более под стать ландшафту. Он бережно гладит углы, слышит, как гудят под ветром. У него есть мысль натянуть между ними провода, провести локальную связь. Вопрос – как всегда – в деньгах.

Хашем вечно что-нибудь строил, что-нибудь изобретал. И в Ширване, и в Гиркане, и в городе он разрабатывал полуфантастические проекты. В Ширване занимался соколами, хубарой и полетными экспериментами, измерял скорость и высоту полета птиц, в Гиркане составлял подробный гербарий, убежденный, что реликтовый лес третичного периода содержит в себе не известные еще науке растения, грибы. Хашем был одержим идеей происхождения человеческого языка из пения птиц. Он выписывал из Хлебникова, сравнивал со своими личными транскрипциями птичьих голосов, пропадал в лесу и в камышах с переносным магнитофоном «Репортер», микрофон от которого приладил к двухколенному бамбуковому удилищу. Переводил голоса птиц на русский, транскрибировал. Идея Хлебникова (и Хашема) состояла в том, чтобы записать как можно больше птичьих голосов и сравнить их с транскрипциями на иных языках, начав с персидского, чтобы, выявив и осмыслив различия, найти глубинное ядро сходства и вывести – исходя из того, что названия птиц имеют во всех языках звукоподражательные корни, – общие звукосмыслы.

Мы ходим по реликтовому Гиркану. Вверху на мгновенье стемнел воздух полудня – откуда-то слетела большая птица – цапля к озеру или сапсан, но воображение последовало вслед за тенью, убежденное, что это был птеродактиль. Я замер: волшебство заполнило мои жилы. Сладкий ужас не сошел до конца, потеснился мурашками. Я тряхнул головой.

Хашем усмехнулся:

– Привыкай, Илюха.

«Господи, какое счастье, – думал я. – Какое счастье – сбежать отовсюду в эту глупость. Отдать весь разум, всю душу вымыслу, выдумке, уничтожить всё то несчастное, грязное, властное, безверное, чему обучила взрослая жизнь, очиститься от пресмыкания перед смертью, от низости, какой награждает нас взрослость, заискивающая перед будущим…»

2

Абих пишет о Хлебникове: «Хлебников весь – серьезный ребенок. Однако беззубым не был никогда, только в реальности (съестной удел – жидкая пища, суп с накрошенным мякишем), а всегда, когда речь шла о деле творчества – предельно сосредоточен, беспощаден, только тут у него загоралось “Я” – но исключительно в идейном, ничуть не эгоистическом смысле. “Я” – без тела и награды, вот что такое был Хлебников, единственный из встреченных мной людей, совершенно лишенный бытовых рефлексов; совершенный Идиот, с большой, великой буквы».

Абих мучился одной фразой, Абих ждал и жаждал самой верной, самой точной власти. Однажды он прочитал на листке Хлебникова: «25 апреля 1920. Мы стоим у порога мира, где мы родимся вновь смотреть на смерть, как на временное купание в волнах небытия. Я знаю свою душу в том, что она близка к отгадке. 28 апреля 1920. Вечер. Есть решение. Оно дано в виде песни-клятвы: формулы. Формула – это клятвенная песнь закона. Мной записана сегодня в полдень».

Абих перерыл весь его архив, ничего не нашел, стал подозревать, что носит на себе. Обыскал его спящего. Пред глазами – рельеф его тела. Впалый крупный живот без мышц, очень бледный, с началом волосяного мыска под пупом, рубцы от чирьев на груди, под соском, пупок белый, вывернутый, уродливый.

«Пупок – провод для мира, неотмершая пуповина», – приходит вдруг зачем-то ему в голову.

3

– Вот ты говоришь: рай доступен только детям. Взрослым рай скучен. Оттого и «Ад» – лучшая часть «Божественной комедии». Ты предлагаешь реформировать рай? Развить воображение.

– А как стать детьми обратно? Я, например, уже видел в своей жизни голую женщину. Мне что, глаза себе выколоть?

– Я тоже видел. Не поможет.

Жара – страшная жара, саранча стихает к полудню, время от времени цикада оглушительно цокает в кроне маслины, снова засыпает. Обливаясь потом, мы сидим на коврике, поджав босые ноги, пьем чай. Передо мной раскрытый сундучок, обитый латунными пластинами, внутри лежит кипа разлохмаченных по краям желтых листов необычного формата, отдельно стопка тетрадей в клеенчатых переплетах, которые трещат, если их раскрыть и обнаружить светлеющие к центру страницы, исписанные разными почерками – то бисерным мелким, с формулами, дробями, столбцами чисел, то нечитаемым, разлетным на фарси, то по-русски аккуратным, почти чертежным: химический карандаш не по всей плоскости принял влажную промокашку, проявившую чернильную его сущность. Хашем переворачивает дном вверх армуд, стукает его на блюдце, достает старинный булатный, острый, как бритва, ножичек, чье лезвие сточено на четверть ширины, принимается им выстругивать палочку и рассказывает:

– Слушай. Всё один к одному выходит. Прадед мой воевал у Кучик-хана, знал Хлебникова, принимал его как великого дервиша. Остались воспоминания прадеда о Хлебникове, записанные отцом. Они дружили, потому что к ним обоим придирался Абих. Хлебников говорил, что Абих следит за ним, хочет выведать у него тайну времени, которую Велимир недавно открыл. Тайна эта очень важная, потому что может переменить мир, с ее помощью можно везде разжечь революцию. Но Хлебников не хотел крови. Абих сделал так, что послал прадеда на смерть – с запиской к Сокольникову. Задача была в том, чтобы узнать, что написано в этой записке. Хлебников помог ему прочитать. В ней было сказано, что подателя сего следует расстрелять, как контру. Прадед с тех пор почитал Хлебникова как спасителя. Абих на первый взгляд авантюрист. Но я его постепенно понял. Он почитал Хлебникова, был к нему пристальным, стремился изучить. А жестокость – от молодости. В молодости не понимаешь, что такое смерть. Потому что не понимаешь, что такое жизнь. Жизнь в юности не ценна. Я понял Абиха не сразу. Он спешил, спешил, время шло, он знал, чем оно завершится, он хотел сгореть прежде сам, для себя, осветить перед собой своим горением хоть что-то, а не провалиться спичкой в горнило. Абих вычитал у Хлебникова в «Досках» про 1941 год, что тогда как раз и произойдет апокалипсис. Вот он и готовился. Абих пишет, как был командирован зимой 1933 года в Ставропольский край, участвовал в продразверстке. Сидел в телеге, за которой по распутице бежала женщина, рыдала, кричала, молила не оставлять ее без хлеба с двумя детьми. Абих пишет, что смотрел ей в глаза, всё пытаясь что-то понять – не время, не эпоху, о которой талдычил начальник комсодов Копылов, – не цель того, на что был послан, а вот ту самую девку-смерть, с которой всегда толковал про себя, пытался разглядеть ее в безумных зрачках. И разглядел эту пляску, этот белый всполох юбки, с секущим разворотом, бледную скулу… Абих аккуратно поднял ногу с мешка, наполненного на четверть, и столкнул его под колесо. Женщина упала на мешок и скоро пропала из виду за пригорком. Черная степь развернулась, потекла валко. Абих наслаждался тишиной. Вопль бабы еще стоял в ушах.

Хашем рассказывал не спеша.

– Абих охотится за Хлебниковым, потому что собирает за ним листочки, которые вечно теряет поэт или оставляет как ненужные, прихватывая с собой только то, что ему кажется существенным. Вот какая фраза отравила Абиха: «Мы стоим у порога мира, когда будем знать день и час, когда мы родимся вновь, смотреть на смерть как на временное купание в волнах небытия». Абих боялся смерти и влекся к ней, как к юнице: он был заворожен тем, что за ней, – только о девушке-смерти и думал. «Окунуться истоком в ее ложесна, осветить солнечным сплетеньем потемки ее лона», – так он неловко выражался про себя.

Абих в дневнике говорит о Хлебникове разное: что поэт – дебил, что он невозможно пахнет. Абих – красавчик, он немного издевается над поэтом. Но в то же время из дневника ясно, что подозрения Велимира, в чем именно состоял интерес к нему Абиха, небеспочвенны. Абих опасается Хлебникова и заискивает перед ним – действительно ждет от него реальных формул устройства Времени, и ждет не напрасно.

Он заводит с ним провоцирующие разговоры, спорит как умеет. Хлебников в какой-то момент раздражается, а в какой-то замыкается. Абих наседает, ведет его к проституткам. Искуситель. Сам справляется с девушкой – и нагибается подсмотреть за Хлебниковым: в щелочку за шкафом. Видит, как тот сидит, схватившись за край кровати, перекошенный, выломив плечи, словно птица с неполно сложенными крыльями, опухшие ноги в тазу. А ноги всегда у него были отекшие – Хлебников если чем и страдал, то вечным голодом, хроническим недоеданием, которое скрывалось под нездоровой опухшестью, придававшей ему вид ложно благополучный. Перед ним на коленях сидит девочка, он сам в какой-то длиннющей рубахе, женской. Она моет ему ноги – медленно припадая, отстраняясь. Ноги-столбы, кривоватые; волосы на них неопрятны, потому что растут неравномерно.

Потом Абих возвращается, хватает ее, стаскивает с нее клиента – одышливого базарного торговца, достает деньги, показывает ей.

– Что он говорил тебе?

– Кто? – девушка плотней закутывается в лоскутное одеяло.

– Ну этот, длинный.

– Ничего не говорил.

– Ты расскажи, как это было. Всё до последнего словечка. Чего ты делала с ним? Что он говорил? Что заставлял делать?

– Да ничего я не делала. Зачем вам?

Абих подскакивает к ней, тянется ударить, но девушка проворно отстраняется, откидывается на другую сторону кровати, пощечина у Абиха выходит холостой, а он сам едва не валится на кровать.

Девушка принимается плакать и говорит теперь сквозь всхлипывания.

– Да чего пристали? Что говорил? Не ваше дело.

Ничего не добившись, Абих уходит. Но прежде хватает себя за кончики ушей и долго трет переносицу. Девушка с полной горстью веснушек на лице обнимает себя за плечи и тревожно ожидает, что еще выкинет комиссар. Она его боится. Она его знает – он настырный, упорный и старательный, как инженер. Прежде чем раздеться, он достает из-за пазухи бинт, баночку, смотрит на этот стеклянный объем, берет на просвет марлечку, деловитость его оборачивается созерцанием: ничего не видит, не слышит, такая у него гигиена. Мазь цинковая, марля стираная. Всё это он прячет, всё это не нужно. Дальше он сжат, косен, обстоятелен и в самый момент содрогается, как больная кошка, срыгивающая селедочную голову.

В соседней комнате, за дощатой перегородкой слышен обиженный шепот; чадный запах пережаренного лука лижет оконную раму. Пансион «Отель Марата» пронизан столбом любовной тишины, как скальная порода кварцевой жилой. Искусанный угол подушки, скомканные простыни, возглас, и после обрыв, мертвое безмолвье. Затем вдруг воркотня, всплески рук, оживление, крошки табака из размятой папиросы сыплются в складки белья, стряхнуть, разгладить, подобрать наслюнявленным пальчиком с волосатой мужской грудины; пряди дыма вытягиваются к окну, тончают над узкой улочкой Форштадта; босая женщина на корточках поливает и трет мыльный ковер. Пыльная листва оживает от предвечернего бриза. В окне надкалывает небо чечевичка морского горизонта; в каменном городе оживают теплые тени заката.

«Если рай существует – я имею в виду взрослый, а не рай детский, который всегда есть, как основа жизни, – повторяю, если взрослый рай существует – он должен заканчиваться с обеих сторон именно этими воплями трудного счастья. Так до́лжно», – пишет Абих.

4

В этом деле главное – не задумываться. И никаких поцелуев. Тело отдельно, душа отдельно. Сразу отскочить, дать в грудки́ или по губам. Но всякие попадаются, не каждому врежешь – шею свернет. Однако же никогда она не уставала, в таком деле без склонности никак. Неправда, что есть такая сила, которая способна принудить, всегда есть выход: хочешь – нищенкой, хочешь – монашкой, мало кто – жертва растленья. Вера, сестра старшая, любезная, говорит, есть женщины, которым эта профессия не дается, не по складу. Так же как не всякий человек в монахи пригоден. В тот раз, с долговязым, она сразу почуяла неладное. Вера учила – не со всяким идти можно, но в тот раз ничего не предвещало, с виду он был смирный, главное, не думать, чтоб не задо́хнуться, привычно легла, подняла подол, решила, что с него хватит, однако никогда не грубила, попросят с подходом – и работаешь справно. Он и не посмотрел, тихо лег рядом, вытянулся, замер, глянул на нее, вытянулся еще, поерзал и тоже задрал рубаху на лицо. Так и остался лежать. Она поднялась, уставилась на его живот. Она ощупывает его член, отнимает от пупа резинку, видит в сумраке паха его смуглый цветок, сквозь штаны теперь дотрагивается до него, аккуратно, но, ничего не добившись, отнимает его руку от лица и видит, что намочена рубаха, на глазах его слезы испуга и отчаяния.

– Ты чего это? Мил человек, чего ты? Ты малохольный, что ли?

Не шелохнется. Тянется навытяжку, губа дрожит.

И тут жалость обняла ее. Поцеловала. Сама зашлась, но одернулась, слезы – лишние хлопоты; оправила платье, убрала волосы, раскачала примус, горелка загрохотала, дно с раковинкой на эмали покрылось жемчужным бисером, кристаллы марганца, блеснув с горлышка пузырька, замутились в тазу вспышками астр.

Разбавила холодной. Подвела, засучила штанины, подтолкнула, и он шагнул ребенком в таз: поджал губу и ахнул внутри, зажмурился, замер, что-то вспоминая, и после задохнулся от ласки чужой руки, мыльного облака, отжатого ажурной мочалкой-люфой…

– Абих постоянно всех допрашивает о Хлебникове. Доброковского, Самородова, обеих его сестер. Интересуется у Вячеслава Иванова, каков поэт Велимир. И после записывает себе в тетрадь, на обложке которой выведено: «Анализ личности В.Х.». Абих – новый Матфей, получается, – говорит Хашем.

– Мой удел, – соглашаюсь я.

– Что? – не понимает он.

Глава 26

Любовь

1

Говорит Керри: «Моя младшая сестра умерла от лейкемии в возрасте тридцати шести лет. Мы никогда особенно не ладили, хотя выросли вместе. Я это понял, лишь когда Элен оставила нас. Очень странно осознавать, что человек, которого ты видел каждый день в течение десятилетий, никогда тебя не интересовал. Это тот вид нелюбви, когда ты говоришь себе: “Вот твоя сестра. С ней всё в порядке. Она просто твоя сестра, и большего ей не надо”. А на самом деле я был дальше от нее, чем Луна. Двести сорок тысяч миль случайного, необъяснимого равнодушия. Элен поздно собралась замуж. Свадьбу сыграли уже в больнице. На ней были ослепительное белое платье и жемчуг».

Очередная вылазка с аэродрома в Баку, две пинты «Гиннесса» в баре: «Самое страшное, что может с человеком приключиться в моем возрасте, – это возвращение в юность, превращение в двадцатилетнего. Больше я этого не вынесу. Я не вынесу расти, мучиться, наслаждаться еще тридцать лет, чтобы потом остаться одному. Я лучше застрелюсь».

Пьяный в дымину Керри: «Когда Элен умерла, я подружился с ее мужем. Он сантехник, отличный парень. Научил меня прочищать канализацию с помощью тросовой улитки и объяснил, откуда берутся на сиденье унитаза мокрые крысы. У него мало было времени в жизни, он горевал по Элен, всё время говорил о ней – стоя в дверном проеме ванной комнаты, с тросом на плече, в упор толкая его в унитаз, как копье в пасть дракона. Он рассказывал мне о моей сестре невероятные вещи, перечислял, что она любила, что не выносила, как мечтала о детях, как они ходили каждую неделю по абонементу в филармонию, как она обожала Малера и взяла на исполнение Третьей симфонии партитуру. Я и не знал, что Элен так тосковала по музыке, она училась в музыкальной школе и в детстве мучила меня вечными этюдами беглости и третьей частью “Лунной сонаты”, которую никак не могла выучить и тарабанила вечерами напролет. Теперь, когда он еще раз женится, он назовет дочь ее именем, уговорит свою новую жену. Вечером я приехал к океану, шагнул с парковки в штормящую темень. Ледяной ветер наконец высек слезы из глаз».

Крепко пьяный: «Никогда себе не прощу, что не стал ни музыкантом, ни математиком, ни летчиком. Музыкант напрямую к Богу может обратиться. Математик может за Богом подглядеть, утянуть что-нибудь в свое пользование, в пользование человечества, как Прометей. В целом летчик мало чем отличается от моряка: и вверху, и внизу – стихия. Но на бреющем полете – или на планере – можно испытать то, что по силам только птицам. Быть рыбой неинтересно. Потому мы и вышли на сушу. Но в воздух еще не поднялись».

Керри: «Поняв, что упустил Элен, я испугался до смерти, что упущу жену и сына. Сестра хоть немного научила меня любить».

Керри: «В детстве у меня было прозвище Ноги. Ты прыгал когда-нибудь в высоту “ножницами”? Моя планка однажды осталась нетронутой на высоте четыре с половиной фута…»

2

Керри бреется и едет в Баку. Вечер он проводит по заведенному обычаю, ничего нового: прогулялся по набережной, поужинал в любимом открытом кафе с крышей в виде вслушивающейся в море бетонной ракушки. Быстрые сумерки окутывают город, зажигаются фонари. Он отправляется к Губернаторскому садику, где фланируют парочки, толпится у скамеек молодежь. Он ищет и вскоре встречает эту дебелую, крашенную хной женщину, со сметанной кожей, всю колышущуюся малахитом парчи – юбки, балахона. Керри улыбается и просит разрешения ее сфотографировать. Довольная, смеется, отмахивается: “No, sir”, – и протягивает небольшой фотоальбом с фотографиями девиц.

Коммандер перелистывает и тычет наугад.

Это здесь, неподалеку, подняться по темному проулку, ступить в ворота, подняться во что-то грязное, пахнущее жареным луком, стиркой, аммиаком, пудрой… Дурманный запах олеандра из окна достигает третьего этажа и мешается со сладким парфюмом. Девушка душна, вульгарная косметика, густая пудра, ресницы в комочках туши, липкая от розового масла кожа. Хочется вымыть руки, запах пота пробивает цветочные заслоны, выбритые вчера ноги уже колются, колется она и там, в паху. Керри отваливается, удушливая брезгливость снова охватывает его. Она тут же закуривает, жадно, потрескивает самокрутка, не меняя позы, грубо, хрипло что-то говорит, окутываясь дымом, смеется и дотягивается, проводит пальцем по его спине. Он замирает, как замирал мальчишкой, играя в прятки при приближении водящего, – и вдруг – вот этот звук ногтя по сухой шелушащейся от загара коже высекает перед глазами образ жены. Двадцать три года назад. Гавайи, они только что занимались любовью. Он спустил ноги с кровати, замешкался с сандалией. Она очнулась и в благодарность потянулась погладить, но он качнулся вперед, из-под подушечек пальцев – и ноготь скользнул.

Керри задыхается от дыма, вскакивает, он расплатился вперед, молниеносно одевается, отвернувшись, в поплывшей от слез комнате нащупывает дверь, толкает, длинным своим шагом продавливает жаркие потемки коридора и, лихо стуча каблуками, слетает по винтовой лестнице во двор-колодец. Кругом играют дети, мужчины стучат нардами, на балконе женщина выбивает ковер.

3

– Я буду ходить по девкам только для того, чтобы избавить себя от малейшего искуса, чтобы забыть о девственницах, – помрачнел Хашем.

– Почему ты не женишься?

– Женюсь, обязательно женюсь, – горячо сказал Хашем. – Денег только надо заработать.

– Чем ты их заработаешь? Птицей? Ты егерей едва птицей кормишь.

Хашем помрачнел.

– Ты прав, заработок у меня не густой. Лебедями не очень-то заработаешь. Вот если бы за кречетами на Камчатку махнуть… Но мы и без кречетов обойдемся. Балобанов наловим – и в Кветту на соколиный рынок поедем. Хубары в Белуджистане, скорее всего, уж нет, но соколиный базар остался.

– А если уже не остался?

Я не знал, на ком собирается жениться Хашем, но идея заработать денег всё чаще стала мелькать в разговорах. Он вслух задумывался, рассуждал о семейной жизни.

Откуда он возьмет так много соколов? Как мы их довезем? Хашем – при всей своей монументальности, способности полностью поглотить внимание и воображение – часто выглядел настолько беспомощным, что у меня опускались руки, хотелось его треснуть, чтоб опомнился.

4

Как жить в пустыне, в степи, где нет ничего, кроме горизонта, травы, песка; где нет женщин. Пустыня превращает мужчину в нелюбимого ребенка. Мужчины становятся подростками – из-за скудости развлечений. Подростки используют всё подручное, чтобы позабавить себя. Камни, насекомых, птиц, свои души и тело; ящериц-калек, бойцовых скорпионов, усаженных в банку; ненависть, ярость. Отсутствие женщин рождает бессердечность, ад подменяет раем и населяет его фантомами мастурбации. Детские шалости оборачиваются делом жизни. Подростковая безжалостность искажает нравственность взрослого мира, делает его ненастоящим. Удаленность от жизни позволяет быть к ней безразличным, желать ее уничтожения…

– Господи, какое блаженство, – простонал Хашем.

Он лежал в ванне плечом вперед, подавшись рукой, которая прикрывала причинное место, другой он протягивал мне папиросу. До краев поднявшаяся вода дышала волной, набегала на его грудь и обратно на огромные плоские ступни с поразительно длинными пальцами – в то время как дым ниткой выходил из уголка губ.

Он поднял голову, взял у меня гильзу, потянул и снова откинулся назад и закрыл глаза.

– Ребята, ради всех святых, сколько можно? – позвал голос из комнаты. – Давайте, лентяи, вы торчите в ванной уже больше часа.

Керри сидел на широченном подоконнике, парившем над Торговой улицей, и наблюдал, как внизу в стремительно смежающихся сумерках вспыхивают фонари, отрезками улиц и переулков спохватываются огни, перебегая к набережной. В час ночи город сбавит накал, и тогда прозреет блеском море, три пунктира маяков, два корабля на рейде, цепочки эстакад у горизонта, периметры складов, и звездный объем встанет над морем…

«А что если все эти звезды уже погасли?» – думает Керри, и у него сосет под ложечкой от жути.

Через час мы вновь обретем силы и разойдемся по комнатам этой огромной – во весь этаж – квартиры в центре Баку, превращенной в бордель. У Керри здесь зазноба, юная Гюзель. Хашем изредка составляет нам компанию. Из непостижимого мной любопытства.

После, проводив Хашема и оставив Керри, я шел по родному городу во чреве безлунной ночи. Моторная память оказалась надежней памяти представлений, тело, как кошка, помнило кинетические складки пространства, уложенные с той же надежностью, с какой десантник укладывает ткань парашюта, и теперь они махом раскрылись и нерушимо понесли вниз по городу. Дотрагиваясь до знакомых углов, стволов деревьев, до лестничных перил, заглаженных на излете, до истонченных ручек дверей парадных, обнаруживая в верном месте проходной подъезд, и за ним радостно нащупывая ногой на той самой последовательности высот те самые четыре ступеньки (степень гладкости подошва чует прерывистым скольженьем), я шел по городу ночью с тем же сладострастием, с каким в детстве слепо тыкался и целовал материнский живот.

5

Когда Керри напивался, в нем пробуждалась молодость. Он и так – благодаря осанке и телесному складу – не выглядел стариком, а после стаканчика лицо его окрашивали кровь и улыбка смущения.

Керри внутренний был гораздо слабее Керри внешнего. Изнутри он напоминал себе сумерки, стоянку старости, в то время как при его белобрысости седина была неотчетлива и являлась, только когда на пляже он выходил из воды и на сильной плоской груди серебряные ленты волос, слипшихся, плоских от стекающей воды, давали блеск, и только тогда было возможно вдуматься в возраст этого сильного, красивого, натренированного тела. Самое худшее, что только мог себе вообразить Керри, – смертное одиночество. Вот так, без обиняков – стиснут или засыпят, и будешь зреть каждой частичкой углерода, глазищами – пустоту – немоту, отъединенность, и поделать ничего нельзя, вот только лежать и не двигаться, клаустрофобия, приступ нескончаемый, тоска и ужас, никаких чертей или архангелов – ничего, только темнота, теснота и бессилие забыться.

За все эти месяцы на всем побережье он не встретил ни одного красивого тела, ни одного красивого лица, говорил себе: «Поразительно!» – и понемногу соображал, что здесь было вокруг пятнадцать – двадцать лет назад, когда всю эту купающуюся молодежь во младенчестве не баловала сытость, а повально посещали дистрофия и рахит.

Неделя пляжного отдыха притупила вкус моря. С востока донеслись обрывки мертвой зыби. Он искупался утром и ушел с ночевкой в предгорья. На обратном пути попал на сложный спуск, кое-где на четвереньках, в глинистых местах, съезжал вместе с сыпучкой по водомоинам.

Отмывшись, отправился на базар, купить фруктов, сыра. В этот вечер она, отрада его взора, торговала одна – тонкая девчушка с чуть грубоватым лицом, с чересчур тонкими твердыми губами, остреньким морщащимся подбородком, усыпанным красными точками, и четкими скулами. Базарной семейной торговлей руководила ее мать, спокойная деятельная женщина с хорошим строгим лицом, но она бывала за прилавком только по утрам, распродавала хлеб и молочное, так что большую часть дня девочку можно было застать одну или с братом, который остерегался Керри и помалкивал или вообще уходил подымить с друзьями. Ему нравились ее стать, большая смуглая грудь, дышащая вместе с кружевными краешками ситцевого лифа, но ни о какой близости он не мог и помыслить. Последние три года Керри с удовольствием наблюдал, как благодать зрелости постигает его, притупляя остроту, но даруя полноту покоя. Теперь ему нравилось смотреть на женщин-нифм (между женщиной и нимфой для него никогда не было зазора) с точки зрения искусства. Ему нравилось не чувствовать возбуждения от вида плоти, ощущать провал на месте всегда живо и красноречиво отзывавшегося участка мозга, с прохладным презрением относиться к будничным видам плоти и высоко ценить, каким-то новым органом чувств, ее превосходность, необыкновенность, надмирность.

«Куда девается плоть после смерти? Куда? Что душа пропадает – тут мало удивительного, душу еще никто не измерил, есть она, нет? А вот тело – наглядность его, данность, что? Неужели пропадает бесследно?.. Куда девается энергия красоты? Отапливает небо? Подавляющую часть своей научной и культурной мощности человечество тратит на то, чтобы смерть отдалить, перехитрить – духовностью, медициной, ритуалом, алгоритмизировать у ней привычку, к которой привыкнуть нельзя…»

…Керри не сомневался, что она откажется, но она кивнула и, глядя в сторону, сказала, не шевеля губами, что здесь ей нельзя, что она завтра поедет в город, и пусть он тоже поедет, она будет ждать его на набережной, у парашютной вышки.

«Алты, алты, шесть часов», – бормотал Керри, помахивая пакетом с белыми черешнями, которые он пользовал в качестве конфет к чаю и которые он прикончит завтра, под навесом у своего ангара ровно в семь, когда девочка подожмет подкрашенные губы и быстрым шагом поднимется с уже вспыхнувшей фонарями набережной в город.

6

Лица иностранцев в Баку похожи на лица притесняемых оккупантов. Commonwealth Sooner, Frontera, Delta Hess, Grunwald, Repsol, ExxonMobil, BP, Shell, AGIP, Mitsui. Керри раздражается невероятно, глядя на эти гестаповские выражения лиц. Такие лица особенно у тех, кто идет рука об руку с девушкой-азербайджанкой. Керри понимает, что это связано с защитной реакцией, но всё равно его корежит.

Говорит Керри:

«Старость – это время, мера уничтожения. Вечности нет. Ибо она – смерть».

«Единственное, о чем я жалею, – что не попробовал стать альпинистом. В горах проще погибнуть, чем в море».

«Каждый день в течение двух часов я читаю Коран, чтобы понять тех людей, которые превратили башни и самолеты в рану. Пока у меня больше вопросов, чем ответов. А еще я учу арабский».

«Классовое неравенство – главное зло моей страны. Я люблю Америку. Она столь же разнообразна, как СССР. Алабама отличается от Калифорнии больше, чем Узбекистан от Эстонии. Забавно пару дней провести в пути от Бирмингема до Тускалусы. Негры-слуги кланяются тебе, подстригая лужайку у дома, в супермаркете легко встретить старуху в живописной коляске, которую толкает чернокожая служанка в накрахмаленном белоснежном переднике; на заправке вы вряд ли сразу поймете кассира – сколько вы должны денег за бензин, и сильно удивитесь, оказавшись среди обрушенных кварталов, полных затхлости, бездомности, отравленных пороком и кокаином, где многодетные мамаши плодятся ради пособий, где дети обучаются игре на фортепиано по сухому «клавиру» – по доске, раскрашенной в оскал черно-белых клавиш. Я всегда знал, что если захочу повеситься, то вот там мне никто не помешает. Пыльная разруха. Солнечный свет сквозь прореху в крыше. С балки свисает тонкий ремешок. А сад за крыльцом поглощен лианами, по заболоченному берегу реки тянутся дебри, где, случается, вдруг попадается залетный, из заказника, аллигатор. Вот таких пустых домов полно на речных окраинах, выбрать наугад, захрустеть стеклом, перешагнуть порог, остановиться, следя за пыльным лучом, его медленным движением».

«Красивые тела встречаются гораздо реже, чем красивые души. Не понимаю тех, кто пренебрегает реальным ради духовного. Как они называются? Как? Спиритуалисты?»

«Мир должен быть умнее Бога. Иначе Он хреновый Создатель».

Опьяненные друг другом, Керри и Гюзель вышагивают по Баку, смотрят на море. Ветер поднимает юбку, свет сквозь нее окрашивает чуть голубым ноги, родимое пятно – контур Цейлона – островок смуглости, тугая кожа, долгие бедра. Керри отвернулся и отвел руку за спину. Ее пальцы вплелись до хруста в его, откуда такая сила, он услышал, как губы, мягкие внимательные губы влажно дотронулись до его запястья.

7

Керри отпустил на аэродроме волосы. Гюзель его тщательно побрила – сама бритвой соскребла в ноль, намазала кусочком сливочного масла, протерла салфеткой.

Керри осмотрел себя по частям в осколок зеркала и обнаружил, что вид приобрел воинственный.

Он был грубо удушаем страстью и ревностью. Вот почему прежде всего обучил Гюзель пользоваться мобильным телефоном. В целом она стремительно образовывалась, читала английские книжки, молила Керри забрать ее в Америку, и это было ему приятно: он мечтал, как построит дом в Калифорнии на утесе в Half Moon Bay, как будет с веранды наблюдать шторм или закат, но тут же мысль о Гюзель снова отравляла его сознание, так как он еще не был уверен, что Америка отменит его ревность: а что он будет делать, когда она станет кататься в город каждый вечер одна? Одна надежда, что ее уймет материнский инстинкт.

Керри контролирует каждый шаг ее в Баку, когда по субботам вынужден оставаться на аэродроме на приемке груза, он шлет ей эсэмэс или звонит, и по интонации – невинной или невнимательной (телефон держит в стороне от лица, совсем не слушая, говорит первые вспомнившиеся английские фразы или хныкает), а то вдруг задорной или сладкой, шепчущей ему влажно в ухо, – он осушает или омывает свою душу, или на глазах у него появляется влага – от разъятости, удивления, которое разверзается внутри него до неба…

Ночью Керри выходит подальше в поле (он и не заметил, как перестал бояться проклятых пауков), встает на колени и, открыв горло Млечному Пути, глотая его вместе со слезами, шепчет сбивчивые слова удивления и благодарности. Скоро он засыпает с телефоном, зажатым в кулаке, на экране сквозь пальцы, вокруг кости подсвеченные кровавой полупрозрачностью, потихоньку гаснет и вдруг вспыхивает в темноте надпись: ILY IKY DM – «Я люблю тебя. Я целую тебя. Снись мне».

Глава 27

Мугам и Васмус

1

Хашем рассказывает Керри, я сижу рядом и слушаю:

– Я мечтал бежать за море, в Персию, на родину отца. Я мечтал о Персии всегда, но чаще, когда смотрел на море. Небо над ним было полно моих грез, в нем произрастали сады, в нем деде Гаджи-дервиши сидел под хурмой на скамейке, гудела горлинка в кроне абрикоса. Пик ненависти к пустынному существованию потряс меня во время выступления нашего хора перед начальством нефтедобывающего управления. Нас вывели на самый берег моря, поставили на дощатый помост, сооруженный на мокром песке. Я стоял в белой рубашке, за спиной набегали волны, бант моей соседки по строю щекотал мне шею, и я выводил вместе со всеми: «Высоко над страной реет наш алый стяг, слышит весь шар земной наш победный шаг…» – и припев относился ветром в морскую пустошь: «Чох кечиб элярдан бобалардан!»

Мне было десять лет, когда я впервые встретил этого старика. Он поразил меня своим лицом – строгим и кротким. Высокий, сильный, одет он был необычно – в затертую черную накидку, сандалии, на голове его терзался облезлый беличий треух.

«Это деде, – шепнула мать и потянула меня за рукав. – Даже летом он ходит в этой шапке, потому что он очень мудрый человек. Ты запомни: от солнца, как от стужи, надо кутаться».

Деде жил где-то на краю поселка, и я стал встречать его, только когда с возрастом радиус разрешенной зоны моих прогулок достиг берега моря.

Дело было в апреле, в горах, куда нас только что возили на экскурсию, цвел миндаль, на пригорке за пустырем, пришпиленным футбольными воротами, сидел этот старик. Близоруко жмурясь улыбкой, он общипывал свой треух. Ласточки вились с посвистом над его бритой головой, подхватывая клочки меха. Промахнувшись, ласточка заходила на второй-третий виток, чтобы, срезав овал неба, ринуться с этим клочком к косогору, осаждаемому морем; много раз я пытался вскарабкаться на него, чтобы подсмотреть жизнь птенцов.

Летом старик ночевал на пляже, спал на проломленном лежаке. Я сызмала занимался йогой и часто на рассвете выходил на берег моря.

В паузах между рыдающими колыханиями кеманчи он словно бы прислушивался к неслышному оркестру, звучавшему где-то вверху, в зените, но всё еще внутри него, теперь прозрачного великана. Весь трепеща, с перевернутым ожиданием лицом, поглощенный неслышным ритмом, он ждал, когда ему вновь следует вступить в общий строй звуков. Лицо его дрожало, с отвисшей челюсти тянулась блестка слюны. Сначала я пугался, думал – со стариком припадок, но однажды я уловил этот ритм. Это был кипящий гимн. Старик только того и ждал, чтобы вновь взойти в хор или плеснуть над кеманчой лохматым смычком. Я был единственным зрителем-слушателем Гаджи-дервиши. Исполняя мугам, старик становился безумен, ничего не видел вокруг, возносил закрытые глаза к небу. Однажды я подал голос: о чем ты поешь, дедушка? Старик смутился, прокашлялся, закурил.

– О любви, мальчик.

Старик ходил по подъездам поселковых многоквартирных домов, собирал хлебные корки, которые складывали в мешок, привязанный к перилам общего балкона у лестницы.

Я часто забредал на кладбище катеров и баркасов, ажурных от ржавчины, уставленных у берега гребенкой; ее взъерошивали зимние штормы. В трюмах катеров, в потемках, пронизанных солнечными спицами, изредка рослая волна, накатившая в пролом, хлопала в пах, вскипала пенным роем. Среди клиньев песчаных наносов змеились и прыгали солнечные блики, головешки бычков рыскали и метались, ища выход. По колено в горячей воде, с обломком ножовочного полотна в руке я проникал в машинное отделение, где на ощупь среди руин гидравлических приводов и маслотоков можно было сыскать и срезать пучок медных трубок. Из этого стратегического сырья мастерились воздушные ружья, мы с Илюхой выводили зависимость их убойной силы (количество газетных листов навылет) от пропорции диаметров трубчатых колен.

Старик жил на одном из таких катеров. Прятался от зноя и непогоды в каюте, где лежаком служила ему снятая с петель дверь. Однажды я пробрался к его тайнику, над которым вился дымок костра – нескольких щепок хватало старику, чтобы вскипятить на очаге из дырявого ведра трехлитровый чайник… Старик лежал рядом с костерком, две серебряные монеты блестели на его веках. Пола ватного халата дымилась, казалось, он был мертв. Я испугался, хотел было удрать вплавь, но выплеснул бидончик с бычками на старика – тот всполошился, монеты, как бельма, упали в прозревшую ладонь, с улыбкой оглядел себя: прожженный халат, стайка прыгающих по нему зевающих рыбок, всех собрал, выбросил за борт, налил мне чаю. Так мы и подружились.

Я устраивался с добычей у пригорка, прищуривался в неплотно сжатый кулак, чтобы присмотреться, как становится видна макушка срезанной горизонтом буровой вышки. Мне нравилось смотреть на мир, как из глубины колодца, укромная углубленность взгляда помогала душе затаиться… Голос старика звучал из такого же колодца, неизмеримой глубины. «Чтобы построить минарет, нужно выкопать колодец и вывернуть его наизнанку» – так пел старик вчера, слова его никогда не повторялись.

Скоро я забросил «оружейное» дело. Случалось, я приходил к пригорку раньше и ждал, когда деде появится со стороны моря, то бодро вышагивая по возвышенности, то спадая в низинку, плывя в длинном своем одеянии, с солдатским рюкзаком за плечом.

Я стал ему подражать; как еще было понять его непреклонность? Пыльной обезьянкой я подсаживался к деде, скрещивал руки, прикрывал глаза. Старик не прогонял меня. «Салам, мальчик, как живешь?»

Молодое от ясности лицо, карта морщин (складки оврагов, спадающих по склонам в ущелье, намытые сухими слезами) вокруг запавших глаз и сухого рта читалась легко. Озаренный кротостью, сухой, высокий. Усаживаясь, уменьшался под одеянием, как кузнечик, после прыжка сворачивавший слюдяные паруса, складной аршин ног. Скрещенные предплечья, ладони накрывают ключицы. Глаза смежаются, заключая в мозжечок солнце, открывая колодец голоса.

– На Артеме не было музыкальной школы, но был музыкальный кружок при школе, где изучались основы национальных традиций. В нем мы с Илюхой и познакомились со Штейном, кумиром моей юности. Штейн часами в красном уголке подбирал на таре песни «Битлз», бредил мугамом, боготворил джазового пианиста Вагифа Мустафу-заде, сплавлявшего в своем творчестве национальные и всемирные традиции. На лекциях по музыкальному фольклору неистовствовал, то и дело сбиваясь на суфизм.

Штейн беззаветно любил мугам и мечтал привнести в мировую культуру весть об этой уникальной музыкальной традиции. На лекциях он декламировал стихи Хлебникова, говорил о его суфийском мировидении. Увлеченный идеей балабайлана – эзотерического языка боговдохновенной поэзии, он распевал Аттара и Газали, «Зазовь сипких тростников» и «Чарари! Чурари! Чурель! Чарель!», переплетая заумь с птичьим гомоном: «Ал-мулк лак, ал-амр лак, ал-хамд лак»…

Однажды я познакомил Штейна с Гаджи-дервиши, после чего мы оба стали приходить к нему на море. Штейн аккомпанировал на таре. О, как деде пел! Как мог в немощном старческом теле храниться такой молодой, полный силы голос!.. «Симург» – так Штейн высокопарно назвал наше трио. Я учился на кеманче – неловко, сбиваясь, но я старался. Штейн терпел, потому что это была его идея – увлечь меня. В конце зимы мы выступили с часовым концертом в школьном актовом зале. А в марте мы хоронили деде. Был шторм. На кладбище бились и скрипели калитки оград. Ветер валил с ног, слезы быстро высыхали. Я вышел с кладбища. И поддался ветру – подпрыгнул, распахнув куртку, как мы делали в детстве, и пролетел вперед три шага…

Штейн однажды принес на урок магнитофон. Он пошелестел пленкой, заправил в протяжный механизм, щелкнул тумблером. Сквозь шипение и цоканье шумов раздался тягучий крик, вдруг на излете обретший мелодическую окраску, просев и утолщившись, он закачался пульсацией, возрос биением, вновь сорвался на дискант, взмыл – и я услышал кульминацию «Баяты Шираза»… Пленка порвалась, затрепалась по бобинам. Штейн победно посмотрел на нас, каждому взглянул в глаза. Он сиял.

– Кто догадается, что мы сейчас слышали? – спросил он.

Помолчав, судорожно вдохнул:

– Мы слышали сейчас пение клетки. Недавно ученые обнаружили, что оплодотворенная клетка издает акустические волны. Они сумели их записать. Мой друг привез эту пленку из Московского университета. С конференции.

В конце урока в доказательство Штейн поставил пластинку, щелкнула и зашуршала иголка, но я выбежал из класса, с горящим лицом.

– Мугам – это гимн любви и отваге человека перед Богом… – услышал я из-за дверей слова Штейна.

Моим мугамом была Гюнель, в которую я был влюблен… Волейбольная площадка у самого моря. Школьный субботник. Я выкрасил белой эмалью стойки сетки, судейское сиденье. Белые вертикали с крючками, выгнутые перила, ступени, ослепительные горизонтали, скудная роскошь белого на голубом. На следующий день после уроков я попросил Гюнель пойти со мной к волейбольной площадке, я помог ей залезть на судейское кресло.

Полоса зеленого моря, клочья пены прибоя над разбитым штормами парапетом, белые дуги, уходящие в сгущающийся ультрамарин, и девочка с поднятыми локтями, сжимающая на затылке полощущиеся в ветре волосы, смущенная улыбка, взметнувшийся подол, босые лодочки ступней. Лунное солнце ее взгляда и сейчас озаряет меня мугамом. Баяты Шираз! Любовь моей жизни.

Осенью нарастал норд, бесновался, бежали низкие тучи, беременные снегопадом, и стойки, дуги пустого сиденья гудели, дрожали под шквалом; стальное море вспыхивало стадами бешеных бурунов.

2

…12 апреля 1870 года из Лондона в Калькутту по телеграфу были переданы текст гимна «Боже, храни королеву» и табель зарплаты телеграфистов. Линия Лондон – Берлин – Киев – Одесса – Керчь – Батуми – Тифлис – Тегеран – Карачи – Калькутта пронзала Европу, преодолевала Кавказ, рассекала прикаспийские степи, всю Персию. Многотысячная цепочка телеграфных опор десятилетия была единственной магистралью, покрывающей это трансконтинентальное протяжение. Успех передачи телеграфного сообщения зависел от состояния ретрансляторов и погоды, то есть температуры нагрева меди.

Велимир Хлебников, произведя разведку местности в южных пределах Баку, собирается идти в Калькутту по телеграфной линии – от столба к столбу. Он уже пробовал. Весь день шел от опоры к опоре вдоль моря, заглядываясь на хищных птиц, облюбовавших телеграфный насест. Ночью смотрел на звезды. Наконец надоело, и вернулся с аробщиком, везшим на продажу медную утварь.

В это время в юго-восточной степной области Персии, расцвеченной алыми полями тюльпанов, одинокий всадник, замотанный платком по глаза, приближается к одной из телеграфных опор. Вдали джейраны вспархивают с колен, перелетают к новой лежке. Немецкий разведчик Густав Васмус стреноживает коня, вынимает из сумки телеграфный аппарат и приготовленную шифровку, разматывает клеммы, забрасывает с нескольких попыток. Но что-то не клеится, и ему приходится взбираться по опоре. Последний участок оснащен препятствующими штырями и доставляет много хлопот. Васмус посматривает на часы, поджидая 13:17 – начало передачи по линии Берлин – Стамбул.

Набросав в записную книжку текст, Васмус дожидается своей очереди и с помощью стрелочного телеграфа, изобретения Сименса, проворно туда и сюда поворачивая диск, передает очередной запрос о помощи.

Сокол садится на провода, ничуть не опасаясь человека.

Англичане перехватывают эти сообщения, но не могут ни расшифровать, ни локализовать: степь необъятна, кони медленны.

Васмус аккуратно отсоединяет и сворачивает клеммы и оглядывается окрест. На горизонте появились две точки, в бинокль ясно: две кибитки кочевого племени. Что заставило людей сняться с тучного пастбища, искать другое?

Васмус кланяется соколу (священное отношение к этой птице перенято у местных племен), поправляет пенсне, тщательно заматывается платком и пришпоривает коня, поднимая его в рысь.

Мятые лоскуты тюльпанов вылетают из-под копыт.

3

Керри нравилось слушать мои рассказы про пение недр, про работу на Сан-Андреасе. Про то, как ложишься животом на закат – на залитую длинным солнцем горячую землю, прижимаясь щекой, слышишь запах, душный уютный запах праха, – и протяжный гул, пощелкивания, долгий выдох глубины. И как странно бывает в степи, как волнуешься, когда видишь вдруг одинокую фигуру на горизонте…

И Керри рассказал:

«Когда я был в старших классах, мы с парнями ездили в Долину Смерти – тренироваться в переходах по пустыне. У нас была идея побить рекорд в скоростном пересечении Долины в июле. Ездили туда в мае и июне, чтобы акклиматизироваться перед переходом. И однажды в тех краях нарвались в предгорьях на военный патруль. Контрразведка вела наблюдение на подступах к полигону – вроде того, что в Лос-Аламосе, – ловила шпионов. К соревнованиям нас не допустили, потому что у нас не было тренера. Но с тех пор образ разведчика, затерявшегося посреди чужбинной пустыни, стал для меня родным. Он где-то незримо ходит там, в просторе, мой друг-бедолага, наемник… История знает несколько примеров таких экстраординарных безумцев. Миклухо-Маклай, Семенов, оба Курца и мой кумир Густав Васмус. G.W. – немецкий консул-резидент, устроивший в 1915 году в Иране в тылу у англичан настоящий фейерверк. Уж на что я осторожен по отношению к немцам, но у кого в башке был истинно музыкальный ураган, так это у Васмуса. Ни Аравийский шейх из Вестминстера, ни Ким Филби не сгодились бы ему и в подметки. Ни тот, ни другой так и не отказались от себя – не растворились в разведывательной среде: первый – в загадочно первобытном Востоке, второй – ни в первобытном, но уже известном Востоке, ни в советской идее. При всех их выдающихся способностях к мимикрии внешности, языка или ментальности – их мозг в любое мгновение готов был выйти на прогулку по Пиккадилли. Васмус же был плохим разведчиком, ибо только плохой разведчик, как и плохой актер, не способен переменить кожу, отставить роль. Михаил Чехов до смерти испугался, когда, будучи на сцене в роли Генриха IV, понял, что Михаила Чехова больше не существует, что теперь его тело и сознание есть тело и сознание основателя династии Ланкастеров и больше некуда ему отныне идти; что вне сцены – небытие. Смертельно потрясенный, обворованный ролью, лишенный ею личности, актер в припадке ужаса остановил спектакль. Васмус был мужествен, он не стал поднимать паники, он продолжил.

С началом войны Густав Васмус был вынужден прибегнуть к подпольной и затем диверсионной деятельности в южных областях Персии. Ему, обладателю чрезвычайных денежных средств, не составило труда возбудить возмущение племен, населявших ареал Персидского залива, чей берег с недавнего времени оказался занят английским десантом.

Луры, бахтиары, гашкаи, кашкулы – эти древнейшие кочевые племена на протяжении тысячелетий, во времена всех правящих в Иране династий, пасли на этой земле скот, вязали знаменитые ковры – габбехи. Нить сакральных габбехов – шерстяных моделей Вселенной – с примесью козьего волоса, способ окраски этих ковров – тайна за семью печатями; геометрический орнамент габбеха не спутать ни с каким другим – например, медальон в центре и по углам цветы: знак, символ знаменитого оазиса по пути из Исфагана в Шираз – через пустыню к раю, вздох облегчения в тени.

Розами и лентами была убрана кибитка, в которой свершался союз Ирана и Германии. Коренастый, начинающий лысеть консул сидел в мундире и чалме рука об руку с дочерью Махмуда Намазги, важного племенного вождя древних ариев. Свадьба, поглотившая немало средств германской разведки, не утихала много дней. Два дня и три ночи бараны и козы безостановочно семенили под нож. Подельщики Васмуса времени не теряли. Они отбирали, нанимали и вооружали агентов, пока консул под присмотром довольных старейшин отдавался тщательному ритуалу.

Старейшины подробно поручались за целомудрие двенадцатилетней Назлу́. Васмус подбирал девочке новое имя, пока знакомился с ней – смышленой, говорливой, любопытной. Назлу́ щупала и осматривала его мундир, ремни, примеряла его очки, платья из своего приданого, составленные из тридцати золотых монет ожерелье и налобную повязку. Васмус развлекал ее смешными историями о том, как ему удавалось застигнуть врасплох англичан; Назлу́ падала со смеху на ковер, и тут он схватывал ее и неловко обнимал хохотунью, удивляясь себе, вдруг очнувшемуся мужчине. Затаившись, прислушивалась, как общается ее муж со старейшинами, с ее отцом, и подглядывала за краешек полога, как муж знакомится и садится на только что подаренного коня, и боялась за него, и гордилась своим господином.

Диверсионная сеть, созданная Васмусом, обеспечивала отказ местного населения от сотрудничества с англичанами, снабжала продовольствием, провоцировала набеги – повсеместное противостояние местного подвижного и необычайно воинственного населения. Вскоре за голову Густава Васмуса была назначена награда в три тысячи фунтов стерлингов; впоследствии эта сумма была увеличена до четырнадцати тысяч. После женитьбы что-то окончательно переломилось в этом с виду здоровом человеке. Он уверовал во многое, а именно в себя, – по его убеждению, кровью приобщившегося к самым истокам древнеарийской расы. Оторванный от командования и действительности, владея тающими, но всё еще несметными богатствами, Васмус видел в своем крепком, потном, затянутом портупеей теле символ воссоединения великого прошлого и не менее великого будущего арийцев.

Он возмечтал спустя тысячелетия дать росток новому течению древнего этноса на северо-запад. Дневник, где консул сочинял или описывал свое безумие, был захвачен англичанами благодаря удивительной случайности. Отряд Васмуса был неуловим и подвижен, лишь однажды под Абаданом, в преддверии диверсионной атаки на нефтепровод, он был захвачен врасплох, и консулу пришлось в одной пижаме долго белеть поверх винтовочного прицела, чтобы едва спастись.

Захваченная часть скудного багажа, принадлежавшего Васмусу, была переправлена в Лондон и после каталогизации спущена в подвал министерства по делам Индии. Лишь позднее адмирал Холл узнал о том, что вещи принадлежат легендарному консулу. Он приказал доставить их к себе и был поражен. Помимо дневника на фарси и санскрите, испещренного свастикой и натуралистическими рисунками хищных птиц, помимо конского седла, украшенного золотом и зеленым шершавым стеклом, и небольшого истертого бело-голубого ковра с необычным примитивным орнаментом, а также лейденских банок с рулонами фольги и диска с наклеенными костяными и шерстяными секторами, среди них оказались шифровальные таблицы, с помощью которых одичавший немец должен был посылать донесения в Берлин. Судя по дневнику, Васмус на год оставил командование без вести о себе, надеясь только на красноречие своих подвигов. Дневник поразил адмирала, а коды помогли математическому отделу Британского морского министерства дешифровать кипу немецких секретных телеграмм.

Для местных племен Васмус был окружен неясным магическим ореолом. Не то они верили в его личную неуязвимость, не то в его экстраординарные способности к чудесам. Свойства эти связывались с подаренной ему на свадьбу отцом невесты древней реликвией, старинным габбехом, сотканным из нити с примесью шерсти снежного барса и соколиного пуха. Вдобавок сам Васмус не ленился подкреплять свой авторитет наглядными опытами с электричеством (лейденские банки заменяли ему посох Моисея) и упоминанием потусторонней покровительствующей власти великого кайзера Вильгельма II. Однако главным залогом успеха консула оставалась тающая масса щедро раздаваемых им денег. Также Васмус пытался укрепить свой авторитет в сознании кочевников, разнося сведения о мнимых успехах немецких войск в войне против Англии и России. Он живописал разграбление Лондона немецкими войсками, казнь короля Георга V и зачитывал секретное просительное письмо Николая II, адресованное Вильгельму II, где русский император оговаривал условия возможной капитуляции. С помощью холостых патронов и громоотвода, благодаря которому он остался в живых под ударами молнии, стоя на одной ноге посреди степи под майским грозовым ливнем, Густав Васмус, подобно всем своим предшественникам и последователям, отвечал на неизбежный вопрос экзамена на обожествление: «Скажи, ты можешь умереть? Быть мертвым, как другие?»

Но несмотря на все ухищрения консула предстать «человеком с Луны», степень его авторитета ограничивалась его наличными средствами. Вожди кочевых народностей – шефы немецкой агентуры – не выдали Васмуса британцам только потому, что сумма в четырнадцать тысяч фунтов казалась им нереальной: не было у них веры, что англичане могут заплатить такой куш за одного человека; вождям мнилось, что за такую цену они должны будут сами предаться в руки английского командования. Но консул всё еще остро чуял опасность и сумел вовремя скрыться от своих разъяренных невыполненными посулами благодетелей. Жена – девочка пятнадцати лет, наследница части обширных гашкайских пастбищ и тысячи грубошерстных овец, не пожелавшая остаться родственникам на поругание, и восемь офицеров, которым английский плен не сулил ничего, кроме расстрельного трибунала, последовали за Васмусом в надежде прорваться в Турцию. Но внезапно Васмус отправился на север, где, порыскав, выбрался к телеграфной линии Сименса. Отправив сообщение командованию и оставаясь в виду строя телеграфных опор, он выбрал место у горного ручья и занял удобную в этой горной местности благодаря господствующему обзору оборону.

Спустя две недели, 12 августа 1917 года, тайно вылетевший из Болгарии немецкий военный дирижабль L19 пронес на своем борту через Кавказский хребет десять пулеметов, винтовки, патроны, медикаменты и двадцать саквояжей с деньгами и ювелирными изделиями, миновал субтропический берег Каспийского моря, произвел снижение и продолжил следование по визуальному ориентиру: телеграфной линии Лондон – Калькутта. К полночи дирижабль оказался над искомыми координатами. Шум винтов на малом ходу слышен был с земли, но никто не подал знака. Во избежание аварии при швартовке в гористой местности командир судна поднял дирижабль на тысячу метров и отдал приказ рулевому лечь в круговой дрейф.

На заре, когда в свете первых лучей две самые высокие снежные вершины засверкали как бриллианты, когда еще не вспыхнул свет в ледяном саркофаге, охватившем русло ручья, старший помощник капитана присел к иллюминатору кают-компании с кружкой крепкого кофе и подзорной трубой наперевес. В нее между горькими, трезвящими со сна глотками он увидел, как оживают тени, как стремительно они оползают с камней и склонов, как безухая овчарка, очнувшись, обходит стадо овец и смирно садится у большого камня у порога пастушеской кибитки, с края которого выдолблено углубление, откуда собака длинным, будто тряпичным языком лакает воду. Старпом утер салфеткой усы и увидел, как небольшое низкое облачко бежит вровень с дирижаблем и неумолимо тает, не разрежаясь, но уменьшаясь в размерах, изменяясь всё сразу, вдруг глотая какую-то птицу, видимо, сокола, внезапно пожелавшего поиграть с облаком. Набрав скорость, птица прошивала облако насквозь, выпархивая из него вместе с исчезающими клочьями атмосферного пара, переворачивалась через крыло и, поднявшись, вновь рушилась в озеро тумана. «От такой игры у нее могут намокнуть перья», – подумал старпом и пальцами пошевелил настройку окуляра. Теперь он лучше может рассмотреть площадку, наполовину озаренную солнцем и ранее привлекшую его внимание странным предметом, который теперь оказался человеческой головой, насаженной на кривой пастушеский посох, укрепленный в камнях. Обезглавленное тело перевернуто на спину и лежит в россыпи стреляных гильз подле двух других тел, все с расставленными босыми ногами. Заиндевевшие ресницы оттаивали, и капли – одна, другая, – блеснув, увлажнили нижние веки, стекли по подглазьям. Крупный гриф скользнул откуда-то из-под брюха дирижабля, уселся на спину трупу, потоптался, рванул клювом мундир, огляделся, потоптался снова, сдвигаясь к черной шее. Запрокинутый белоглазый взгляд Васмуса не выражал ничего.

Только на вторые сутки после отлета дирижабля гашкаи решились забрать тела. В этом не было с их стороны милости, их вера требует избавить землю от осквернения. Однако бывшему родственнику была отдана специальная последняя честь. Перед тем как на ритуальном взгорье окончательно предать его воздуху и птицам, тело консула положили в горный ручей и завалили габбехами и камнями. Таков обычай мытья и закрепления окраски только что изготовленных габбехов – их на месяцы помещают в проточную воду.

Древнее пастбище на ощупь напоминает коротко стриженный габбех, подъеденный и вытоптанный тысячелетьем.

Керри после знакомства с историей Васмуса и в силу общей склонности к Востоку, хотя и при упорном его непонимании, всюду возит с собой афтафу и небольшой габбех, без которого не мыслит житья. На голубом ковре незамысловато – ромбиками и кружками – изображены бордовые фигурки: мужчина, женщина и конь.

Глава 28

Апшеронский полк

1

Егеря любили друг друга, беспокоились друг за дружку, выручали. Вот Самед ждет сменщика Вагифа: смотрит в бинокль с vista point, видит, как тот идет далеко-далеко вдоль канала, с палочкой наперевес и узелком. Самед думает – что же в узелке? Хлеб, сыр, пахлава? А может, еще и мед? Если мама ему собирала – то мед, если сестра Айгуль – наверняка положила два куска гяты. Самед вспоминает, как недели две назад они с Вагифом вместе рассматривали картинку с обнаженной девушкой на картонке от чулок, как он бил себя потом по шее, ожесточенно, наказывая за наслаждение наготой. Сейчас его осанка горда и лицо открыто. Когда Самед смотрит кино, в неприличных местах он отворачивается или прикрывает глаза руками.

9 июня Апшеронский полк отмечал свой день рождения – в праздничном походе к морю. Пришли еще засветло. Из года в год место для лагеря выбиралось на самом берегу, близ распадка, склоны которого поросли рощицей джиды. Как давно я не видел это дерево! Деревца джиды, серебрящиеся изнанкой листьев, похожи на оливы. В походах повстречать джиду было удачей, мы не пропускали ни одной, потому что дерево это дает сладковатые рыхлые плоды, которые хорошо идут с чаем. Мы их называли финиками. Я набрал горсть, хоть они были незрелые.

С юга виднелся исхоженный со Столяровым Бяндован. Да и это уютное, довольно редкое для побережья Ширвана место было знакомо: здешние берега пустынны, и любая «зеленка» примечательна.

Лето в том году еще не раскочегарилось, днем как будто бы даже дождливо смерклось, но к вечеру совсем прояснилось, а море показалось вполне прогретым. К вечеру бриз стих, чтобы к ночи сменить направление. Снижающееся солнце отражалось в многокилометровом зеркале, которое заливал вдоль берега прибой. Апшеронский полк имени Велимира Хлебникова, вышедший утром с кордона Святого Камня в числе пятидесяти трех человек, теперь весь, как один многорукий организм, приступил к организации лагеря. Полк прошел рощицу и в устье распадка устроил склад из снаряжения и рюкзаков, к которым привязал двух взятых с собой баранов. На огромном рюкзаке Хашема виднелась сделанная белой масляной краской по трафарету надпись: «Больше тонны не грузить». Одна часть солдат разбрелась далеко по берегу в поисках дров, и скоро кто-то потянулся обратно, таща за собой легкие, гладкие, просоленные куски дерева, длинные стволы чертили по песку; комель дерева с раскидистым вымытым корнем, который тащили двое, казался срубленной косматой головой. Другая часть состава полка толкалась около склада, время от времени рассредоточиваясь, чтобы поставить у берега палатку, и снова сходясь для оборудования стоянки полкового командира. Кто-то стал кормить баранов, чтобы перестали уже блеять, выпростал для этого из клапана рюкзака пук травы. Кто-то, обвязавшись по глаза рубашкой, набрав в руки побольше мокрого песка, потащил за ласты далеко в сторону мертвого, страшно распухшего тюленя, заколыхавшегося, как пузырь. Вспугнутые чайки закружились над морем.

– Давай, давай веселей! – кричал Аббас, широко шагая от роты к роте, по местам, где устанавливались шестиместные армейские палатки и напротив них складывались костры.

Слышились шершавый рык десантной пилы, глухой звук и треск раскалываемого дерева и звонкий стук, с которым вбивались топорами дюралевые уголки, применявшиеся в качестве колышков для растяжек. Раздавались возбужденные голоса и смех.

– Эй, четвертая рота! Помогите, а мы вам тоже пригодимся, – кричали егеря, еле тащившие древесный ствол.

Три человека впряглись за ветки в дерево, и тополь, толщиной в полный обхват и длиной в два роста, подался вдоль берега к командирской палатке, над чьим выцветшим брезентовым полотнищем уже висело бахромчатое полковое знамя.

– Стой! – крикнул Аббас, набежавший вдруг на несущих. – Откуда? Живое? Я вам! – Аббас толкнул в плечо попавшегося под руку егеря, тот испуганно бросил дерево.

Наконец Аббас разобрался, что тополь не рубили, что он сгнил от корня и, видимо, буря вывернула его в море вместе с еще живыми ветками, покрытыми листьями.

Молодой егерь стал потирать ушибленное плечо, покачивать головой, смущенно, без укоризны.

– Во как дерется-то, а? Аж рука занемела, – сказал он тихо, когда отошел Аббас.

– Ничего, бывает. Зато командир мирный, везде своя поблажка, – сказал весело долговязый Ильхан, взявшийся помогать тащить дерево.

У полковой палатки на песке сидели мы с Хашемом. Приладив объектив, я лихорадочно, пока не село солнце, щелкал во все стороны, стараясь запечатлеть работу полка. Хашем кончил занятия йогой, спустился на землю из какой-то странной столбовой позы на голове, с жутко втянутым животом, в глубине которого обратной своей стороной проглядывал, кажется, позвоночник, выдохнул и принял от егеря кружку со сладким чаем. Затем распаковал рюкзак и стал перелистывать какие-то свои записи.

Когда егеря дотащили тополь до нас, уже с разных сторон разгорались костры. Солнце как раз село, и с востока хлынула ночь. Яростно, бездымно пылал плавник, звезды плясали в горячем воздухе. Кто-то уже купался, кто-то тащил про запас на ночь дрова, полк работал и жил как единый человек. Хашем не отдал ни одного приказания, только Аббас тут и там покрикивал. Эльмар что-то проповедовал у костра, Аббас подходил к его роте, сердито прислушивался, шел обратно к нам и по дороге хрипел советами. Я и в море искупался.

К месту расположения третьей роты, взявшейся за убийство баранов и свежевание, потом стянулось больше всего народу. Бараны висели на специальном колу с перекладиной, вбитом в песок на половину своей длины. Они толкались в отсвете костра. Потроха вдруг вывалились перламутровой горой на руки егерю, и он возился еще с ними, поддерживая коленом, ему подставили таз. С каждого, кто приходил к костру, требовали подношения в виде дров. Искупавшиеся жались к огню обсохнуть.

– Тельман, а что ж ты, куда ты делся? Принес, что ли? – весело спрашивал один егерь, мне малознакомый, с приметным, полным и лукавым лицом. Он тоже только что искупался, щурился и мигал от жара, но от огня не отодвигался. – Дай закурить, извелся – не могу, за одну затяжку душу отдам.

Егерь этот был не старше Тельмана ни по возрасту, ни по назначению в полку, а начальствовал оттого, что был здоровым весельчаком. Лицо и острый язык его притягивали внимание других егерей.

Тельман протянул ему пачку сигарет, здоровяк жадно выхватил головню, чтобы прикурить, волосы его затрещали: непригашенное пламя лизнуло чуб. Он весело матернулся, загладив волосы ладонью, на которую потом посмотрел, чтобы оценить урон.

Другие егеря тоже благодарно закурили.

– Ах, хорошо, дым голод затирает. Сейчас поужинаем, построимся и спать. Завтра бы выходной объявить, однако придумал командир по степи с грузом таскаться. Марш-бросок настоящий. А я не в армии давно уже, зачем мне, как барану, бегать? – задал тему здоровяк.

– Не говори так, брат, – строго сказал Тельман. – Если бы не наш командир, мы бы все давно с голода передохли, души бы наши пропали. Пусть что хочет делает, он учитель.

– Да. Да… – егеря, сидевшие у костра, закивали, зацокали языками, подтверждая свое согласие с этой мыслью.

– Кто же спорит, – спохватился здоровяк. – Я пошутил. Просто от лени еще никто не умирал.

Он затянулся пару раз и решил всё же прибавить пороху, обратился ко мне, составив на лице сладкую просительную мину:

– Я извиняюсь, дорогой, скажите нам, пожалуйста. Мы слышали, будто Хашем муаллим собирается с вами в Америку уехать? Будто он там лекции будет читать, с учеными спорить. Правду говорят?

Егеря, будто проглотив молнию, воззрились на меня. Я молчал, смотрел в огонь, стараясь никак не дрогнуть лицом, понимая, что ответ мой может иметь глубочайшие последствия.

– Нет, это неправда. Ученые сами в Ширван приедут. Хашем муаллим отказался, и теперь они приедут к нам сами, – ответил я.

Егеря возбужденно заговорили все разом, кто-то судил весельчака за нескромные и несправедливые вопросы. Тот сухими руками умыл лицо.

2

Дальше жгли костры, жарили мясо, снова купались. Бараны купались в огне. Море ночью почти незримо ходило тихими холмами, выплескивалось к кострам, которые пылали по берегу. Егеря бегали от одного к другому наперегонки, прыгали через них. Когда костры развалились, раздуваемые бризом угли тлели пламенными лужами, так наливались жаром при движении воздуха, что казались стеклянными. Наконец часам к девяти все собрались в лагере, у командирской палатки. Чуть повыше разложили костер.

Хашем встал, достал из рюкзака альбом для рисования. Егеря, сидящие в несколько плотных рядов в полукруге, замерли. Кто-то слышно зевнул, и тут же ему под ребра вонзились локти товарищей.

– История нашего полка древняя, богатая и необычная, – начал Хашем, косясь в альбом. – Исток ее относят к 1700 году, когда были образованы пехотные полки Матвея Трейдена и Николая фон Вердена. 9 же июня 1724 года в результате Персидского похода Петра Великого, которым были завоеваны прибрежные Каспийские земли, в крепости Святого Креста близ Дербента был сформирован Астрабадский пехотный полк с добавлением одной роты гренадерского Зыкова полка, четырех рот Великолуцкого и четырех рот Шлиссельбургского пехотных полков. Только с 1732 года наш полк принимает название Апшеронский. В 1734 году полк возвращен в Россию. С 1801 года зовется Апшеронский мушкетерский. С 1811-го – Апшеронский пехотный. 4 ноября 1819 года по инициативе кавказского наместника Алексея Петровича Ермолова происходит метаморфоза: Апшеронский полк меняется названиями с Троицким пехотным полком, который был сформирован в том же 1700 году в Москве полковником Матвеем Ивановичем Фливерком из даточных людей. И в качестве такового, Троицкого пехотного полка, 28 января 1833 года Апшеронский полк расформирован и присоединен к Белозерскому пехотному полку, изрядно отличившемуся во время Крымской войны. Таким образом, мы все должны понимать, что полк наш с тех пор приобретает свойство воинственной призрачности: его как такового нет – не то он Троицкий, не то, будучи привержен имени своему, – Апшеронский. Но, как бы там ни было, в то же время он дееспособен и воинствен, является опорной военной силой в любой государственной кампании. Справедливости ради необходимо помянуть состав Троицкого пехотного мушкетерского полка, принявшего впоследствии – неизвестно, по какой провинности, или по прихоти Ермолова, – именование Апшеронского. В 1834 году к Апшеронскому пехотному полку присоединились два батальона 43-го Егерского полка и один батальон Куринского пехотного полка. Апшеронский полк стал особенно знаменит во время второй половины Кавказской войны. Он получил Георгиевские знамена за Ахульго – в 1839 году, за Андию и Дарго – в 1845 году, за Гуниб – в 1859-м.

По мере перечисления Ильхан и Аббас выносили из командирской палатки копии знамен и ставили их древками в специальную фанерную карусель. Хашем размеренно продолжал.

– Георгиевские трубы за Восточный Кавказ – в 1859 году. Знаки на шапки за Чечню – в 1857-м. В 1873-м и в 1881-м за время походов в Туркестан наш полк получил Георгиевские знамена и знаки на шапки за Хиву и за тяжкий штурм Геок-Тепе, – Хашем махнул рукой, указывая направление на крепость Геок-Тепе, находящуюся за морем чуть южнее Ширвана. – Во время Текинского сражения Апшеронский полк потерял, а затем вновь отбил у туркменов свое полковое знамя. Меж тем в 1878-м полк получил еще одно Георгиевское знамя за усмирение Чечни и Дагестана.

Хашем подождал, пока восторг, разгоревшийся на лицах егерей при выносе полковых наград, немного схлынет.

– Кроме того, история нашего полка широко отмечена еще и в русской культуре – например, в знаменитой легенде о поручике Киже. Она повествует о некоем призрачном и в то же время многоуважаемом и даже доблестном служивом деятеле, возникшем благодаря описке писаря, который при составлении полковой реляции, относящейся к Апшеронскому полку, желал написать «поручики же», однако дал маху на переносе на новую строку и написал: «поручик Киже». В дальнейшем Киже, вместо обойденных безымянных поручиков, был отмечен командованием и представлен к поощрению, которое стало началом его служебной карьеры. Дело постепенно зашло далеко, однако признать конфуз командир не пожелал и однажды отправил донесение: «Полковник Киже волею Божьей скоропостижно скончался». Случай этот был знаменитым, и потому я счел важным его напомнить, ибо он подчеркивает особый статус нашего полка: вместе с нами воюют те, кто словно бы есть, и те, кого нету: и Киже, и Троицкий полк, и история. С нами неуничтожимая сила имени. С ней бороться немыслимо. Поздравляю вас, дорогие товарищи! Ура! – Хашем побледнел.

Полк встал. Нестройное, но набравшее все-таки силу троекратное «ура», вдруг поразившее сплоченностью и силой, мгновенно, чудодейственно сделавшее русскими отряд восточных людей, покатилось над ночным Каспием.

Аббас скомандовал вольно. Какое-то время восторг единения не давал разойтись. Но потихоньку все разбрелись по делам. Кто-то достал кеманчу, кто-то снова полез купаться, кто-то раздул костер для чая.

Послышались звуки тара, кто-то из егерей потихоньку распевался.

Я повернулся к Хашему:

– Ну ты ведь понимаешь, что эти твои лекции – всё равно что трехлетнему ребенку вместо сказок читать акафист, тот же эффект. Я бы еще понял, если бы ты придумал давать детям Баха слушать. Им же зарплата твоя для жизни нужна, а не философия! Или ты только сам себя тешишь. Но тогда это отдает эксплуатацией.

– Ты не только циничный, но и недалекий человек, – медленно ответил Хашем, глядя мне в глаза. – Я верю, что для них это всё, – он широко повел рукой, захватывая степь и море, – станет Бахом, что природа и мугам – это Бах…

– Да я тоже верю, что мугам – Бах!.. – завелся я, но скоро мне пришлось умолкнуть.

К костру робко приблизились два человека, чье появление не позволило спору разгореться. Я их узнал сразу – это были Шурик и Петр – товарищи Аббаса. Петр любил наблюдать Хашема и вступать с ним в религиозные споры. Тот не был против и отвечал со всей серьезностью, однако был беспощаден в вопросах дисциплины, поскольку Шурик и Петр часто нарушали сухой закон, невзирая на поручительство и укрывательство Аббаса.

В последнее время Шурик горячо интересовался историей казачества. Началось это после того, как остров Сара́ посетила делегация таманских казаков. Они разыскивали казачьи могилы и могилу кубанского атамана Головатого. Последний был основателем форпоста на полуострове Камышевани, преграждавшего вход в Гызылагач. Командир двух полков, назначенных в 1795 году для обороны российской границы, проходящей по южным рубежам Ленкоранского ханства, он умер на острове Сара́ от лихорадки. Казаки, сопровождаемые Аббасом и Шуриком с Петром, выпили немало, но сумели отыскать общее захоронение, поставили крест дубовый, оградку. Нашли на винограднике надгробный камень с надписью, с большим почетом говорящей о Головатом, останков под ним не обнаружили, погрузили камень на грузовик и уехали. Однако на третий день вернулись: через границу их с памятником не пропустили, теперь это надгробье было помещено на хранение во двор дома Шурика и использовалось в качестве стола, на который выставлялись стаканы и закуски.

«Высокородный и высокопочтенный бригадир и кавалер Антон Андреевич Головатый, имея командование Каспийским флотом и войсками, на полуострове Камышевани состоящими, января в двадцать восьмой день окончил живот свой, а двадцать девятого с отличною церемонию от морских и сухопутных сил погребен на острове Сара́», – говорилось в рапорте секунд-майора Ивана Чернышова от 25 февраля 1797 года. Листок из картонной папки с надписью «Дело №» с сообщением секунд-майора, оставленный Шурику казаками в качестве охранной грамоты и лежащий рядом с полотенчиком, на котором помещалась закуска, подносился вплотную к глазам и прочитывался всякий раз перед тем, как в очередной раз поднимались в небеса стаканчики с домашним винцом. Так что попойка выглядела вполне панихидой или ученым собранием. На казачьи могилы Шурик с Мысником ходили раз в неделю, по пятницам. Встанут, помнут в руках кепки, постоят посреди пустоши, снимут с креста наползших по росе улиток (хрустит высохшая слизь), вырвут вокруг подросший сладкий корень или колючку. Идут обратно к Шурику и под ворчание жены его любезной, с удовольствием рифмующей «пятницу» с «пьяницей», раскладывают на Головатом камне свою нехитрую, но поэтическую снедь.

3

Иногда в степи со мной происходили странные события. В них я как раз подозревал Шурика и Петра.

Я не мог долго беспечно идти по Ширвану, в какой-то момент хотелось остановиться, достать бинокль. Оглядеться. Пустить по зрачку плавкую линию горизонта, столкнуться нос к носу с сусликом, или жующим джейраном, или соколом, рвущим перья стрепету, подолгу замирающим набок неподвижным антрацитовым глазом… Но я никогда не доставал бинокль внезапно – не подносил его сразу к глазам, не хватало духу. Я останавливался и какое-то время держал его в руках, раздвигал, сдвигал окуляры, посматривал на стекла, выжидал, когда тот, кто наблюдает за мной, скроется… Несколько раз случалось, что в степи на большом расстоянии я успевал рассмотреть неизвестные объекты, людей. Иной раз чья-то заполошная фигура мелькнет, поднимет облачко пыли. Сначала я подозревал Хашема – что это он установил за мной слежку: егеря послал или сам… Но, крепко подумав, понял, что ошибся. Теперь, когда я отметил, что у Петра отличный цейсовский морской бинокль, а у Шурика – мощный оптический прицел, примотанный изолентой к доске в форме приклада, – всё стало более или менее ясно: наши друзья чего-то затевают, поскольку стали играть в подглядки.

Решил и я за ними подсмотреть…

В том месте степь была похожа на сложенные горстью ладони. Десять увалов расходились сложенным веером к горизонту: цвет – солома, с неуловимым, мерцающим, будто слюда на сколе, серебряным отсветом. Увалы эти мне были интересны потому, что напоминали бугры Бэра – своеобразную форму рельефа, характерную для северо-западных прикаспийских областей. Бугры эти впервые были описаны и изучены в 1856 году академиком Карлом Максимовичем Бэром. Представляют они собой параллельно вытянутые волны, заполняющие низменность между устьями Кумы и Эмбы. Высота их колеблется от десяти до сорока метров, длина может достигать двадцати пяти километров, ширина – двухсот-трехсот метров, расстояния между гребнями – одного-двух километров. Мои бугры были значительно мельче бугров Бэра, зато имели то же широтное ориентирование. Мне не хватало квалификации подступиться к морфологическому анализу, но, насколько я мог судить, увалы эти так же, как и бэровские образования, были сложены песками и окатанной крошкой коричневых глин. Красиво там было необыкновенно – именно из-за такого призрачно-соломенного цвета, мерцанья всей этой сложной и необыкновенной размеренности, зовущей в ней пропа́сть.

До моря оставалось еще километра три-четыре. Кое-где ложбины заполняла полынь: горячий ветер доносил маслянистый терпкий дух. Я закончил очередной срез, внес замеры пробитого слоя, сделал несколько фотографий и, поскольку, пока работал, четыре раза что-то высекало искру в боковом зрении, сделал вид, что начал еще один срез, установил разметку, прокопал на глубину штыка, затем поставил палатку, а сам налегке скрытно метнулся за бугры, широкой петлей захватывая направление, в котором мерцал блеск бинокля. Имелся риск столкнуться нос к носу, но всё обошлось, и я обнаружил себя в полукилометре с тылу от наблюдательного пункта Петра. Так я сел ему (и Шурику) на хвост и неделю не слезал.

4

Лежа в дозоре, Петр срывал щепоткою какую-то траву (потом спросил его – чабрец), поджигал спичкой и припадал ладонью к пеплу, вдыхая дымок в задумчивости…

Сейчас, на восходе, ладони, образуемые увалами, принимали солнце. Пока еще терпимые лучи уже хлынули в сухую балку. Там, за границей Ширвана, к небольшому поселку у плавней Куры шла белая от пыли дорога. Впервые за день по ней сейчас ехал автомобиль. Грузовик пылил у горизонта кометой. Ее хвост был хорошо виден.

В прозрачном горле воздуха звенит жаворонок. С запада, из-за солнца идет человек. Силуэт его похож на обгоревшую спичку. Это Шурик несет Петру винца в двухлитровой «сосасоле» – так зовет кока-колу ироничный Шурик. Скоро распухший, со свежесползшим ногтем, большой палец охватит горлышко пластиковой бутыли. Потрескавшиеся губы бесчувственно нащупают край и осторожно потянут влагу. Шурик с удовольствием смотрит на друга. Петр замер от потрясения. Нос – утес. На голове – казацкая фуражка с треснутой от солнца кокардой, подарок таманских кунаков. Галифе больше похожи на треники, одет он в китель на голое тело, рукав на плече надорван по шву, на седой груди – кипарисовый крестик на бечеве.

Весь день он следил за Геологом – так они с Шуриком зовут товарища Хашема, больше года живущего по кордонам в Ширване. Геолог повадился кататься по степи и вести разведку, цели которой не ясны ни им, ни Хашему. Шурик опекает Петра, Аббас опекает Шурика, Хашем опекает Аббаса и Геолога, потому что первому он начальник, а второму друг, как Петру – Шурик. Так и получается – былинка за былинку цепляется, а вместе сено Божье. А следят они посменно за тем, что происходит в степи, потому что скучно и иногда рады чем-нибудь кому-нибудь удружить.

Шурик делает вид, что идти в егеря к Хашему не желает. Да и Хашем строг, лучше его не беспокоить понапрасну. Зато пришла теперь Шурику в голову мысль принять магометанство. Как ребенок малый со спичками балуется. Зажжет, посмотрит, как спичка горит, но ничего не поджигает. Опять зажжет. К Хашему затем и ходит, чтобы обсудить момент веры.

Степь заменяет Петру море. Сейчас он в море не ходок – не с кем, а одному – утопнуть можно, да и опять скучно. А в степи – то же приволье, затерянность, хорошо дышать – куда хочешь иди. Так же почти в море, но шире, конечно, потому что баркас – транспорт более основательный, чем ноги. Хочешь на Гурьев плыви, хочешь – в Иран, хочешь – на Кара-Бугаз.

В степи всё хорошо и интересно. Петр считает, что, наблюдая степь, он приносит пользу. Вдруг кому пригодится. Везде разведчики нужны. Даже Богу… То егерям подскажет, что местные стали потихоньку выпасом баловать. То браконьеров засечет, да не браконьеров – а так, баловников, собаками джейранов потравить, ни одну антилопу еще не догнали. Да вот еще напасть в последнее время возникла – охотники с соколами. Когда первый раз увидел – струхнул: не то мужики, не то бабы, в белых длинных одеждах с птицами по степи ходят. Заедут неглубоко в Ширван – и давай рыскать за красоткой. Как убьют, так бегут к соколу – к тому месту, куда тот, полыхая путцами, рухнул. У Хашема теперь проблема с ними: повадились арабы эти бить красотку, зачем-то нужна им она до зарезу.

Но также Петр и за егерями присматривает. Всё по-честному. Они их с Шуриком наблюдают, потому что интересно. Дома делать всё равно нечего. Соседи все новые – кто с гор, кто из Ирана, никто с ним знаться не хочет. Работы никакой нет, пенсии только на хлеб хватает. Шурик, у которого американские запасы исхудали, но хозяйство обширно, то подкармливает, то поит.

В степи работы хватает. Теперь еще вот за Геологом надо присматривать – шут его знает, чего ему неймется, вдруг его куда-нибудь угораздит. Или потеряется. А мы тут как тут. И персиянин спасибо скажет.

…Утром раза три Петр вздрагивал от легкого хлопка по животу и груди: фонтан дыма и оранжевой от пламени пыли пыхал из шурфа. После весь день грунт вынимали с помощью навесного блока и брезентовой люльки; иногда в ней на пересмену поднимались и сами землекопы – до половины, забавляясь. Геолог иногда сам копал, но больше ходил вокруг, фотографировал. Видно было, что ждет отлучившегося на кордоны Хашема.

Хашем вернулся с птицей, стал ставить ее на приманку. Вбил колышек, что-то сделал с дрофой, пустил ее пастись на толстой леске. Птица ожила и давай куролесить, запуталась в привязи, Хашем ее освободил. Скоро она привыкла, нашла границу свободы, порываясь и вспархивая по кругу. Успокоилась.

Петр очнулся чуть свет. Предметы не откладывали теней. В такой час больней, чем во мраке, хотелось залпа солнца. Но рассвет всё никак не подымался. И тут Петр увидел двух мальчиков, взошедших из-за косогора и теперь спускавшихся к палаткам. Сыновья Мардана, егеря с кордона Север, сейчас спешили зачем-то к лагерю. Дети уже были здесь с отцом, хотели помогать, но Хашем запретил им. Мардан остался на шурфе, мальчиков Хашем отправил на машине. Дети что-то кричали, размахивали руками. Отец их выбрался из палатки, побежал за ними. Оттуда же выполз Ильхан, сел в машину, выжал сцепление, машина покатилась, завелась, нагнала, погрузились, поехали, пропали… Привязанная на подсаде красотка поднялась из укрытия, побежала за машиной, затем кругами, подскочила несколько раз, пробуя лететь, угомонилась.

Петр знал, что степь еще надо научиться видеть.

Еды хватало, скорей потому, что есть на жаре не хотелось. Мешочек с соленым сыром, корками чурека, сахар, канистра воды и вино. Он разбавлял вино водою – тем и жив был.

Петр перевернулся, взял приклад со снайперским прицелом, снял звонкий, как пробка, колпачок и с удовольствием приложился к прибору. В правом верхнем углу задрожала, мигнув, зеленая цифирь: 5768 футов. Он задумался. Но вновь не справившись с ответом, отнял окуляр. Показания прибора день ото дня отчего-то сдвигались – в большую сторону, набирая наутро десятки шагов. Либо прибор был неверен, либо Ширван был живой.

По ночам лунный свет, будто вино забвения, лился в глаза, гнал прочь сон: в степи пробуждались прозрачные великаны. Их отвлеченный взгляд высоким рассеянным светом, будто опадающая кисея, плыл через пространство. У Петра леденели уши, лопатки, и он с усилием старался заснуть, нарочно впасть поглубже в дрему, как бы замаскироваться, чтобы воображаемое было больше похоже на сон и жуть понемногу отступила в терпеливое бессознание. Однако в одну из ночей Ширван ясно ожил. Он всё еще не видел, но почуял – медленным холодом, сокращавшим хребет, сковывавшим плечи, скальп: что-то пристально наблюдало за ним, сгустившись из той лазурной пустоши, давившей в полдень на оголенный мозг. Следующей ночью, ежась в дреме под этим размывающим взглядом, он увидел очертания, составленные из длинных теней, пролитых чистым и потому мертвенным – очищенным от мути жизни лунным светом.

В четвертую ночь он различил цельность: холмы текли под луной складками, словно штора, обдутая сквозняком, скрывающая человеческую фигуру. Человек сидел на корточках и смотрел прямо перед собой. От страха Петр немедленно заснул.

…И снова солнце подымается в зенит. Шурика нет вторые сутки. Заболел, что ли? Кровь от жара уже загустела. Где Шурик? Голова ему чудится распухшей во всю степь. Петр отходит вдаль – побродить, стравить томление. Берет голову в руки и тянет – пробует на отрыв. Степь полушарием качается в ней, громыхает светило. Сил мало, кажется, что не хватает на то, чтобы от колючки отцепить штанину. Ложится вздохом на землю, замирает – слушает телом, как сохлые соки почвы чуют токи крови: будто просят юшку – выйти, напитать, напоить. Петр пугается, но остается лежать, решив, что страх его – от жадности, а не слышать землю – ошибка, потому что земля дольше его живет и за это время стала ближе к Богу; а если Его нет, то больше всех Бога искала – отсюда и уважение.

На горизонте появляются две черточки. Долго виднеются, шевелятся, становятся четче, плывут в мареве, удлиняются – и соединяются в одного человека. Петр узнает Геолога. И он тоже оглодан зноем.

Геолог опускается на колени перед лежащим в обмороке человеком.

Петр поднимает голову. Геолог поит казака из солдатской фляги очень крепким, страшно сладким чаем. Петр, почуяв жажду, с силой всасывает влагу.

Вечером вернулся Мардан, сказал, что утром отвез жену в больницу и что в обед уже родила, легкие роды, девочка. Через три дня поедет забирать. Так что у нас на шурфе был праздник. Мардан привез сыра, пахлавы и шакар-чурека – успели испечь соседки, и извинился, что мяса не смог добыть. Хашем поздравил его и поругал за то, что извиняется.

Шурик тоже сидел у костра. Он сегодня был виноватый. Два дня держал Петра без воды, без опохмела. Чем-то был занят, сказал – жена замотала: ездил в Ленкорань за саженцами, мукой, текстиль ей привез. Петр, благодарный за приют, накормленный, напоенный, пришел в чувство и был бодр.

Шурик, как правило, верховодивший во всех компаниях, сейчас помалкивал. Хашем вежливо расспрашивал Петра о его жизни, о рыболовецком деле на Каспии, о казачестве. Оказалось, Петр умел рассказывать историю казаков богаче Шурика. Много времени провел в библиотеке в Пришибе, где присматривал за церковью, пустовавшей уже лет двадцать, но стоявшей в целости и сохранности.

«Простоит ли мечеть на православной земле так же долго нетронутой?» – подумал я, слушая его рассказ о том, как они с Шуриком подновляли иконостас, мыли окна, чинили полы.

Поговорили еще о том о сем. Вдруг Петр подхватился, снял фуражку и спрашивает:

– А можно, люди добрые, я вам историю одну расскажу? Раз вам за казаков интересно, то, может, нескучно будет, – Петр осмелел.

– Пожалуйста, слушаем вас, – сказал Хашем, и я замер от смущения, что казак оконфузится.

Петр, от которого раньше невозможно было и двух слов связных услышать, хлебнул еще чаю и откашлялся.

– Извините за сумбур, как говорится, – прохрипел он и выпрямился.

В это самое мгновение преображение стало очевидным, и я будто прозрел. Я увидел в этом высохшем, изможденном мужике с серыми выцветшими глазами и задубевшей от солнца кожей, клочками обросшем щетиной, которая никогда не станет бородой, в нелепой этой заношенной униформе, – ясного человека, исполненного достоинства и ума, а не смиренного соглашателя, не робеющего самого себя пропойцу. Раньше я всё никак не мог понять, как он в море выходил, теперь же решимость, написанная на его лице, всё мне разъяснила. Рассказ Петра был красочен, напоминал народное творчество и вызывал в памяти истории, услышанные когда-то от Столярова.

– Ниже по Волге, над самым взморьем, среди великой степи стояла когда-то речная страна, – протяжно начал Петр. – Разум, воля и сытость гуляли по ней хозяевами, как по райскому саду. Половодье богато шло весною в поля, клало по щиколотку ил на землю, что твою сметану на ломоть. В ильменях, в путанке проток и ериков кипела кишмя, как в садке, красная рыба – жирная, будто бычок, питаемый одним суслом…

Тут Петр полез во внутренний карман кителя, достал обрезанную до четвертинки школьную тетрадь, подул в нее, как в бабочку, чтобы раскрыла крылья, зачитал:

– Правил той страной царь Иосиф. Однажды он написал своему другу Хасдаю ибн Шарфуту, вельможе на дворе халифа Абдурахмана Кордовского, – Петр глянул вокруг, призывая всеобщее внимание. – «Дворец мой находится в речной стране, на острове; Восток наш омывается широкой рекой; Запад – узкой, через нее наведен мост; дорога с него ведет к ожерелью озер, оплетенных серебрёнными протоками. Край мой прекрасен, как Святая Земля, заповеданная нашим отцам Всевышним. Я часто вижу ее во сне: в этих снах я вижу и тебя, мой друг», – Петр пошевелил губами, будто попробовал мечту на вкус.

Он то мечтательно, увлекаясь, то спохватываясь и отодвигаясь в отрешенность, продолжал свою историю, а я всё никак не мог поверить, что казак обрел дар речи, и подозревал: многое излагает наизусть.

– Страна была желанной и неприступной, как иная дева. Или – тайна, что наследует смерти. Иудеи, бежавшие из Персии, священно правили ею, призвав Бога Израиля, Бога отцов их, на охрану и во благо своего нового прибежища. Царь и народ вняли призыву. В половодье протоки меняли русла. Моряна внезапно гнала в камышовые дебри волну со взморья – на погибель. Страна плыла, менялась вместе с дельтой, как рука, пытающаяся удержать горсть песка, то есть время. Для чужаков страна была неприступна, будто призрак. Через несколько лет вернувшиеся для осады войска русичей не узнали изменившуюся местность, перепугались. Ерик, где в прошлом году был отбит княжеской ладьей абордаж, зарос рогозом. Там, где волоком перекатывали ладьи, теперь полноводная протока, и в излучине тихо ходит черным глазом за стремниной круговерть омута. Водяной водил за нос ладьи по протокам, кружа, рассеивая, окружая мелями, увлекая в быстрины. Русалки хватались за весла, оплетая их своими косами. Пловцов, выпутывавших весла из стеблей лотоса, из плетей водяного ореха, хватали за белые пятки «водяные» – вспугнутые сомы, оглушительно бившие хвостом на плесе.

Петр явно увлекся своим сказанием. Шурик краснел и улыбался, он смущался и одновременно гордился своим другом, кивал в уже знакомых ему местах повествования. Хашем был весь внимание.

– Достичь страны можно было только по реке. Сплав по степи с песками уже был смертным боем: демон голода и смуты реял в разверстой туче над отрядами. Темная могучая река, шевелясь по стрежням полноводным хребтом, несла ладьи на тот свет. Песчаная буря, сорвавшаяся из-за Арала, выдувала мели до дна, сыпала сусликами, лягвами, ужами, перьями жар-птиц. Суховей – ветряной шлейф, принесенный этой напастью, подымал, расставлял по берегам песочных великанов, разрезал глаза, заливал свинцом носоглотки. Борта обливали водой из бражных черпаков, чтоб не дымили. Железо жгло, как будто только что из кузни. Саранчовые сонмы, затмевая сумраком, вздымали берега. Племена кочевников были дики и опасны, как половцы, подвижны, как мираж. Ладьи, едва достигнув Дельты, путались в ее лабиринте – и разбредались. Широколицые, безбровые, с длинными, как у женщин, волосами, хазары незримо стояли в плавнях – войском водных чудищ. Они, как сама река, как сама природа, недвижно следили за погибелью пришлой жизни. Сазаны размером с козленка паслись в прозрачных ильменях, проедая извилистые ходы в чащобах куговой поросли. Не пуганные ни охотой, ни Богом, они только лениво пошевеливали плавниками от укола сандоли. Косяки залома и воблы, идя в апреле на нерест в протоки, поднимали из берегов кипящую чешуей и жиром реку. Толщиною в ладонь пена икряной молоки ложилась по береговой кромке, на мелководьях. Река птицам виделась разлапистым, набухающим семенем облаком. Иные пернатые, думая о неурочном ледоставе, из любопытства садились на белые поля, проваливались, барахтались и бултыхались – их глотали сомы, половинили щуки. В сумерки недвижный ураган – рев лягв, бой жереха, вой волков – раздирал души и слух дружины. Тучи, смерчи комаров, пища несметной рыбы – валко подымались из прибрежных чащ. Они собирались в сизые столпы, вроде джиннов. Великий гул ходил над рекой, приводя в трепет остатки жизни. Русичи остерегались индов, заморских владельцев Феникса, к которому они прокладывали путь – за Каспий, за Гиркан. И комариные столбы им чудились стражами падишаха. На закате боевые псы выли, как перед землетрясением, рыли в песке под кустами ямы и, закусив ветку погуще, пригибали ее к земле, ложились, защищая листьями морду. Комары власяницей оборачивали теплокровных, рубиново горели на собачьих мордах. Кольчуга против этого зверя – бычий пузырь против стрелы. От комарья курили кизяк – спасали лошадей. Ладьи дымили, как пароходы; случались пожары, и тогда шайка до рассвета сидела по горло в воде, смертно боясь податься на берег. Комары не трогали хазар. Их кожа – от избытка жизни – воняла смертью. Дельта стояла меж Югом и Севером, словно сердце между головой и ногами. Она была искомой точкой опоры. Непостижимый внешним пространством форпост, Хазарский каганат жил натуральным хозяйством в части обеспечения себя продуктами питания и посреднической торговлей между викингами, восточными славянами и Востоком – с севера везли мед, меха и белокурых рабов и рабынь, а встречный поток состоял из шелков и других роскошных тканей, драгоценных камней, украшений, золота, специй. Руководимый потомками Иисуса Навина, каганат ввел обычай осуществлять политические сношения с окружающей геосредой исключительно военными методами. Хазары в равной степени досаждали и трафили загранице. Время от времени их полчища, несомые волжским ураганом, обрушивались на Дагестан, прорывая в Дербенте пограничные укрепления Сасанидов. Будучи сами в круглом достатке, хазары воевали не ради богатства, а, наоборот, уничтожали богатство ради острастки. В то же время падишах, идя на грузинского царя, мог запросто нанять два хазарских полка – в качестве тарана для осады Тифлиса. Однако настало время, и река, давшая жизнь и покров стране, обернулась вспять своей силой: теперь она несла смерть. Воды моря год за годом вздымались потопом. По весне от островов дельты оставались лишь нежилые клочки суши. Наконец вода потеснила хазар из дельты на береговую пустошь – словно наводнение лис из нор. И тогда Святослав, пришед в который раз с Оки, взял Итиль, обнажившийся из вод, как клад, как чудо-рыбу, обездвиженную мелью.

Шурик нешироко развел руками:

– Петя, ты не забудь сказать, про что мы с тобой говорили. Про то, кто такие хазары сейчас, – проворно вставил Шурик.

Петр спрятал тетрадочку в карман.

– Не все хазары-иудеи ушли за Терек. Часть рассеялась в долину Дона, приняла, чтоб схорониться, христианство. Потом их стали звать то козарами, то бродичами, а они себя – козаками. Так-то оно и выходит: казаки – вроде как колена иудейские, ибо не кровь породу человека метит, а мозжечок свободы, то есть Бога единого. Казаком или евреем вообще любой стать может, коли свободы захочет. Человек – он только потому и человек, что осужден быть свободным. Однако агитация запрещена – потому что всё по-честному: о свободе речь. Запрет есть высокий – на правоте своей настаивать, убеждать, выкобениваться. Внутрь только думать можно. Только изнутри, из Бога, душа работать должна. Так что вот оно как выходит, – вздохнул Петр, кажется, сам не веря – не тому, что говорил, а тому, что вообще говорил. – Потому как смысл истории в том и состоит, что результат в ней мыслится как исток. Священный клич – «сарынь на кичку» – спокон веку стоит у нас в горле. Однако же велика сарынь кругом народилась, всех не уложишь: Екатерина II кончила Сечь, да потом опомнилась – в Тмутаракань, в Керченский Кут, по ходатайству князя Таврического отселила казаков под предводительством атамана Сидора Белого.

Теперь ясно стало, откуда ветер веял в речах Петра – от Шурика. От него, смутьяна пытливого, но самостоятельность мысли Петра также была очевидна.

Петр теперь спешил быть выслушанным и потому рискнул остаться непонятым.

– Я тоже о хазарах много думал, – неожиданно сказал Хашем.

Петр дрогнул. Хашем помолчал.

– Только вот какая тут с дельтой Волги имеется загвоздка. Похоже, здесь еще одна интересная параллель наблюдается, симметрия. Но оно и хорошо, что не всё так просто.

Петр, кое-как скомкав внутри свою разволновавшуюся огромность, весь постарался выровняться в сторону Хашема и даже чуть развел ладони – словно бы и ими приготовляясь его выслушать.

Хашем был выразительно, выпукло красив, с особенной животной примечательностью. Высоко разбросанные черные патлы, черные разверстые глаза, сильные брови во весь лоб, мощные накачанные руки, длинные ноги, выставленные из шортов, поражающие видом долгих мышц, хипповские фенечки на запястьях, на шее, жилистые кисти, длинные пальцы…

Я будто заново вгляделся в Хашема, и вдруг меня поразило: передо мной сидел воскресший Хлебников. Никаких сомнений. Это был оживший и окрепший, исполнивший многие свои предназначения, какие не успел при жизни, Велимир Хлебников собственной поэтической персоной. Я вспомнил Штейна, давшего неимоверное задание своему талантливому ученику, и поежился.

Хашем отпил глоток чая и разъяснил:

– Ясно, откуда у русских такая тяга к Каспию. Волга по капле свет земли русской собирает и течет куда-то – за край света. А кому ж не хочется оказаться на самом краю земли? Я в детстве, когда русские сказки читал, весь был захвачен этой мыслью. Ведь пешком далеко не уйдешь. А если сядешь в лодочку и поплывешь по любой речушке, то сначала приплывешь по притокам в Волгу, а затем и в Каспий. Единственный путь. Так и сложилось, что Персия, Индия – это за краем земли, Новый Свет для русских колумбов. Ведь Россия изначально не мореходная страна, а речная. Все путешествия дальние в ней совершались по рекам, даже зимой, на санях, да по черной подснежной воде: ибо река – единственная дорога по бескрайней пустоши.

Петр сидел, смиренно склонив голову. Егеря, уже выразив свое уважение терпеливым слушанием того, что они не очень хорошо понимали, теперь потихоньку занялись хозяйственной возней – чаем, дровами, прибрали провизию.

– Я тоже уверен, что абсолютная истина существует, – продолжал Хашем. – И потому есть точка на планете – центр, в котором сходятся все ее, истины, видимые и невидимые реки. У истины должен быть географический атрибут. Иначе – она не истина, а выдумка, согласны? Центр этот – город святой, белый от Бога. Однако Земля Святая – высока, слишком высока, чтобы взойти в нее без предуготовления. Потому вы правы – дельта нужна как точка опоры, ступенька, с которой должен быть сделан шаг восхождения. Однако давайте размыслим подробней. Именно в плане географии.

Петр, не веря тому, что слышал, привстал и потихоньку оправился – запахнул, обил ладонями китель, растянул на коленях галифе и внатяг опутал штрипками лямки сандалий.

Вдруг над нашими головами вскрикнула птица. Мы посмотрели вверх. Видимо, засекши хубару, хищник снизился и теперь закладывал виражи зигзагами, пытаясь снова поймать восходящий поток, подняться.

Хашем вынул из рюкзака бинокль, что-то рассмотрел вверху, черкнул в блокноте и продолжил как ни в чем не бывало:

– Взгляните на хорошую, ясную карту, и вам станет очевидно. Дельта Нила совпадет с дельтой Волги, а Святая земля с Ширваном, если юг и восток отразить в север и запад зеркальным поворотом. Возьмите линейку и циркуль – ими удобно строить перпендикуляры. Проверьте. Так вот, симметрия и противоположность состоят в следующем. В нильской дельте властвовало рабство. А исход в обетованную землю был направлен к норд-осту – в свободу. В то время как в волжской дельте царили воля и сытость. Исход же – в долину Северского Донца – был на деле рассеянием – в рабство, в борение: как Моисей казнями убеждал фараона, так ваши казаки – разорительными изменами и набегами убеждали империю отпустить их в вольницу. Или – вот вы говорите, моряна… Ветер с моря, что нагоняет воду со взморья в плавни, затопляет замешкавшегося врага и делает проходимыми банки, россыпи, косы. Моряна скорее есть бедствие для пришлеца, чем благо для коренного жителя. А ведь именно та же моряна имеется и в лиманах Красного моря. Она-то и была явлением чуда – рассечения вод – при Исходе. Вот вам еще одна симметрия. Таким образом, мы имеем случай и смыслового, и географического отражения. Центр преображения, в котором сходятся меридиан и параллель зеркала Мебиуса, восставляется на точку в центре Малой Азии, близ Каппадокии. Я мечтаю там побывать…

Петр, потрясенный, всё это время кивал и шевелил губами, будто каждое слово Хашема произносилось им самим.

– В этом слиянии симметрии и противоположности мало удивительного. Как и в том, что подобным же перевертышем – жребием – в Судный день решается выбор высокой жертвы и исход к Азазелу козла отпущения, уносящего грехи: либо пан, либо пропал – Бог и здесь, и там. Случай – доля Бога, Его ясная явленность в мире. Орел на деле – тоже решка, единоутробный ее брат, а не сводный – как видится поверхностному взгляду.

Сокол в небе, за которым я следил и который несколько раз обводил крылом солнечный зрачок, два раза прокричал протяжно «кья-кья-кьяа-а» и – рванулся, заполыхал и, на форсаже со свистом впившись взмахами в воздух, вдруг сложился и ударил в степь. Подбитая красотка взмыла в пылевом залпе из-под удара и с фырканьем рухнула поодаль, копошась, увязая в тяжелой ране, охватившей ее изнутри. Не удержавшийся в воздухе сокол раскрыл крылья и волнами взмахов понизу настиг битую птицу. Встал на ней, потоптался, дожимая ей шею когтями.

Хашем проворно метнулся к соколу, тот попробовал взлететь, но когти, запутавшиеся в петлях кольчужки, надетой на хубару, превратили его добычу в кандалы. Сокол туго хлопал крыльями, Хашем проворно и бережно, чтобы не повредить оперенье балобана и самому не пораниться, опростал хищника, запеленал, надел ему колпачок, отнес в машину.

Хубару к костру принес улыбающийся Мардан. Он прикусил птицу, хищное выражение мелькнуло в его лице; в одно мгновение он отжал кровь, выпотрошил, в отвале из шурфа подобрал две горсти глины, обмазал и положил в костер.

Мясо хубары оказалось жестковатым, но очень вкусным. Скоро все легли спать.

Утром Хашем помчался на Крест. Шурик и Петр остались помогать закончить шурф. И каково же было мое потрясение, когда в обеденный перерыв я сам спустился в колодец и услышал запах нефти, а фонариком обнаружил, что стою в ее лужице, – черное масло, зернистый, блестящий пласт сочился по донной кромке. Далекое небо вверху смеркалось колодезной темнотою.

Шурф мы засыпали, уничтожили все следы пребывания, а вечером я отправился в город, чтобы с утра пойти на почту – отослать пробу в лабораторию.

Глава 29

Работа

1

В разгар Рамадана я стал ходить по мечетям. Я обучался быть невидимкой, наблюдал, осматривался, старался ретироваться до молитвы; лишь однажды ко мне подошел старик, спросил:

– Почему не молишься?

Я оглянулся и увидел среди колонн ряды единосклоненных спин.

В Рамадан я ходил как во сне, слонялся по базару, полупустому утром и начинающему пополняться к вечеру. Разгорались каменные крылья жаровен, объявших вертела карских шашлыков, дымились тандыры, женщины, ныряя в ручьи дыма, пропадая в нем, укладывали по стенкам тесто, прихлопывали, выпрямлялись и тут же делали лаванги – начиняли куриные тушки смесью орехов, репчатого лука и зелени, их тоже помещали в тандыр, на подостывшие под шапкой золы угли.

Я смотрю на тщедушного ребенка с огромными глазами, удивленно глядящего на меня снизу вверх среди этих блюд, в которые он аккуратно укладывал куски обугленной баранины, скрипучие четвертинки граната, полные драгоценных зерен, прикрытых сотами желтых пленчатых век, – и не понимаю, чем бы этот благочестивый мальчик обладал взамен веры? Чем было бы можно его утешить, помимо величественности царящего времени, небесного великолепия архитектуры?

Обсахаренные края тонких стаканов (в миску в палец толщиной насыпается сахар, макнуть перевернутый стакан в теплую воду, поставить в песок), полных густого лимонного шербета, ждут молящихся. Я видел мало, но оно было огромно. Маленький мальчик, гуляющий среди верующих, склоненных мужчин, единственная маленькая фигурка, бритоголовая, смуглая, с отвисшей нижней мокрой губой, недоуменно глядящая куда-то вперед – туда, куда направлены помыслы и поклоны молящихся. Крохотная девочка, жалобно стоящая на коленях среди пустого зала, полного зеленых ковриков, вся в белом, с толстым бирюзовым браслетом на запястье; голова склонена, взгляд сокрыт…

2

Когда торговля птицами денег не приносила, голод грозил дотянуться до егерских семей, добравшись уже до самого Апшеронского полка. Выход был – питаться кашкалдаками, чье темное, напоминающее черное пеликанье, мясо густо воняло рыбой, их еще надо было уметь готовить. Все ели кашкалдаков и сравнивали одно приготовление с другим. Сона-ханум славилась тем, что набивала лысух портулаком, чабрецом и мятой – травы эти отбирали у птичьего мяса рыбный вкус. Прикинув, что срочная продажа лебедей или павлинов сейчас не спасет и что до соколиного базара в Кветте осенью они не дотянут, а барыгам облетанных шахинов по пятьдесят долларов за штуку он не отдаст никогда, Хашем созывал сход, все егеря совещались и пускали Аббаса на разведку к прорабам на стройки в Баку. После чего одной большой артелью шли на какие-нибудь тяжелые работы. На строительство дороги, на вынос земли, которую вынула из канала землечерпалка, а теперь прораб пытался сэкономить на аренде тяжелой техники и за треть или даже четверть стоимости аренды самосвала и бульдозера нанимал рабочих, таких, как мы, чтобы грузили в зембиля – двухпудовые ивовые корзины, на ремне подымали к плечу и несли, высыпали, возвращались и несли – до самого заката, иногда падая от изнеможенья: тут же следует посмотреть в глаза, что со зрачками, в сознании или нет, нашатырь, надо пить много воды, на воде прораб не экономил, пригонял облупленные цистерны из-под кваса.

Чего я только не навидался за эти шабашки. На Апшероне всегда роскошь соседствовала с ничтожностью рабочей жизни, сам в детстве видел, но не понимал. Ребенком я любил кататься на машине скорой помощи – поездка в любом автотранспорте для нас, мальчишек, была праздником, я до сих пор помню запах салона «Волги», помню мелкие вентиляционные дырочки, в шашечном порядке покрывавшие обивку салона. Запах «Волги» не спутаю с запахом «копейки», помню всю палитру выхлопов – от зудящего ЗИЛа до тарахтящей «инвалидки», помню бензомасляный аромат мотора, доносившийся от раскаленных цилиндров мотоцикла (присесть на корточки, обжечь любопытные пальцы о ребра радиатора). Мы не могли пройти мимо ни одного самодвижущегося механизма и не упускали случая прокатиться, включая пыточный «алабаш» (хоть раз да сблюешь, без газетного фунтика я в нем не ездил), перевозочное средство нефтяников. Роскошью была дальняя поездка с бабушкой Серафимой на прививки – непременный атрибут летнего пребывания в нобелевском поселке Насосный. Детей в отдаленных районах прививали выездные бригады. Водители меня знали – загружали в кабину, поближе к горячему, передающему в руку волнительную дрожь рычагу передач, и мы на рафике неотложки колесили по северной части Апшерона, поднимались и в предгорья, за Бешбармак, в так называемый «район», где сразу становилось дико, неуютно, лица отчужденные, непроницаемые для русской речи, обычно переводила медсестра или бабушка брала с собой водителя. Я же понимал в речи горцев только одно – уважительное: «Доктор, доктор».

В таких поездках мне пришлось побывать и в совсем неслыханных местах, называемых нахалстроем. Из «района» – сельских полуварварских нагорий, где человек, говоривший по-русски, был изгоем, люди стремились в город, находили работу, а в общежитии жить не хотели, или мест не было, особенно для семейных, и в дальних окрестностях самозахватом (если только можно захватить пустыню) ограждали площадки, возводили из подручного материала лачуги, проводили воду – проржавленные щиты, мотки трансформаторной проволоки, фанера и картон, спинки кроватей, разодранные матрасы, стеганые одеяльные лохмотья, окошки, затянутые мешками из-под суперфосфатных удобрений, синие буквы, мутный сальный свет, и тут же под ногами куры, кошки, овца привязана за ногу к кровати, взрослые играют в нарды, девочка смуглая до черноты, в теплом цветастом халатике бордовых тонов, с бирюзовым камушком-амулетом на нитке вокруг пухлого запястья уставилась черными глазищами.

Теперь на окраинах современного Баку вырос огромный иной нахалстрой: бескрайнее поселение жалких лачуг, образованное десятками тысяч беженцев. Бежавшие от войны, лишившиеся своих домов, земли, обезумевшие от горя и смерти, они оказались на краю бездны и едва смогли как-то на нем укрепиться. За семнадцать лет здесь мало что изменилось, только выросло кладбище. Оно выглядит как новенькое – аккуратные ограды, роскошь некоторых могил бросается в глаза.

Особый, загнанный несчастьем люд. Если бы не солнце…

Егеря мало чем отличались от этих бедняков, легко находили с ними общий язык, вместе мы выходили на земляные работы, считавшиеся самыми тяжкими, бедняки всегда знали, где найти такую работу.

На кордонах Хашем оставлял по егерю – тех, кому выпадал жребий, без обид. Ночевали мы на нахалстрое, у одноногого Ахмеда, товарища Хашема: платили ему только за кипяток и за землю во дворе, где мы раскатывали пенки. Жил Ахмед одиноко и считал нашу компанию даром Аллаха: жена его три года назад умерла, сына последний раз видели в середине девяностых в Сургуте. Каждый его поход в город за пенсией (поселения беженцев не значились на карте и не имели адресов) был битвой. Питались мы два раза в день, в сутки на человека выходило по батону, полкило вареной колбасы, помидоры и много, много чая. Егеря устраивали соревнование во время чаепития: кто растянет кусок сахара на большее количество армудов. Причем правила требовали не облизывать и не кусать сахар, а держать его за щекой и после каждого армуда предъявлять его судьям. Вечером после еды все засыпали за считаные минуты. Только первые дни еще самые молодые егеря отпрашивались у Хашема в город – в кино, укромно пройтись по улицам, посмотреть на хорошо одетых людей; но к концу недели отрубались в мгновение ока вместе со всеми. Егеря шептались, что многие женщины с нахалстроя занимаются в городе проституцией. Говорили с сочувствием и страхом на лицах. Засыпая под сочным открытым небом детства, раньше пустынным, сейчас же полным самолетов и спутников, я прислушивался к гаснущей сытости и думал о женщине, которую видел позавчера утром, когда вышел в проулок умыться из бутылки, почистить зубы. Широкобедрая, сильная телом, она показалась из соседнего двора. Завидев меня, подняла руки собрать в узел волосы, и я увидел взошедшую грудь; отвернулась, пошла что-то искать. Широкая кость, но длинная шея, руки плавные. Вернулась и, прикрывая рот (видимо, не было переднего зуба), заглянула за забор. «Зачем она вернулась, – думал я, засыпая. – Почему не скрылась за платком? Она меня отметила. Спросить о ней Ахмеда? Но как он отреагирует? Как подступиться? Ахмед – добрый человек, но кто его знает, может, она его близкая родственница. Да и вообще соседи – почти родственники. Как быть?»

На каких только работах мы не пропадали. Везде и всюду я фотографировал. Делая эти кадры, я стервенел, спохватывался и давился стыдом. Но егеря подбадривали меня. Они любили фотографироваться.

3

Хашем не имел права оголять фронт в Ширване дольше, чем на две недели, да и трудно было долее снести эту каторгу. Как-то раз Аббас привел к Ахмеду мужчину – Кули́ – так представил его Хашему. «Хочет землю таскать». – «Тяжелая работа. Тебе надо?» Кули, изможденного вида человек с нехорошо горящими глазами, поспешно закивал. Хашем помолчал. Потом сказал: «Ладно». Кули оказался мужем Зейнаб, соседки Ахмеда. Месяц назад он вернулся из Курска, где работал на стройке – на холоде заливал бетоном полы промышленных ангаров; вернулся больным какой-то внутренней болезнью, которую врачи в России никак не могли определить. Он немного отлежался и теперь присоединился к егерям. Работал Кули плохо, еще меньше, чем я, а долю в оплате Хашем ему не сокращал. И егеря возроптали (я же свои деньги не брал, чем вызывал восхищение). Тогда Хашем придумал Кули должность кашевара, которая до сих пор была сменной. Кули теперь стал постоянным поваром, покупал продукты, заваривал чай. Он всячески старался услужить егерям и Хашему. А я видел, как ему трудно было возиться с готовкой, и старался помочь. Я придумал варить кулеш – пшенную кашу с чем Бог пошлет: сосисками, колбасой, рыбой. Егерям очень нравилось: вкусно и сытно.

Кули кланялся мне, это мне не нравилось. Дело в том, что еще до того, как Кули вернулся из России, я стал ходить к Зейнаб. Первый раз пришел из любопытства, принес конфет детям. Их у нее было трое, младшей девочке два года. Зейнаб обрадовалась, успела половину сластей спрятать, собрала на стол. Я отказался от еды. Заварила чай. По-русски она почти не говорила, а я молчал, только смотрел на нее. Она включила телевизор и уложила детей за занавеской. Черно-белый телевизор едва что-то показывал, звука не было совсем. Мы вместе стали настраивать антенну, дети выглядывали из-за занавески, смеялись, наконец утихли. Миска теплого риса, очень красивого, с шафраном, тающий кусочек топленого масла в центре. Чай. Треснутое блюдце. Я не желал ее поначалу и не собирался даже тронуть, я был у нее здесь только из интереса, чтобы просто посидеть и уйти. Я принес с собой фотоаппарат, но так и не снял крышку с объектива.

Она потянулась сама и всё сделала. Когда я уходил, оставив под подушкой пятьдесят долларов, Зейнаб целовала мне руку. Один раз, когда мы все еще лежали, в закуток влетела девочка с куском обслюнявленного хлеба. Она протянула его матери, но испугалась меня, и я скрылся под одеялом. Мать что-то тихо сказала дочери. После того случая я долго не приходил к Зейнаб. Она сама пришла к Ахмеду, принесла егерям вареной картошки. Плеснув в миску щепоть сахару (примета не велит уйти с пустой посудой), она посмотрела на меня. Я снова стал к ней ходить.

И вот вернулся Кули, я перестал ходить к Зейнаб.

Как-то раз я собрался в Насосный к Керри, который не знал, что мы неожиданно отчалили на шабашку, и сам хотел приехать в Ширван. Я провалялся до полудня, умылся. Но тут к Ахмеду зашла за солью Зейнаб…

В этот день в первые часы работы Кули подвернул ногу, вот почему вернулся домой. Когда он вошел, я снова спрятался под одеяло. Зейнаб закричала. Я выглянул. Кули выбежал и вернулся, припадая на ногу, корчась от боли, теперь с топором в руке. Размахнулся. Ударил обухом по столу, сел на кровать, закрыл лицо руками, плечи его затряслись. Зейнаб перестала кричать. Оделась.

Скоро вышел и я, оставив пять сотенных, рядом с топором, прижав солонкой.

Всю ночь я не спал, мучился. Видел снова и снова, с закрытыми глазами, как Зейнаб дотронулась до Кули, положила ладонь между его лопаток.

4

В Ширване один раз меня накрыло всерьез, и я задумался о смысле смерти. Мне приходилось хоронить родственников и видеть смерть вблизи. Сорвавшийся с пролета буровой высотный монтажник с животным воплем долго падал мне под ноги, цепляясь за снасти, белые пластинки черепа в кровавом месиве плоти и нефти. Старший брат уличного приятеля Игорька, первый парень на Артеме, семнадцати лет, ритм-гитарист на танцплощадке («Мы пьем до дна за тех, кто в море…», «Вот новый поворот, что он нам несет…», Hotel California, Ticket to the Moon), крепко надравшись, вышел с дискотеки – к морю проветриться и умыться, упал и захлебнулся на мелководье. Его нашли наутро ничком в прибое. Помню Игорька, как он бежал по улице в тапочках, будто старик, пришаркивая, и, завидев меня, истошно закричал: «Серегу убили!» Помню красивое мраморное лицо Сереги, не имевшее совершенно ничего общего с живым, поразительно похожее на слепые лица античных статуй. Причесанный – впервые в жизни я видел волнистые русые его волосы приглаженными, – перед моими глазами он взмыл в гробу с табуреток и поплыл по проулку, устланному ветками кипариса, повинуясь маршевым волнам рыдающего оркестра. Передо мной прошла щека барабана, вздрагивающая грязным пролежнем, набитым колотушкой, и всё кончилось. Еще раньше, в начальных классах, я пережил открытие своей личной смертности. Я провалялся целый день в истерике, то и дело заливаясь слезами при мысли, что когда-нибудь я исчезну вместе с этим огромным, страстно счастливым миром: мир без меня еще мне не был интересен. Отец без устали выдумывал утешительные меры – начиная от гена бессмертия до наручного прибора вроде часов, который будет ежесекундно диагностировать состояние организма человека и время от времени выдавать советы: «Выпить таблетку № 317». Или: «Внутривенная инъекция № 173». Страдания мои кончились, лишь когда, стараясь не подать виду, я спросил вечером Хашема: «А ты не боишься умереть?» – «Нет», – последовал мгновенный ответ. И в ту же секунду страх мой схлынул.

Сейчас же, в Ширване, я вдруг погрузился в физиологическую близость тленности, до блевоты вдохнул ее смрад. В тот вечер я съездил в город, купил телефонную карту, позвонил родителям. Ничего особенного мы не обсуждали. Мать ужасно волновалась: где я, что я, почему пропал так надолго. Родители не знали, что я отбыл на Апшерон, но они потребовали объяснений, почему мобильный мой отключен, а по московскому телефону квартиры в Толмачах отвечают новые жильцы. И сейчас не сказал, зачем им знать, что я был на Артеме и смотрел в выколотые глазницы нашего дома? Родители думали, что я где-то во Франции или Иордании – так сказал им Ленька, который зачем-то звонил им, тоже разыскивая меня: мол, это я ему сказал, что собираюсь с новой подругой в Монпелье или в Иорданию – искать клад тамплиеров. Я не припомнил, чтобы я при нем нес что-то такое, хотя с меня станется, еще в Беркли я мог выдумать историю про золото Русско-Американской компании, пиратски награбленное Резановым на «Юноне» у японских берегов и припрятанное в подвалах костела на улице Fulton в Сан-Франциско…

Так вот, поговорив с мамой, я вдруг понял, что месяц назад пропустил ее день рождения, не поздравил. Ничего, в общем, страшного, но это случилось впервые в моей жизни. Однако не из-за того меня накрыло. Точнее, не только из-за этого. Что-то такое мелькнуло в разговоре… Когда волнение ее спало, она вдруг стала равнодушно жаловаться на здоровье, на то, что пьет какие-то тяжелые лекарства, содержащие гормоны, но это единственный способ как-то бороться с щитовидкой. И что-то меня задело в этой безучастности… Я закончил разговор. Но через полчаса перезвонил и зачем-то признался, что я на Апшероне. Мама помолчала, потом спросила: «Ты был на Артеме?» Я промолчал. Молчала и мама. Мы поговорили еще ни о чем, и снова меня что-то кольнуло – вот это ее совершенно незнакомое для меня равнодушие – к себе, отчасти ко мне…

Следующий день я провел на аэродроме с Керри, ходили на море, осматривали насосную станцию, сидели в чайхане. Разговаривали мало, и Керри вдруг сказал:

– Ты неважно выглядишь. У тебя на лице написано слово «грусть». Левый глаз – G, правый – F.

– Да, у меня большой нос, – улыбнулся я.

Керри с ухмылкой хлебнул из фляги и протянул мне.

– Я просто снова вспомнил, что когда-нибудь мы все умрем, – сказал я и сделал глоток.

– С неизбежностью, – кивнул Керри. – Я тебя понимаю. Я тоже иногда забываю, что человек – хрупкое создание. Что он вдруг может – бац, и дух вон. Смерть надо побеждать каждый день. Помнить о ней и не трусить. Если сдаться страху, он сожрет тебя и не оставит жизни.

Вечером я вернулся в Ширван и беззвездной ночью шел почти на ощупь, высматривая едва светлевшую впереди дорогу. Наконец рыдания сотрясли меня, и я сел посреди дороги на землю, вытянул ноги, чувствуя ими теплый еще песок, и вот эта ласка теплоты – будто кто-то меня погладил всего – прорвала что-то внутри, и я завыл. Мне, взрослому, приходилось плакать, и рыдания как физиологический процесс были известны моему телу. Но тут со мной приключилось удивительное дело. Я заскулил. Тихонько. Потом обрадовался, что меня никто не слышит, и завыл, горько-горько, еще более расходясь от ужасного звука, рассекавшего меня на части. Мне было жутко от собственного воя. Я плакал, пока не отозвались шакалы.

Глава 30

Торг

1

В начале сентября стало ясно, что стройкой мы ничего не заработали, и Хашем засобирался в Кветту на соколиный базар. Я попросился поехать с ним и Аббасом.

Перед тем как отправиться за шахинами, Хашем провел инструктаж, из которого я понял, что главное – когда у нас будут серьезные или не слишком неприятности, то есть когда нас начнут убивать, тогда нужно будет срочно прикинуться лежачим – впасть в медитацию и вместе совершить зикр, войти под его молитвенную защиту. Я занервничал и попросил Хашема дать потренироваться. Он достал кеманчу, несколько раз провел по струнам, дав верный настрой, – и мы запели, загудели: «Иль-Алла…» Получалось вроде сносно, но о правильной технике дыхания речь еще не шла, я слегка задыхался и скрадывал одышку через нос.

– А как тебе вообще в голову пришла мысль соколами торговать?

– Случай. Ловчий самостоятельно предпочтет сокола поймать или выкормить, сам вынянчит. Разводить невозможно, с хубарой-то у меня чудо получилось, а вот с соколами такого не провернуть. Соколы ухаживают за самками в воздухе. А хубара ухаживает на земле. Ты помещаешь ее в просторный вольер, под сетку с бортами в рост человека, можно не скупиться – гектар покрыть, повязать. У меня парни так сети плести научились – весь Ширван заплетут. Там, под сеткой, хубары и любятся. А сокол в высоту живет. Высоту сеткой не покрыть. Но когда я стал потихоньку выпускать хубару в Ширван, тут же и соколы объявились. Хубара для них живец. Я стал их отлавливать и заниматься с ними, на турача, на утку. Да и егерям забава: красиво над озером птицу погонять. Не всё же им воздушными змеями баловаться. Потом появились разведчики-арабы. Аббас язык за зубами держать не умеет. Свою голову другу не пришьешь. Он брал шахина и пускал в разные места, думал, тот ему алмазы в зобу принесет. Есть тут у местных сказка…

– Слышал я ее от самого Аббаса.

– Аббас взрослый человек, образованный. А от нищеты в глупость поверил. Решил алмазы поискать. Трех шахинов зарезал – сначала мотался с ними по степи, по предгорьям, по всей Мугани, потом горло вспарывал, в зобу искал – и зашивал шов. Когда арабы приехали, они его на базаре с шахином увидели. Недорезанного продать решил. Так он их сюда привел. Искали они хубару, я им не дал, скрыл птицу. Предложил соколов. Купили. Был с ними один парень-проводник, местный. Он мне и рассказал про соколиный базар в Кветте. А я вспомнил Афанасия Никитина, как через Баку в Исфахан купец русский прибыл и там арабского скакуна купил, чтобы вести его в Индию. В Индии лошади были нужны для армии, на одних слонах не ускачешь. Однако для лошадей климат там неподходящий: плохо разводятся и часто гибнут. Так что купец раз в пятнадцать выше цену за скакуна заломил. Так и я решил с соколами поступить. Здесь я их бесплатно ловлю. А там продаю за деньги.

Про саму Кветту Хашем рассказал вот что.

– Путь туда прост и неживописен. Редколесья фисташки, алычи, миндаля перемежаются степью и полупустыней. Воды мало, это проверил еще Александр Великий, понеся в Белуджистане многочисленные небоевые потери. Кветта – город по преимуществу пуштунский, одеваются там в капусту из накидок, носят плоскую шерстяную шапочку, есть у меня одна запасная, у Аббаса должна своя сохраниться. Кстати, все отпускаем бороды, Аббасу передай… Мужчины там красивые, женщин под паранджой не разглядишь… Много беженцев из Кандагара. Народонаселение сосредоточено в Кветте и окрестностях, ибо кругом гористая пустыня с брызгами оазисов у подножий хребтов. В городе нет ничего интересного для европейца, кроме геологического музея с коллекцией миоценовых окаменелостей, самая главная – ископаемый кит. Я мечтаю найти, как Ефремов в Монголии нашел динозавров, кладбище ранних млекопитающих. Приличный заработок, Британский музей хорошо платит. Местные божатся, что в пустыне где-то есть могила-лежбище гигантских скелетов человекообразных существ. Что, мол, в этих как раз краях и обитало племя великанов, праотцом которого был сам Ишмаэль. Изгнанный из Междуречья, прародитель всех мусульман был гигантом, мог оглушить слона и разорвать тигра. Ишмаэль взращивал великие сады на берегу некогда простиравшегося на краю пустыни озера, откуда он и вылавливал для пропитания тех самых гигантских рыб, скелеты которых выставлены в музее. Но в пустыне под Кветтой местные племена якобы находят и гигантские человеческие скелеты. Предупреждаю, когда ты услышишь там подобные сказки, не улыбайся. Если бы ты жил под одними звездами, твоя голова скоро бы наполнилась еще и не такими галлюцинациями. Скудость жизни взращивает болезненность воображения. «Тысяча и одна ночь» – со своими магами и семьюдесятью в третьей степени кругами ада – сухая инструкция по сравнению с устным фольклором пустыни… Помню, на рассвете въехал в Пенджаб – «Пятиречье», самую орошаемую и, значит, самую обитаемую провинцию Пакистана. Потянулись, завращались ромбами, параллелограммами водные лоскуты рисовых полей, деревни, эвкалиптовые рощи – все стулья, и столы, и кресла в тех краях из эвкалипта. На полях многоточьем сторожат в воде цапли. Водитель включил музыку – побудка муллой в автобусе. Рассветное солнце залило поля, заслепило. Дети на улицах необыкновенно красивые – глаза в пол-лица, но малышей родители еще украшают хной, румянами, тушью, отчего иного ребенка можно испугаться. Будем проезжать Лахор, ученую столицу Пакистана. Пакистан не однообразно враждебный, там можно найти друзей. Если у нас будут проблемы, а они у нас будут, мы четко говорим, что мы суфии, что соколы – это не для продажи, а для суфийского ритуала в честь Симурга, когда отпускают на волю царских птиц. То, что ты русский, это всё равно. Им главное понять, где у нас граница между Аллахом и шайтаном проходит: через живот, через сердце, через голову или через яйца… Если, как у суфиев, которых они все-таки недолюбливают, через сердце, то это может оберечь: сердце для них область неясная – слева ли оно или под грудиной. А вот где яйца, все точно знают.

– Расскажи еще про те края. Довезем ли соколов?

– А куда они денутся. Главное – кормить их поменьше. Я когда первый раз ехал – старался подкармливать чаще, думал так смирить стресс от переезда. Но ничего подобного. Они едят в дороге и гадят от расстройства, а клетки чистить не всегда удобно. Антисанитария, как ни крути… Так что как поедем – на диету посадим. Раз в три дня только будем кормить. Балобаны там тоже перелетные, они мигрируют вслед за хубарой. Сейчас, когда хубара исчезла, соколы в Белуджистан тянутся по привычке, но всё меньше и меньше. А раньше, случалось, из Северного Казахстана, по сути из Сибири светлые кречеты увязывались за хубарой. И что там начиналось! Стоило только кому-нибудь из местных ловцов увидеть кречета или только заподозрить (а это без бинокля легко, а если с биноклем, то марево на изрядном расстоянии расплавляет картинку до неузнаваемости, и уже цаплю не отличить от воробья) – так весь Белуджистан по одному только посвисту отправлялся ловить призрачного соколика. Каменистая местность, в которой сотня долларов калыма может подарить такую невесту, что Софи Лорен могла бы стирать ей сорочки, воспламеняется от мысли, что где-то в небе над ней парят три килограмма пернатого оружия стоимостью тридцать – сорок тысяч…

…В Кветту мы так и не поехали: накануне отправки в Ширван утром примчался Керри, предупредивший о нашествии шейхов.

2

Хашем читает «Бесов» и думает о Принце. «Принц – это Нечаев, у которого вместо справедливости и народной воли – он сам. Знать это много полезней, чем знать о том, что Принц предпочитает Land Cruiser и Toshiba. Или что Принц и его охранники часто надевают женские одежды, чтобы остаться неузнанными. Или что Принц ненавидит музыку».

Из чего бы он вновь составил привольную жизнь, память о которой теперь полна забытья не меньше, чем утроба матери? Снова часами носиться по пустыне на золоченом Gelandenwagen’e, обожать манго в любых количествах, постоянно слушать BBC, неотрывно, один наушник всегда в правом ухе; огородничать, обожать клумбы с исполинскими подсолнухами, запрещать женам пользоваться электроприборами, соревноваться с гостями в устном счете трехзначных чисел, давая всем подряд фору в виде калькулятора?.. Нет. Ничего ему это уже не мило. Любая воля теперь – смерть. А в ценности ее он уверен куда менее, чем любой из его шахидов. Но что теперь?..

Теперь Принц умывается. Свет и тьма начинались с тумана пробуждения, и где бы он ни спал, он словно выпрастывался из земли, из тяжести ее, влекущей забытьем; во сне ему казалось, что он просачивался в недра. Всегда в землянках, хоть он и спал всегда на людях, при телохранителях, он просыпался от одиночества, оно его будило, вынимало голову из земли в сознание. Под землей несладко. На свету проще, легче умыться, легче опорожниться, после стакана воды и таблетки, вложенной в финик, который разжевывает с омерзением. Вообще со здоровьем теперь одни проблемы. Два месяца назад у него чуть не лопнул мочевой пузырь. Вот что значит спать на земле, а не на женщине. Теперь он полюбил катетер как отдельную от тела часть, дарующую ему облегчение, замену ему наслаждения. Он давно не был с женщиной, ему теперь это мало нужно, но он всё еще вспоминает ту негритянку, наложницу, которую ему подарил брат Салем в Ливане: в первую ночь он ее не тронул, только позволил ей приготовить ему чай. Пока она кипятила воду, споласкивала чашки, он достал кисет с гашишем, вычистил трубку в пепельницу с вычеканенным павлином, забил, стал прихлебывать чай: он всегда прихлебывает чай с куревом, это смягчает дыхание. Он курил и смотрел на нее, как она двигается, как течет ее тело, и не мог насмотреться. Теперь катетер – его женщина. Гибкая нежная силиконовая трубка, почти не царапающая воспаленную уретру, давно безболезненно минующая игольное ушко сфинктера, – вот его женщина, его верный партнер по телесному наслаждению. Отлив, он вытряхивает пузырек с раствором серебра в ковшик, стоящий на таганке спиртовки и, выждав, заправляет из него клизму. Теплые чернила вливаются в мочевой пузырь, и обратное движение жидкости через насильно открытый сфинктер всегда создает слегка ошеломляющее ощущение непроизвольного мочеиспускания… И это тоже наряду с омовением непременное утреннее наслаждение. Днем, часа через три, когда он снова прибегнет к катетеру, из него пугающе прольется иссиня-черная моча, чуть светлея на излете, и он наклонится и присыплет кляксу, растерев в руке куски сухой земли.

3

В одну из ночей на соколиной охоте под Кветтой Хашем встретил Принца. Он вышел на окраину лагеря послушать залитую луной пустыню. Нашел среди каменных ступеней, среди щебенистых уступов зыбящуюся песчаную косу – тихо-тихо лег плашмя на жесткий песок, который чуть плывет под ним. Раз, другой ему приходится грести руками, но вот он прижимается щекой к холодной скуле барханчика, слушает всю пустыню сразу, слышит, как песок пересыпается, как то тут, то там, где-то в изголовье, разлетевшемся в пустошь, не бесконечную, но достаточную, чтобы сгинуть, – шаркнет ящерка, полоснет змея, что-то стукнет камешком внизу, но он всё будет лежать, лежать, пронизываясь мертвым холодом пустыни, вливающейся ему в пах, в грудь.

Пустыня делала его своей частью, песчинкой, и так отождествляла с собой – плоскостью, куском земной коры. Внутри него царила луна, подкатывалась под кадык, освещая сухую гортань – каменистую, в изломах, скудную, немую. Какой звук ее озарит? Луна уже не текла по пустыне – стояла высоко в зените, сжавшись в чечевичку зрачка. Обычно так его застигал патруль – заслышав шаги, он начинал бормотать молитву. Охранники присаживались на корточки, ждали, когда он закончит молиться и пойдет в сторону лагеря; их рации шуршали помехами, хрипели позывными. Но в одну из ночей вдруг что-то широко срезало воздух над ним, неожиданное движение неба озарило его. Он поднял голову. Перед ним сидел большой сокол с обрывком поводка на лапке. Седое перо стройно текло по птице. Над плюсной торчало небольшое выбившееся перышко.

Тогда Хашем кое-что понял. Сокол был доказательством. Необъяснимым, но предъявленным. На какую птицу хотел бы походить пророк?

Добыча, с которой в ту ночь вернулся Хашем, сопровождаемый радостно вопящими охранниками, была крупной.

Сощурив припухшие со сна веки, Принц посмотрел ему в глаза и опустил руку на плечо. Хашем поднял подбородок и, развернув у бедер ладони, выпрямился изо всех сил. Сколиозная спина его хрустнула. Теперь они были одного роста.

Даже краткая биография Принца приводит к выводу, что основа его драмы – в отверженности, в конфликте с королевской семьей саудитов.

Арав скуден и немногословен. Достаточно сказать: нет Бога, кроме Аллаха.

Пустыня скудна, человек в ней скуден. В пустыне незатейливы чувства, незатейливо зло, незатейливо добро. Так что коварство в пустыне – род искусства. Искусство трудно осудить. Особенно если оно служит власти.

Принц разговаривает с наложницей, курит гашиш, пьет чай, который ему подливает рослая, как водопад, девушка.

Так на какого зверя хотел бы походить пророк?

Глава 31

В Персии

1

Каждую пятницу вечером Хашем читает полку стихи. Про себя я называю это дело радением: сначала мугам, потом медитация, затем зикр – молитвенное пение и напоследок – чтение стихов, не менее молитвенное. Перед радением Хашем лично забивает и разделывает барана. Во время чтений жарится мясо, которое до сих пор мариновалось в луке и зернах граната.

Егеря слушают. Берегут костер – сухая лоза, кора, сучья ветел, тростник, натащенный с озера, разломанные ящики, захваченные с сальянского базара, занозистые, работать в рукавицах. Не было еще праздника на Апшероне без шашлыка, без сладковатого запаха свежей убоины, праздничного аромата. Четыре барана в месяц. Радение затягивается до рассвета. «Пастуший жертвенник курится – пряный дым вдыхают небеса…»

Хашем на веревке приводит барана, закупленного Аббасом, который давно уже отказался от мысли убедить Хашема держать собственную отару: в пределах заповедника выпас скота запрещен. От Северного кордона до кордона Святого Камня за ними увязывается сторожевой пес Алтай, короткошерстная овчарка, лишенная ушей и хвоста, чуть приволакивающая заднюю ногу.

Баран тряско колыхается всей свалявшейся грязной коричневой шкурой, густой настолько, что для того, чтобы прощупать у такого жир, требуется сноровка; баран или упирается, почуяв, или идет как ни в чем не бывало, но если и упирается, то всё равно так же, как и бесчувственный, складно валится на бок, вздыбливается ногами под коленом Хашема. Тот, сжав зубы, отчего проступают желваки, теперь сильно дышит, рукой зажимает барану морду, сбрасывает с длинного узкого ножа ножны, как температуру с термометра; и, сбросив, заворотив барану голову, что-то ищет у того под горлом, в то время как открытые глаза барана смотрят ровно, будто ничего не происходит, – и вдруг прижмуриваются и мутнеют, когда кровь темно сходит на землю из открывшейся раны; баран трясется, дрожь отдает в колено, идет по бедру в пах, я придвигаюсь ближе, отшвыриваю дернувшегося было Алтая, задвинув ему в шею лодыжкой. Хашем, смеркнувшийся всей своей грузной волосатостью, нечесаностью, блуждающим взглядом, выпрямляется – и страшно проступает на губах улыбка, тает, он встает, бросив на землю нож, и окровавленными пальцами, не отрывая взгляда от барана, принимает у меня прикуренную сигарету. Мертвый баран начинает бежать, сначала дергаются задние ноги, затем спазмы с необыкновенной мерностью, отчего пугается Алтай, охватывают его всего, сначала замерев, будто желая куснуть, и после, отойдя в сторонку, отвернувшись от барана, теперь лежащего тихо с уже пропавшими совсем глазами; кровь намочила землю, под ним по грязи копытами прочерчены аккуратные бороздки-дуги.

Я смотрю, как Хашем, отдышавшись, поднимает барана в ремневую петлю, к перекладине; три жерди – футбольные ворота, но чаще егеря здесь выбивают ковры, стащенные со второго этажа из лекционного зала. Я смотрю, как Хашем тщательно заметывает ногой, присыпает кровь, завернувшуюся в пыль, смотрю на черную кровь и, вспоминая вчерашнее приключение, думаю: «Страшно, как же страшно по первому разу заблудиться в безлунную ночь в Ширване: черная степь, черное небо, низкую слезящуюся звезду принял за сторожевой огонек, дрожащий в горячей толще воздуха, который перемешивался с ночью, я спешил к огоньку, а он подымался над незримым горизонтом, и, когда я понял, что это звезда, – побежал сломя голову, и падал, и снова бежал, пока не услышал море. Но как сладко я тогда заснул – в зарослях тамариска, под шум волн, под шакальи всхлипы, утром вся грудь в пестрых мотыльках… или мелких бабочках: треугольные белые крылья, покрытые красными брызгами, посмотреть по определителю, узнать имя».

Призрачно тая в сумерках белесыми пленками, освежеванный баран жилами простирается в беге к недрам.

Иногда Хашем читает и свои собственные стихи. Он их называет «Случаи»: небольшие миниатюры нехитрого содержания, которые произносятся им нараспев.

Хашем объяснил, что для того, чтобы понять стихи Хлебникова, он попробовал переписать их прозой. Когда он создал подстрочник, ему стало удобней разбирать их, яснее видеть, что за ними. При этом Хашем тщательно старался не утратить ни изобразительной мощности, ни поэтической метафорики и образности. Только распутать запутанный напрасно клубок. Способ переписывания стихов прозой в случае Хлебникова показался ему очень эффективным. «С Мандельштамом так не получится ни за что, – говорит Хашем. – Я никогда не переводил Мандельштама – гиблое дело, ибо смысл его стихов более, чем чьих-либо еще, находится в самом звуке».

Когда мы, спасая хубару от шейхов, эвакуировали птиц на Ашур-Аде, у нас в пути было немного времени, и я провел ревизию своих записей переводов Хашема. Я выспросил у него все темные места и считаю необходимым привести здесь часть списка стихов Хлебникова, на которых Хашем был особенно сосредоточен благодаря архиву Абиха.

МОРЕ

Синие шаланды рушатся в зеленые пенные глубины. Свистать всех наверх! Ветер хлещет по щекам удалых моряков. Спущен парус, судно скачет галопом. Волны скачут – дочки моря. Берег несется мимо. Море беснуется. Пощади! Вздымаются водные кручи, разверзаются овраги. Море встает мутным, полным солнца утесом, замирает, и по нему медленно течет пена. Туча бугаем кроет молочное облако. Густой снег с туманом надвигается мраком. Ширь моря катится от горизонта к горизонту, в небе нависает тьма, прорва моря кружится, волны вздыбливаются кубарем. Море торгует могилами. Море хандрит, грезит штилем.

Лодка наша летит по морю. Пена срывается с волн. Море плачет, море стонет, гром грохочет в небесной черноте. Когда же закончится буря, когда стихнет ветер? Ветер разметал в воздухе невод, тучи вытесняют небо. Свистать всех наверх! Славьте ветер! Славьте море! Судно трещит. Молитва – наш щит от ветра. Ветер снова ударит лапой циклопа, снова взовьется волна, возрастая в древнем гневе, снова обрушится на лодку.

Завтра море станет солнечным и смирным. Прочь буря, прочь! Но сейчас черен юг, ночь пришла: нам каюк пришел.

Судно бьется, волны скачут в небо, будто псы борзые перед хозяином, на вытянутой руке держащим зайца за уши.

Волны грозят и людям, и морской пустоши. Они полны древней злости, полны скуки.

Моряки молчат и молятся.

ПАСХА В ЭНЗЕЛИ

Темно-зеленые, золотоокие всюду сады – сады Энзели, полные апельсинов и горьких померанцев: шары восходов и закатов озаряют темные ветви. Здесь растет хинное дерево с голубой корой, по ней в галактику ползут улитки.

На Апшероне не растут померанцы, на Апшероне полно рыбы, безумные водолазы с острова Нарген вглядываются в усатые глаза сомов, белуги.

В Энзели тихо и темно в синем небе. Луна, цыганское солнышко, восходит в молочный зенит. Бочонок виноградной водки на пир несет слуга-армянин. Братва, обнимаясь, горланит: «Из-за острова на стрежень»; справляет новую свадьбу Стеньки. До утра не молкнут раскаты песен.

На рассвете «Троцкий» гудит у причала: прибыл. Я остался доспать под шум прибоя.

Утром при пробуждении ворона прочертила криком небо, села в крону апельсинового дерева, воспела покой в родной России. Калмыки считали, что на гербе изображена ворона. Так и говорили: «Дай мне денег с каргой!»

В зеленых водах Ирана, в каменных водоемах, где плавают огненные рыбы и отражаются деревья бесконечного сада, я вымыл ноги, усталые в Харькове, покрытые ранами Баку, высмеянные уличными детьми и девицами.

Я, назарей, в ущелье Зоргама отрубил темные волосы Харькова, Дона, Баку. Темные властные волосы, полные мысли и воли.

Весна 1921

ИРАНСКАЯ ПЕСНЯ

Река Илия полна зеленых струй и каменистых перекатов. В глубоких местах на краю бочагов светлеют сваи. В зной вода сладкая. Хлебников и Доброковский минуют суводь, бредут вдоль берега, высматривая нерестящихся судаков. Доброковский стреляет в рыб из маузера, Хлебников достает добычу. Вдруг огромный судак взбрыкивает в руках Велимира и спинным плавниковым шипом рвет ему ладонную мякоть между большим и указательным пальцами. После друзья варят уху и долго наблюдают за аэропланом в низком небе. Отдыхают сытно. Закат смежает сознание неба. Доброковский и Хлебников смотрят на проступившие вместе с глубиной звезды. Их лица озарены тихой усталостью. У одного усики, каменистые скулы. У другого долгое бородатое лицо, стихия назорейской лохматости владеет его нимбом, рука завязана окровавленным платком. Хлебников говорит: «Прежде чем дойдет черед до всеобщности человеческого счастья, я обращусь в прах, и ты обратишься в прах, мы вместе устремимся в известняк. Когда ликующая толпа пронесет знамена, я проснусь в земной коре, мой пыльный череп, полный земли и корней, затоскует. Топка будущего сейчас маячит передо мной. Пусть чернеет трава! Пусть каменеет речка!»

Май 1921

НОЧЬ В ПЕРСИИ

Берег моря. Небо. Звезды и покой. Я лежу. Под головой подушкой дырявый сапог моряка Бориса Самородова. В 1920 году он принял от взбунтовавшейся команды управление канонеркой и привел ее в Красноводск. Никто из офицеров не погиб: заключенные мирно в трюме, они дождались свободы.

Темнеет стремительно, как для бабочки в закрытой ладони.

«Товарищ, помоги!» – зовет черный, как чугун, иранец, поднимая с земли хворост. Я затянул ремень и помог взвалить.

«Сау! Спасибо!» – сказал старик, исчез в темноте.

Я лежу на берегу и шепчу в темноте имя Мехди, Спаситель.

Жук, прилетевший со стороны шумящего моря, дал два круга надо мной, и запутался, и внятно сказал знакомое слово на языке, понятном обоим. Он твердо и ласково сказал свое слово.

Довольно! Мы поняли друг друга! Темный договор ночи подписан скрипом жука. Крылья подняв, как паруса, жук улетел. Море стерло и скрип, и поцелуй на песке.

Но так было! Это верно до точки.

1921

ТИРАН БЕЗ ТЭ

<1>

Бог! Бог! С гор спустился пророк. Толпа пред ним кричит и дышит стоном.

Цветочный пророк рассек толчею. Буйвол отступил бы перед ним. Дыхание Бога пророк роздал людным улицам. Торговцам грозил цветком, как жезлом. Золотая овчина, черные волосы водопадом, грудь смуглого золота выпукла гордым желудем. Черные глаза полны грозного и веселого Бога – вот он весь. Стога звездных полночей, птичьи дороги, голоса созвездий и молитв скрываются в его волосах. В руке пророка лебединое перо, подобранное в полете над горами.

Чугунный вол венчал посох пророка. Черные солнца горели в глазах. Вот! Вот! – кричали пророки, выбежавшие встречать своего сына.

Его принял ветер, его приняли священники гор, его приняли цветы, рощи, дубравы, облака, чайки, деревья спели ему благовест.

Только дева Ирана его не признала. Стояла поодаль, смотрела сквозь туман чадры.

<2>

Сломались крылья, и я упал в заснеженный терновник. Я обратился за помощью к старым друзьям – к горным богам: «Спасите, товарищи».

Крылья скрывали меня палаткой, лиса грызла их перья.

Я лежал неподвижно среди гор, к которым шел пароход «Курск» – по пенным волнам, под синим небом. Капитан читал на мостике книгу «Завоевание хлеба».

Я покоряю небо и море, они целуют меня глазами.

Сады вскормлены моей кровью, горами стали мои крылья.

Лодочник перевозит меня за вздох.

<3>

Я умею скакать наравне с созвездиями. Я антипод Степана Разина. Он разбойник. А я – дух слова. Я пересек судьбу на «Курске», я плыл на пароходе «Курск» поперек судьбе, а Разин вдоль. Он утопил деву Ирана. А я спасу! Я оседлаю звездное созвездье скакуна и опровергну Разина. Всё у нас с ним ра́зно! Он грабил и жег, а я обожествлял собою слово. Пароход нес меня через рот залива против ветра. А Разин сдался парусу, ветру. Он утопил деву, а я ее выну, спасу! Увидим. Время не любит удил и до поры не откроет рот.

В пещерах гор живут боги. Голубые мотыльки покрывают их ноги.

«Мы, обветренные Каспием, алокожие великаны, славим волю и безбожие. Пусть замолкнут наемники, чья присяга морю лжива. Пусть грянет морская песня. Ветер, запевай!»

<4>

Белые очи богов плывут по небу над белыми горами. Поет ветер с моря. Земля поет.

Глаза грозных богов гонит ветер овцами гор по выгону мира. Пастух людских бед стоит поодаль, его мысли снежны: кремниевый мозг, синий лоб, очи в кручах. Снежная ветка шиповника мыслит. Ветер – пастух божьих очей.

Гурриэт эль-Айн – Мадина – Тахирэ – сама влезла в петлю, повернула голову к палачам:

– Больше ничего?

– Вожжи и олово в грудь жениху!

Это ее мертвое тело: снежные горы.

<5>

Ноздри гор втягивают запах Разина, несомый ветром с моря.

Я еду. Пыточный ветер в спину.

<6>

Полк узеньких улиц. Сквозь них пройдя, я исхлестан камнями! Голову закрываю обеими руками. Булыжные плети высекли плечи! Все смотрят на меня, мне больно.

Богоматерь перевязывает мне раны.

<7>

Рынок вечером: «Вареные яйца! Вареные яйца! Покупай! Покупай! Лови! Лови!»

Ласточки в глазах. Свет золотой – масло вымени белых небес, корова распространяется в космос. Костры. Огни в глиняных плошках.

Убитого быка несут на палках. Ночь тенями пляшет. Голубые кувшины, лотки со льдом – каменоломня синевы, свалка неба.

Бурлак небо волочит на землю. Зеленые куры, скорлупа красных яиц.

Толпа блистает глазами, стучит четками, как на трубе клапанами, по-русски не знает.

И пошел я в лес напролом, запыхался, шубу настежь, свалился под древо на зеленую овчину травы, боги камней прозрачно рухнули вслед за мной, я содрогнулся их размером.

<8>

Дети пекут улыбки глаз в жаровнях ресниц и дают прохожим. Мальчик-калека, сухоручка, тянется к прохожим у мечети.

Женщины, закутанные в черное, несли над головами бутыли с вином.

– Дайте попить!

– Лень нам.

От встречи со мной вспыхивают испуганные черные красивые глаза над покрывалом.

Женщины носят себя в темнице.

Ок! Ок! Я пророк!

<9>

Полночь. Решт заснул. Души мертвых плавают в садах молитвы.

Весь вечер перед нами висели бритые головы персов.

Блудницы, подняв покрывало, зазывали людей отдохнуть.

Рыжие шакалы маячат зенками в кладбищенских потемках, по задворкам садов дразнят собак такой перекличкой: «Фрау, гау! Га-га! Га-га!» – это черта сыны скачут в садах.

<10>

«Ре́ис тума́м донья́» – так мы посвящаем любого в Председатели земного шара. Есть мечта сделать каждого в нашей стране Адамом, выпустить в мир корни небесного рая!

Всем одеться в белое, апостолами выйти в горное ущелье к водопаду, длинным неводом на шесте ловить форель, каждому вложить слова в уста: «Я – Бог!» Вот такую страну нам создать!

<11>

Весна дарит из моря мертвых сомов. Море выносит на скатерть берега обед из уснувшей рыбы для собак и пророков. Брать только ту рыбу, что жабрами спрашивает немо. Три мешочка икры я нашел, испек, встал сытым. Вороны с горлом гремящим поднимаются в небо. Море дышит, шумит, поет рыбам «вечную память».

В этой стране время берет у крови алые чернила. Календарь уже в преддверии Троицы, но еще алыми пятнами – зимней красной листвой железного дерева алеют леса, уже широкие сочной зеленью. Не терпится дереву стать знаменем пророка. Золотые чернила весны опрокинуты в закат.

О, пророк! И дереву – знаменем быть.

<12>

Сегодня я в гостях у моря, широка песчаная скатерть, собака копается в соме поодаль. Оба ищем. Грызем. Смотрим друг на друга. Снова нашел икру, нацедил в завязанные рукава невода-рубахи мелкую рыбешку. Хорошо! Лучше, чем у людей в гостях.

Из-за забора: «Урус дервиш, дервиш урус!» – кричит мне мальчик.

<l3>

Косматый лев с мечом в лапе отражается в изумрудных изразцах.

Дева-солнце ласково закатывается на львиное плечо.

<14>

Хан Халхала сладко втягивает в ноздри аромат розы и всматривается в лиловую даль. Горы ниспадают грядами к морю. Лоскутным одеялом простираются ровные и кособокие прямоугольники рисовых полей, окаймленные строем кипарисов. Там и там блестят ломти зеркал.

«Я плохо знаю по-русски», – говорит хан. «Зачем ты бродишь по деревням? Нехорошо!.. Уже пятьдесят лет, как Азия стала русской. Россия – вождь. Хорошо! Толстой был великим человеком, русским дервишем. Как Зардешт! Очень хорошо!» – говорил хан, пьянея от хоросанской розы. Босой, в белых одеждах, он смотрел на просвечивающие дымчатой далью перевалы.

С крыльца ханского дома можно шагнуть в горы. Крыльцо устлано коврами, ковры стекают с перил, с ковров хан любуется разложенным по подушкам оружием: шашки, винтовки. Поодаль за забором нагорные могилы предков.

Ханскому сыну слуга чешет пятки, парень хохочет, дрыгает ногой, норовя попасть слуге в лицо.

Карой за это Доброковский в гостях у хана за обедом красочно надел хозяину блюдо с помидорным соусом, еле мы оттащили красноармейца-художника от хана. Костерин затем долго увещевал хана, утишал, утешал его лаской; хан же потом помнил не ласку, а маузер Доброковского, наши ружья.

В одном белье хан ходит беспечно по саду или копается в огороде.

«Беботеу вевять, – спела славка. – Беботеу вевять».

Каменное зеркало гор отражает мир. Я на горах. За ними зеркало моря блистает отражением солнца. Отсюда навстречу Волге текут реки в те же морские просторы. В море я черпаю волю.

Здесь, среди гор, человек сознает, что зазнался.

Скачет река, шумит, стекленясь струнами, волосами по буханкам камней. Лопухи по берегам высятся в рост человека.

<15>

В долине дома похожи на людские черепа, каменные ограды охватывают венки садов. В чайхане пустыни, на скатерти ее пышет медный чайник солнца. Голодные глаза армянских детишек пожирают шпанскую черную вишню.

Я спал этой ночью на корнях инжира. Множеством лбов бараньих они сталкивались под моими ребрами в земле, сражались за дорогу.

Дерево есть медленность материнской тоски.

Учение давит мне плечи. Ученики еще не родились. Пророк еще нем. Дерево вечности делает шаг. Сыплет листвой столетий.

Чертеж? Или дерево? Я спал под ним на корнях, усталость меня целовала. Белые кони паслись на биджарах.

– Эй, сынок! Кушать иди, – позвал меня знакомый дезертир. Мы вместе были в Реште в отряде, но скоро товарищ соскучился по миру и дому.

«Белые кони – снежные лебеди неги и спеси», – думал я, когда вкушал угощенье: чай, вишни и рис. Два дня я шел через лес, ел одну ежевику, слушал пение славки:

– Беботеу вевять!

Так приветствовала птица Председателя земного шара.

<16>

Птица поет на ветке беременной вечности. Черные львы ночи жрут мясо тьмы.

Лес полон призраков. Нагая плясунья стоит на ветке, одна нога вздета в крону.

В листве плывет дикобраз, блестит его пролитая игла. Зачиню перо, зачиню иглу, сяду писать новые песни.

Устал я, устал. Обнимаю винтовку, прижимаю мешок с рукописями.

В кустах лает шакал.

Я лег на дороге, на перепутье, раскинул ноги, руки: под головой у меня винтовка и остров травы.

Видения ночи. Черные львы бродят, рычат. Плясунья мается на ветке. Наряд черных кружев. Сколько призраков!

Игла дикобраза снова длинно блестит в лучах, ждет моих новых песен. Я очень устал, со мною винтовка и рукописи. Лает лиса за кустами.

Живою былиной я лег на развилке, раскинул по-богатырски руки. Звезды смотрят в душу с черного неба. Сразу заснул.

Проснулся, смотрю – кругом надо мною на корточках дюжина воинов. Партизаны-дженгелийцы курят, молчат. За плечами винтовки, патроны на груди в патронташе – духовые трубы винтовочного орга́на. Повели, накормили, дали закурить. И утром вернули ружье.

Кусок сыра дал мне партизан на прощанье.

– Садись, Гуль-мулла, – так позвал меня лодочник Али-Магомет и добавил, пристально глядя в глаза: – Я знаю, ты кто.

– Кто?

– Гуль-мулла.

– Священник цветов?

– Да, – смеется Али-Магомет.

Мы несемся по зеркалу залива мимо снастей и пароходов «Троцкий» и «Роза Люксембург».

«Лодка есть, товарищ Гуль-мулла! Садись, повезем! Денег нет? Ничего. Так повезем! Садись!» – наперебой у причала звали лодочники.

Я сажусь к добродушному старику, он рассказывает мне о Турции.

Весла скрипят и плескаются. Баклан пролетел. Из Энзели мы едем в Казьян.

Нету почетнее в Персии, чем быть Гуль-муллой, казначеем золотых чернил весны. Я готов лету отпустить свою кровь, а взамен мне нужен лишь теплый песок, чтобы спать у моря, наслаждаясь ночью.

Конец 1921, 1922

2

Кордон Святого Камня восходил над горизонтом темным облачком тутовой рощи. Дыхание уже тяжелое, спортивное, продувное – из носа в рот, из носа в рот, сознание слышит шум заведенного выдоха, как отдельную от тела ритмичную вещь, зной жмет плечи, жжет шею, пот высачивается из-под обода кепки, соскальзывает и маячит капелькой по козырьку. Срывается. Срывается. Рощица приближается жидким строем: шелковичные черви оказались столь прожорливыми, что почти не оставляют дереву шанса вырасти. Хашем и егеря еще не научились разматывать шелк. В июне половина коконов уже оказалась прогрызена.

Кроме рощи хартута – объеденной черной шелковицы и четырех огромных опознавательных таблиц астрильдовых (Estrildidae), вьюнковых ткачиков, носастых ярких воробьев, выцветших на стенах сторожки, на кордоне Святого Камня имелась еще одна примечательность: дромадер. Не задействованный в хозяйстве, ходивший, стоявший, лежавший то надменно, то печально, верблюд весь был покрыт стихотворной вязью, выполненной химическим карандашом, запасы которого каким-то образом сохранились у Хашема. В школе химкарандаш был ценностью. Мы натирали порошок из его грифеля о картон, нулёвую наждачную бумагу или – для большего калибра крошева – стесывали бритвой «Нева». У Хашема в сарае обгрызенные карандаши были наперечет и лежали в одной коробке с пятью канцелярскими перьями c тисненым штампом Das Drittes Reich («Третий рейх»). Трофейные перья были также из детства, ими когда-то писали мои родители, выменявшие их после войны на что-то у немецких военнопленных. Хашему они обошлись в перочинный ножик «Белка», у меня оставался еще пяток; пропали, пропали. Сейчас они выглядели как новенькие, будто только из машины времени, я долго разглядывал их нержавеющие поверхности. Вот с их помощью Хашем и татуировал верблюда вечными чернилами, наведенными из химического карандаша. Его так и звали: Дромадер. Верблюд умудрялся так значительно выхаживать, что, казалось, нес судьбы мира. Зимой он мерз, Хашем выдумывал ему разные попоны, стриг его летом только для того, чтобы набранная шерсть пошла на попону, но опыты егерей по вываливанию шерсти были неудачны, и заснеженный верблюд мерз под капустным ворохом расползшихся отрепьев, размокшие части которых выкусывал ветер… Неясно, сколько именно поэм, сколько отрывков из «Досок судьбы» или просторных стихов (связать строчки мне не суждено) покрывали всего верблюда, размещавшегося в жердевом загоне. Буквы, строчки, оживленные величественной горой животного, дышали, плыли, волновались, по мере вставания с колен, встряхивания горба, при беге, когда мы с Ильханом заставляли животинку двигаться на угощение – корку чурека. Верблюд длинноного шаркал, пылил под волнообразным движением долгой шеи, вдоль которой неслись витые строчки калиграфии: «Снежно-могучая краса с бескрайним сном широких глаз», «Тело – кружева изнанка», «Мы в свободной земле свободные люди», «О Азия! Тобой себя я мучу. Как девы брови, я постигаю тучу», «Я сел на дикого коня», «Снова мы первые дни человечества!»… Движение воздуха, запаха, вызванное напором, близостью тела огромного животного, ложилось на лицо, грудь.

Хашем не вдавался в объяснения. Я видел однажды, как он подправляет строчки. Верблюд стоял смирно, иногда подрагивая мышцами – там, тут, в паху, под пером… будто вздрагивала под исписанной шкурой птица речи.

3

Верблюд разъяснился в полной мере, когда 28 июня Апшеронский полк траурно отмечал день смерти Велимира Хлебникова. Письменный этот корабль был одет тогда с ритуальной тщательностью в яркую, оранжево-красную попону, облачен в шлем. Долгий, покрывающий и шею паланкин, сплетенный из скрученных толстых шерстяных нитей, водрузился на горб, чтобы подъять и понести два портрета Велимира, исполненных карандашом с известных фотографий: направо с верблюда смотрел гимназический – аккуратно зачесанные волосы, глаза смотрят от зрителя вбок и в бесконечность внутри; налево – взрослый, с огромными серыми, светящимися глазами, с чуть длинной возмужалой челюстью; латы из кисеи, широко волновавшейся при шаге, скрывали маховую поступь корабля звездного языка, корабля пророка.

Весь полк в парадном составе, в белых длиннополых одеждах или в рубашках навыпуск, выстроился в процессию и выступил в сторону моря. Пылающий ковчег, иногда взревывая, высовывая из пламени костяные зубы и поводя головой, стараясь сдвинуть мешающий видеть шлем, плыл над Ширваном. Помахивая ветками акации, егеря шли за ним.

Ночевали в степи, погрузившись в медитацию. Мне не удалось провалиться в созерцание и, почти околев, пытаясь расслабиться, согреться от нервной трясучки задержкой дыханья, – с обмотанными рубашкой руками я ползал вокруг белевших торсов погрузившихся в транс егерей и собирал сухие колючки, траву, вскакивал и гнался на слух за шелестевшими в темноте колтунами перекати-поля, чтобы смять их, поджечь и хоть немного согреться. Спас меня верблюд, с которого я снял шлем и напялил на себя, как свитер.

На рассвете мы вышли к морю, и егеря стали загонять верблюда в воду. Он никак не желал, ревел, образовалась кутерьма, но все-таки Хлебников-Дромадер пошел, пошел, долго шел, пока не поплыл по солнечной дорожке, вытягивая шею, красную голову, снова скаля зубы. Солнце потихоньку вставало навстречу, полотно дорожки сужалось и волновалось.

Хашем держался за хвост, егеря за Хашема цепочкой, подгребая одной рукой под мышку. Верблюд наконец выломился во весь рост на мелководье, вырвался и поскакал вдоль берега. Его оставили в покое, и в полдень он вернулся сам.

Глава 32

Сокол

1

Каково быть соколом? Утешить рыцаря Бавона, ушедшего в отшельничество, – поднять кандальный его камень, грех прошлой жизни. Взять в клюв бриллиантовое кольцо, заклекотать, схватить ленточку Мебиуса со словом Semper, застыть на гербе Медичи. Воодушевить победой, взойти поверх всех ступеней в свободу. Пасть камнем, убить зайца похоти. Быть царем птиц и началом небес. Быть солнцем, воителем горизонта, сущностью царской власти. Всевидящим взором завораживать птиц так же, как лик фараона завораживает его врагов. Быть предводителем мертвых. Быть пернатой мумией с бусинкой антрацита, вперенной в вечность, раскрыть крылья нефти – короной Верхнего Египта. Ждать. Ждать, когда поднимется клобук слепоты. Взвиться, ринуться, подскочить и ударить, сломать цапле шею. Угнетать беззащитных, зорко поджидать жертву. Маской лечь, распластаться крылами на усопшем лике фараона.

Юго-восточный ветер вышвыривает его к вершинам Тобаканара. Рывком пропадает из виду чалма хозяина, вход в пещеру, ущелье теряется в паутине трещин, сбегающих с хребтов к извилистой борозде безымянного вади. Еще плывет и стелется овраг, ближайший холм, рывком относится земля, и горизонт, стянувшись петлей, вдруг открывает гористое блюдо Белуджистана.

Расправленный на воздушной реке, слыша только посвист маховых перьев, он плывет в слепом от сиянья зените. Сжимая плюсну, гневным зрачком утопая в голубой, охряной, сизой прорве, он раскрывает клюв, чтобы закричать. Но снова бьет напор, закругляет землю, вышвыривает его в темнеющую пасть атмосферы, где звезды проступают как на дне колодца в полдень…

Наконец он закладывает вираж: чтобы вглядеться в ландшафт, загроможденный изломами, скатиться к хребту, нащупать, поднырнуть на прохладный, стекающий пласт. И дальше глаз скользит, прощупывает сеть трещин, и вот – натыкается на витиеватый камень – чалму хозяина.

Птицу швыряет вниз острый приступ голода.

Сокол, свив клубок воздушного боя, легко поражает добычу в пять раз крупнее себя. Завидев только тень его, утки рушатся с самолетной вышины, прошивают толщу водоема. Орел, залетевший в охотничьи владения сокола, отбрасывается прочь его боевым кличем. Спасаясь от сокола, птицы кидаются под ноги людям, шныряют под машины, повозки, влетают всполохом в амбары, сараи, веранды. Атака сокола сильна, как пламя взрыва. Преследование им стаи крупных птиц ошеломляет виртуозностью расчета, мгновенностью броска. Сокол поднимается над жертвой, схлопывает крылья и пикирует, чуть вкось. Ни одна птица не способна развить такую скорость. Даже апперкот Кассиуса Клея, которым он валил быка, едва ли сравнился бы с разящим ударом сокола. Смерть настигает прижатой к туловищу плюсной, когтями задних пальцев перебиваются кости, случается, что у добычи отлетает голова, а если удар наносится вдоль оси туловища, жертва распарывается по всей длине.

В атакующем полете самого сокола почти не видно, лишь молниеносная прозрачная тень с резким шумом мелькает в рассеченном на углы воздухе. Сокол бережет ноги – и бьет по касательной, лишь когда, вдруг став видимым, раскрывает для подъема крылья. Если удар не смертелен, сокол на земле ломает шею жертве клювом.

Чемпион в скорости и неутомимости полета, сокол иногда преследует птицу с расстояния в полтора километра, в то время как для ястреба предел – несколько десятков метров.

Кроме ласточек и стрижей хубара – единственная птица, способная хоть как-то соперничать с соколом в проворности и мощности полета. Сокол, летя низко над землей, вспугивает красотку, поднимает ее на крыло, а сам набирает высоту для атаки. Полет хубары виртуозен, и реакция ее молниеносна.

Сокол неравнодушен к хубаре – и, несмотря на трудность добычи, из инстинкта красоты боевого полета предпочитает ее голубям, дроздам, скворцам, куликам, чиркам или уткам. Из Южной Сибири и Казахстана сапсаны и балобаны перекочевывают вслед за хубарой в Пакистан и Аравию.

Для сытости соколу требуется двести-триста граммов мяса. Небольших птиц он съедает целиком, позже срыгивает погадки – комки из непереваренных перьев и мелких костей. Хубара – мясистая птица, сокол оставляет от нее грудину и крылья.

2

Хашему снится (рассказал мне поутру), что он ищет в Ширване кита, а находит скелет ископаемого человеческого гиганта, который воспринимается им как храм. Он засыпает среди разложенных костей, но просыпается и составляет из берцовых каркас, натягивает тент. Сквозь сон он понимает, что ночует внутри Ишмаэля.

Говорит Хашем:

«В самом начале девяностых Иран был открыт и дружелюбен. Практически всю кандидатскую я сделал на шахинах. Да и почему бы не съездить на родину?

Чалусская биологическая станция служила полигоном для практических занятий студентов биофака Тегеранского университета имени Фирдоуси. Станция примыкала к территории небольшого заповедника. Кроме оранжерей, соколятни и ботанического сада на биостанции находились также два рыборазводных бассейна. Потомство осетров выпускалось на волю в ходе специальных рейдов на побережье Каспия: сначала потрудиться – вычерпать сачками шипастых мальков, затем с водителем вскинуть пятидесятилитровые бидоны на раз-два, грохнуть в кузов, спуститься серпантином к морю, завязнуть в песке, подкопать, тронуть дальше, по кардан заехать задом в прибой, с чешуйчатым шелестом ссыпать мальков в волну.

Главный мой труд на станции – реставрация гидроизоляции бассейнов, жидкий силикон и цемент – мои помощники.

Начальник биостанции господин Мехди скрещивает севрюгу с белугой, экспериментирует с икрой, облучая ее ультрафиолетом и воздействуя ультразвуком. Двухголовые осетры у него пока не родятся, но отклонения от нормального развития мальков уже наблюдаются.

Господин Мехди – сердитый седой крепкий мужик, с серебряной планкой усов. Он выходит из машины и, зыркнув, собирается войти в контору. Я уверен, что два дня назад, прежде чем захлопнуть дверь кабинета, он отлично расслышал мою просьбу. И сейчас я не стал вдаваться в подробности, только выставил на ладони раскрытый диплом и поклонился:

– Господин Мехди, я выпускник биофака, готов выполнять любую квалифицированную работу. Ремонт бассейнов – не моя стезя.

Старик мотнул головой, я прошел за ним в кабинет.

– Фарух! – минут через пять он рявкнул в телефонную трубку. – Зайди ко мне.

Вскоре за мной закрепили оранжереи, и я сосредоточился на поливе, прополке и уборке. Жил в одноэтажном щитовом домике, предназначенном для практикантов, приезжавших раз в месяц, а когда теснили студенты, ставил палатку на краю сада. В оранжереях было душно, и от запаха орхидей, за которыми к господину Мехди приезжали управляющие богатых домов, раскалывалась голова.

Садовая моя служба была нехитрой: цветочная мигрень, мутные стекла теплиц, кое-где треснутые или повылетевшие, надрывный скрип стеклореза, шаткая стремянка, духота на грани обморока, возня со светильниками, с движком культиватора: промыть-продуть карбюратор, сменить свечи – взгромоздиться на этого колесного ишака, вылететь из седла, когда тот снова, заглохнув, ткнется в первую передачу.

К весне мне выпало разбивать новый розарий, землю для него свозили с заброшенного кладбища. Cлучалось, я находил то челюсть, то ключицу, то осколок черепа. Останки я возил на велике за двадцать километров, к кладбищенскому мулле для захоронения.

Имея нужду хоть в каких-то деньгах, я подрабатывал на сборе хлопка и риса. Перекрывал крыши и прокапывал оросительные каналы.

Тем временем орнитологический атлас и монография Освальда Эванса «Ключевые орнитологические территории Среднего и Ближнего Востока» лежали у меня в рюкзаке без дела.

Осенью я брал отпуск и отправлялся путешествовать по стране. Однажды я две недели жил на задворках базара в Ширазе, где работал грузчиком, таскал ящики с фруктами и овощами. На базаре я лечил почтарей – давал им нехитрые антибиотики, растолченные и смешанные с кормом, что производило большое впечатление на их хозяев.

Сказать, что было самым трудным? Самое трудное было забыть женщину как вид. Как зачем? Скопцу без женщины удобней, чем мужчине.

Спасался я розами. Их запах был мне любовью…

Однажды господин Мехди командировал Фаруха на полевые работы. Дочери декана биофака пришла пора сдавать диплом – и вместо нее он должен был выполнить морфологическое описание строения черепа песчанок.

Я был приписан к Фаруху в качестве денщика. Работа была нудная, мы стояли лагерем в сердце Мазендерана, вдали стукались скалистыми лбами предгорья. Мы кочевали по холмам, излучавшим рассеянный нимб соломенно-пепельного свечения. День начинался с того, что Фарух выползал из палатки и на четвереньках оползал ложбины, овражки, бугры, пригорки – он собирал улов: попавших в ловушки зверушек. Точно так же на четвереньках, но двигаясь с периферии, винтом, он вечером расставлял мышеловки, кроша на них немного пендыра. Ночью меня то и дело будила трескотня ловушек. К тому же невозможно было спокойно отойти от палатки отлить, и для отправления нужды я приспособил обезглавленную пластиковую бутыль.

Собрав утром несколько гроздей мышей, которых он держал за хвостики, Фарух выкапывал ямку и садился препарировать песчанок. Ловко разделывая их канцелярским ножом, он сдирал с черепков кожу и составлял специальную таксономическую карту: водя карандашом по оголенному своду, считывал бугорки и втыкал в глазную орбиту грызуна скрепку с биркой, где ставил помету. Пирамидка обирюченных черепков, одноглазо блестевших уцелевшими зенками, смердела в гремучем облаке синих мух.

Скоро холмики черепов становились черными от нашествия муравьев, и наутро совершенно стерильные просушенные черепа группировались по пакетам.

В этих пустяках и состояла вся дипломная работа неизвестной принцессы.

– Ты ее хоть видел? – спросил я однажды Фаруха.

– На фотографии. Совсем еще юной, ей было лет восемь. Очень красивая.

– А зачем она связалась с мышами?

– Это не она связалась, а я.

– А ты бы женился на ней?

– Не про меня честь. Она дочь очень уважаемого человека, а я кто? Сирота. Хоть господин Мехди мне лучше отца.

Мышиная возня ему давно надоела, и, набрав требуемую тысячу черепков, Фарух сказал, что осталась всего неделя и пора перемещаться к горам.

– Будем соколов ловить. Наш профиль. Прибыльная штука, знаешь, да?

Тут я замер. Я мечтал взять в руки шахина.

Мы уже подтянулись к предгорьям, стояли сейчас в отдалении от поселка, тонувшего в облаке лиловых садов, из которого вдруг вырывался клубящейся пулей грузовик или колесный трактор, откуда к нам забредали собаки и хозяева ближайшей бахчи – старик и мальчик, похожие друг на друга. Когда беззубый старик, размочив в чае лепешку, танцевал челюстью, как культей, разминая хлеб, подсасывая мучную жижу, мальчик с серьезным видом передразнивал его. Старик не обижался, и неясно было, зачем мальчик это делает.

Я не тяготился своими походными обязанностями, как не тяготится охотник ожиданием в засаде. Зато и меня Фарух не одергивал, когда я усаживался терзать кеманчу… Я тащил рюкзак, ставил палатку, приготовлял чай – и всё это было пустяками по сравнению с той наградой, которую я ожидал от Фаруха. Я получил ее в два приема: весь август мы ловили соколов, а в сентябре отправились на соколиный базар в Кветту».

3

Говорит Хашем:

«– Разве можно сокола поймать?

– Увидишь, – сказал Фарух. Его правый глаз был меньше левого и казался оттого еще более колючим. Приложив полумесяцем ко рту ладонь, он тоскливо закликал в небо:

– А-а-а-хок, а-а-хок, а-а-хок!

Фарух уже четыре года ездил на соколиную ярмарку в Кветту и скоро посвятил меня в тонкости отношений соколов и хубар.

Он самостоятельно пробовал разводить хубару в неволе, но напрасно колдовал с инкубатором. Фарух держал хубар в сарае, подальше от соколятни. Каждое снесенное яйцо было событием. Хубара не желала высиживать, в сарае имелся инкубатор, но яйца оказывались неоплодотворенными. К каким только ухищрениям Фарух не прибегал: прикармливал птиц молочной тюрей с толченой серой, с лущеными стручками акации. Из его опытов я перво-наперво понял, что хубаре нужно дать то, чего не давал ей Фарух. Не мог он догадаться, как и все остальные, что главное для хубары – свобода.

– В походе обязательно нужно часок-другой поспать днем. Иначе не выживешь… – Фарух давно уже дрых под чинарой, когда я ложился навзничь, накладывал на веки монеты (два серебряных царских рубля мне достались от Гаджи-дервиши – так всегда делал ханенде, борясь с конъюнктивитом) и засыпал, целуя жар раскрытыми губами, пускался в погоню за обнаженной полуденницей или видел, как белый вол, затаптывая мне взор, громоздился на черную телку…

С Фарухом мы сдружились на почве неприкаянности. Главной его чертой было беззаботное отчаяние. Дрязги в семье (бездетная его жена вечно цапалась с его матерью), детски-рабская привязанность к дяде…

На станции он торчал денно и нощно, лишь изредка куда-то пропадая. Питались мы с ним в соответствии с временем года: финиками, инжиром, апельсинами, хурмой, а в межсезонье обходились овечьим сыром с лепешкой. Но бывало и сытное время, когда господин Мехди в конце квартала дня на три запирался в конторке для наведения бухгалтерского баланса и к нему приходила ночевать его юная жена. Почтительно склонившись, Мухаммед открывал дверь машины – и, почти девочка, она соскакивала с сиденья медленной вспышкой. Она сама подхватывала две корзины и кивала мне милой головкой в бирюзовом платке: огромные широко расставленные глаза смотрели с осторожностью скромности, тонкий рот, смущаясь, улыбался краешком… Из этих двух корзин мне всегда перепадало – то шакар-чурек, то половина цыпленка.

Фарух бредил маховым полетом и меня заразил. Он конструировал воздушных змеев, с помощью которых поднимал в воздух вабило. По его команде я спускал вслед сокола. Мочалистое вабило вскоре становилось его добычей, неизменно легкой, сколько бы Фарух ни изгалялся с пилотажем…

Иногда он извлекал из сарая двух хубар, привязывал их на должнике к колышку, включал Фатех Алихана и, приплясывая под нарастающий, раскачивающийся, восходящий струящимися биениями квалли, расстегивал рубашку и начинал виться, кружиться, втягиваясь в воздух. Он ловко двигал бедрами, поводил кистями, стучал в ритм диафрагмой, вкладывал камушек в подвижный пупок и держал его…»

4

А вот конспект вытребованной мной лекции Хашема о соколах, который я прилежно вел в тетради: «Соколы одного и того же вида отличаются размерами и окрасом. Не существует ни одного атласа-определителя соколов, окрас их “не стоит на месте”. Например, шахин – рыжеголовый пустынник – относится к “мерцающим” видам: встречаются не то два, не то четыре его подвида…

Сапсан – Falco peregrinus — распространен во всем Северном полушарии, за исключением Арктики. Его многообразный окрас определяет цену особи так же, как особенный (например, “пейзажный”) узор полудрагоценного камня многократно взвинчивает его стоимость.

Балобан – Falco cherrug — крупней и сильней сапсана, приручается значительно лучше других видов, способен к «запечатлению» – когда птица равнозначно относится к хозяину и к другим особям своего вида. Благодаря этому находится на грани выми-рания.

Кречет – Falco rusticolus — один из наиболее крупных и дорогих видов сокола. Его подвид – Falco uralensis, обитающий на Новой Земле и в приуральских тундрах – как раз и есть тот самый легендарный белый сокол, атрибут царской власти, символ господства и роскоши. Ему нет цены.

Шахин – Falco peregrinoides — рыжеголовый пустынный сокол, похож на сокола-сапсана. Шахин – плохо изученный редкий вид, очень ценится среди охотников. Гнезда шахина мы будем высматривать с Фарухом на скалах, будем приваживать его к ловчей присаде с помощью жаворонков и куропаток.

Чеглок, пустельга, дербник и кобчик – небольшие соколы, но и с ними можно успешно охотиться».

Говорит Хашем:

«Созерцание сокола – своего рода атрибут боевого искусства, наподобие созерцания катаны самураем. Я перенял этот обычай у Фаруха (сам он много чему поднабрался на соколиных базарах у арабов). Сокол сам по себе – зрелище священно-таинственное. Эта птица поглощает взгляд и возвращает его в душу преломленным. Разящий полет и величественно-кроткая неподвижность трогают в человеке какую-то особенную струну гордости.

Арабы ласкают сокола взглядом, и любованье это наполнено мистическим смыслом, повествующим о духах пустыни, о покоренных джиннах – аскерах Аллаха.

Для соколиной притравы Фарух держал на биостанции кроликов. Он вырыл им яму, набросал в нее травы. Кролики самостоятельно вырыли длинные норы в стенах ямы, и Фаруху оставалось только время от времени спускаться на дно, составляя лесенку, чтобы сменить травный настил. Кролики меня раздражали – колесные существа!

– Арабы на базарах скупают диких птиц. А я хитрый, – хвастался Фарух, – я никогда не возьму себе взрослого сокола, только с гнездарем охочусь. Взрослый сокол дик и своенравен. Дикий лучше летает, точней бьет, но он далек от человека, всё равно рано или поздно улетит. Когда мой гнездарь, выкормленный и взнузданный, бьет зайца, а тот хоронится в кустах, что делает моя птица? Она умная, она садится в сторонку и ждет, когда я подойду, подниму зайца на открытое место. А что делает дикий? Дикий влетает в кусты, калечит себя… Ты думаешь, почему арабы в пустыне живут, почему город не любят? Потому что в пустыне сокол-слуга хозяина лучше видит. В пустыне человека видно от края до края. Дикий сокол – как его приручить? У каждой птицы свой нрав. Один самоволен, в руки не взять. Другой пуглив, боится всего на свете, с руки не ест, может голубя испугаться. Один раз держал я сокола на диете, все никак не шел он на руку. Строптив был, решил я его смертным голодом усмирить. Прихожу домой, во дворе – белые лужи перьев, кровь. Сокол выбрался из вольеры и задрал петуха. Здоровый был петух, как собака, гусей гонял.

На рассвете идем к скалам, спускаемся в овраги, поднимаемся по осыпям. Вдали пасется лошадь с жеребенком, рассветное солнце обнимает ее за шею. Выгоревшая трава по колено золотится прозрачностью, вспархивает саранча. Я срываю чабрец, растираю в ладонях, чтобы вдохнуть… Шмель гудит в подвенечном цветке каперса. Вспугиваем зайца, тот задает стрекача, вдруг натыкается на жеребенка, застывает на задних лапах. Жеребенок тянется его лизнуть, заяц исчезает.

Фарух цепляет травинкой лисий помет, рассматривает, водит у носа и ставит на тропке капкан, камнем забивает дюралевый уголок, крепит кольцо, говорит:

– Сделаю из лисьего хвоста вабило для балобана. Ты потом шкуру шапкой наденешь, я на тебя сокола пущу. А что? Будем на лис охотиться. Еще увидишь. Воротниками станем торговать, в Москву поедем.

Идем дальше, из-под ног выстреливают ящерицы. Вокруг каменистая чаша полна эоловых столпов и фисташковых рощиц. В руке у меня мешок с тремя горлицами, бедром чую, как они мощно, с дрожью гудят. Мешковина скрывает схватку борцов. Вдруг проступает на ней человеческое лицо: измученное, с разъятым оскалом – рука мгновенно тяжелеет от веса башки Олоферна…

Фарух в бинокль рассматривает на скале гнездо шахина. Пытаясь его разглядеть из-под ладони, я слепну от треугольника солнца, залучившегося в расселине.

Наконец Фарух вынимает из рюкзака катушку, молоток, костыль с разбитой в лепестки шляпкой и приваренной сбоку трубкой. Оглядываясь на гнездо, Фарух отходит шагов на сто от засады, выбранной в зарослях кизила. Что-то бормоча и приплясывая, пятясь и затирая свои следы, он садится вдруг на корточки, вколачивает в землю костыль, загоняет в трубку ветку, на конце щепит ее ножом, тянет в зажим капроновую бечеву и, разматывая ее с катушки, отходит к засаде. Бечева петлей подтягивается через тонкую рогатинку.

Я развязываю мешок, достаю горлицу, она вся – вынутое сердце. Фарух вправляет птицу в кожаную рукавичку с прорехами для крыльев, лапок и кудряшками самозатягивающихся петелек, относит к костылю, пристегивает поводком с карабином к бечеве, сыпет зерно. Горлица рвется, подлетает, бечева гасит ее порывы.

Фарух возвращается, закуривает. Горлица успокаивается, склевывает корм. Фарух вдруг дергает бечеву, будоража птицу, поднимая ее в воздух, чтобы привлечь внимание сокола.

Рассвет теплеет, греет переносье. Фарух время от времени потягивает бечеву, взбивая вверх горлицу. Но вот темный шорох скользнул поверх, горлица взметнулась, сокол обошел ее виражом, ударил вскользь, с разворота рухнул на захват, потянул унести, бечева отпружинила его обратно, он садится. Взглядывает по сторонам. Горлица еще жива, рвется, сокол перехватывает, ерзает, пробует клювом, смотрит, смотрит, начинает ощипывать.

Фарух, застыв лицом, играет одними пальцами – подергивает бечеву снова и снова, заставляя сокола переступать. Приев горлицу, разохотившись с голодухи, сокол утратил страх, теперь его не спугнуть. Фарух тянет на себя бечеву, поднимая горлицу вместе с ее убийцей в воздух. Сокол трепыхается, отскакивает в сторону, падает на землю, снова пытается утянуть горлицу, но тщетно. Вдруг он принимается верещать.

Фарух ожесточенно вскакивает, натягивает, закрепляет бечеву, бежит к соколу, хватает его, прижимая цевки к хвосту, распечатывает перчатку, вытряхивает окровавленную горлицу. Фарух жадно осматривает сокола, молодую самку, – большая удача! Раскрывает ей клюв, по одному осматривает маховые перья, пальцы. Я подаю клобучок и пеленку. Фарух ослепляет сокола, пеленает, отдает мне подержать.

Я слышу сердце птицы, оно поднимается живым комком в горло и там остается. Я слышу его и ночью, вдруг проснувшись от того, что кто-то на мгновение заслонил лунный свет, слепивший меня во сне сквозь вход палатки, затянутый марлей».

5

Хашем резюмирует:

«– Ты спрашиваешь, чему я научился у Фаруха?..

Пеленать только что отловленную птицу. Спеленатый сокол похож на мумию – на завернутого по горло в полотна вечности Гора. Повелитель солнца и горизонта гневается у меня в руках, мне жутко.

Возясь с первым своим соколом – небольшим дербником, я перенял бережность, нежность и почтение, требуемые при обращении с птицей. Я научился прикармливать, пускать, ликовать при возвращении питомца, трепетать, как в предчувствии измены любимой, что он не вернется.

Научился кольцевать, вязать силки, потрясая горлом мешка с необрушенным рисом, вытаптывать площадку для ловли подсадной дичи. Напускать в угон, правильно убирать руку при скидывании птицы с руки. Осматривать маховые перья, ладить на хвост бубенцы, чтоб отыскать сапсана в зарослях. Перенимать повадки – то двигать вверх-вниз головой, как кивает в обзор сокол, когда чем-то взволнован; то прикрывать глаза, чуть выставив подбородок.

Я научился плести опадную сеть и тайник на дугах, резать и вязать стяжки для клобучка, путы для крыльев. Гоняться и лазать по деревьям за гнездарем, вдруг вспорхнувшим из загона корзины на ветку.

Трудней всего было научиться подвабливать сокола: только тогда я привык кричать по-соколиному, когда обучился удалять из себя человека.

Я освоил, как бережно прощупывать зоб, сбрасывать погадку, разбирать ее, рассчитывать массу съеденного корма, разгадывать по консистенции недомоганье. Я научился вощиной, смешанной со стрептоцидом, выглаживать восковицу и щетинки возле клюва, секатором подрезать клюв, когти, плести из конского волоса бечеву для облетных тренировок.

Вовремя высадить слётка на его первую линьку. Приучить к клобучку, свести глистов, залечить трихомоноз известкой, разведенной раствором нитазола, подкармливать ею птицу. Ловко пальцами осадить зоб, когда сокол поперхнется, пытаясь проглотить мясной куш. Наперить обломанного сокола.

Это была особенная процедура – Фарух регулярно пополнял запас маховых и хвостовых перьев, собранных им отовсюду, в питомниках и зоопарках; у него в сарае обернутый марлей висел полноценный плюмаж – букет из перьев черного аиста, лебедя, фазана, тетерева, ворона, перья, снятые с погибших соколов. Со знанием птичьей аэродинамики он подновлял оперенье сокола, составляя функциональный воздухоплавательный протез…

Перед взлетом прощупать киль, убедиться, что птица в отличной, энергичной форме, довольно гаркнуть «ярак!», приладить гру́зило – тяжелые бубенцы для ограничения.

Фарух следил за мной, поправлял не церемонясь, снимал птицу с руки, ревниво отталкивал – сокола легко испортить небрежным обращением.

Чего я еще не умел – так это после линьки выпестовать птицу для охоты; никак не получалось притравить гнездаря к дичи – здесь требовалось особое умение, с которым вскормленного с руки сокола Фарух приваживал к живцу. Он отрывал голубенку голову, тот трепыхался на ладони, – и потом быстро-быстро закапывал кровью грудь и шею забившейся горлинки, сцеживал как из спринцовки, пачкался сам – и подносил к соколу запятнанную по палевому оперенью птицу… У меня же не хватало духа так обойтись с птенцом, а если и хватало, то всё равно сокол не летел за окропленной притравой, будто испуг мой как-то портил для него горлицу, скоромил».

6

Хашем время от времени принимался читать мне спецкурс по хубаре. В качестве ликбеза и справочных материалов он протянул мне подборку статей и докладов экологов. «Впервые на Западе, – пояснил он, – обратили внимание на проблему хубары благодаря статьям американки Мари Энн Вивер. Это героическая женщина, сумевшая проникнуть в святая святых королевской соколиной охоты. Я видел ее в Кветте. Смелая, с прямой спиной, открытым ясным взглядом. Европейское лицо, обрамленное хиджабом. Она вышла из автомобиля, пыльный ветер Кветты ударил ей в лицо, она зажмурилась, и я смог ее разглядеть. Не знаю, кто ее высокопоставленные друзья в правительстве Пакистана (скорей всего, они были близки Беназир Бхутто). Но совершенно точно: без них ее усилия по спасению хубары были бы тщетны…»

Из статьи Мари Энн Вивер:

«В 1829 году чиновник министерства колоний Британской империи мистер Уильям Уилсон описывал ежегодный прилет дрофы-красотки на Арабский полуостров, как “время празднеств”. Он писал: “Вот-вот начнутся дожди, их предвестием стали стаи хубар. Поистине эти птицы подобны манне небесной, их прилет – вознаграждение Аллаха тем, кто пережил это адское лето”.

К восьмидесятым годам XX века на Ближнем Востоке королевская соколиная охота сократила численность хубары в пять раз. Число королевских охотников составляет всего две-три дюжины, но, вкладывая сотни миллионов долларов в охотничьи предприятия, они несут с собой подлинное бедствие. Безответные хубары, с забавным хохолком и тревожным взглядом, вечно обращающие в небо то один глаз, то другой, быстрые и нервные, обезумевшие от налетов соколиных эскадрилий, меняют места дислокаций, памятуя о сезонных бойнях.

С арабами случилась истерика, когда они обнаружили исчезновение птицы. За два года на Аравийском полуострове не было убито ни одной хубары. Короли, шейхи и принцы принялись судорожно отряжать за границу разведывательные экспедиции. Они наняли лучших европейских зоологов, чтобы добиться размножения хубары в неволе. Они заказали японским инженерам разработать следящие приборы и оборудовать джипы специально для охоты в пустыне. Однако усилия были тщетны – никто не мог ответить на главный вопрос: в каких еще странах шейхи смогут охотиться на хубару?

Всегда считалось, что Пакистан обладает одной из самых крупных миграционных популяций дрофы-красотки. Но в 1975 году и здесь хубара была внесена в список исчезающих видов. Пешаварский международный симпозиум 1983 года пришел к заключению, что численность хубары на территории Пакистана составляет всего от двадцати до двадцати пяти тысяч особей. Дрофа-красотка ежегодно дает прирост в численности до пяти процентов от популяции. В то время как соколиные охоты уничтожают как минимум шесть тысяч птиц: один Шейх Заид берет с собой на охоту более двух сотен соколов. Пакистан всегда поддерживал проведение природоохранных симпозиумов, однако власти так и не запретили, хотя бы на пару лет, охоту на хубару.

Взамен саудиты обеспечивают экономическую и военную помощь Пакистану. Например, он имеет возможность направлять в страны Залива два миллиона гастарбайтеров, задействованных на стройках (“здесь будет город-сад”, то есть пустыня, оплодотворенная золотым семенем недр) и нефтяных промыслах на берегу Персидского залива.

Азарт и величественность соколиной охоты за молодильным мясом хубары не оставляют никаких шансов этой птице. Ибо нет страсти сильней, чем желание вечной жизни».

Говорит Хашем:

«Насколько прозрачна граница с Пакистаном? Перед границей мы пеленали соколов и запихивали их в мешок с сухой травой, чтобы им было чем дышать. Мешок этот подвязывали под карданный вал. В кузове у нас были пчелиные ульи – мы путешествовали под прикрытием медосбора. Так многие пасечники кочуют по погранзоне в поисках активного цветения. К тому же помогало выхлопотанное Фарухом направление от университета. Мол, изучаем зависимость химического состава меда от состава растительности. Плюс убалтывали пограничников рассказами о танцах пчел, об их языке, я пересказывал фон Фриша.

Мы перевозили соколов в тентованном полноприводном грузовичке ISUZU — десять клеток и шесть ульев, двенадцать кубометров зарешеченного воздуха, смердящего останками песчанок, припахивающего прополисом, полного крылатого жужжания. Довольно хлопотно было вычищать клетки от окровавленных шкурок, перьев, костей, снова кормить этих хищных ангелов, пополнять поилки и толочь в ступке птичьи витамины и антибиотики. Из пятнадцати уловленных соколов к концу сентября выжили одиннадцать, еще три самки сапсана не вернулись.

По дороге в Кветту, где нас ждал скупщик, Фарух выполнял функции разведчика. Мы то и дело поднимались от трассы в предгорья, чтобы усмотреть хубару, – тщетно.

Достигнув Кветты, мы оторопели: над городом ходили облака пыли, ныряли в улочки, взметывались бурыми полотнищами, влачились бородами старцев-великанов.

Мы починили машину, почистились, послонялись по городу, и Фарух повел меня к дилеру соколов Мир-Базу Хетрану. Без его санкции никто не мог безнаказанно сбыть шейхам даже одну птичку.

По дороге на поклон к Хетрану мы столкнулись в лифте с примечательным балобаном. Удивительно нехищный, пышный плюмаж делал сокола похожим со спины на карликовую танцовщицу из Мулен Руж, завязывающую пуанту. Этот соколиный парад был зловещ: крылатые убийцы всевозможных пород и окрасов, то изящно кроткие, то злобно косматые, разнящиеся размерами, оснасткой кожаных лат, – напоминали летучих колдунов.

Я смотрел на птиц и представлял, от чего мне придется отказаться, чтобы стать животным… Что значит быть зверем? Что значит быть соколом?

Ангелы ближе к животным, чем к человеку. И те и другие не обладают свободой воли. Что могут напомнить мириады ангелов, сотворенных только с целью, чтобы пропеть осанну Всевышнему и тут же погибнуть? Мириады поденок, мутной пеленой скрывая реку, распластанные на воде, сплавляются вниз по течению в небытие; сытая рыба лениво сцеловывает с неба их пыльцовое месиво.

Как и всё живое, ангелы прячутся среди подобного.

Так на какое животное – если только возможно представить возникновение такого желания – хотел бы походить пророк?..»

7

Мари Энн Вивер пишет:

«Лет сорока, пухлолицый, дородный Мир-Баз с высоты кресла, с которого едва доставал до полу башмаками на толстой, в три пальца, подошве, встретил нас вороным отливом волос, сверканьем перстней и золотой цепи из-под раскрытой на три пуговицы голубой рубашки. На Востоке трудно отличить хвастовство от пустой светской болтовни, и скоро я узнала всё о процветающем бизнесе Мир-База, разговорчивость которого к тому же объяснялась как желанием блеснуть знанием английского, так и нуждой в нем потренироваться…»

В Кветте все знали Мир-База. Хашем с Фарухом пришли к нему на поклон, за разрешением торговать соколами. «Он был приветлив, – вспоминал Хашем. – Он благоволил к Фаруху, понравился ему и я. Наши шахины были ему кстати, арабы очень любят этих изящных рыжеголовых красавцев, а с каждой птички он имел свой процент.

– Ну и лихолетье нынче, – воскликнул этот толстячок, потирая руки. – Горячее время! Очень горячее! Соколиный сезон длится только три месяца. В это время между шейхами разражается состязательная грызня. Если шейх увидит почти белого или почти черного сокола – и тот и другой окрас чрезвычайно редкий, – с ним случается сердечный припадок. Он должен купить эту красоту во что бы то ни стало.

– Ну и во что ему красота обходится?

– Это не твоя цена, парень. Забудь. За сибирского сокола я беру не меньше восьмидесяти тысяч долларов. Рекордная ставка в этом году в Белуджистане – сто десять тысяч за светлоперого балобана, пойманного у самой границы с Тянь-Шанем. Но к тому времени, пока птичка эта долетит до Ближнего Востока, стоить она будет много дороже.

– Обалдеть, – сказал я, беря предложенную Мир-Базом сигарку.

– Ты ведь знаешь, парень, арабы верят, что мясо хубары – афродизиак, повышает половую активность, продлевает молодость, – подмигнул мне Мир-Баз.

– Да, я слышал.

– Ага, ты слышал. А знаешь ли ты, что шейхи за день съедают одну хубару, а в праздники – две?! За год они употребляют пятьсот штук.

– Людоеды…

Мир-Баз засмеялся. При этом было ясно, что он не столько ужасается или потешается над своими клиентами, сколько хвастается их прожорливостью, она для него часть их величия.

Однажды в самом начале декабря Мир-Баз добыл для нас приглашения на обед к одному из прибывших на охоту шейхов. Прием устраивался в доме, принадлежавшем одной из могущественных феодальных семей. Род этот управлял областью Тальпур, объединявшей все те пространные наделы, где члены королевских семей Дубаи и Катара собирались в этом году охотиться на хубару.

К саудитам сейчас должен был присоединиться некий влиятельный шейх, ради которого этот обед и был сервирован. Имя его Мир-Баз не сообщил, сказав только, что мы будем ему по гроб обязаны, ибо особа эта необычайно могущественная и высокочтимая. Фарух, который смущался любого официоза, не очень-то хотел идти на этот прием, но меня глодало любопытство, и я его уломал.

Красные, белые, желтые шатры, раскинувшиеся посреди Кветты, парусили, дышали и хлопали. По периметру шатры были обставлены преимущественно креслами, окрыленными золочеными ручками, и кушетками с гобеленовой обивкой, как в Лувре. Подавальщики в накрахмаленных белых пиджаках разносили выпивку. Стаканы с запретным алкоголем были стыдливо обернуты в салфетки. Покуда все замерли в ожидании шейха, я приветствовал нескольких клиентов Мир-База – действующих и бывших министров Пакистана. Все они помнили нас, были довольны нашими шахинами, интересовались, как идут наши дела. Фарух кивал, я жаловался на скуку.

“Мы должны найти вам подходящее место”, – шепнул нам хозяин приема Амид Гхани, получавший от Мир-База тучные комиссионные за возможность быть представленным саудовцам высшего ранга. Судя по всему, наши птички в самом деле произвели фурор, раз уж нас решили приподнять над поверхностью земли.

“Вы не должны сидеть слишком близко к Принцу, чтобы не вызвать подозрения, но в то же время он должен вас заметить и пригласить посидеть с ним на кушетке”. В конце концов было решено, что я сяду между феодалом, невысоким, плотненьким человеком, с вымазанным бетелем оскалом, и бывшим министром, а Фарух по правую руку от феодала.

“Его величество Осама бин Мухаммед бин Авад бин Ладен”, – объявил Амид Гхани, и мы подскочили со своих мест, сделали почтительную стойку.

“Еще его зовут – Принц, Шейх, Аль-Эмир, Абу Абдалла, Шейх Аль-Муджахид, Директор, Имам Мехди, Добряк-самаритянин – выбирай! – вполголоса похвастался осведомленностью феодал и презрительно буркнул мне на ухо: – Только никакой он не «его величество». Он всего-то однокурсник племянника правителя Дубаи, они вместе учились в Джидде. Этот Принц – головорез, воевал в Афганистане, а вот охотник он никуда не годный. В прошлом году, когда не смог выследить ни одной хубары в моих владениях, вместе со всем лагерем нагрянул в Кучукский национальный заповедник, где за десять дней убил двести хубар и три десятка газелей и туров”. – “А кто же ему разрешил?” – спросил я. “Никто. Но ни Моисей, ни Иисус Христос, ни пророк Мухаммед – никогда не говорил, что Пакистан должен быть нищим”.

Но вот Принц вплыл в шатер. Выражение его лица оставалось бесстрастно, покуда он обходил с приветствием собравшихся гостей. Субтильный, величественно высокий, чуть сутулый. В отличие от саудовских аристократов он носил не щегольскую бородку а-ля ван Дейк, а простую, как носят муллы. Одет он был в черную робу, иссеченную золотой тесьмой, белоснежный тюрбан венчал высоко поднятую голову.

Принц опирался на посох, позади неотступно следовал слуга. На руке, вдетой в кожаную крагу, слуга нес сокола невиданного окраса – почти полностью белого, лишь к плюснам перламутрово отливавшего подпалинами, оттенка топленого молока. Я никогда не видел таких соколов, даже не подозревал, что подобный окрас существует.

“Альбинос?!” – шепнул я рыжему феодалу. “Сибирская птичка, – ответил тот. – Цены ему нет, стадо роллс-ройсов”.

Я представился по-английски и по-английски был спрошен Принцем:

“Хашем Сагиди? Как долго вы живете в Пакистане?”

“Я только что прибыл из Ирана, ваше высочество. Я поставляю шахинов для охоты, не желаете ли взглянуть на товар?”

“Нет. Может быть, позже, – ответил Принц. – И запомните. Мы не охотимся, мы всего лишь тренируем наших соколов”, – добавил он и передвинулся к рыжему феодалу.

Белоснежный сокол, яростно и в то же время хладнокровно и нежно сиявший округлым взором, озарил передо мной пространство. Я не мог оторвать от него взгляд. Птица сидела неподвижно, воплощенное величие, смертоносная холодная власть исходила от нее. Это был не символ господства, это была сущность господства, само господство, без оболочки».

8

Рассказывает Хашем:

«Через неделю, когда шейхи наконец получили известие о прилете хубары и кинулись в пустыню, я снова имел возможность увидеть этого таинственного шейха. Мы прибыли в лагерь сокольников, я вышел из машины и встал в сторонке, в тени, у входа в шатер. Внутри шатра Принц, одетый в одежды из верблюжьей шерсти, восседал, скрестив ноги, приветствуя своих гостей. Шатер устилали кашанские и персидские старинные ковры, подушки, обтянутые шелком, с золотой каймой лежали по периметру. В дальнем углу располагался стеллаж, оснащенный коммуникационным оборудованием. Потоки проводов от него вели к спутниковой тарелке, бельмо которой снаружи у шатра всматривалось в заваленное облаками пыли небо. За Принцем, подобно церемониальной гвардии, сидели тридцать пять соколов, затянутые в колпачки, подобно рыцарям в латах; они, казалось, застыли на пределе внимания. Птицы размещались на роскошных машрабиях – специальных скамеечках, инкрустированных слоновой костью и золотом. Соколы были разных видов – различаясь по окрасу, возрасту и размеру.

Несмотря на всю величественность пернатой армии, все соколы казались карликами – их затмевал белый кречет, восседавший на руке главного сокольничего. Потом он повсюду следовал за Принцем – был рядом во время всех его перемещений, неся на руке птицу, как светоч; остальных соколов Принц брал с собой только на охоту.

Это была последняя соколиная охота, когда Принц появлялся на людях. Неделю спустя он предложит правительству Саудовской Аравии направить для охраны объектов нефтедобычи и нефтепереработки двенадцать тысяч его моджахедов. Предложение будет отвергнуто; оскорбленный, Принц назовет правительство марионеткой в руках американцев и, таким образом, станет отщепенцем в королевской семье. Затем последуют годы подполья, в январе 1999 года Принц скажет в заочном интервью: “Интернациональный исламский фронт джихада против США и Израиля издал кристально ясную фетву, призывающую исламскую нацию направить ярость джихада на освобождение святых мест. Нация Мухаммеда ответила на этот призыв. Если призыв к джихаду против евреев и американцев, с тем чтобы освободить мечеть Аль-Акса и исламские святыни Ближнего Востока, рассматривается как преступление, то пусть история считает, что я преступник”.

Потом наступит 11 сентября 2001 года, и после него пройдет еще шесть лет, будут взорваны атомные станции в Массачусетсе и Неваде, и тогда я вернусь за ним – за вечно молодым соколом, царственным соколом, для которого полет, парение и атака – суть бытия, суть господства над миром пустыни».

9

Пишет Мари Энн Вивер:

«Лай соколов и пение муллы разбудили меня на заре. Я глотнула из термоса холодного кофе и собралась уже ползти умываться, как вдруг кто-то захлопал ладонью по палатке. Шафир прокашлялся:

– Мир-Баз хочет прокатиться на пробный гон. Ты с нами?

Я была готова через пять минут, после того как почистила зубы. Мир-Баз поджидал нас со своим водителем в специально оборудованном Range Rover. Он сидел на заднем сиденье с соколом на краге.

Солнце только начало восход, и небо сочилось перламутром, будто раскрывалась раковина. Вокруг разворачивалась каменистая пустыня: круг небесного гончара. Тишина нарушалась только порывами ветра и ступенчатым шумом мотора. По дороге попадались слоистые скалы черного сланца, похожие на гигантские куски каменного угля, сохранившего окаменелые годовые кольца.

Ветер усилился, мы мчались по пустыне со скоростью больше сотни километров в час, ища следы хубары, подминая на своем пути поросль, кусты, небольшие деревца.

Ландшафт пустыни Якмач более типичен для Ближнего Востока, чем для какой-либо другой пустыни в Пакистане. Мы проехали уже километров семьдесят, и я не увидела за это время ни одной постройки, ни одного человека. И вдруг Шариф закричал:

– Там следы!

Несомненно, это были следы хубары: трехпальцевые отпечатки, усеявшие песок.

Шариф принял от Мир-База сокола, подбил его по груди ребром ладони и на краге поднял над головой.

– А-хок, а-хок, а-хок! – нараспев закричал он, сняв клобучок. Балобан вскинул глаза и, пронзительно оглядывая округу, вытянул шею, подался вперед, отталкиваясь с руки Шарифа.

Сильными взмахами сокол набрал скорость. Птица часто пропадала из виду, и мы мчались за ней, улавливая пульсацию передатчика. Биенье моего сердца прерывалось.

Но вот сокол отыскал жертву. Он летал над ней кругами, затем вдруг спикировал, пытаясь спугнуть, поднять с земли. Хубара угрожающе надулась, раскинула крылья, вспучила грудь; глаза ее не мигая следили за соколом. Вдруг она сорвалась с места.

Мы помчались за птицами, кренясь и подскакивая в виражах, как вдруг обе они взмыли вверх. Сокол то взмывал, то прицельно нырял вниз, крылья его раскатывали воздух. Красотка увертывалась и рывками набирала высоту.

Вдруг сокол взмыл в самое солнце – и ударил. Хубара рванулась, и соколу пришлось атаковать еще раз. Птицы снизились по спирали к земле. Мы обнаружили их подле куста гребенщика, объятых борьбой. Хубара была уже обессиленная, но всё еще пыталась нанести удар. Первое, что шахин сделал, – он выклевал красотке глаза, с тем чтобы та не смогла далеко убежать или улететь.

Шариф вспорол хубаре живот, вынул потроха и скормил соколу. Затем он надел на него колпачок и перерезал хубаре глотку.

“Теперь она халяль”, – сказал он».

10

Хашем говорит о запахе Принца:

«В один из последних дней охоты с нами произошел случай. Как обычно, утром разбудил меня Фарух, велел собираться. Дурноты как не бывало, я запалил спиртовку, выпил кофе, разжевал гущу и выполз наружу. Ветер за ночь стих, небо было затянуто барханами пыли. Полупрозрачная глина замесила в себя равнину, шатры и палатки угрюмо стояли в песочных сумерках. Верблюды топтались на привязи, тая в воздухе. Слой пыли покрывал капоты, крыши машин. С шатров, тыча с изнанки палками, слуги стряхивали ливни песка…

Вечером мы возвращались с охоты, стремясь на огромное, садящееся в клубы пыли багровое солнце. Мы выскочили на пригорок и едва не опрокинулись с обрыва, Фарух успел крутануть руль и, медленно оползая, врубил раздатку на нижнюю передачу. Дрожа и поревывая заблокированным дифференциалом, машина стала зарываться в щебневую сыпучку, но всё же взяла подъем. Мы вышли оглянуться – и разглядели то, что заметили с самого начала маневра: застрявший в этом самом овражке Land Cruiser.

Машина стояла внизу, уткнувшись радиатором в противоположный склон, два задних колеса висели в воздухе. Подле машины на корточках сидел Принц. Неподвижное лицо его казалось растерянным. Мы бросились помогать двум слугам Принца. Один откапывал передок, другой забивал в землю лом, на который они скоро набросили с освобожденной лебедки трос. Всё это они проделывали молча и яростно.

Тяги одной лебедки не хватало стронуть севший на передний мост джип.

Принц вскочил и потребовал ключи от нашей машины.

До лагеря мы добрались чудом, только на следующий вечер. Мир-Баз рассказал, что джип Принца застрял в тот самый момент, когда он преследовал своего белого сокола. Теперь они оба в лагере. Наша машина прошла технический осмотр и заправлена.

Так я навсегда запомнил этот запах – запах сандала и пота, который ударил мне в ноздри, когда Принц оттолкнул меня, кинувшегося к нему, прося не бросать нас в пустыне.

Пыльные ремешки сандалий – неожиданно молодая нагота его ступней, резкий запах пота, как у смертных, жалкий рыхлый ноготок на мизинце…»

Глава 33

Писание

1

Возвращаясь после командировок, отходя после вахтового напряжения, я с мрачным азартом следил за Хашемом, поджидая, когда он скажет: «Я – мессия». И – дождался.

Как только это случилось – оказалось, что у меня на руках больной ребенок, который кричит, кусается и бьется, но не желает взять в рот жаропонижающее. Но откуда у меня лекарство? Я могу только быть рядом – и только. Господи, как я мог оставить его одного, одинокого, безумного, его надо было вытаскивать отсюда, надо было увезти, показать мир, отвлечь, увлечь… Но вот он ходит с перевернутым страдающим лицом, припадает к косяку, плачет.

Неподалеку от Восточного кордона вырыл себе яму, лег в нее. По нему ползли насекомые, муравьи, а он лежал недвижно.

Однажды я вышел из себя, сорвался.

– Я не понимаю. Чего ты ноешь? Чего нос повесил? Доставай кайт! Летать меня поучишь.

2

– Не на ту наживку американцы Принца ловят. Он не клюет на человеческое.

Один раз Хашем ушел в Ширван надолго. Я успел снова заступить на вахту, вернуться… Не было его дней двадцать. За это время заповедник почти развалился. Все обыскались Хашема по Ширвану. Наконец нашли. Я нашел. За Бяндованом, на самой границе с плавнями Куры. Он сидел на брошенной нефтяной вышке, поднявшись на нее до середины высоты. Мне удалось его оттуда снять. Сам он не мог идти.

Постепенно я понял, что с головой погрузился в бредни Хашема. Теперь его игра – моя игра, его безумие – мое безумие, и мне оно сладостно. Я понял, что я рухнул в детство, как в западню, что теперь нам с ним необходимо доиграть. Кеес и Караколь выросли. И готовы умереть всерьез.

3

Я уже говорил, что у Хашема в летном сарае висит карта, выполненная на кальке, наложенной на карту Ширвана: зеркальное отражение Святой Земли, в десятикратной доле масштаба. Край Средиземного накладывается на Каспий, Соленый лиман – на Мертвое, Кинерет – отражается в Среднем озере: оно насыщается Ширванским каналом, то есть Иорданом, текущим в Соленый лиман, который питается зимними штормами, перехлестывающими через полосу суши.

Глядя на эту карту, я получил отгадку того упорства, с каким Хашем разыгрывал в Ширване библейские сцены. Стало ясно, зачем егеря всю весну выстраивали копию ковчега Ноя, в точности следуя размерам, указанным в Книге Бытия. Зачем было потрачено столько досок, гвоздей и смолы, зачем столько животных – каждой твари по паре – кануло в пучине Каспия? Или все-таки их прибило к казахскому, к туркменскому, к российскому берегу? Нигде никаких сообщений. Животных сначала проводили по всем кордонам: так и минули мимо меня рыжая корова и гнедой бык, серая овца и черный баран, коза и козел, буйвол и буйволиха, клетки с горлицами, белоснежными голубями, утками, султанками, пеликанами, египетскими цаплями, бакланами, фазанами, турачами, всем артикулом Гызылагачского заповедника, добытого Аббасом. Стало ясно, зачем из девяти полиуретановых надувных матрасов Хашем спаял и склеил кита, привязал его к дереву стометровым шнуром и провел в нем три дня, болтаясь на волнах. Стало ясно, зачем в центре Ширвана Хашем после Навруз-байрама два дня свозил на «Ниве» плавник, а затем устроил огромный костер, отсвет которого я увидел с Северного кордона, и мы с Ильханом во тьме помчались как угорелые на пожар. Мы застали уже угли и Хашема, сидящего подле. Потом он разделся догола и сел на горячее еще пепелище, и сидел неделю, невзирая на дождь и ветер, оскребывая себя переломанным пополам блюдцем. Аббас приходил к нему и что-то спрашивал. Егеря втихомолку судачили. Приходил и я с увещеваниями вернуться.

Хашем вечно тренировался в метании из пращи. Пристрастил и егерей. Я сам не раз получал по виску, локтю, плечу сорвавшимся неудачно снарядом. Во время инсценировочных битв, которые он «заснимал» через визирную рамку, мы вместо камней пользовались фруктами – некондиционными персиками и помидорами, которые мы несли с базара.

И я не удивился, когда Хашем приписал мне роль Самсона, заставил тащить на себе через весь Ширван филенчатую дверь, которая норовила меня опрокинуть. После выстроил из картона и фанеры сарайчик, внутри которого привязал меня к шесту, на котором держалась постройка, и устроил вокруг меня факельный карнавал с поджогом. Я взбесился, порушил постройку, но нешуточный ожог предплечья, едва закрывшийся только через месяц, до сих пор напоминает мне о моем подвиге.

Самой странной постановкой Хашема стало сооружение скелета Ишмаэля, праотца. Из веток и стволов был выстроен гигант (позвонки – чурбаны с вправленными в них ветвями). Мне было неясно, как двадцатиметровый истукан будет держаться против ветра. Так и случилось – в один из штормов конструкцию завалило набок, и работы продолжились над лежачим колоссом. Хашем рассказал, что легенда, услышанная им на соколиной охоте в пустыне близ Кветты, не дает ему покоя. Всё походило на то, что Хашем призывал к ответу Ишмаэля. Ему необходимо было задать ему несколько вопросов.

Возле такыра, посредине которого вырыта яма для водосбора – неглубокий колодец с технической водой, – находится формовочный цех: ряды саманных тонких плит, расфасованные в пропорции золотого сечения, усеивали площадь в половину футбольного поля. Хашем строит храм: намечает кладкой основание, по краям складывает битое стекло, вбивает над ним квадратом четыре штыря, обвязывает стальной проволокой и запускает в предгрозовую погоду четыре воздушных змея на проводящих нитях – на размотанной с трансформатора медной проволоке. Змей вместе с проволокой сгорает, как вспыхнувшая от свечки паутина.

– Молния захватывает то один, то два змея, редко сразу четыре – вилкой, – говорит Хашем. – Вспыхнувшие змеи срываются вниз, земля брезжит огнем, занявшись от остаточного коронного разряда.

Так вот, битое стекло, отутюженное долгой мощностью молнии, венчает углы кладки переливчатым витражом, ярко вспыхивающим с полетной высоты. Кроме стекла Хашем еще использует окрашенный охрой песок. В результате храм получается полупрозрачным, слоистым, нарядным, как венецианское стекло.

4

Хашем устраивал в Ширване разное. Степь была его полигоном. Людей для их же спокойствия не трогал, чурался их. А самого тоска в уста целовала. Вот только с Аббасом была особая связь, что-то вроде сыновнего чувства. «Комиссар» Аббас был не слишком умен, но прямота, честность, упорство во всем, что касалось профессии, – суды за отнятые у браконьеров ружья, полное разорение хозяйства и проданный мотоцикл ради погибавших зимой кудрявых пеликанов, облезлых страшных вонючих птиц, несколько дюжин которых он выходил у себя во дворе и с которыми вместе питался той же рыбой, и жену молодую кормил, а та укладывала в раскаленное масло подлещиков, плакала и боялась выходить во двор, полный взбалмошных, будто в нервном дурмане пеликанов, крылья как палки. Всё это поднимало внутри Хашема волну теплоты и повиновения.

Но это с людьми. Со зверьем он был упорно пытлив, пробуя и так и этак. Однажды выкупил тигра из зверинца, который разъезжал по провинциальным окрестностям и остановился в Сальянах. Несколько вагончиков, зарешеченные окна, зловонные колесные клетки, облупившаяся надпись «70 лет <лавровая веточка> Советскому цирку».

Хашем два дня торговался с хозяином. Вместе с Аббасом они везли в мотоциклетной коляске накормленного димедролом тигра с забинтованной мордой. Бинт развязался и трепался по ветру.

Сначала Хашем планировал организовать вольер – вырыть ров, обставить решеткой с шипами, но потом передумал и выпустил тигра в Ширван, решив добавить соперничества расплодившимся волкам. Тигр на воле оказался необыкновенно пуглив и слаб, повадился питаться птицей, переняв способ охоты у шакала. Входя в заросли камыша, проваливался, барахтался и тонул. Приходилось спасать.

Наконец ослабел настолько, что подвергся нападению волков, которые не стали его грызть – летом волки сыты и неагрессивны, – а отогнали прочь от озера. Однажды, гонимый голодом-убийцей, тигр всё равно пришел к озеру и был атакован шакалами, но сумел отбиться и убить шакала, которого и съел. Зимой уже оправлявшегося тигра загнали залетные с Мугани собаковолки – помесь волка и собаки, отличающаяся от собак особым устройством стаи, способом охоты и силой, а от волков – тем, что совершенно не боятся ни запаха железа, ни человека. От тигра не осталось ни ножек, ни рожек.

В начале осени у несчетного болотца по дороге к Бяндовану уже в темноте я споткнулся о черепаху, неправильно упал, подвернул ногу, сел растирать связки. Черепаха тем временем очнулась, расправила морщинистые кожухи, поводила голой старческой шеей. Забуксовав, свалившись с бугорка, за который зацепилась донцем, проползла мимо, царапнув по лодыжке. Купольный ее панцирь, похожий на немецкую каску, пронес перед моими глазами в луче налобного фонарика тонко выцарапанные строчки. Передо мной была пятая по счету встреченная за сентябрь черепаха с цитатой из Писания на панцире. Цитату я фотографировал и сводил с помощью тетрадного листа и карандаша, предъявляя затем Хашему.

Он коротко взглянул.

– Это про рыжую телицу. Как очиститься после битвы с помощью пепла красной коровы.

Множество черепах по неизвестной причине поползли по Ширвану, предъявляя Писание солнцу. На некоторых черепахах надписи растянуты и вывернуты разросшимся, размножившим роговые квадраты панцирем.

5

Процедура исцелений проходила по схеме, близкой к празднику Святого Йордана.

Целительский шатер был установлен близ Восточного кордона, ближайшего к шоссе. Всё происходило так. Хашем сидел в позе лотоса посреди армейской десятиместной палатки, к нему заходила плачущая женщина с трехлетним ребенком на руках. Заходясь скороговоркой рыданий, она объясняла, что ребенок страдает приступами лихорадки, что каждые два месяца она ложится с ним в больницу. Хашем выслушивал и, не говоря ни слова, вставал коленями на коврик – молиться. Во время его краткой молитвы, стараясь не привлекать внимания, я развертывал аптечку американского десантника, непочатыми упаковками которых меня снабжал Керри. Помимо толстенького, размером с Евангелие, симптоматического справочника на папиросной бумаге, там было всё для выживания и даже воскрешения: сильнейшие антибиотики шестого поколения, о которых в странах третьего мира никто никогда не слышал и не услышит; антидоты против семидесяти восьми тропических инфекций и тридцати пяти обыкновенных и т. п.

Тоже стоя на коленях, но не на молитвенном коврике, а на тростниковой циновке, листнув справочник, я находил и раскрывал капсулу, высыпал содержимое в серебряную рюмочку, размешивал в воде порошок или, если ребенок был способен проглатывать, так и давал в облатке. Изредка просил позволить сделать укол. А в тяжелых случаях требовал прийти еще раз, уже без очереди.

На счету нашего медпункта было излечение двух легких гангрен, десятка малярий, нескольких лихорадок неизвестного происхождения, туберкулеза, четырех плевритов и трех астм.

Этого оказалось достаточно для нашей славы.

Проблемы с продовольствием у Апшеронского полка имени Велимира Хлебникова с началом целительской деятельности его предводителя пропали незамедлительно. Люди несли нам кур, уток, хлеб, мешки ленкоранского чая, вели баранов и привозили пуды меда, которым Аббасу даже пришлось торговать на обочине трассы. Вокруг Восточного кордона был разбит и высажен сад – в дело поши пожертвованные саженцы фруктовых деревьев. Крестьяне сами работали над ним под руководством Рустема и Ильхана, привозили и разбрасывали навоз, двадцать КамАЗов лесного перегноя были спущены с Гиркана.

Триумфом Хашема стал случай, когда Аббас шагнул к нам в кибитку с бездыханным мальчиком на руках, пораженным шестисотвольтовым электрическим разрядом. Пульс едва прощупывался – и только в бедренной вене, тридцать в минуту, становился слабее и реже. Я сидел над мальчиком и думал. В шатер сомнамбулой вошел отец ребенка, безмолвно обезумевший мужчина в вымокшей рубахе. Он сел и стал раскачиваться над сыном, взяв его за руку и целуя его в запястье.

Я дождался, пока Хашем распластается в молитве, вынул ампулу и мигнул Аббасу. Тот понял меня мгновенно. По-кошачьи кинулся на отца мальчика и, приговаривая что-то тихонько и яростно сквозь сжатые зубы, схватил его за руки и завалил на землю. Я прицелился и вонзил иглу. Она попала в ребро и загнулась. Отец мальчика хрипел под Аббасом, не произнося ни слова, и я видел, как Аббас слабел. Хашем лежал ничком.

Через минуту мальчик задышал.

Еще через минуту мы на мотоцикле (я в коляске с мальчиком на руках, Хашем сзади) мчались в американский госпиталь, в котором работал Лео Дэвис, собутыльник Керри по бару Night Hawk на улице Гаджибекова. Лео определил нас в реанимацию и потом через какую-то ооновскую страховку хитроумно скостил мне оплату госпитальных услуг на семьдесят процентов.

– You gotta be nice with him, man[22], – улыбнулся мне на прощание мой широколицый густобровый избавитель, первоклассный спиннингист, истребитель тускалусского окуня.

В тот же вечер мы вызвали из Насосного Керри и оприходовали в ресторане «Ракушка» на набережной по пинте принесенного виски.

Период целительства завершился печально, месяца через четыре. Сначала кто-то придумал торговать пакетиками с волосами Хашема. То-то я приметил, что люди, которые в этот день не успели зайти на прием и собираются остаться ночевать на кордоне, всё норовят быть к Хашему поближе, тянут к нему руки, когда он выходит из шатра. Сначала я думал, они просто хотят впрок коснуться спасителя и верят, что тем самым обретут здоровье и счастье.

Шурик зачастил к шатру и всё ходил вокруг поодаль, иронично прищуриваясь, поматывая головой, глядя, как толпится народ перед входом в палатку. И один раз я застал Петра, стоящего на пригорке на коленях с почерневшей иконой Богоматери. Он был кромешно пьян и, время от времени приходя в сознание, широко, истово крестился на шатер. Пришлось его увести.

Начало конца для меня означилось появлением приметного хромого старика с остановившимися глазами в облезлой бараньей шапке. Я заметил его в толпе и обратил внимание, как он прятал что-то в карман пиджака. Он пришел лечить жуткий псориаз, и я объяснил ему, что излечение будет долгим. Старик выслушал меня через Аббаса и потихоньку, молчком, протянулся перед Хашемом, распластался.

Недели через две он пришел снова и стал раздеваться. Он показал нам чистое плечо, ранее покрытое струпьями, и бок под ребрами, тоже теперь почти чистый, только неестественно белый и рыхлый, как очищенное яблоко. Старик оделся и развернул принесенный сверток, чтобы подать Хашему булатный кинжал в богатых ножнах. Он получил смиренный отказ, но, прежде чем унести с собой кинжал, показал нам крохотный целлофановый конвертик, вырезанный из цветочного фунтика и спаянный утюгом. Он приложил его к губам. Я взял у него пакетик и посмотрел его на свет.

– Локон Хашема, надо полагать, – сказал я.

Хашем непроизвольно провел рукой по дредам, собранным в огромный сноп.

Оказалось, что ночевавшие на кордоне пациенты впотьмах пробирались в шатер в поисках волос на молитвенном коврике, каких-то клочков, ниток с вывешенной на просушку тельняшки Хашема. Срезанные клочки палатки, клочки тряпочек, щепки всякой рухляди, которой касался Хашем, – всё шло в дело и пригождалось на амулеты, чье хождение распространилось на весь Талыш.

Через несколько дней Ильхан принес весть, что совет старейшин-сеидов, собравшийся на поляне в горах близ Истюсу, приговорил Хашема к анафеме как колдуна-язычника. А всякого, кто прибегнет к его помощи, – постановил объявить гяуром и исторгнуть из общины.

Глава 34

Снова театр

1

Хашем идет на окраины Баладжар, бакинского села у могучего разъезда, узловой станции, где испокон веков формировались и принимались эшелоны с тифлисского и ростовского направлений; где прабабка Ильи с семилетней дочкой на руках в 1921 году, едучи к мужу, комиссару 11-й Красной армии, во Владикавказ, была обворована: лишилась всех сбережений и вырученных от продажи дома денег. Мало что изменилось с тех пор на станции Баладжары.

Что может измениться на ровном месте, исполосованном железнодорожными путями и выстланном широченным перроном, который лишь четырежды за век был полон людьми – плотью времен великого переселения: две войны, одна революция – и опустошение. Эти рельсы целовали колеса личных вагонов Ротшильда, Нобелей, Денстервиля, Тагиева. По ним откатывались английские войска.

Пятнадцать лет назад этот перрон был полон последний раз, больше не будет.

Дурманясь разъяренной от зноя нефтью, струящейся маревыми парами над стадом составов черных, лоснящихся цистерн, которые тянулись цепями от горизонта до горизонта под шатким (зимой вихляющим и страшно сотрясающимся под порывами ветра) и тоже нескончаемым пешеходным мостом, на котором Хашем вдруг замер от того, что зной опустил из зенита отвес в его темя. Солнце ломалось в сводчатых стеклах вокзала. Чтобы очнуться, Хашем подпрыгнул. Мостик задрожал, ржавые перила заволновались, пружинисто сопровождая его шаг.

У поворота на Хурдалан, близ республиканской трассы, пересекавшей Апшерон у его основания, высились составленные в ряд пятиэтажки военного городка, прозванного Китайской стеной из-за своей угрожающей длины. Вблизи они производили впечатление монументальности и были похожи на взятую варварами крепость: повыбитые стекла, хлам, пристройки на первых этажах, стены, повсеместно закопченные буржуйками, трубы которых выставлялись в форточки. Некогда отданные офицерскому составу Баладжарской военчасти, теперь эти дома были заняты беженцами.

Шиферные крыши как казармы, так и зданий военного городка полны прорех, закрытых новыми листами шифера, которые не прибиты, но придавлены известняковым кубиком. Сверху крыши похожи на кладбище: расставленные кубики – надгробья. Кроме убогости в этом было еще засилье временности, бездомности: жильцы готовы были в любую минуту покинуть место проживания и перебраться на новое вместе с листами шифера, вместе с камнями.

В этом трущобном муравейнике Хашем ищет Айгуль, ей шестнадцать лет, он познакомился с ней, когда посещал вместе с Керри бордель. Он уже был на Торговой, ему сказали, что Айгуль заболела, и дали этот адрес. Он ищет ее теперь в казарме, но поиски его вдруг прерываются: он видит сервант. Такой был у Ильи дома, и это был алтарь счастья. На верхнем его ярусе за стеклом стоял немецкий чайный сервиз. Из него чай пили только в новогоднюю ночь. Добывался запрятанный на книжных полках ключ для нижнего отдела, и створчатое чрево открывало стопки альбомов по искусству – Репин, Лукас Кранах Старший, Ван Гог, Матисс. В подростковом возрасте, обуреваемые Рафаэлем, Рембрандтом и Тицианом, они разыгрывали те или другие живые картины: Хашем раздевался догола и ложился, как Даная, прикрывая наготу одеялом ровно как она.

И Хашем присел на корточки перед этим сервантом – теперь обшарпанным, ставшим руиной, провел рукой…

Айгуль не больна, она просто не желает больше ходить на Торговую. Она узнает его и ведет гулять к Джейран-батану, вдоль дороги. Озеро это тщательно охраняется, но она умеет быть незаметной. Они пробираются, и Айгуль купается в одежде, выходит и обсыхает.

Хашем говорит:

– Мне только нужно, чтобы ты меня слушалась.

– Я буду тебя слушаться.

– Я дам тебе лекарство, и ты заснешь.

– Засну… Оно горькое?

– Нет. А потом я дам тебе другое лекарство, и ты очнешься. И тогда все решат, что ты воскресла. И прославят тебя.

– А как я его проглочу, ведь я буду спать?

– Я сделаю укол.

– А сколько я заработаю?

– Вот, – Хашем протянул ей двадцать долларов. – И столько же потом.

– Хорошо, – говорит Айгуль.

Однажды я выследил Хашема, когда тот ушел в очередной раз в Ширван. Застал его у моря, сидящим на камнях над оврагами шторма. Я рассматривал его, как он сидел, видимо, медитируя, задумчиво, полностью погруженный в мысли. И вдруг, не сводя глаз с волн, он отвел руку в моем направлении и показал средний палец.

Хашему снился сон, который был сильней действительности. Красивая русская девушка с долгой плавной фигурой и сложной прической, какая могла быть у королевы Марго, с изысканным акварельным макияжем, достойным звания произведения искусства, – тонкие черты лица, нежнейшая кожа, от которой не оторваться, – знакомится с ним на каком-то государственном приеме и увлекает с собой гулять. И вот они несутся по Парижу, распаленные желанием, взлетают на верхние этажи изысканного дома современной архитектуры – стекло и железные балки, на втором этаже оранжерея, за ней веранда, залитая светом, в ней полно зелени, фикусов, висячих орхидей, впившихся в гнилые чурочки, и рядами стоят гробы, как детские кроватки в яслях. В каждом гробу по паре. Мужчины и женщины, нагие и одетые. Некоторые занимаются любовью, некоторые весело разговаривают, у девушек в руках или за ухом цветы. Хашем и его спутница тоже ложатся в свободный гроб. Он алчет овладеть девушкой, стягивает с нее платье, но она отвергает его и лежит как неживая. Он лежит с ней рядом, вытянувшись, и мучается. На рассвете девушка оживает, встает и уходит. Последнее, что он видит: нагую фигуру в дверном проеме. У него снова перехватывает дыхание.

Проснувшись в отличном настроении, Хашем идет будить Илью. Он спал на улице под пологом. Хашем поднимает марлю повыше, вставляет ему клочок газеты меж пальцев ног и поджигает. Илье снится, как он летит по стометровке, вскакивает, сносит марлю и в ней топчет рок-н-ролл, поднимая облако пыли. Хашем смеется и заливает край матраса из чайника. Очень довольный, говорит: «Заспался, Илюха! Пойдем Ерихон строить». Тот бросается на него с кулаками, но огромный кудлатый Хашем быстро заваливает Илью на лопатки.

2

Я заговорил с Аббасом о Хашеме, тот молчал, молчал, вдруг как гаркнет: «Он умом умер», – и крутанул рукой перед лицом. Аббас считал это несчастным случаем, рявкал сердито: «Зачем с ума сошел?!» Он рассказал, как повез его в город на мотоцикле, на прием к министру. Они хотели поверх Эверса наконец вменить в министерстве экологии и природных ресурсов правильное понимание учета джейранов и сообщить, что теперь в заповеднике следует охранять еще и хубару. После увольнения, после лишения всех законных функций важно было немедленно добиться, чтобы хубара была внесена во все охранные списки. Хашем не хотел жаловаться; хотел только выступить как эксперт, к чему скандалы с людьми, с Богом надо скандалить.

Полицейские, рыскавшие всегда по городу на расписных BMW, ловко, вертко орудуя в стайном порядке, подгоняя водителей, прижимая, облетая по встречной и рассекая, разбрызгивая автотолпы, как овчарки стадо баранов, покрикивали в громкоговоритель, повизгивали то и дело сиреной – несколько раз набрасывались на Аббаса: крестьянскому мотоциклу с коляской, издававшему треск и резкий запах отработанного низкооктанового бензина, в центре города делать нечего.

На прием к министру они явились разодетые. Хашем взял костюм у Ильхана, Сона-ханум выгладила две Аббасовы рубашки, одну мужу, другую для Хашема, пришли без галстуков, в ботинках, которые достали из коляски перед тем, как зайти в министерство, и рассматривали друг друга, не узнавая.

В голубой рубашке (она была коротковата, и пришлось закатать рукава) черный патлатый великан, с пиратской острой бородкой и страдающим, волевым взглядом, выглядел непобедимо, от него нельзя было оторвать глаз, как от яркого явления природы, – например, от грозового ливня.

Дальше приемной их не пустили. Секретарь, глядя только на Аббаса, ибо не решался смотреть на Хашема, строго объяснил, что министр готовится к докладу, а потому просьбу следует изложить письменно и зарегистрировать у него.

На обратном пути Хашем попросил Аббаса немного покататься, и они покружили по городу. Октябрь вообще погодой не радовал. Всю ночь и утро шел дождь, море хмурилось, вспыхивая изумрудными секторами под косыми ливнями лучей, пробившихся меж туч. Теперь небо прояснилось, и было свежо на тихом солнце. Самое оживленное время на улицах приходилось на час пополудни. Хашем глох от свиста и грохота, сидя на заднем пружинящем седле за Аббасом, всякий раз подававшемся вперед, как трогались от светофора, крепче схватывая его под бока, чуя жар, идущий от гремящих выхлопных труб. При быстро сменяющихся картинах города, в котором давным-давно не был, – Хашем вновь разбирал положение, приключившееся с его другом, и вдруг увидал его ситуацию совсем иной, чем она казалась ему ночью, когда он принял исповедь Ильи, смиренно, но поразившись низостью и высотой необходимости, с какой судьба обошлась с ним.

Илья тогда решил рассказать ему в подробностях о своей жене, Терезе. Он признался, что на самом деле он приехал на Апшерон не из-за Хашема и не из-за ностальгии, но ради того, чтобы быть с ней рядом, иметь возможность подсмотреть за ней, измучить себя.

Хашем не поверил, решил, что друг говорит ему дерзость. Затем задумался: для понимания услышанного мало было ума, требовались чувства – и как раз те, что были ему недоступны. Он не знал любви отца к сыну и лишь догадывался, что значит быть отвергнутым на вершине физической близости.

Тереза приезжала в Ширван вместе с экскурсией американцев. Илья отвел ее в сторону, и они немного поговорили. Затем он подозвал Хашема и представил Терезе. Хашем успел перекинуться с ней несколькими фразами. Теперь умолял его простить Терезу. Покориться ей, позабыть, не преследовать больше. Признать себя виноватым. Зачем?..

Он стал впиваться в мякоть города, узнавать дома, сокрушаться – вот новая стройка, вот новая реставрация, скоро все памятники будут поруганы, скоро от старого города не останется ничего. Он читал вывески. «Салон красоты и косметика». «Стоматология». «Да, я должен встретиться с Терезой. Она не любит его, и я встречусь с ней, как с чужим человеком, как подданный с царицей. Будет неловко, но я всё скажу ей. Илья должен повиноваться, но прежде ей следует попросить у него прощения. Она не должна убивать его, он не насекомое, чтобы испытывать к нему отвращение. Ему оттого и больно, оттого он и неутешен. Почему она так поступила?» Хашем вдруг почувствовал, что его влечет эта загадка. «Но я не покорюсь ей; я не позволю овладеть собой… “Булочная Ибрагимова”, двадцать сортов пахлавы. Говорят, по пятницам они готовят специальную партию для президентского дворца. Шемахинская пахлава хороша. Побольше орехов, поменьше меда…»

Тем временем Хашем пришел в крайнее возбуждение. Лицо женщины, виденной им лишь однажды, теперь неотступно стояло перед ним. Убранные в узел волосы, прямой нос с горбинкой, большие глаза, вечером изменившие свой цвет – с оттенком аметистовой глубины, – чуть припухшие подглазья, придававшие выражению и рассеянность, и детскость, и, следовательно, беззащитность, влекущую особенной жалостью; и ее особенная манера курить наотлет, и то, как она, не глядя открыто, украдкой, быстрым боковым зрением, внимательно следила за каждым движением, каждой черточкой мира вокруг; и отсутствие манерности, и готовность сию секунду действием включиться в ситуацию, и в то же время ее отчетливая отчужденность: может, услыхав вибрацию мобильного телефона в заднем кармане, отойти в сторонку, неслышно переговорить, улыбнувшись в трубку, вернуться и снова отстраниться, сунуть руки в карманы джинсов – легкий ясный английский, быстрая реакция – и моторная, и умственная; свободная одежда, свободный покрой, но тело очевидно, мерцает сквозь складки – легкое, упругое, неожиданно сильное, как вдруг сильной оказывается бабочка, зажатая в горсти, сильная еще и потому, что боишься ей навредить, поскорей выпускаешь. Этот женский образ стоял перед ним, жил и умножался своей живостью…

Почему она тогда осталась на кордоне? Аббас мог ее отвезти, однако же она заночевала. Илья ушел сначала в Ширван, но утром он обнаружил его на ступенях под виноградом, крепко спящим. Скользнул мимо: Тереза спала наверху, в спальнике, он видел ее прямую скулу, дышащую жилку, безмятежная, положила ладони под голову. Турачи уже заходились рассветным посвистом, степь оживала утренним гимном… Илья схватил его за ногу, когда он спускался. Сонный, едва разобрал, тяжко откачнулся в сновидение снова.

Хашем читал вывески, рассматривал людей. Размышления его перемежались обрывками воспоминаний. То вдруг он видел себя семнадцатилетнего, зимой, с обветренным красным лицом, – безбожно опоздав, продравшись сквозь норд, оборвавший троллейбусную линию, он вбежал на репетицию, и Штейн назвал его «последним могиканином». «Разве это был я? Как многое из того, что казалось тогда высоким и незыблемым, стало никчемным. Как стало далеко детство. Как детство недостижимо, словно жизнь, недоступная душе после смерти». То он видел, как Тереза стоит, сложив руки на груди, и смотрит вприщур на садящееся в сухие травы солнце, поднимается на цыпочки, опускается, так чувственно ощущая даль, которую приобретает взгляд в степи на небольшом возвышении. Вдруг вспугнутые чем-то джейраны вдали подняли косицу пыли, и плавкий мениск светила затянулся пурпурным дымом.

Они уже четверть часа стоят в пробке на набережной, у парашютной вышки. «Как я люблю этот город!» Хашем слышит море и думает, что когда-то мечтал раствориться в животном мире Ширвана, мечтал полностью сравнять разум с могучим покоем степи, отключить инстинкт мысли, остаться отделенным. Сейчас это желание к нему возвращается с особенной теплотой и не умозрением, а простотой осуществимости. У него почти в самом центре Ширвана есть место – ложе, где он желает – может умереть. Большой плоский камень он обнаружил в земле четыре года назад, неподалеку от того места, где однажды в небе увидел лик матери. Произошло это зимой, после недельного норда он отправился к морю осмотреть берег, продышаться. Он шел чистой, выметенной степью, в которой норд зализал, загладил все следы, задул растения, кости. Мать – родной лик в четверть небосвода – смотрела с теплотой. Но взгляд ее не был обращен к нему, а был направлен внутрь. И Хашему стало больно от этого. Вдруг лик прояснился улыбкой, и лицо преобразилось, начало растворяться в небе, и под конец ему показалось, что мать обратилась к нему взглядом, посмотрела на него с лаской.

«Так матери не смотрят, – горько думал он. – Матери хотят бежать к детям, а не смотреть на них».

С тех пор Хашем не раз ложился на закате на расчищенный им теплый лоб камня и смотрел, как проступают в вышине звезды. Главное – не отрываться взглядом, и тогда полнота звездного собрания станет видна с особенной ясностью.

Хашем мечтает однажды не встать с этого горячего камня, хранящего теплоту всю ночь. Камень этот – его вывернутая наизнанку воздушная могила, здесь особенно глубоко спится, бездонно, прогревается каждый позвонок, каждая косточка.

Илья не чужой ему человек, но лучше бы он ехал обратно в Америку или в Москву. «Верно, что я тогда передумал, не поддался его уговорам. Он умеет уговаривать, да и не так уж трудно уговорить голодного разделить обед. Что бы я делал в Москве, в Калифорнии? Рыба, выброшенная на сушу, никогда не обретет ног, даже если всё время будет танцевать на хвосте. Илья в один месяц заскучал бы со мной, зачем ему Маугли в городе, куда с ним показаться? Он только здесь такой кроткий, а там быстро бы перешел к покровительству. Говорил, что надо ехать в Америку: там много национальных парков, почти вся страна одна большая природоохранная зона, и что стоит только немного наладить английский, как с моими навыками не составит труда стать рейнджером», – задумался Хашем и вдруг почувствовал влеченье к будущему.

«Мы жизнью с ним расходимся. Зачем мне заповедник снов в Калифорнии, когда у меня есть свое царство. Да и ему уж нечего здесь более делать. Рай не удался, его съели люди. Илья – человек не холостой, и оттого слабый. Или это я слабый и неправый? Однако же я устал. Была бы своя воля – руки бы не поднял месяц, два, три. Только бы лежал в тени навеса, читал, смотрел, пережидал бы ветер… Дожидался бы солнца, спицами лучей сквозь кровлю… Смерть усталостью сначала берет. Усталость – ласка смерти».

– Постой, давай по Кривой.

Он совсем забыл себя в пути, но вдруг ему захотелось еще и еще, полно почувствовать город, заглянуть ему в лицо, и он обеспокоился выбором маршрута.

– Зачем по Кривой, до вечера в пробке простоим, – отозвался Аббас и снова ожесточенно переключил рычаг передачи.

– Хорошо, – сказал Хашем и повернул голову, запрокинул, чтобы всмотреться в набегавшие карнизы особняка Кафара. Там, на верхотуре, куда десятилетиями не догадывался взглянуть прохожий, царила отдельная жизнь небожителей этого города – почерневших нимф и сатиров, неопорных кариатид, тщательно вылепленного фавна, неприлично подвижного, там стремительная Дафна, охваченная понизу стволом оливы, тянула вверх слабые руки…

«Илья своего добился. Весь мир ему доступен. Но без несчастья человек неполон. Жаль, что он поглощен фантомом бросившей его женщины. Вот люди, бедные, бедные люди. Любят друг друга так, что не отличают любовь от ненависти. Наносят урон размером с мир, им это будто украдкой хлеба отщипнуть. Как его утешить? Надо поговорить с его женой. Я попрошу ее. Хотя бы посмотрю на нее снова…»

– Куда ты возил ту женщину, которая приехала с американцами на экскурсию в Ширван в прошлую субботу?

– Большой новый дом напротив «Интуриста». Очень богатый, на кривой кобыле не подъедешь, – ответил Аббас.

3

…Когда Тереза стала жить в полку, казалось бы – что еще мне нужно: вот она, рядом. Но я мучился. Боялся показаться ей на глаза, чтобы не выдать себя. Меня она как будто не замечала. Теперь я ревновал ее и к Хашему, и ко всему отряду. Я ушел в Ширван на несколько дней, вы́ходил себя степью, и степь мне подсказала вернуться и прямо посмотреть ей в глаза. Перестать ненавидеть, начать уважать. Но я еще долго не был способен с ней заговорить. Я подсматривал за ней. Что она делает, как живет. Поселилась одна в половинке вагончика на Северном кордоне. Там сейчас по распоряжению Хашема оборудовался полевой стан, с тем чтобы разгрузить кордон Святого Камня, обедать на котором стало неудобно, так как работы по прочистке канала перекинулись на другую сторону озера и на обеденный перерыв ходить теперь было ближе на Северный, чтобы не идти вокруг озера четыре километра. Каждый день к Терезе приходила Сона, и они шли обжигать новые, вылепленные Ильханом тандыры, печь хлеб, скрести столы.

Один раз я пришел к ним обедать. Тереза была в джинсах и клетчатой рубахе, волосы повязаны платком. Подмышки потемнели от пота. Она стояла на раздаче и пристально на меня посмотрела, когда подошла моя очередь. Я отвернулся.

На кого она оставила Марка?

Я смотрел и удивлялся тому, как она с полужеста понимает Сону, как приветлива с егерями, удивлялся, как проворно и старательно она всё умеет делать по хозяйству, иногда, впрочем, встречаясь с трудностями (например, при замесе теста), но ловко выходит из ситуации, посоветовавшись с Соной, которая была дружна и к ней внимательна. Егеря малость ее смущались. А я соображал, что, когда мы вместе жили, питались мы по кафешкам или пиццей.

Всё разрешилось, когда на полевой стан заглянул Хашем. Он не стал обедать, а просто прошелся под навес осмотреться, поздороваться. Тереза стояла над огромной сковородкой, где шипели, потихоньку темнея от масла, кругляки баклажанов. Она густо покраснела, когда Хашем протянул ей руку, судорожно вытерла о фартук ладони и качнулась на цыпочках над плитой, когда протягивала ему пальцы для пожатия.

На следующее утро я увидел ее сидящей на крыльце вагончика с кружкой чая. Я сел рядом на ступеньку. Она подвинулась. Помолчали. Наконец я спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– То же, что и ты, – ответила Тереза.

– Где Марк?

– В Дрездене, у мамы.

Потом она встала и вошла в свою каморку.

Тогда я ушел на озеро проверить верши и по дороге понял, что она права. Меня пронзило понимание того, что именно я делаю здесь столько месяцев, почему не свалю прочь от этого сумасшествия, абсолютного помешательства. Я понял, кому я поклоняюсь. Именно так. «Поклонение» – точное слово.

Дня через четыре к Северному кордону пропылил джип. Из него вышел человек в синих брюках, белой рубашке и темных очках. Когда он их снял, я узнал Роберта.

Тереза в это время под навесом чистила песком кастрюли, чтобы потом Ильхан отвез их к озеру прополоскать. Она только взглянула на Роберта и тут же снова обратилась к днищу кастрюли. Роберт подошел к ней. Через минуту они боролись. Роберт тянул Терезу за руку к машине. Сначала она сопротивлялась, как упирается маленький ребенок, не желая покидать игру. Потом остервенело.

Роберт открыл заднюю дверь, когда я приблизился к нему и крикнул:

– У тебя шнурок развязался.

– Не лезь! – ожесточенно крикнула мне Тереза и в тот же момент оказалась коленями на заднем сиденье. Она тяжело дышала. Мокрая прядь на лбу. Косынка съехала набок.

Я двинулся к Роберту, тот встретил меня ударом справа, кое-как я ушел, но все-таки чиркнуло, раскровило бровь. Я рванул его за плечи от водительской двери, но тут выскочила Тереза и оттолкнула меня. Залезла на заднее сиденье, машина тронулась.

Она вернулась на следующий день одна, с чемоданом, который помогли ей выгрузить из машины и занести в вагончик мальчишки-егеря, подвезшие ее от трассы.

4

Впервые Тереза появилась в Ширване вместе с Робертом в составе одной из правительственных экскурсий. В тот раз Хашем не успел увильнуть, и пришлось ему рассказывать о джейранах, показывать птичник. Я как увидел Терезу, так ни разу и не отвел от нее глаз. Вместе со всеми толкался в птичнике. Роберт был единственным, кто задавал осмысленные вопросы. Тереза смотрела на Хашема с чуть приоткрытым ртом.

Роберта особенно интересовала хубара. Хашем распространяться не стал, ограничился соображением, что, мол, редкую дрофу-красотку можно увидеть в наших степях наряду с талышским фазаном.

У Терезы чуть разновеликие, словно слегка раскосые груди, и если чем-то возмущена, ходит так, что сжатые кулаки носит, как молоточки. Но при этом вся она долгая, тонкая, запястья, щиколотки, колени ее, когда спит, можно рассматривать часами, по отдельности, вместе, и, чтобы лишний раз не вводить себя в неравновесие, отводишь взгляд, живешь с ней как бы в прищур, неотрывно следя боковым зрением. Все-таки чуть крупные бедра. Она уклончивая, отчего кажется мирной. Только кажется. Сильную копну вьющихся волос непросто умять в ладонях, я обожал гладить их, зарываться лицом в эти солнечные путы, почему-то чуть пахнущие камфарой, отчего – неясно: ни один из ее парфюмерных пузырьков не благоухал сердечным этим ароматом. Но ошибки быть не могло, я его знал отлично – моя бабушка, работавшая врачом, в детстве часто брала меня с собой на вызовы, и я точно знаю, как пахнет сердечная боль, как благоухает тяжелейший приступ, когда разламывается грудь и нечем дышать, а смертный морок испариной ложится на лицо.

Когда я бегал по утрам, летящее навстречу утро пахло мокрым выметенным асфальтом, и свежим бельем, и шампунем идущих навстречу женщин – безработные или господствующие мужчины еще спали, а работяги вставали раньше, еще до времени моей пробежки, и, когда я возвращался, с дыханием, проветренным пятью милями, и после душа тихонько входил в спальню, я припадал к ее волосам и мгновеньем обморока слышал этот странный, влекущий и тревожный смертный запах…

Ароматы обладают самой мощной корневой системой памяти. Если тронуть их, поднимется пласт более реальный, чем действительность.

Запах камфары взорвал память случайно. Мы почти ни с кем не общались на нашей улице, на нашем Cedar Creek Circle, хотя все со всеми здоровались и знали друг друга поименно. Только сосед-холостяк Дилан Томсон, сухопарый электромонтажник, которому я разрешал парковать свой грузовичок на моем подъезде, с чистым твердым и добрым лицом, сидя однажды на ступеньках крыльца со стаканом Jameson без льда, в ответ на приветствие ухмыльнулся и показал мне пальцем на алый козырек Wendy’s, который пылал неоновым курсивом в остывающей струящейся тьме: «Все последние двадцать пять лет ровно в семь утра я приходил в этот Wendy’s и съедал свой завтрак». Так вот, когда Дилан получил свой второй несмертельный инфаркт, мы выскочили на рев сирены, чтобы увидеть, как пожарные и санитары на носилках сносят его с крыльца. Прикрытые уставшие глаза Дилана проплыли мимо, и я уловил в воздухе тот самый запах сердечного приступа. На следующее утро я перепробовал всю парфюмерию в доме, все шампуни и лосьоны, пены и молочко, но не нашел ничего, что бы содержало хотя бы призрак запаха, который всегда витал в волосах Терезы.

Она не была для меня ни загадкой, ни божественным омутом, я вполне знал ее повадки, инстинкты. Тем не менее она обладала неудержимой текучестью, с этим ничего нельзя было поделать, я просыпался каждое утро с новым человеком. В постели она была то открыта, то застенчива, но упоительна и благодарна, однако я никогда не знал, покорена ли она без остатка; так ручей в жару над омутом после купания остывает ровным теченьем.

После года нашей совместной жизни я пожелал бросить кочевую работу, найти место в отделе исследований и разработок, возможно, переехать в Техас, в Остин, для чего все-таки пришлось бы всерьез подтянуть навык научных исследований. Я думал, она обрадуется, но едва сумел не показать виду, когда Тереза отложила салфетку и посмотрела в упор: “It’s a bad idea. I like you’re coming after parting”[23]. Она никогда не отвечала сразу на неприятный ей вопрос, и промедление значило отрицание. Теперь она ответила мгновенно, что означало: она в гневе.

Я мало знаю о том, чем она жила в своей первой жизни, длившейся двадцать два года. Отец, водитель-дальнобойщик, катался по всей Европе, однажды пропадал аж десять месяцев. Мать, парикмахерша, болтала с ней часами – никогда Тереза так не была оживлена, как во время разговора с матерью или с кем-то еще из своего немецкого прошлого, я точно не знал, но она говорила, что звонит матери, и в самом деле я пару раз случайно поднимал вторую трубку и слышал хрипловатый женский голос на другом конце… Но в телефонных счетах был еще один частый номер с префиксом 49, по которому раза три мне ответил приятный мужской баритон. Меня угнетала эта ее оживленность по-немецки, ее другая, отъединенная, более живая, чем со мной, жизнь, совсем иная – эмоционально и умственно. Украшения, которые я ей дарил, она ни разу не надевала после примерки, хранила их в запрятанной в белье коробке из-под трюфелей, и тяга ее ко мне была не выше физиологической вынужденности. Всё это искажено и усилено болью, и я не могу теперь отринуть от себя фантомную часть жизни, она стала больше меня самого, я полон ею, как воздушный шар полон летучим инертным газом. Я брался учить немецкий, но она смеялась, когда я пробовал на нем говорить, повторяла сдержанно или не повторяла совсем, как правильно, отмахивалась, и я однажды сбросил самоучитель в Атлантику из вертолета. Последние восемь месяцев жизни я уезжал в командировки с облегчением, надеясь – и замирая от страха – вернуться и не застать ее. Открыв дверь и не найдя, обнаружив отключенным мобильный телефон, бросался в город. Она брала в университете курс корпоративной психологии, на классах требовалось отключить сотовый, и я ненавидел вторник и четверг, весь дом был полон каких-то мрачных пособий по технологии управления массами… Несколько раз я заставал ее оживленно говорящей по телефону по-английски. Разумеется, она могла в колледже общаться с кем угодно. Разумеется.

Когда противозачаточные дали сбой, неделю она была мрачней тучи, я шутил, наконец купила тест, потом еще два и после дня три провалялась в постели. Но потом вдруг очнулась, и я осторожно, боясь спугнуть, стал греться душой, замирая. Отменил вахту, взял десятидневный отпуск. Токсикозом мы мучились вместе, она подолгу лежала пластом, я на полу, она меня прогоняла. И снова слышал, как она с кем-то говорит по-английски, я становился под дверями: разговор был ни о чем, кажется, на том конце с ней не слишком хотели разговаривать. Я всё ждал, когда она позвонит матери, ей расскажет, но не звонила. Несколько раз я заставал ее в слезах, внимание к себе она не отвергала, давала убаюкать, я заворачивал ее в одеяло и качал, как ребенка.

Она исчезла внезапно, встала и ушла, не дала мне опомниться, умница. В тот день мы ездили к океану. Гуляли по берегу мимо играющих во фрисби детей, мимо групп йогов и ушуистов, мимо стартовой площадки для дельтапланов вверху на семидесятиметровом обрыве, у форта с огороженными дорожками и сквозными насыпями – укреплениями береговой артиллерии; мимо песочного желоба, с которого скатывались на берег смельчаки из ребят, вытянувшись по струнке, прижимая кулаки к бедрам. Затем ужин в рыбном ресторане, чуть дальше к югу. В тот день fish of the day был палтус, запеченный в пальмовых листьях, мы добавили к нему бутылку воды, по бокалу белого вина, зажаренные кольца кальмара и белый хлеб со шпинатовым маслом – всем этим ее стошнило в море с пирса. Кое-как мы вызвали такси, вернулись домой, и она тут же стала собираться. Я ничего не спрашивал, стоял в дверях и судорожно придумывал спасительные варианты – в больницу? к подруге? У нее нет подруг, значит, в больницу, на сохранение, потянет ли ее страховка?..

Тереза торчит во мне, как стрела в солдате; она еще позволяет передвигаться – сдерживает кровопотерю.

Тереза приехала в Калифорнию по университетскому обмену, отучилась год и осталась нелегалкой. Раздавала флаеры, а заработанная мелочь шла на пончики и оплату койки в студенческой коммуне. Работала в пиццерии. Разрисовывала керамику в магазине русских сувениров. Тогда ей впервые и пригодились уроки русского – в соцстранах учили имперский этот язык. Я женился на ней, отлично понимая, что ей нужна лишь грин-карта, но я был благодарен судьбе.

Тереза уезжает, а я вдруг соображаю, что она захочет избавиться от ребенка, – и мечусь по городу, гадая, куда она поехала, мне страшно, что где-то там без моего ведома она что-то делает с нашим сыночком. Я даже не сопротивлялся помешательству.

От беспомощности я поехал в полицию. Там развели руками, затем вышел какой-то человек с папкой в руках и строгим голосом сообщил, что согласно законам штата мои действия сейчас могут быть расценены как противоправные, ибо я посягаю на свободу личности. Я поспешил уйти. Полисмен, огромный черный парень, помощник того строгого чувака, проводил меня к машине, он заканчивал смену и собирался отвалить. Предложил мне зайти в бар на углу площади вокруг у Civic Center, я согласился, надеясь получить от него совет или какие-нибудь сведения. Запьянев, он стал мне говорить: “It’s a life, man. You fuck life until it fucks you”[24]. Он явно скучал, этот здоровенный парень с пустотой в глазах. Наконец к нему подвалил приятель, дерганый чувак с бородкой, поскребший мне ладонь указательным пальцем, когда я поздоровался с ним, и я понял, что пора сваливать.

Месяц я бесновался. Нанял частного детектива – невротического типа по имени Хал Сигальдо, небритого парня совсем не деловитых манер, но он мне был по карману и мне понравилась его конторка на Buchanan – прокуренная, сумрачная, вся полосатая от солнечного света, сочащегося сквозь рыбий остов жалюзи. Отрешенно мрачный и, казалось, нерасторопный, он искал Терезу два месяца. Я думал, он только делает вид, но он нашел ее – через запись приемного покоя частной женской клиники в Orange County. Информация была добыта нелегально – через организацию противников абортов, подпольно внедрявшихся во все женские клиники, ко многим частным образом практикующим врачам.

Тогда-то всё и решилось. Я взял его на руки – новорожденного моего сына, мне всегда казалось, что у меня должен быть сын. У меня не было выхода. У меня тогда не было выхода. Нет его и сейчас. Я стал нянчиться с ним. Через год я снова нанял Сигальдо. И он нашел ее, уже замужем, в Нью-Йорке. Я поехал и три дня наворачивал круги между Park Avenue и Central Park, вокруг квартала, где находился ее дом. Они вышли на прогулку. И я увидел Марка. Так я нащупал нить. Что было дальше, я уже рассказывал.

И вот теперь я вижу ее здесь, в пыльном темном птичнике, перед клетками с хубарой, рядом с человеком, который остервенело фотографирует хубару и возвращается щелкнуть ее еще раз, уже после того, как Хашем выпроводил всех наружу. Хашем ждет, когда этот синеглазый блондин с поднятыми на лоб темными очками закончит. Тереза стоит пред Хашемом и открыто разглядывает его – великанского растамана с блаженной улыбкой на лице под грозно сросшимися бровями.

Вот она здесь вся. Никакой таинственности – она видна в этот момент во всех ракурсах: и доброй, и равнодушной, и великодушной, и злой. Способной на жестокость и на огромную жалость, с глазами, полными слез. И целомудренной, и страстной. Я смотрел на нее и вспоминал, как мчался, презрев светофоры, в аптеку за обезболивающими, когда ее прихватил менструальный приступ. И вспомнил про Джонсонов, у которых она недолго работала нянечкой. Для того чтобы легализоваться, она прибегла к помощи этой баптистской семьи, очень доброй и набожной, обрела в них понимание, полюбила эту благообразную многодетную с эксцентрическим чувством юмора чету. Джонсоны возжелали решить ее проблемы законным браком и хотели, чтобы она вышла замуж за человека благочестивого. Так что, когда Тереза собралась за меня, Джонсоны прибыли ко мне с инспекцией, смотрины прошли на ура. И Мишел, и Бен изучали меня в открытую, а Тереза держала на коленях стопку баптистской пропаганды, которую перелистывала и голосом хорошей девочки объясняла мне, что к чему в их теологии. Я сначала бесился. Но потом вовлекся в игру и, пролистав Библейский атлас, вступил в разговор с Беном. Мишел смотрела на меня с открытым ртом и радостно кивала моим словам, так что я даже вошел в азарт. Я потом продолжил завоевывать расположение Джонсонов, ходил на баптистские собрания, где поют аллилуйя под электрогитару с бубном и пляшут как очумелые.

Наконец мы поженились. Стали жить вместе – поживать, Тереза иногда ездила к Джонсонам в гости, возилась с их детишками, ни библейских имен их постичь я не мог, ни сосчитать… Когда забеременела, плакала с твердым жестоким лицом, глотала слезы. Будто я нанес ей жестокое оскорбление. Я не переношу слез – ни своих, ни чужих, я был оглушен и всюду таскался за ней, она же вела себя так, будто я над ней надругался. А потом я стоял и смотрел, как такси въезжает к нам на круг, делает оборот, ища нужный номер дома, и водитель, лиловый щуплый индиец, еле справляется с чемоданом и крышкой багажника.

5

Хашем заводит мотоцикл Аббаса, тщательно мыском отводя рычаг в сторону, целясь ударить им вниз порезче. Делает он это неустанно, взяв руль за рога, подкручивая ручку газа. Я каждый раз замираю, когда его нога зависает перед тем, как ринуться вниз, послав поршни навстречу друг другу. Я ожидаю, что после сочного хлопка взревет движок, задымит труба, ударяя в ноги горячим выхлопом, будто упругой кисточкой, и мы вскочим и помчимся, отрывая на виражах коляску: еженедельный объезд всех кордонов занимает полдня, мы вернемся уже после заката, на мягких лапах, потихоньку нащупывая в звездных потемках мутной, ныряющей фарой след протекторов. Кое-где по земле вспыхивают стеклянные зенки ночных охотников…

Мотоцикл никак не заводится, Хашем отходит в сторону; перекур.

– Ты извлек из «Досок» формулу?

Хашем прищуривается от дыма.

– Да.

– Она работает?

– Я знал, когда ты придешь, – пожимает он плечами. – Ну, ошибся на день.

Хашем закусывает фильтр и снова берется за руль, заносит ногу.

…Мы с Хашемом дрались друг с другом только три раза в жизни. Один раз он кинулся на меня, когда заставлял преодолеть страх высоты – в предгорьях на спуске к Гиркану: темнело и не было иного пути, кроме как спуститься через водопадный двухколенчатый колодец – швырнуть вниз рюкзаки и босиком в распорку, по гладким стенкам… «Всё просто! Страх побеждается примеркой иной роли. Ты только представь, что не боишься, ну нисколечко!» – увещевал меня Хашем. Не тут-то было. Нашла коса на камень. До сих пор под ложечкой сосет при воспоминании. Другой раз мы столкнулись в изнурительном походе, когда голодали уже четвертый день. Не рассчитали рацион, сожрали все запасы на середине безлюдного маршрута у границы с Дагестаном. Если бы пастухи нас не накормили, совсем бы сдохли. На тропе жевали незрелую мушмулу. Такой способ путешествовать Столяров называл укрощением надпочечников. Ссора полыхнула на ровном месте, мы просто опомниться не успели, как кинулись друг на друга. А после – месяц, больше – не разговаривали, избегали внешкольных встреч. Хашем запропал тогда в театре, я устал искать способа примириться и пошел со Столяровым в серфинговый поход. Доски мы нагрузили гермомешками и потихоньку шли вдоль берега, через четыре-пять часов высаживаясь для перекура. Как раз тогда впервые я и познакомился с Ширваном – мы шли до устья Куры, и по правую руку тянулось его степное море, оно влекло себя пересечь. В том походе я читал Шаламова и, потрясенный, примчался к Хашему с книжкой в руках. Я прочитал ему рассказ, где заключенные роют шурф. Где говорится, что изнуренные люди всегда злые, что они бросаются друг на друга по любому поводу.

– Что ж, нечего тогда голодать, – согласился Хашем. – Люди в нечеловеческих условиях малочеловечны, это правда. Прежде чем требовать от людей добра, их надо накормить. Среди голодных нет ни милости, ни мысли, ни человечности. Всё подчинено охоте.

Третий раз мы дрались с Хашемом позавчера. Из-за Терезы.

6

Под конец Ширван мне стал сниться птицами, которые падали внутрь меня, одна за другой, и горло давилось пухом, пером, царапалось коготками; пока спал, весь я должен был открыться птицам, пустить их внутрь. Однажды проснулся от того, что вдруг увидел себя внизу, как отдельное тело. Мне захотелось поскорей спуститься, обнять себя, и я потеснился во сне и принял себя-другого в руки, приобнял, снова засыпая, неглубоко, в нежном послесонье. Другой раз я снова был высоко, но не видел себя, а плыл над Ширваном, и казался он мне ладонью, изборожденной линиями судьбы, рассеченной каналом, – линией жизни, входившей в береговые бугры, и я подносил ладонь к глазам, сверяя узор джейраньих троп с клинописью папиллярных линий…

Тем утром я очнулся вообще. Человеку спящему трудно осознать, что он спит. Так и мне было трудно отстраниться и понять, что я сам глубоко вовлечен в это сумасшествие. Мой друг Хашем был на грани того, чтобы объявить себя Богом, по сути, он уже совершил это. И я находился рядом – не то потакая ему, не то готовясь его заклать. Как это произошло? – спрашивал я себя. Как я оказался в полностью вывернутом наизнанку и в то же время магически привлекательном состоянии – не то игры, не то неожиданной истины?

Надо ли мне расстаться с ним? Вокруг меня тот мир, в котором я и не чаял оказаться. Люди, которые меня ценят и уважают не только потому, что я друг их вождя. Я реально могу помочь им – и помогаю. Люди, захваченные вместе со мной одним делом. Рядом со мной, наконец, женщина, которая мучила меня четыре года, женщина, уничтожившая меня, – а теперь вдруг она капитулировала, оставила человека, который не давал мне покоя, и живет рядом, тоже захваченная той же, что и я, мыслью, тем же делом.

Я не говорил с ней, мы разделяли культ Хашема, веруя в него негласно. Тереза, я замечал, тянулась ко мне, приветливо смотрела в мою сторону несколько раз – за обедом, на раздаче, когда разливала суп или подносила тазик с тушеными баклажанами. Во время радений, покрывшись платком, она стояла в сторонке и кивала в такт музыке с полузакрытыми глазами. Ей очень шел повязанный платок… Я не решался с ней заговорить, потому что боялся спугнуть наваждение. И вот в тот день впервые за пять или шесть недель я специально вызвался съездить на Восточный кордон за газовым баллоном. Вернувшись, я стал устанавливать его, прервав готовку. Тереза снимала пену – в котле вокруг бараньих ребер бурлил бульон. Я отвинтил подводку, заменил прокладку, поставил новый баллон.

– Как ты живешь? – спросил я.

– Спасибо. Живу. Ты как?

– И я ничего вроде бы. Но еще мне кажется, что я схожу с ума.

Тереза внимательно на меня посмотрела, но быстро потупила взгляд, стряхнула с шумовки пену, стукнув ею о край тарелки.

Я вздрогнул.

– Ты правда думаешь, что он – Бог?

– Кто? – встревожилась Тереза.

– Хашем.

– Бог?

– Да.

– Как это – Бог? Почему Бог? – Тереза отошла от плиты.

– Не притворяйся, будто не понимаешь. Зачем ты здесь?

– Я люблю его.

– Как так – любишь? – испугался я. – Я тоже его люблю.

– Я иначе, – Тереза подняла на меня глаза и снова опустила.

– Ты любишь его как мужчину? – спросил я со смешком презрения.

– Да.

– Но вы ведь не спите друг с другом?

– Я прошу тебя.

– Господи, но за что?

Тереза молчала, водя шумовкой в чистом уже бульоне. Из него торчали ребра. Остов корабля.

Не то запах вареной баранины, не то какая-то ставшая очевидной степень нечистоты, выхваченная лучом святости, навсегда отвадила меня от Терезы. Так бывает. Как отрезало. Я еще сам в это не верил и страдал по инерции. Но дело было сделано.

Вся моя критика Хашема разбивалась об одно: в него верили. Ему верили как ученому, верили как дервишу, верили как человеку, его прозвали Повелителем Птиц – Гуш-муллой… К нему отовсюду стекались люди. Они охраняли природу, джейранов, птиц – защищали национальное достояние. Да еще он и на довольствии содержал свой Апшеронский полк имени Хлебникова! Он кормил егерей, выплачивал крохотную, но регулярную зарплату, выращивал и продавал в зоопарки и богачам редких красивых птиц, водил егерей на шабашки, вместе они добивались от прорабов справедливых условий работы, верного заработка. Продажа двух черных лебедей обеспечивала выручку, на которую можно было приобрести мотоцикл или выдать месячное пособие егерям. Один за всех и все за одного – главный принцип существования бедняков.

Помимо создания крепкой социальной конструкции Хашем устраивал в Ширване демиургические зрелища. Наследуя Штейну, он осмысливал действительность с помощью театра. Егеря с головой погружались в эти постановки, сами делали луки, допотопные арфы, деревянные мечи. Хашем особенно любил разыгрывать сюжеты на библейские темы.

Мне особенно запомнился пир у Валтасара, где в качестве танцовщиц очень старались переодетые в женщин юные егеря, тщательно брившие ноги под смех и шуточки товарищей.

Выбрав часть ландшафта в качестве сцены, Хашем выстраивал диспозицию массовки и расставлял точки наблюдения, в которые помещал муляжи кинокамер. Они представляли собой простые треноги, с укрепленными на них рамками и вынесенной полочкой для подбородка, к которой необходимо было приложиться, чтобы верно откадрировать поле зрения. Хашем запрещал мне снимать, требуя оживлять эти визионерские камеры только своим зрением.

Моей задачей было перебегать от камеры к камере и наблюдать в рамку единственный показ этого фильма. Хашем перед началом выдавал мне бумажку, на которой была выведена последовательность чисел – схемы монтажа: скажем, 1 (3) – 2 (7) – 4 (2) – 3 (3) – 2 (5) – 1 (1) – именно в таком порядке я должен был передвигаться от камеры к камере и в течение стольких минут (в скобочках) видеть взятое в рамку действие. Но все-таки несколько снимков я украдкой сделал. В рамке, благодаря усечению плана и чему-то еще неведомому, высекавшему магическую искру кино, я наблюдал совсем не то, что видел разогнувшись, поверх: как группки людей с голыми ногами, полыхающими наготой сквозь рванье хламид, выбегают из-за пригорков и долго сбегаются навстречу, сшибаются, издавая деревянный грохот мечей, щитов и посохов. Как вдруг из глубины второй камеры открывается отряд филистимлян на верблюдах, которые рассекают сражающуюся толпу. Восстанавливается строй, и выходит кудрявый рыжий парень с пращой. Я знал всех участников представления. Но с такого расстояния и в этих костюмах они часто оказывались неузнаваемыми…

Зимой Хашем всё чаще стал пропадать в Ширване, пропуская даже пятничные представления. Возвращаясь из командировки, я уже не надеялся его застать. И в степи больше никак не мог выследить, лишь однажды видел у моря: он сидел перед штормом на камнях, неподвижно. Я не стал его беспокоить. Я полумал тогда: море штормит так же, как безбрежно волнуется его душа…

Нередко Хашем возвращался из Ширвана не один, а с группой верующих. Помню такой случай. Оборванный мужчина, широко вышагивая за Хашемом, нес на руках мальчика лет десяти, тот был, похоже, без чувств. Мужчина кричал, приплясывал, стонал, плакал, падал на колени перед Хашемом, который наконец увел его в сарай. После, выйдя из сарая, мужчина двинулся к воротам, выкрикивая: «Благословен пророк! Благословен пророк!» Скоро вывели из сарая и мальчика, егеря напоили его молоком. Вернули обезумевшего отца.

Другой раз за Хашемом увязалась странная девочка. Она нехорошо смеялась и бегала вокруг, хватала его за безвольные руки, тянула куда-то – или садилась на корточки и поправляла накидку, очень яркую – зеленые, красные, синие ромбы, лоскуты. Смуглая до черноты, она вела себя необычно, и покуда егеря ходили по деревням, расспрашивая, чья она, пытаясь пристроить полоумную, она слонялась по кордону, просила кушать, зверски рычала, стучала себя по коленкам и по натянувшемуся между них подолу. Вот я вижу: девочка что-то отрешенно поет – заунывно, а у Хашема трясутся руки, пляшут и не гнутся пальцы, которыми он достает из кармана припасенную размятую, стаявшую конфету. Он протягивает сласть ей, но она мотает головой. Тогда Хашем встает на колени, кладет перед ней карамель и сам, закрыв глаза, начинает подпевать. Сначала не попадает в чужие слова, но потихоньку выпевает старательно, пытаясь выучить звуки слов этой простой восточной песни, чтобы выяснить потом, на каком языке пела девочка: кто она? хазарка? узбечка? туркменка? таджичка? из нуристанцев? могулов? Он приходит в себя от того, что звучит только его собственный голос, что наткнулся он на тишину, будто тело живое выскользнуло из объятий. Он открывает глаза и видит конфету. В последнее мгновение мелькнули запыленные подвижные ступни, по-обезьяньи гибкие, как еще одни руки, звякнули браслеты, разноцветные, царапкие по ободку, с облупившейся эмалью на дужках. И еще запах – немытого тела, мочи, а поверх сандар, и мускус, и анбар. Хашем задерживает дыхание: он вслушивается в носоглотку… Муравей по краю вощеной обертки рыскает в поисках подхода к конфете. Задыхаясь от слез, с жестокой эрекцией, хватаясь за клинок, всаженный в пах, Хашем, как облатку яда, запихивает конфету в рот и, оглушительно хрустя песком на зубах, разжевывает, разжевывает, высасывает, сплевывая обертку, судорожно выдыхает, вдыхает, растирает кулаками грязные слезы.

Девочку пристроили в приют. Хашем ее не спас.

Если он уходил надолго, я или учился летать на кайте, или жил у Керри в Насосном, иногда разъезжая с ним по бакинским шалманам, либо целенаправленно мотался в поисках LUCA по месторождениям. Занятие это меня снова всерьез захватило, когда на одной из Шах-Денизских скважин я обрел почти полное совпадение.

И вдруг пришел ответ по пробе, взятой мимоходом на Ашур-Аде в колодце, загрязненном нефтью.

Теперь совпадение было абсолютным. Теперь Лука был обретен человечеством, но мне нужно было еще и еще раз перепроверить, составить карту приближенности по месторождениям, чтобы зафиксировать пластовый регион происхождения жизни на земле. О Луке я не говорил никому, пузырек с ним таскал всё время с собой, в нагрудном кармане, время от времени открывая, чтобы вдохнуть его запах, лизнуть капельку.

7

Я пришел к Хашему:

– Ты спишь с Терезой?

– Нет.

– Она говорит, что спишь.

– Она говорит неправду.

– Почему?

– Она исправится.

Я выдохнул. А дальше произошло нечто очень странное. Мы стали говорить о том, что такое любовь. Говорили о Ромео и Джульетте – о том, что влюбленность есть чувство, обращенное не столько к человеку, сколько к Богу. Непознаваемость и недостижимость объекта влечения есть залог приближения к религиозному чувству земными методами. И тут Хашем завершил беседу тем, что таинственно заключил:

– Но скоро я собираюсь сочетаться с Богом. У меня собрано большое приданое. Ему трудно будет мне отказать.

Вот здесь мне положено было всерьез испугаться, но вместо того, возвращаясь на Восточный кордон дорогой, нагруженной пылающим ворохом Млечного Пути, я вдруг почувствовал себя беременным Хашемом, полным до краев его идеями, его страстью.

Я был очень рад, что Хашем говорит – говорит всё время и помногу. Речь свидетельствовала о его нормальности. Если бы он молчал, всё это было бы уже непоправимо. Я боялся, что однажды Хашем замолчит.

Хашем в самом деле часто менял галсы, и это обнадеживало. В нем все-таки не было упрямой настойчивости, прямолинейности, свойственной сумасшедшим. То он рассуждал о вреде религии, отравляющей разум, парализующей критичность, подвижность мышления, которые могли бы служить солдатами, подспорьем в полноценном развитии мистицизма, то о суфийской глубине ислама, то о мудреце Гилеле, объяснившему язычнику, что суть иудаизма в том, чтобы не делать другим того, чего не желаешь себе; то он критиковал христианство за мракобесие – почитание мощей и икон.

Для меня лично всё было просто. Чем больше я думал о Боге, тем большей пустотой наполнялось мое сознание. Мне это не нравилось. И только мысль (опять же – любимая Хашемом) о том, что Бог – это то, что внутри меня, как ни опасно это звучит, что Бог – это неожиданное, и близкое, и неизведанное собственное Я, как-то примиряла меня с миром.

«Время есть источник энергии звезд» – такой лозунг был написан на полосе кумача, вывешенной на свежевыбеленной стене Восточного кордона.

Утром я понял, что перегрелся и что пора бы мне отдохнуть ото всех, побыть одному. Я устал от Хашема, от себя, мне некогда было даже подумать о том, что это значит – что я наконец нашел Луку. Я только нюхал пузырек с ним и думал, что соль земли у меня руках.

Я решил схорониться. Браконьерская деревушка стояла на берегу Каспия чуть северней Бяндована. Заброшенная, с обломками мутных стекол в окнах, старыми лодками и обрывками сетей на слегах. Деревушку эту егеря обходили стороной, суеверно считая, что старые развалины полны злых духов и что они могут навредить человеку. Не знаю, были ли там, в этих трех лачугах, какие-либо духи и злые ли они были, но спалось мне там отлично.

Несколько дней я плел сети и пытался наладить веретень. Только однажды за пять дней мне попался осетр – хлыст, которому я так обрадовался, что стал обнимать, а рыбина ударилась об меня и оставила шрам на щеке, прочерченный панцирной ее костяшкой…

Когда-то мы с Хашемом играли в игру. Составляли жизненно важные вопросы и оба на них отвечали. Например: «Что есть смерть?»; «Самый смешной случай, приключившийся с тобой?»; «Самое вкусное?»; «Самое мрачное?»; «О чем мечтаешь?».

Теперь Хашем отвечал на мои вопросы о самом страшном переживании в жизни.

– Самое страшное? Да, было дело. Во время передвижения с соколами по каменистым дорогам Белуджистана я встретил в пустыне у колодца группу женщин и сопровождавшего их вооруженного человека. Женщины сидели в овражке – кто на корточках, кто прямо на земле подле своих кувшинов, корзин, все в разноцветных чадрах, шальварах. Они отдыхали, вытянув ноги или обняв кувшин; одна раскачивалась и подвывала нараспев. Охранник ждал, когда женщины отдохнут. Наконец он отдал команду, женщины поднялись: кокон там, кокон ближе, шаткие в начале, затем раскачивающиеся жирным блеском тяжелого муслинового шелка – лимонного, шафранового, лилового, черного; вскоре они выстроились, вытянулись вслед за поднятыми на плечо корзинами – и поплыли по чуть карминным от пыльного заката каменистым волнам рельефа, оступаясь на склоне, подхватываясь с поклоном на осыпавшейся под подошвой сыпучке… Полуслепые существа, зрящие сквозь сито смотровых дырочек, поднимались из овражка нетвердо, зыбко: я шарахнулся в сторону, одна заметила меня и тоже отскочила, но не издала ни звука; быстро обернулась еще раз. Я спрятался во впадине за камнями раньше, чем меня заметил охранник. Я смотрел вслед этим цветным обрубкам – именно обрубкам, безголовым, поскольку тела этих женщин были навечно заглажены чадрами, покровами, словно им отрезали кисти, стопы, обезобразили лица, лишили черт, и всё заросло тканью.

В следующий раз, когда меня послали в Кветту, я украдкой купил чадру. Я торговался, продавец ссыпал ткань в хрустящий пакет с надписью Gucci и улыбнулся: «Желаю тебе, чтобы твоя жена хорошо слушалась Бога»… Когда никто не видел, я надевал этот прохладный скользкий лоскут. Я пробовал под ним жить. Делать что-то, вышивать, читать, смотреть в окно. Я ездил в Кветту и ходил по городу, хоть это и было рискованно: если бы кто-то заговорил со мной, мне пришлось бы снова изображать немого. Я говорил про себя и потихоньку вслух тренировался фальцетом, воображая, что у меня женский голос. Сумерки вещей и недоступного мира текли и прыгали передо мной. Я всматривался в зеркало и видел в нем одну из тех обкорнанных женщин. Я видел убогую женщину, обернутую в шелковый саван, я протягивал руку из-под накидки, и она навстречу дотрагивалась до меня стеклянными пальцами. Мне жалко женщин больше, чем детей. Детей Бог недолго любит. Он шлет им ангелов, открывающих мир как сокровище. А потом отзывает обратно, и мир превращается в отбросы. Вы, европейцы, даже не догадываетесь, сколь несчастны женщины, эти великие создания Бога. Вы так замызгали, затерли образ Богоматери, пустили ее в пустой обиход, разбросали по плакатам, экранам, сорвали с нее одежду, раздвинули ей ноги. Вы слепнете от душевной тучности. Вы – европейские мужчины – несете ответственность за культ грубости и омужествления, за культ насилия и бесплодия души и тела женщины. Но мы хуже вас. Мы хороним женщину заживо. У ваших женщин есть имена, и они могут сбежать от вас. У нас они давятся комьями земли, а ноги скованы в полузасыпанной яме. Я не святой, и у меня сердце черствеет. Вот почему – чтобы понять и вспомнить – я надеваю чадру для молитвы за женщин.

Хашем еще рассказал о салоне красоты в Исламабаде, где работают женщины-инвалиды, над которыми надругались мужья – сожгли им лица кислотой. У каждой на чадре приколото старое фото, сделанное еще до замужества, с которого смотрит привлекательное женское лицо. Чадру они не снимают потому, что их затянувшиеся стяжками, обожженные лица могут смертельно напугать.

Когда я понял, что Хашем воображает себя чудотворцем, я стал над ним подсмеиваться. Хашем терпел, сжав зубы.

Наконец не выдержал. Я вернулся в Ширван после инспектирования трех платформ на глубоководном Шах-Денизском месторождении и, умывшись, вытираясь полотенцем, дружелюбно буркнул:

– Как дела? Скольких Лазарей ты отправил в жизнь, пока меня не было?

– Привет тебе от Воблина, – вдруг сказал Хашем.

Я так и остался с открытым ртом, а Хашем, разметав на своем пути стулья, вылетел из сарая.

Больше я не смог от него ничего добиться.

Надо ли говорить, что никто – ни я, ни Керри (я тут же помчался к нему) – никогда Хашему про Воблина не рассказывали?

Глава 35

Шейхи

1

До той ночи Керри знал о соколиной охоте ровно столько, сколько можно было узнать, когда, вместе со мной бывая в гостях у Хашема в Ширване, он видел манипуляции с вабилом, видел, как шахин приручается к охоте в зарослях тамариска: раз за разом закладывает вираж на высоте метров в десять – пятнадцать, поджидая, пока мы с Хашемом спугнем из гущи фазана.

Два дня назад на аэродром прибыл министр иностранных дел со свитой и несколькими арабами, шедшими по рулежке рука об руку с парнями из американского консульства. От них Керри узнал, что скоро ожидается прилет делегации саудитов, получивших от правительства разрешение на соколиную охоту в Муганских степях.

Всё это время Керри соображал, стоит ли оповещать нас о такой нелепости. Но в ночь прилета сомнения пропали.

На аэродром прибыли военные, которые шустрили по всем службам. Они подмели, вымыли, заасфальтировали, выжгли траву в швах между плит и в трещинах асфальта, дооснастили навигационное оборудование, из городского аэропорта привезли смену опытных диспетчеров, проверили работу посадочных огней. Построили и оборудовали гостевой павильон, водрузили над ним неоновую надпись, с акцентом: “VIP – Welcome To Azerbaijan! – VIP”.

Шейхи пустыни всегда предпочитают путешествовать ночью. В тот вечер Керри понял, что уснуть ему не дадут, и присоединился к двум консульским парням, Томасу и Брюсу, несколько взволнованным и удрученным одновременно. Они ничего не имели против того, чтобы красивый отставной моряк, тем более старше по званию, развлек их во время этого нудного дела. Здесь же, в павильоне для высокопоставленных гостей, перед здоровенным русским самоваром сидела группка арабских дипломатов в английских шелковых костюмах. С обреченным видом, ослабив галстуки, они пили чай вприкуску. Они поздоровались с Керри за руку и налили американцам чаю. Поговорить так и не успели. Аэродром и бока самовара наводнили несколько БМП с проблесковыми сиренами на люках, группы автоматчиков прогромыхали по бетону: похоже, целый мотострелковый батальон был отряжен для охранения прибывающей делегации.

– У арабского дипа прошуршала рация, он что-то сказал своим парням, и черные долготелые лимузины скоро умчали нас в удаленный сектор аэродрома, – продолжал Керри, – там уже было выставлено войсковое оцепление. Ибо наконец стало известно, с какой именно стороны зайдут на посадку самолеты. Стоя в ожидании на бетонной площадке перед ангаром, мы увидели, как рой огней прибывающих самолетов продвигался среди звезд. Самолеты летели в строгом порядке, согласно протоколу: правительственный «лирджет» сопровождался тремя «боингами» и целой эскадрильей транспортных «С-130», летевших парами хвост в хвост. Все пассажиры этих рейсов имели особый экстерриториальный статус. Первый самолет коснулся посадочной полосы, выбрался под прожекторы, и красная ковровая дорожка покатилась от трапа. Мы поспешили приблизиться к ней и встали взъерошенной кучкой.

«Вот и прилетела моя кара. Я отвечаю за размещение в гостиницах, а в Баку еще не построили “Ритц”, и теперь не сносить мне головы», – сказал изнеможенным голосом один из арабских дипломатов.

«Вы сопровождаете шейхов на охоте?» – спросил я его.

«Слава Аллаху, нет, – ответил он, украдкой оттягивая брючную стрелку. – Сам я вегетарианец».

Два офицера слетели с трапа и строевым шагом направились к нам, неся в руках лоснящиеся портфели и помахивая офицерскими жезлами. За ними потянулись приближенные шейха: казначей, доктор, управляющий – все в бедуинских платках и развевающихся одеяниях из верблюжьей шерсти. Охранники в униформах цвета хаки отбежали от одного из «боингов» и по дуге выстроились на поле.

Первый «С-130» опустил челюсть, на пандус выдвинулась фура. За ней выкатился и рассредоточился разнокалиберный транспорт: канареечно-желтый, алый, черный и белый. Другие самолеты, приземляясь один за другим, стали проворно опорожняться. Сбившись гурьбой, дымя, с диким грохотом транспорт повалил на нас: десятитонные водовозы и бензовозы – дюжина за дюжиной, – постепенно вытягиваясь в строгую шеренгу, «ранглеры», «рейндж роверы», «лэнд крузеры», приседая, слетали с пандуса. Все они отличались особой оснасткой для повышенной проходимости: открытый верх, усиленная, подъятая подвеска, амортизаторы с длинным ходом, мускулистые пружины, злые шины. Водители, одетые в бедуинское платье, были в темных очках, несмотря на то что ночь стояла чернее дегтя. Рев моторов, скрежетание коробок передач, уханье пневматических тормозов изничтожали барабанные перепонки. Вопли людей, с флажками в руках управляющих разгрузкой, выныривали из грохота, по мере того как самолеты извергали из себя всю эту армаду. Время от времени мелькали циклопические генераторы, кондиционерные установки, даже передвижной кинотеатр: грузовичок с платформой, на которой были смонтированы лупоглазые акустические колонки и толстенный тубус экрана.

«Шейхи привыкли быть автономны в пустыне, – заметил тот парень с мятыми брюками. – Некоторые даже бурят артезианские колодцы». Он помотал головой, будто сгоняя наваждение роскоши, превосходившее обыденное воображение.

За время всей этой суматохи на посадочной полосе меня оттеснили от Томаса и Брюса, и я отправился их искать. Они теперь находились в компании взволнованных чиновников, стоявших в тесном кружке под крылом одного из самолетов. «Никто еще не имел дела с передвижными дворцами, и они не решаются приступить к разгрузке», – шепнул Брюс. Я посмотрел вверх и увидел громоздкую конструкцию, застрявшую на вершине пандуса. Это был специально оборудованный тягач, с его капота, выдаваясь вперед, склонялась золоченая корона.

«Когда они только начинали охотиться, – сказал Томас, – даже король Халид, даже Шейх Заид ночевали под шатром».

2

Хотите знать, как выглядели руины Апшеронского полка имени Велимира Хлебникова? Довольно живописно, надо признать. Чтобы рассмотреть их в те дни, достаточно было в семи километрах от Сальян съехать с шоссе под шлагбаум, перекрывающий арку с надписью Shirvan National Park, – и понестись через степь, кренясь при объезде кустов, бугров, по направлению к кордону Святого Камня. Скоро лагерь арабов появится из-за горизонта, пропадет и вдруг укрупнится, навалится – множеством красных, коричневых и белых конических форм. На фоне плоской скудности степи шатры выглядят стадом мастодонтов. Стоянка королевских соколиных охотников раскинулась на двух десятках гектаров двумя концентрическими кольцами, напоминая военный лагерь Бонапарта в Египте. Внутренний городок состоит из тридцати шатров и окружен пятьюдесятью небольшими палатками, вплотную образующими крепостную стену. Периметр охраняется солдатами, одетыми в свитера и береты цвета темного хаки; центральные шатры – сотрудниками службы безопасности из свиты принца Фейзулла, предводителя Саудовской королевской охоты.

Машины стройно припаркованы по периметру лагеря: водовозы, бензовозы, стадо охотничьих джипов; желтые эвакуаторы с подъемными лебедками; фургон мобильной автомастерской; рефрижератор для хранения добычи. Белые спутниковые тарелки ослепляют степь.

Старик-сокольничий с птицей на запястье стоит у входа в лагерь, что-то гаркает в спутниковый телефон, который прижимает к уху через ихрам. Всего два дня было потрачено на то, чтобы поставить и оборудовать лагерь.

Шестьдесят джипов, тяжелое оборудование, палатки, шатры, топливо – всё это было доставлено в Ширван из Джидды через аэропорт в Насосном.

В лагере находятся около сотни соколов. Около двух тысяч дроф-красоток – хубар, выросших в Ширване, предназначены к убиению.

Нет, ни Хашем, ни егеря не растерялись. Растерялся я, который сначала ходил вокруг монтирующегося лагеря, а затем всю ночь прорыдал, и некому было меня утешить, потому что Хашем куда-то пропал.

Вечером из засады я наблюдал прибытие шейха Фахда собственной персоной (Керри уже был с нами и доложил подробности): кортеж из шести джипов остановился у самого просторного белого шатра, его пологи, вышитые золотым орнаментом, парусили под порывами ветра. Шатер надувал щеки, грудь, приседал, вдруг тужился приподняться, пружинил мускулы. Полотняный дворец был окружен внимательными охранниками; «калашниковы» выглядывали из-под их локтей.

Я смотрел на полыхающие пологи шатра, пытаясь в трепещущем орнаменте распознать смысл цитаты из пророка. Хочу спросить Хашема, но вспоминаю, что он куда-то пропал с отрядом егерей… И вдруг понимаю, что ткань, оснащенная речью, напоминает лист с алгебраическими выкладками. Ну да, вот в чем мое замешательство: аль-джебр есть изобретение тирании – сожженный мост от числа к переменной: в уравнение казни подставляется всё что угодно, единица или стадо шахских подданных…

Хашем знал от Эверса о готовящемся королевском десанте арабов. До последнего он не верил, мучаясь вопросом: кто донес? Роберт? Кто-то из своих? Позже выясилось: виноват был сам Эверс, поместивший в прошлогодний отчет одним из первых пунктов природоохранных достижений вверенных ему заповедников сообщение об идущей на всех порах реабилитации оседлой популяции хубары.

Пока устанавливался лагерь шейхов, Хашем с помощью кайта увел сколько смог хубары на Северный кордон, где она была загнана в замаскированный вольер, вокруг которого была выставлена оборона из егерей. В ожидании эвакуации хубара в загоне могла продержаться без корма от силы двое суток.

Семьдесят восемь соколов арабских шейхов, охотничья делегация которых была навязана министру экологии президентом, были уничтожены в Ширване в течение одного дня при помощи двенадцати егерей, вооруженных дробовиками, и пяти кормушек со жмыхом, разнесенных по сторонам света.

Дислокация кормушек тут же после отстрела была изменена, но поднявшийся переполох оказался нешуточным, и пришлось сосредоточиться на эвакуации тысячного поголовья хубары. Птицы были скопом погружены в грузовик, который в ту же ночь вместе со мной, Аббасом и Хашемом отбыл в сторону границы с Ираном.

По дороге на Ашур-Аде Аббас говорит:

– Самое ужасное на здешних дорогах – верблюды; ничто так не страшно, как столкнуться с верблюдом, – ни с другой машиной, ни с коровой. Встреча с верблюдом – смерть, ибо скелет его таков, что сламывается, складывается в костяной пучок, и острые кости пронзают пассажиров навылет.

– Как иглы ежа. Как Себастьяна стрелы, – отвечает Хашем.

Мысль Хашема состояла в том, что на иранской территории, где закон неподкупен, арабы не посмеют бесчинствовать, тем более остров Ашур-Аде входил в состав заповедных объектов Астарабадского залива: заросший по горизонту тростником с треугольником развалин Русской морской станции, охранявшей телеграфную точку и морские пространства от разбойников-туркмен.

День мы собирались, день добирались. И так – пять ходок, две недели жизни.

Хубару мы грузили под видом турачей, Хашем показал пограничникам выправленный паспорт на две сотни птиц (фирменный бланк с летящим фламинго, адресом, телефонами и круглой печатью, по-русски «Кооператив “Гилян”»), и наш цирковой фургон невредимым пересек границу. К морю съехали на окраинах Торкемана, сняли с крыши лодку, наладили движок. Море было спокойно, легкий ветер становился холоднее. На берег от шоссе сбежала свора собак. Молодые псы облаяли фургон, полный затаившейся птицы, рысцой вытянулись в шеренгу, согласно иерархии в стае. Приземистый кобель с широкой пастью, чуть сплющенной медвежьей башкой, с мордой, усеянной шрамами и кривыми ногами, свесив язык, косился иногда на бегущего сзади огромного, с большой красивой лошадиной головой, выпячивающего грудь пса, посматривающего туда и сюда, – на его шее проглядывала страшная опухшая рана, полная черной сукровицы. Дальше бежали два худосочных годовалых щенка и сука, несшая отвисшее брюхо, полное едва не касавшихся земли черных сосков.

«А случалось, обитатели песков за правым берегом Атрека отступались от чувства преданности царю, вызванного разорами десанта, и тогда чертили шашками частые долгие линии на песке, что означало: “Пусть жены наши изменят нам, но мы не пустим русских без боя”. Однажды сама морская станция на Ашур-Аде подверглась штурму. На тридцати двух лодках туркмены пристали в камышах к северному берегу острова и после двухчасовой перестрелки и рубки отступили вместе с тремя ранеными матросами, двумя женщинами и четырьмя детьми, взятыми в полон, оставив трупы трех племенных предводителей; на них потом дети и женщины и были выменяны отправившимся в преследование отрядом. Лодки разбойников были обстреляны из пушек “Мангышлака”, некоторые разбиты в щепы, большинство же все-таки успело скрыться в устье Атрека», – продолжил чтение Хашем, когда собаки отступили. Он читал нам из тетрадки запись Абиха об Ашур-Аде.

Хубара выдохнула, забеспокоилась, фургон наполнился утробным курлыканьем. Хашем замочил зерно, растолок в ступе горсть таблеток и велел Аббасу тщательно смешать с зерном при кормежке. На закате, разлинованном вставшими над горизонтом слоистыми облаками, мы взяли у рыбаков лодку и отправились на Ашур-Аде с разведкой.

Разруха вновь придала воинственности туркменам, они грабили теперь персов-туристов и своих же, но иранских соплеменников, рыбаков: опустошали ставные сети, снимали с лодок моторы, отбирали неводы. Потому остаток пути ввиду близости туркменского берега мы прошли на веслах, от греха сняв с транца мотор, упрятав его под лавки. Нас миновал тихим ходом неопознаваемый проржавленный до дыр баркас, пустая палуба, в выбитых окнах рубки виден дрожащий штурвал, но за ним никого, по стенкам выцветшие фотографии дворцовых фонтанов, пестрые тряпки; над кормой сизой юбкой развевалась пелена выхлопа, над ней лебедка дрожала от напора короткого сельдевого кошеля, волочившегося в развале кильватера серым пунктиром наполовину раскрошившихся поплавков.

Убыстрили ход, но долго не могли причалить, искали чистое место, не заросшее тростником в этой нежилой части острова. Мы потихоньку идем вдоль берега, часто валясь с волны набок, хлебаем бортом воду. Перед нами враскачку тянется остров. Костлявые мохнатые буйволы валяются в жирном иле, пугаются, завидев нас, приминают с хрустом тростник; глаза их навыкате – стеклянные рыжие яблоки.

В тамарисковых и дроковых зарослях, которыми по грудь затоплен весь остров, среди островков непроходимой кактусовой опунции, тучно цветущей желтым цветом, пушечно взлетают жирные фазаны.

Хашем поставил силки, мы огляделись, выбрали мысок, пригодный для потайной разгрузки, а вечером, сняв с лески мирно токовавшего у куста надутого самца, предались тихому ужину: сумерки, закат над серебряной глубокой рябью, сильный постоянный теплый ветер, разъяренные угли и стелящийся дым костра, в ямке по колено, где, нанизанный на пучок сырого тростника, румянится фазан, а подле я перебираю роскошное оперение, откладывая самые длинные, самые красивые перья. Так самурай любуется клинком.

– Птичье перо не выцветает. Как ковер, который может через тысячелетие показать тебе, что было на сетчатке мастера, перо покажет, чем был окрашен глаз охотника, – говорит Хашем, ковыряясь в зубах иголкой опунции.

Я забыл соль, и теперь в котелке на донышке скворчала вода, плясала, лизала разводы уже выпаренного на стенках белого налета.

– Пресное мясо тоже вкусно. А море горькое, сульфаты, карбонаты. Хлоридов нет почти. Есть не сможешь.

Хашем что-то записывает в тетрадку – коленкоровую старую тетрадку с листами слегка мелованной бумаги, пожелтевшими, в линейку. Почерк у Хашема мелкий, четкий, иногда он что-то зарисовывает, и тогда строчки начинают искривляться, огибать рисунок, как водоросли обросший ими камень.

Я мазнул птичью ножку по выпаренной соли, откусил, выплюнул.

– Ты не верил. А помнишь, как твой отец учил нас пить воду? Каспийскую водичку не выпьешь. Я Черное море пил. Индийский океан пил. Не тошнило. А тут сульфаты. Рвотное.

Мой отец учил нас плавать. Учил кролю – как правильно дышать в воду, как стелиться за рукой, как работать ногами. Мы сопротивлялись, хлебали воды, нас выворачивало, и мы отказывались учиться дальше, плыли саженками, высоко вытягивая голову. Тогда отец нагнулся, зачерпнул сведенными горстями воду и медленно выпил, внимательно глядя: «Вот как надо». Это подействовало, перестали бояться плыть лицом вниз, но и потом повторить такой фокус никто не решался.

– Хашем, – спрашиваю, – что будет, если хубара народит здесь на острове потомство? Птенцы улетят или останутся?

– Зависит от корма, от Бога. Если среди птиц найдется Колумб – произойдет отселение, но частичное. До берега недалеко, однако зима здесь ровная, значит, есть надежда, что популяция приживется. У евреев, когда они по пустыне ходили, у них крылья были подрезаны. Моисей ждал, когда только птенцы останутся, чтобы народ смог взлететь в Святую Землю, – говорит Хашем, сует тетрадь в рюкзак и идет в море, долго бредет, чуть пошатываясь, когда волна хлестко бьет выше колена.

Я подсмотрел в тетрадь Хашема. Там он зарисовывал бабочку, я видел ее утром: пестрая, как сарафан, белая в розовый и голубой горошек, с треугольными крыльями, она сидела не шевелясь на ракушке. Эта была точь-в-точь одна из тех бабочек, в рое которых я проснулся на острове Сара́. Вот только те бабочки были в красных брызгах.

Будучи заповедным, остров не мог стать курортом. Здесь не было постоянной егерской сторожки, ибо законопослушные персы не нуждались в понукании. Восточная, наиболее посещаемая часть острова всюду была уставлена пеньками старых свай, выстроенных шеренгами под призраком причала: за последние два века море широко надвигалось, отступало, оставляя на берегу рыбачьи постройки, полузатопленные песком баркасы. Один, два – и вот третий мы встретили, когда разведкой миновали обрушенный дувал, за которым различались развалины построек, рухлядь дастархана, всё еще виднелось осколком море.

Утром следующего дня на восточной стороне мы видели, как рыбаки тащили на берег невод. Улов был так велик, что с тяжестью невода было не справиться, и женщины, которые также входили в эту, очевидно, семейную артель, вышвыривали кипящую меж обломков свай рыбу за хвосты на песок. Мужчины темно сидели на берегу с распахнутыми на груди рубахами, курили в кулак, поглядывали на женщин в платках и мокрых платьях, кто по пояс, кто по грудь в море борющихся с сетью. Берш, судак, кефаль и тяжеловесный, сбитый медный сазан – взлетали в воздух, некоторые тяжелые плюхались в воду, иные долетали до мужчин, они брали в руки живое, бьющееся серебро и, щурясь от ниточек дыма, вившихся от окурка в углу рта, сбрасывали на мокрый песок. Я вспомнил, как когда-то больше месяца у меня болело на руке между указательным и большим пальцами – проткнул кисть насквозь спинным шипом сазана.

Я вспомнил этих летающих рыб, когда мы потом перевозили на лодке связки полыхавших хубар, распутывали, вышвыривали поверх волн, и они, чуть подмоченные, выбарахтывались на берег, отряхивались, прохаживались, отбегали от особенно долгой волны.

От сильных мозолистых лап хубар саднили ладони.

Хашем гнал их веслом, ногами вглубь острова.

Он не оглянулся, когда мы отплывали с последней ходки. Я сидел, скучал по хубарам и соображал, что заботы Хашема иного, чем у людей, порядка. Его не тревожат потери одной-двух – десятка хубар, его не трогает та или иная отдельная птица. И он не испытывает привязанности к конкретной особи, но воспринимает всю популяцию сразу, как общность – за нее он жизнь отдаст, но не станет церемониться ради одной штуки. В этом был некий внечеловеческий смысл, новое действие, оправленное в мир, непривычное, казавшееся родом жестокости.

Вернувшись на стоянку, мы обнаружили, что Аббаса нет, он пропал вместе с автомобилем. Мы обошли берег, следы шин, вихляя, вывели на шоссе. Отчаявшись, на следующий день мы обнаружили фургон у полицейского участка в Бенде́р-Газэ. Полицейские (один сердитый и усатый, другой просто усатый с пиалой у колена, полной фиников), оторвавшись от нардов, сказали нам, что нашего товарища искусали собаки и сейчас он в больнице.

– Аббас. Аббас. Спишь? – позвал Хашем.

Аббас приоткрыл веко. Зрачок нас не нашел. Губы шевельнулись. Глаз снова закрылся.

Мы вышли. Врач сказал, что наложил пятьдесят семь швов, крови ушло прилично, добавил пол-литра, вена на ноге не задета, хоть собака целила в пах.

Пока Хашем разговаривал с щуплым, что-то медленно, почти незаметно жующим врачом, аккуратно причесанным на пробор, с тонкими лихими усиками над синей губой, я снова заглянул в палату. Еще не отошедший от наркоза, Аббас теперь сидел на постели, ничего не соображая и не замечая меня. Он медленно снял с себя простыню, задрал пижаму, рукав и стал осматривать вспухший синяк на локте с отметинами зубов, шишки от уколов на рыхлом бледном животе, на котором россыпь, созвездие родинок жило отдельной беззащитной жизнью. Треугольное широкоскулое лицо, загорелое дочерна, даже сейчас чуть надменно поднятый подбородок, теперь простоватый и всё равно властный прищур непонимающих глаз. Сильный строй лица, не сокрушимый гримасами боли и несчастья. Я слышал запах йода. Аббас смотрел на меня, не узнавая, но протянул руку, показал величественно и жалобно: «Смотри, как меня». Я вспомнил, как он пригласил на обед нас – егерей, вместе с ним прокапывавших мотыгами озерный канал, как мы вывалились из машины, долго мылись по очереди под шлангом, как, разувшись, робко толкаясь, подымались на веранду, где он уже сидел за столом, еще пахнущий крепко, широко по́том; как Сона-ханум, накрывая на стол, ставила прежде всего тарелку мужу, а только потом гостям, беспричинно задерживалась подле него, медлила, вдыхала филигранными чуткими ноздрями запах мужа. А я слеп, когда видел, как Сона-ханум высится и поворачивается к плите, отклоняя тонкую, пошедшую винтом талию, и грудь ее плывет над перилами террасы, заслоняя и вновь открывая просвеченную листву виноградной лозы.

Аббаса мы забрали на четвертый день. Хашем в дороге дважды менял ему повязку, засыпал швы, раны левомицетином, который крошил с помощью домкрата меж листов записной книжки. Аббас терпел твердыми губами.

3

Расстрел соколов привел в Ширван спецназ. По возвращении с Ашур-Аде мы все были арестованы. Нас держали в Баиловской тюрьме, пока шейхи не убрались восвояси и всё не затихло. Правительство приняло решение закрыть Ширван, законсервировать его на несколько лет, до тех пор, пока вся история не забудется.

После разгрома Апшеронского полка Ширван опустел, никто нас не гнал, я остался с обезумевшим Хашемом на руках и с Терезой. Нас иногда навещал Аббас, привозил на мотоцикле хлеба, овощей, крупы. Навещал нас и Керри, но как-то слепо – он так и не понял, что Хашем болен и каково мне здесь с Терезой. Керри был поглощен своей новой жизнью, рассказывал о своей любви.

Тереза беспрестанно молилась, ухаживала за Хашемом во время приступов. Готовила еду. Мне тяжело было вместе с ними, и я уходил в Ширван.

Эверс приезжал – походил вокруг, но ничего не сказал. Я уже знал, что он закрыл въезд, контору и приказал намотать колючую проволоку на всю длину ограждений, прилегавших к трассе. Через несколько недель нас навестил Ильхан, сказал, что егеря все на стройках, редко кого видит.

Хашема жалко было до смерти.

Настроение его менялось часто. Чаще всего он был плавен и задумчив, глаза на мокром месте.

Я вынужден был с ним во всем соглашаться. Вот он вскакивает и идет в туалет, возвращается, плачет: «Я не должен ходить в туалет».

Вот он отказывается от пищи уже десять дней. Я насильно кормлю его жидкой манной кашей.

Мне страшно.

Однажды он бросился на меня с ножом. Я смотрю на него в упор, ожидая удара. Он передумывает и бросается на землю в конвульсиях.

И всё один к одному – однажды ночью я услышал, как к Ширвану стекается отовсюду нефть. Я слышал, как она тяжко идет под страшным давлением в пластах, как пенится и закипает в местах сочения в ловушки.

Я еду в город, нахожу Роберта. Он увозит Терезу. Через несколько дней я обнаруживаю ее в степи. Роберт приезжает еще раз, и мы вместе отвозим ее в аэропорт. Я стою перед панорамным окном и смотрю, как они поднимаются по трапу в желтохвостый самолет «Люфтганзы», как Роберт обнимает ее за плечи, как она, вся сжавшись, льнет к нему, а он целует ее в волосы, как «Боинг-767» с ходу, не приостановившись на рулежке, разбегается и круто тонет в пасмурном небе.

Мы уединенно живем с Хашемом на кордоне Святого Камня до весны, изредка навещаемые Аббасом.

Глава 36

Лампочки

1

Аль Акрам Абдул сидит на краю кровати и мучается головой. Окно открыто, в нем он видит масляную ночь, фонарь над мусорными баками, похожий на сгоревшую спичку и окутанный мотыльками, ломтик пустыря и корову, опустившую морду в одно из жерл помойки. Аль Акрам Абдул брезгует коровой: «Такая худая. Как моя жена. Второй день здесь ошивается. Кто ее молоко пить будет. Да и нет с нее молока, помойка пустая, трава вся посохла, одна верблюжья колючка осталась». Аль Акрам Абдул полчаса назад проглотил, разжевав, страшно горькую таблетку обезболивающего, но она не действует. «Поганые индийские таблетки. Одноразовые, что ли. Раньше боль переставала, сейчас всё болит и болит. Индийцы жулики, ничего не умеют делать. Как вьетнамцы». У Аль Акрам Абдула начиная еще со времени вечерней молитвы раскалывается по темени голова, еле добрался до дома, закат еще стоит в его мозгу, жжет, и он сейчас очень хочет изнасиловать и жену, и сестру, потому что две недели назад он назначил себе пост и потому что эти две твари весь вечер смотрят телевизор. Смотрят без звука, потому что он запретил им смотреть телевизор, выключил, но они дождались, когда он ушел, и потихоньку включили снова. Если мужчина мучается, женщина тоже должна страдать. В древности жена шла за мужем в могилу, и это было правильно. Он медленно поднимается, берет табурет, становится на него, замирает, крепко схватившись за дверцу шкафа, поджидая, когда схлынет головокружение, и осторожно, старательно опустив вниз голову, выкручивает пробки. В детстве его отец получил ожог высоким вольтажом. Его вызвали на аварию подстанции, он ошибся и притронулся к запитанному рубильнику. Отец никак не мог оторвать сведенную током руку. Электричество выжгло ему на ладони три дыры до кости, и он месяц мазал рану мазью, мать меняла ему повязки. Аль Акрам Абдул отлично вставляет лампочки и пробки, но ему нравится управлять. Ибо властвование и подчинение суть религии. Для мужчины есть только один способ жить верно: и править, и служить. Власти лучше достичь в том виде, в котором подчиняться приходится только Аллаху. Чтобы подчиняться только ему, следует управлять людьми, а не лампочками, это он уяснил рано. Ему нравилось говорить и видеть, как люди следят за его словами, как невольно приоткрываются их рты.

Учеников у него хватает, но все они тупицы, прославить его не могут, как не может стать академиком талантливый учитель начальных классов. Тем более его народ – мирный народ, вскормленный плодородной землей. А сытная земля родит лень. Но сейчас его родина бедна как никогда, сейчас она может дать сильные всходы. В аулах еще можно встретить истинных ревнителей веры. В конце восьмидесятых, когда Иран питал исламский приграничный пояс Ленкорань – Нахичевань, тогда много денег шло на просвещение. Он сразу это учел и потянулся к делу. Как раз тогда Вагит Гаджимов и стал Аль Акрам Абдулом. Он ездил по аулам вдоль заброшенной границы, говорил с народом. Затем аятоллы разочаровались в новой северной власти, поняли, что она продаст, уже предала Тегеран ради американцев. И тогда зарплата его закончилась. И он уже подумывал о том, чтобы ехать в Россию. В Курск, хоть на стройку. Мечтал там еще раз жениться, на русской. Но хорошо, что скоро пришли бозгурты – «серые волки». Пантюркизм хлынул в обнищавший, опустошенный, обездомленный город. Он почувствовал, куда полетела бы пуля Агджи, следующая после выстрела в Иоанна Павла II. Он тогда испугался брать эту пулю в упряжку. Но рикошетом она вынесла его далеко, рывком. Теперь он в колее того следа. И пока он в ней, он будет получать зарплату. Но долго ли? Чтобы долго, ему нужно самостоятельно углублять эту колею. Теперь людей к исламу принуждает несчастье, нужда делает из молодых сразу стариков и обращает к Богу. Бедность – неистощимое топливо, но слабое. Как же прорваться? Как вдохновить кого-нибудь на подвиг? Как воспитать шахида? Американцы берут нашу нефть, но они нас ею и кормят. Почти все это понимают, хоть и ненавидят. Но как же все-таки быть Аль Акрам Абдулу? Как поступить, чтобы о тебе заговорили в Турции, чтобы о тебе услышали в Иране, чтобы о тебе знали не только по бакинским селам, но и в горах?

С женщинами он не говорит, женщины не понимают даже простых слов, потому что пугаются. С женщинами нужно разговаривать жестами. Зажмурившись, он вынимает пробки и в ответ на вопли в темноте пробирается в кухню, хочет схватить половник, но попадается под руку скалка, и в коридоре он сталкивается с женой и сестрой. Очень больно и звонко, попал и себе разок по локтю. Скалка легкая, но твердая. Головы стучат. Женщины визжат и затихают. Но вдруг сестра начинает выть и уходит, ревмя, она всегда плачет больше, чем жена, потому что у нее нет ни мужа, ни детей, потому что горе и слезы у нее всегда наготове. Просыпаются его дети, тоже начинают плакать. Он выходит на лестничную клетку. Ему становится немного лучше. Люк на чердак снова открыт. Он вылезает на крышу. Много звезд зажжено Аллахом. Корова легла под фонарем, подобрала копыта. Ее поза вызывает у него тревогу: он никогда не умел рисовать животных.

Аль Акрам Абдул ложится, голова окончательно перестает болеть уже во сне. Ночью ему снится корова. Она проела его череп и ест его мозг – в то самое время, когда он ее доит. Соски тугие и шершавые, молока не дают. Затем корова превращается в женщину.

Утром голова вспыхивает снова, стоило только выпить чаю. Но не идти же голодным. Снимает пижаму, надевает облачение, заново скручивает чалму, спускается вниз и, горделиво перебирая четки, проходит через двор, слегка кивая в ответ на приветствия соседей. Троллейбусом до мечети три остановки.

После молитвы бедняки читают Коран, неистово раскачиваясь и яростно напевая. Так он научил их. Так молился он сам, когда учился в Турции. Он ходит над учениками, следит, поправляет. Один – худой и всегда с растерянным взглядом, совершенный бездарь в учебе, кроткий заика, ничтожный человек, обыкновенный и в то же время совершенный раб божий, вдруг отрывается головой от страниц и застывает. Наконец Аль Акрам Абдул вспоминает его имя.

– В чем дело, Магомед-ага?

Человек молчит, и вдруг тик заикания перкашивает его лицо, он почти харкает словами:

– Моя дочь – проститутка.

– Значит, ты плохой отец, Магомед-ага, – говорит, подумав, Аль Акрам Абдул.

– Я знаю, учитель. Она живет с американцем.

– Ты плохой отец, Магомед-ага.

– Я каюсь, учитель. Она собирается уехать в Америку.

– Ты плохой отец, Магомед-ага.

– Я хуже, чем собака.

– Сколько ей лет?

– Четырнадцать, учитель.

2

Что поет любовь девочки-проститутки, азиатки, обращаясь к влюбившемуся в нее белому мужчине?

…Она просыпается утром и видит огромное его тело в поднявшемся утреннем свете, как новую немыслимую страну, – белая грудь, великанские руки, страна дышит тихо. Она смотрит зачарованно, как путешественник-первооткрыватель – с горы на равнину.

«Кем бы она была, будь она мальчиком?» – почему-то ей пришло в голову сейчас себе это представить. И она испугалась: это было бы большим несчастьем. Смогла бы она увидеть такое, прижаться – к великой седой груди.

– Оставь Керри в покое. В конце концов, европеец, покупающий маленькую азиатку, символ материального овладения Западом Востока, – сказал Хашем в ответ на мое брюзжание, что Керри спятил.

Она уже привыкла, что Керри не молчит, что он говорит и громогласно приветлив, в то время как мужчины ее племени молчание почитают за состоятельность. Сначала она пугалась его открытости, потом открытость эта ее мучила, вызывая ревность, а сейчас она гордится и им, и собой: все в магазине, в ресторане видят, что она принадлежит этому рослому, красивому американцу, что она под его покровом.

А когда она вспоминает свою жизнь дома, она невольно прижимается к его руке и борется с желанием купить бутылку газированной воды и вымыть ему ноги. Просыпаясь утром раньше него, она целует его в глаза.

Когда она окончательно стала его женщиной, он переселился с аэродрома к самому морю. Нанял весь резерум – Reserve Room, старый нобелевский коттедж на сваях, с просторной залой, увенчанной по периметру второго этажа галереей. Днем в субботу он сидит на ней с ноутбуком, потому что внизу слишком много солнца. Нагая, она лежит на подоконнике под распахнутым высоченным окном, за которым расстилается битва мелкого моря и плоского берега, иногда проходит корова, или рысью в мути зноя исчезает стая бродячих собак с высунутыми до земли языками. Доносится запах гнилых водорослей и соли, тот особый запах, которым благоухает прибрежная корка песка и ила, покрытая сизым налетом.

Керри говорит: «Поднимись ко мне, мне нужно тебя видеть».

И она идет медленно по ступеням, еще обожженная, еще влажная от солнечной испарины. Стертое старое дерево приятно шершаво подошвам, она ощущает ступени каждым пальчиком. Вся рослая, с плоским, как зеркало, животом и полнеющими бедрами, вся ладная, наслажденье глаз, в которых потихоньку темнеет, вся будто отлитая из его сердца… Однажды, когда он единственный раз думал о своей любви, ему пришла в голову мысль представить, как он любит эту девочку: «Вот если бы мне открыли грудную клетку и я опустил глаза и увидел свое сердце нараспашку, размером с кулак, живое, сильное и беззащитное, я бы обмер от нежности и страха, зажал бы руками, скрыл и в трепете обратился бы к Господу: сберечь. Вот так и ее я вижу: как собственное сердце, и страх смертный меня объемлет…»

Она встает, опершись на перила, и маленькими глоточками из высокого узкого стакана пьет лимонад, который Керри готовит сам из множества лимонов, меда и льда, наполняя всем этим три кувшина. “This is а pitcher with lemonade. The lemonade is very tasty”[25]. Так она понемногу учит английский. Она сообразительна, в прошлом году еще ходила в школу, и отметки у нее были отличные, хотя никогда не готовилась к урокам, всё давалось легко, не то что иным зубрилкам. “My honey is a pitcher-man”[26], – подмигивает ей Керри, но она не понимала горечь иронии.

Отец Гюзель, Магомед-ага, замучил Керри своими приходами на аэродром. Он хочет, чтобы многие видели, как он может помыкать американцем. Возвращаясь домой, он непременно показывает деньги и рассказывает соседям, как он расправился с этим янки, который собирается жениться на его дочери. Бедный отец! Он не знает, что Керри только вежлив, что Керри никого не боится. Как потомственный военный, морской штурман, в походах против русских управлявший крейсером, может бояться ничтожного малограмотного азиата?

Завтра они едут на нахалстрой к отцу. Керри хочет поговорить с ним на его территории. Керри хочет предложить ему решить вопрос окончательно. Для нее завтра – как свадьба.

Город заканчивается пустырем и окраинами свалки, которая перерастает в трущобы. У расколотой, будто однорукой оливы несколько женщин о чем-то яростно жестикулируют среди группы полицейских, чья машина стоит рядом. Вблизи становится ясно: ничего не стряслось, просто судачат о чем-то.

Керри достает фотоаппарат, начинает фотографировать разбитые в пух и прах автомобили. Некоторые из них на ходу, но многие используются как сараи, лари для хранения вещей – велосипедных ободьев, строительных касок, разодранных матрасов, заржавленных швейных машинок; замочки серьгами висят в приваренных петлях.

Пересекают дорогу и входят в залитое зноем безбрежье нахалстроя. Здесь нет ни улиц, ни нумерации домов, здесь выход отыскать так же сложно, как и в муравейнике; на несколько километров округи единственный ориентир – водоразборная колонна, в сторону которой как-то умудряются выстроиться проулки. Не прошли они и нескольких шагов, как оказались окружены толпой молодых мужчин и детишек. Первым она объяснила цель их визита, и мужчины тут же отступили, без лишних допросов. От детей едва отбилась.

Мальчишки вежливо выпрашивают сигареты, Гюзель протягивает пачку. Дети восхищенно рассматривают длинные тонкие дамские сигаретки. Они начинают позировать мгновенно: лишь завидев фотоаппарат, принимают киношные позы и обнажают зубы улыбками звезд Болливуда.

У каждой лачужки Керри видит эти улыбки, слышит приветствия. Их провожают старшие мальчики, и оттого лица встречных становятся мягче. Им рассказывают о быте, пробуют болтать на русском, английском. Пританцовывают, смеются, приглашают в дома.

Наконец они у цели. Гюзель отгоняет мальчишек.

Отец встречает их сурово. Гюзель заваривает чай и идет во дворик.

Керри отпивает чай и сообщает Магомед-аге, что просит его позволить удочерить его дочь, чтобы увезти ее в США. Он предлагает ему двадцать тысяч долларов отступных.

Керри выходит скоро, шагает прочь, она долго молча идет рядом.

Снова набегают мальчишки.

Она поднимает глаза. Керри качает головой.

У Гюзель сводит живот.

3

Морской пустынный берег. Пустошь моря, зеленеющего вдали, а в прибрежье серого, мутного цвета. На ближних ярусах мелководье разлиновано белыми бороздами вспыхивающих, затем гаснущих и снова подымающихся у берега бурунов. Залежи мелкой сизой ракушки, намытые волнами, лежат, будто гордые коты, сложив под грудь лапы, и оглушительно шелестят в прибое. По острым этим ракушкам не пройти босиком. Дальше от берега слежавшийся и выметенный ветром твердый песок, покрытый местами коркой соли, повсюду паутинка верблюжьей колючки, островки тамариска. Два зацепившихся друг о друга и за деревце шара перекати-поля, враскачку они порываются стронуться с места, нервно. Перевернутая лодка, грубо залитая по ребрам битумом, с натекшими сосульками по краям. Высокий забор из кубика, за ним крона инжира, разреженные многопалые опахала листвы прикрывают окна второго этажа дома Аббаса, стоящего на окраине поселка Порт-Ильич. Вдоль забора крадутся несколько молодых людей, аккуратно одетых, в брюках и рубашках. Возле наглухо закрытых железных ворот с двумя приваренными пятиконечными звездами они останавливаются. Один из них вынимает мобильный телефон и нажимает кнопки.

В темной прохладной комнате раздается детский смех – такой у Аббаса звонок. Аббас достает мобильник.

А б б а с. Да. Аббас это. Слушаю. (Пауза.) Ты что говоришь? Вымой рот. Поганые вы люди, поганые слова болтаешь. Они мои гости. Предупреждаю, очень предупреждаю.

Х а ш е м. Что они хотят, эфенди?

А б б а с. Его хотят. Я сказал, чтобы сунуться не думали. Пока вы в моем доме, никто вас не тронет.

Х а ш е м. Не верю. Вызывай милицию.

А б б а с. Зачем шум поднимать. Я сказал: они будут иметь дело со мной.

Мы с Керри переглядываемся.

Четыре дня назад Керри прибыл на Северный кордон, ища прибежища во владениях разгромленного Апшеронского полка. Он объяснил Хашему, мне и Аббасу, что любит вот эту девочку по имени Гюзель, что готов отдать за нее жизнь, что собирается по достижении ее совершеннолетия на ней жениться и уехать в Калифорнию.

Хашем быстро посмотрел на Гюзель. Она была одета в джинсы и рубашку с погончиками, лицо ее было заплакано, углы рта опущены, у распухшего носика держала платок.

– Congratulation[27], – сказал Хашем, шагнул вперед и пожал Керри руку.

– Но есть проблемы, – сказал Керри, и Хашем отступил, приготовляясь слушать.

– Пять месяцев назад ко мне на аэродром явился отец Гюзель, Магомед-ага. Гюзель открыла ему нашу связь, сказала, что собирается уехать в Америку, и просила дать разрешение. Магомед-ага потребовал от меня денег, я ему дал, и он стал приходить каждую неделю. Я просил его приходить раз в месяц или позволить мне самому приносить ему мзду. Но он отказался, пригрозив написать заявление в полицию, что я проживаю с его несовершеннолетней дочерью. Мне пришлось принять его условия. Всё это время я соображал, как мне быть. Девочку свою я не могу вывезти из страны. Уезжать без нее я не желаю. Я довольно уже прожил, чтобы не брать у будущего взаймы. Мне остается только быть с ней здесь рядом и ждать ее совершеннолетия.

– Вы можете пожить на кордонах. Ваше пребывание здесь будет безопасно, но оно не сможет долго оставаться тайной. Я здесь уже не хозяин. Разумней было бы оставить здесь только Гюзель, я попрошу Сону присмотреть за ней, – сказал Хашем.

– Она присмотрит, – кивнул Аббас.

Керри поселил Гюзель у Аббаса, навещал ее каждые три дня, а на обратном пути иногда оставался ночевать в Ширване. Передвигался он теперь осмотрительно, дважды меняя зигзагом маршрут, потому что заметил недавно: бежевая «копейка» с правой выбитой фарой села ему на хвост у трамвайного круга в Насосном. Керри был под ударом. На аэродром уже приходил учтивый полицейский с сообщением, что в угрозыск поступило заявление о причастности Керри Нортрапа к исчезновению Гюзель Салиховой. Девочка после этого написала два письма: отцу и в милицию, где сообщала, что исчезновение ее полностью соответствует ее воле.

Керри был подавлен и не расставался с фляжкой. Я пробовал его ограничивать, но он только горько улыбался:

– Спокойно, мальчик. Исключительно для подкрепления духа.

– Керри, тебе надо уехать и забыть о Гюзель, – сказал я однажды твердо.

В его глазах полыхнул испуг.

– Да куда мне…

Керри входил в штопор, и я был ему не в помощь. Хашем был чем-то занят в Ширване и редко появлялся на Северном кордоне. Он выслушивал от меня доклады о состоянии Керри. Покуда он не выносил никаких суждений, но последний раз, после того, как я ему сказал, что за Керри установилась слежка, Хашем задумался и сел молиться. Очнувшись, произнес:

– Керри лучше уехать. Поговори с ним.

– Говорил. Ни в какую. Старик хочет принять бой.

– В том-то всё и дело. Никакого боя не будет, – сказал Хашем.

Вечером у костра Хашем нашел Керри, разговаривающего с Шуриком, Петром и Аббасом. Они плохо его понимали, так что по мере сил я переводил.

Керри в тот вечер всё чаще прикладывался к фляге, то и дело передавал ее Шурику и Петру. Шурик снова отказывался, Петр неизменно делал смиренный глоток и утирался рукавом, приговаривая тихонько: «Эх, хороша трофейная отрава».

Я раздражался и тем больше уставал с переводом.

Керри наконец достал из рюкзака бутылку и, получив от егерей вежливые улыбки отказа, хрустнул пробкой.

Хашем не успел произнести ни слова, как Керри с вызовом обратился к нему. У меня сжалось сердце.

– Мое почтение, наш пророк! – приветствовал он Хашема, потрясая бутылкой. – Не откажетесь ли выпить с нами? У меня накопилось несколько вопросов, я хотел бы их огласить. Может быть, вам нескучно будет на них ответить.

Хашем быстрыми шагами подошел к Керри, тот встал, чтобы пожать ему руку. Хашем взял из рук Керри бутылку и, как горнист, приложил ее к сомкнутым губам. Виски тек ему за шиворот, гимнастерка почернела. Рука Керри непроизвольно поднялась, но отнять у Хашема бутылку он не решился.

– По усам текло, да в рот не попало, – пробормотал Шурик и поежился.

– Слушаю вас, капитан, – сказал Хашем, отбросив пустую бутылку и садясь подле Керри. Штаны его были изрядно вымочены.

Егеря замерли, только Аббас крякнул и мотнул головой, когда бутылка брякнулась оземь.

– Так вот, вопросик у меня есть. Размером со Вселенную. А может, и поменьше. Не знаю. Как посмотреть. Мне лично данная загвоздка нутро жжет, – сказал Керри.

– Задавайте ваш вопрос, только не надейтесь на ответ, – сказал Хашем.

Керри кивнул, втянул голову в плечи и начал говорить. Не знаю, то ли на него так пал отсвет костра, то ли в самом деле вдруг это стало явно, – я осознал, как Керри состарился. Его всегда крепкая фигура вдруг показалась мне изможденной, я видел теперь понуренную голову и тени под глазами, у него появился какой-то старческий жест, когда он поправлял очки… Он никогда их не носил, доставал только, когда открывал ноутбук, теперь зачем-то они сидели на кончике носа… И еще я заметил: у него дрожали руки и губы, когда он осторожно приглаживал волосы Гюзель.

– Вопрос очень короткий. Все мы отлично знаем, что Христос, мой Бог и ваш пророк, страдал физически. Муки его необычайны. Все мы это хорошо знаем, – обвел всех глазами Керри.

– Да, мы это знаем, – кивнул Хашем.

– Но мы также знаем, что спустя сто лет после Распятия и Вознесения при подавлении восстания Бар-Кохбы римляне вырезали три четверти населения Израиля. Дорога на Газу была уставлена крестами с распятыми повстанцами. Вопрос мой такой: мучился ли Он душевно? Мучился ли Он совестью? Потому что мне даже страшно подумать, что Он не мучился душевно, что Он не знал мук страстей человеческих, что Он всего только был бесчувственно поглощен верой и осознанно пошел на смерть, пусть не быструю, но избавляющую. Почему не описаны Его внутренние муки? Терял ли Он близких? Умирали или болели у Него папа, мама, возлюбленная? Не надо мне объяснять, что Ему был близок каждый человек из живших и живущих. Примитивное объяснение, ниоткуда не вытекающее. Если Он любил всех, то почему Господь выбрал только Его – Своим Сыном? Почему не каждый человек есть Сын Господа, то есть Человек?! Неужели в те времена человек был так примитивен, что счастье исчерпывалось только физическим благополучием? Или верующие ничего бы не поняли про душу? Неужели вере достаточно быть основанной на стремлении существовать без боли, здоровым и безбедным? Я не верю! Иначе это слишком королевская смерть…

– Как копает, а?! – восхищенно воскликнул Шурик, когда я перевел последние слова. Аббас грозно поднял на друга брови.

Все молчали. Керри поворошил угли.

– Так что я не знаю, как быть. Если Он не страдал душой, то мне многое – и моя ничтожная жизнь, и великая Вселенная – кажется бессмысленным.

Все обратились теперь к Хашему. Он молчал, глядя в огонь костра. Степь потихоньку гремела вокруг ночными голосами. Бескрайность ее ощущалась как щит, как алтарь.

– Ваш вопрос останется без ответа, – сказал по-английски Хашем. – А ты, Илья, – он обратился ко мне, – в следующий раз переводи точнее.

Хашем вскочил и быстрыми шагами ушел в темноту.

4

Через два дня после похода Керри и Гюзель на нахалстрой рано утром в дверь резерума постучал человек в халате и чалме. Непроспавшийся Керри минуту смотрел на Аль Акрам Абдула.

– Керри Нортрап?

– Я. Что угодно?

– Мое имя Аль Акрам Абдул. У меня к вам деловой разговор.

Керри впустил муллу и сел напротив, давясь зевком и желанием приложиться к ледяному лимонаду из холодильника.

– Вы любите дочь уважаемого Вагифа Салихова?

Хороший английский муллы насторожил Керри. Он сходил за лимонадом и двумя стаканами.

– Да. Люблю, – сказал он и протянул стакан мулле.

Тот покачал головой.

– Представьте себе, что к американскому посольству подъезжает несколько автобусов и из них выходят люди с плакатами следующего содержания: «Американский наемник Керри Нортрап изнасиловал несовершеннолетнюю дочь нашего народа». Какие мысли возникают у вас при виде этой картины?

Мулла слишком хорошо говорил по-английски. Не оставлял сознанию шансов ослышаться.

Первой мыслью Керри было ударить муллу кувшином с лимонадом по голове. Для этого он встал. Но вышел на крыльцо. Бежевая легковушка с выбитой правой фарой стояла под фонарным столбом, несколько окурков валялись под порогом водительской двери. Водитель курил, откинувшись на подголовник, выставив локоть.

Керри сел напротив муллы и отпил лимонаду. После третьего, самого длинного глотка он спросил:

– Сколько стоит, чтобы автобусы с такими лозунгами не доехали до посольства?

– Двести тысяч долларов.

Керри снова подавил в себе желание ударить муллу. Он смотрел на глубокую вертикальную ямочку на его подбородке.

– Где гарантии, что потом я не увижу вас снова?

– Мое слово.

Керри услышал, как наверху скрипнула дверь спальни.

– Как мне найти вас? – срезал угол Керри.

– Я сам вас найду, – ответил мулла, встал, вынул из-под полы сюртука пачку фотографий, подержал в руках, положил на край дивана и вышел.

Керри допил лимонад и запустил руку под майку, почесал грудь.

За окном проплыл шум мотора.

Гюзель сбежала по ступеням и кинулась к дивану. Проклиная муллу, она перебирала фотографии и разбрасывала по полу.

Керри сидел на диване и соображал, сколько составит двадцать один процент налогов, если обналичить всё содержимое его пенсионного счета. Сколько останется, если из ста тридцати четырех тысяч вычесть двадцать один процент? «Сколько бы там ни было, но это никак не окажется больше двухсот грандов».

Три дня спустя вечером, уже в темноте, те же одноглазые бежевые «жигули», прополыхав от шоссе снопом дальнего света, остановились перед резерумом. Керри был уже основательно пьян, его малость пошатывало, и он дотягивал из стакана пресную жижу растопленного льда. Гюзель, которая сидела рядом с ним, положив голову на плечо любимого и вслушиваясь в шум моря, скрылась в доме.

Аль Акрам Абдул вышел из машины и встал перед Керри.

Коммандер поставил стакан на ступеньку.

– У меня есть для вас сто тысяч. Эту сумму я готов пожертвовать на ваше исчезновение.

– Вы меня не расслышали. Это стоит двести тысяч.

– Сто.

– Очень плохо.

Мулла оглянулся назад. Затем слегка улыбнулся:

– Оцените еще раз ваши возможности.

Но Керри уже сходил с крыльца. Одна нога его скользнула со ступеньки, но ноги моряка выправили баланс корпуса, и последние два шага Керри несли уже достаточно инерции для удара.

Апперкот сокрушил муллу. Керри все-таки раздавил эту ямку, казавшуюся изъяном на лице священнослужителя.

Аль Акрам Абдул вставал медленно, в два приема. К нему подбежал водитель, помог усесться на заднее сиденье.

Керри хрустнул пальцами и снова нетвердо опустился на ступеньки. Закуривая, обнаружил, что дрожат руки, и долго смотрел на них, ухмыляясь. Шум волн снова затопил его слух.

Это было в пятницу. А во вторник к КПП аэродрома подъехали два автобуса с мужчинами. Перед часовыми они провели демонстрацию. Они протестовали против того, чтобы американцы насиловали их дочерей.

Керри в это время в ангаре обучал Гюзель складскому учету. Ночью, когда всё стихло, они отправились в Баку, переночевали в двух разных номерах гостиницы и днем прибыли в Ширван.

Утром Керри отправился в посольство. Там уже получили информацию о волнениях на аэродроме и теперь хотели от него объяснений. Керри отрицал все обвинения. В посольстве ему показали те самые фотографии, на которых он сидит в разных кафе за одним столиком с Гюзель. На одной он приобнимает ее. Чиновник отдела безопасности, Тейт Андерсон, вежливый молодой человек с хриплым вдумчивым голосом, с узким лицом и в ленноновских очках, не стал вдаваться в подробности, а с сочувствием предупредил, что проблем они не потерпят, и если конфликт продолжится, они вынуждены будут Керри отозвать.

«Нет, девочка с вами отправиться не сможет».

– У меня нет выхода, – заключает свой рассказ Керри и обхватывает себя руками.

Через несколько дней на автобусной станции в Сальянах остановились два нерейсовых пазика, из них вышли люди с черными транспарантами и стали кричать, что нечестивые гяуры насилуют их дочерей. Часа через два они переместились ко входу в Ширван. Хашем, я и Аббас вышли к ним. Два предводителя, более коренастые на фоне изможденных парней, требовали выдать американца, впадали время от времени в истерику, начинали крутиться на месте и, заходясь криком, раскрывать вверх ладони. В руках некоторых я заметил куски арматуры. Хашем шепнул Аббасу вызвать полицию. Приехали две патрульные машины. Тогда к полицейским вышел из автобуса Аль Акрам Абдулл и коротко с ними поговорил. Патруль отбыл восвояси.

Хашем подошел к мулле. Тот не стал с ним разговаривать и залез в автобус.

Хашем поднялся за ним, но скоро вышел ни с чем, вошел во двор.

– Пусть Ширван штурмуют, я их там всех передушу, – сказал Аббас.

– Сегодня же надо перевести Гюзель и Керри на Восточный кордон и устроить там круговую оборону. Сколько у тебя зарядов?

– Кило картечи, три кило дроби, сумка пороху.

– Мало. Илья, поедешь сейчас в город, на Азизбекова в «Охотнике и рыболове» возьмешь картечи пять кило, дроби десять, десять пачек крупной соли. Порох, пыжи и капсюли за мной. Дотащишь?

– Дотащу.

Вечером, еле живой, я сбросил рюкзак на Восточном кордоне и лег на теплую землю. Скоро примчалcя Ильхан и забрал меня в Порт-Ильич, в дом Аббаса. Там, оказывается, произошло непредвиденное. Сона-ханум по-своему восприняла ситуацию с Керри и Гюзель. Она убедила девочку отправиться еще раз поговорить с отцом, так как без отцовского благословления жизнь ее ничего не стоит. Кто знал, что творится у Соны в голове! Я должен был помнить, что Гюзель еще ребенок. Сона, не спросившись мужа, поехала с Гюзель, но вернулась без нее.

Керри и Хашем отправились на нахалстрой, где едва сумели вырвать Гюзель из рук отца.

5

Тайман Агингир-заде, восемнадцать лет уже делящий со своими четырьмя братьями одну комнату – зимой и одну крышу – летом, в эту неделю выторговал себе место на краю постели, потому что почему-то слишком часто стал бегать ночью в туалет. Мать по вечерам дает ему настой из сушеных пленок, снятых с куриных желудочков, а братья тихонько посмеиваются над ним, когда он, морщась от горечи, выпивает эту ядовито-желтую, как нездоровая моча, жидкость. Место на краю кровати ему стоило двух карт – семерки треф и девятки пик – из эротической колоды.

Скоро свадьба второго по старшинству брата, Камала, и все разговоры перед сном – о его невесте, которую никто еще не видел. Братья шутят и живописуют ее то мрачной уродихой, то красавицей. В первом случае они воображают, что у нее волосатые лопатки или что на спине растут грибы. Во втором случае описания даются им трудней. Камал то и дело вскакивает драться, но потом успокаивается и смеется вместе со всеми.

Ни у кого из братьев нет рабочих специальностей, кроме старшего, Ахмеда, который работает на автокране и кормит всю семью. Младшие братья учат Коран и недолюбливают Ахмеда. Но прилюдно преклоняются перед ним, заискивают, так как от него зависит, как скоро смогут они накопить денег на женитьбу. Отец их умер четыре года назад, но только в прошлом году Ахмед выдал им деньги на установку ограды вокруг могилы. Тайман сам шлифовал камень для памятника, у него очень хорошо получается, на стройке он научился работать шлифмашиной, главное, не усердствовать, не нажимать, и тогда плоскость сама идеально выйдет из-под диска.

Сегодня Тайман проснулся рано, ему снилась бубновая дама, он возил ее в горы на горячие источники и там смотрел, как она плывет под шалашом купальни в бассейне, полном горячего тумана, и после он целовал ее, но всё время просыпался до того, как губы его касались ее кожи, и шел в туалет. После он взял в руки прут и стал хлестать ее нестерпимую наготу в воде… И вот он проснулся окончательно и соскочил вниз умыться и срочно мчаться в мечеть: мулла Абдул сегодня собирает парней бить американца. Он спрыгнул на дувал, пробежал по нему до пристройки, перелетел через нее и схватил из ящика молоток, бросил, вытянул кувалду и пулей вылетел на улицу. Он прибежал позже всех и вскочил в автобус, когда тот уже готов был к отправке. Мулла Абдул закончил свою проповедь, и, сев на свободное сиденье, он успел вдохнуть, коснуться своей бороды и в поклоне примкнуть к общему хору шехиды:

– Иллаха илла Аллаха…

В начале восьмого утра во дворе дома Аббаса раздался набат. Если выглянуть из окна второго этажа, где мы провели остаток ночи, то можно видеть, как взмокший человек в разодранной рубахе бьет кувалдой типа «комсомолка» в ворота.

Длится это четыре часа. Аббас держит кулаки у висков, иногда прижимая уши. Гулкий гром, издаваемый воротами, отдается в груди. Аббас просит помощи у племянников, но они безоружны, и толпа их отогнала. Я тоже зажимаю уши.

Полиция уже приезжала, набат стих ненадолго. Аббас звонил в отделение уже три раза, ему сказали, что послали запрос в Баку. Аббас идет успокоить Сону, Хашем выходит в уборную.

Керри вдруг отнимает руки от лица и длинными своими ногами мгновенно покрывает расстояние от дивана до лестницы. Гюзель вскакивает и кричит, сползая по стенке, я снова глохну. Керри слетает вниз винтом, ловко перехватывая перила. Я едва поспеваю. Керри отшвыривает меня. Кидаюсь звать Хашема, колочу в дверь туалета. Затем лечу вниз. Керри уже отпирает ворота. Я добегаю до середины двора, когда ополоумевший паренек впадает во двор и бешено оглядывается, ослепнув от простора, пытаясь понять, кто из нас американец. Он пробует поднять выпавшую из его рук кувалду, которой только что лупил в ворота, – и никак не может нащупать рукоять на земле. Силится и едва отрывает ее от земли, но занести ее над плечом у него никак не получается. Как пьяный, он борется с кувалдой. Толпа визжит: «Джаххат!»

– Хашем! Хашем! – кричу, оборачиваясь к дому.

Толпа мгновенно собирается в кулак, обжимая нас. Покачнувшись, Керри вынимает пачку денег из заднего кармана и протягивает в полуоткрытой ладони осаждающим. Они замирают. Наступает тишина. Вдруг раздаются проклятья, и невысокий мужичок в драных брюках бормочет сквозь зубы ругательства, вынимает руку из-за спины и что-то протягивает Керри. Отводит руку и бьет еще раз, снизу вверх, и еще раз, шагнув вплотную. Керри хватается за живот, я принимаю его откачнувшееся тело. Господи, какой тяжелый. В толпу влетает Хашем. Мужичок, только что ударивший Керри, встает перед Хашемом и проводит лезвием плашмя по своей щеке. Хашем бьет его ногой в пах. Добивает. Толпа кипит, но не смеет тронуть Хашема. Один, другой нагибаются поднять окровавленные сотенные купюры. Аббас оттаскивает Хашема, но тот снова кидается на убийцу. Автобус уже завелся и отъезжает. Мужичок вскакивает невредимый и делает ложное движение, показывая, что хочет броситься на Хашема, но кидается в сторону и вспрыгивает на подножку.

Керри уже не может стоять на ногах, я пытаюсь его протащить через двор. Падаю. Поднимаюсь. Мы оба мокрые от крови.

Скорая появляется через час. Кровь ищут еще три часа, а вечером в 22:47 сердце коммандера Керри Нортрапа останавливается.

6

Тело Керри забрал его сын, очень на него похожий тридцатилетний малый, прилетевший из Сан-Диего. Он молча выслушал обстоятельства, при которых погиб отец. На следующий день Грег должен был лететь вместе с гробом в Калифорнию, как вдруг рано утром нашел меня в гостинице:

– Можно увидеть ту девушку?

Я повел его в нахалстрой, в дом к Магомеду-аге.

Закутанная в черный платок, на порог вышла Гюзель.

Выплаканные глаза, дрожащие губы.

Грег протянул ей руку, она выпутала пальцы из-под бахромы для рукопожатия.

Глава 37

Кайт

1

Говорит Хашем: «В XX веке хубара была почти уничтожена соколиной охотой, но теперь успешно и тайно размножалась в Ширване. Тем временем арабы посылали своих нукеров в Казахстан, на Арал, даже на Алтай, предполагая, что хубара кардинально изменила миграционные пути. Но везде и всюду красотка оказывалась редчайшей птицей. Нукеры наматывали по три-четыре тысячи километров за две недели, ставили на своих приемниках GPS-флажки, отмечая места, где видели хубару, поднявшуюся на крыло.

Главным результатом проведенных в Иране четырех лет стали три хубары, две самки и самец, которых мы с Фарухом за всё это время выловили чудом. По возвращении я выпустил их в Ширван, под затянутый десятью волейбольными сетками вольер. И мне повезло. Тогда на Ширван пришли тучи саранчи, и хубары хорошенько отъелись акридами, так что у них далеко не сразу возникло тревожное состояние побега. Все эти пятнадцать лет я взращивал хубар.

Я сильно сроднился с красоткой. Пытался разговаривать с ней на балабойлане, ставил ей мугам, читал стихи, уговаривал родиться, жить. Дар речи, конечно, она не обрела, но мне как-то удалось научиться ее пасти.

Постепенно меня осенило, и я стал вынашивать свой план, с которым думал обратиться к американцам. Задача состояла в том, чтобы выманить Принца в пустыню. Для этого нужно набить С-130 клетками с хубарой. Скажем, восемь сотен я готов был им предоставить. Задача была сложная, нужно было сначала довезти их по семь – десять штук в клетях и уже в самолете выпустить из них. За время этой процедуры и два часа полета несколько десятков хубар скончались бы от стресса.

Я представлял себе, как весь исхлещенный и исклеванный, весь в птичьем дерьме, я бы орудовал в грузовом отделении… Пустые клетки срываются со своих мест, заваливаются: в одну попасть ногой, в другую головой, потерять ориентацию. Успокоиться. Сесть и смотреть, как то вспархивают, то успокаиваются красотки, как летят перья, а из поилок льется вода. Птичий помет жжет кожу…

И тут потихоньку открывается люк – мы над местом.

Механизм спускает пандус, несколько птиц проваливаются в пасть, но остальные вылетать и не думают, перепархивают и жмутся к ребрам фюзеляжа. Привязанный страховкой, я хватаю их одну за другой и вышвыриваю в ревущую за боротом темень. Летим мы на восьмистах метрах…

Еще через неделю так же, ночью, всё повторить.

Скоро до Принца дойдет весть о прилете хубары. Он не выдержит такого искушения и выйдет со своим белым соколом на охоту. Беспилотные самолеты, круглосуточно барражирующие данный район, засекут и передадут для наводки пеленг телеметрического датчика, прикрепленного к оперению сокола. Минут через двадцать “томагавк”, вылетевший с крейсера у берегов Бахрейна, достигнет цели.

Таков был мой план».

2

Стайка иссиня-черных дроздов стелется перебежками по ковру камнеломок, пронзительно вскрикивают, наскакивают друг на друга, перепрыгивают по камням, пунктиром перенося маячки оранжевых клювов.

Как только птицы оказываются вблизи лагеря, горстка людей принимается неторопливо собирать пожитки. С камня встает высокий человек с печальным красивым лицом. Большие кисти рук, непропорциональных, как у статуй, стоящих на высоком пьедестале, покачиваются у бедер; выбеленные омовениями и отсутствием работы, они выделяются на фоне грязного халата.

Темнолицая немолодая женщина равнодушно сворачивает туристические коврики, ловко стягивает их веревкой, собирает пластиковые плошки, пиалы, бутылки из-под кока-колы, на одну из которых привинчена белая башенка фильтра, с кишкой и резиновой грушей.

Мальчик лет десяти, похожий на карикатуру отца, перестает подбрасывать на веревочке юлу, сматывает бечевку, оборачивает вокруг палочек.

Через два часа небо расколется, мгновенным плугом его рассечет ракета. Продолговатая вспышка, чуть темная в эпицентре, похожая на игольное ушко, проглотит вокруг весь воздух. Пустыня дрогнет, будто на дощечку ступил сапог. Но с ней ничего не случится. Что может произойти с песком и камнями, на создание которых за сотни тысяч лет волны и ветер потратили столько энергии, сколько не извлечь из всех боеприпасов в мире, умноженных на сто тысяч?

Вазочки застывших вокруг всплесков расплавленного песка. Лужи кварцевого наста.

В этот день дрозды навлекли новую ракету. Новейшая выдумка оружейников, она летит в шесть раз быстрее «Томагавка».

Человек с печальным лицом останавливается, вдруг понимая, что гостья уже на подлете. Он поднимает руки. Скалы, овраги устремляются вниз, мельчают, превращаются под ногами в ту же сыпучку, крупу пустыни. Он движется навстречу ракете, огибает, настигает и, взяв под уздцы, уводит в сторону от лагеря. Взрыв наполняет его грудь прозрачностью. Он вырастает до неба. Угольное световое ушко пульсирует в паху.

Очнувшись, отряхивается, возвращается к лагерю. Считает шаги. Одна тысяча четыреста двадцать восемь.

Он возвращается к жене и сыну. Пожитки уже собраны, мальчик снова развернул веревочку, снова взлетает юла. Две желтые пластиковые чашечки, скрепленные донцами, падают на параболу бечевки. Мальчик нянчит юлу, баюкает на лету, скрещивает руки, перепрыгивает. Юла вертится и пляшет.

В путь они отправятся через четверть часа. Скоро из-за горизонта надвинутся пучеглазые стрекозы со слюдяными ореолами. С них десантируются, забегают повсюду искатели праха.

А пока он ложится навзничь на плоский камень. Скопленное камнем тепло наполняет позвоночник.

Он видит небо, еще пыльное, взбаламученное взрывом. Солнце ерзает в рассеивающихся клубах.

Он вспомнил, как зимой к нему приходил связной от Акрам-хана. Как сидел с ним у костра. Ветер выл, зашвыривал дым обратно в пещеру. Всю зиму через позвоночник тек лед. Тогда он раздумывал что-то передать, но не сказал ни слова. Только слушал.

И наконец махнул рукой.

Связной уперся лбом в камень, попятился в темень.

Он потянул из-под кошмы автомат, одиночным хватил связного в затылок.

Перевернул. Костер расцветился от порыва ветра, румянец окрасил белки глаз. Парень улыбался от страха.

Он сорвал с его шеи шнурок, вынул из кожаного футлярчика свернутый листок со священными письменами, поцеловал и спрятал. Утром завалил тело камнями.

Сейчас он понял, почему ничего тогда не передал связному. Между ним и людьми теперь нет связи. Его смерть уже не подорвет борьбу. Теперь он не столько заслуженный, сколько случайный символ ненависти. Впрочем, любой символ случаен.

Значит, не нужен и связной.

Растение без корней. Как его выкорчевать?

Жизнь уже четыре года не отличается от кочевой жизни его предков. Он отказался от передвижений на джипах. Теперь в любой джип, поставляемый в регион, запрятан спутниковый маячок, которого не сыскать. Он также отказался от охраны. Теперь его цель – изолироваться от мира. Слиться с пустыней. И ему это удалось. Теперь он непобедим, как пустыня. Разве можно завоевать, разбомбить пустыню?

Дни в пещерах не отличались от ночей, время завалило его сумраком, как песок оставленные жилища. Он устал уже думать: что Аллах хочет от него? А что хотел Он от того еврея? Он уже догадался: различие в том, что еврей не знал, а он знает. И в этом знании состоит его ошибка.

Пустыня есть место, где жизнь не является обычным делом. Пустыня более нацелена на уничтожение живого, чем на его рождение.

Что есть пыль, песок и камни? Что они есть еще, кроме как продукт эрозии? Чему еще они предназначены, кроме того, чтобы уничтожить органику?

Пустыня – ад не только потому, что в ней и смертно холодно, и смертно жарко. В ней некуда деться от себя. Геометрия пустыни – точка. Движение в ней не изменяет ничего вокруг, оставляя тебя среди тех же песков и камней, под тем же небом, в той же точке существования. Выжив в пустыне, всегда оставляешь в ней себя. Нет более неприступной – с обеих сторон – темницы, чем собственное «я».

Первые боевые лагеря Принца кочевали под видом лагерей соколиной охоты. Каждое утро сокольничие поднимали в воздух на облет всех соколов, уверенные в том, что спутниковые системы слежения отмечают этот массовый вылет охотников.

Разведчики Принца в новейшие времена всегда шли вместе с соколами, которых запускали вместе с камерами слежения, таким образом увеличивая обзор на десятки километров.

3

Вскоре после разгрома Ширвана в степи стало происходить что-то странное. Я стал слышать нефть, она выла и рычала далеко-далеко, приближаясь с каждым днем, и порой не давала заснуть. Нефть начала хлестать под Ширван. Хашем вдруг прибыл с известием, что у берега появилось большое нефтяное пятно. Оказалось, на мели прорвался грязевой вулканчик, принесший с собой нефть. Другой раз я видел семейство джейранов, по колено измазанных в нефти, в таких черных чулочках они промчались невдалеке.

Хашем стал встречать птиц и змей, выкупанных в нефти, еле живых.

Зимой я еще раз съездил на Артем. Уже возвращался из поселка, как вдруг пошел снег. Никогда, никогда я не видел здесь снега… Застывшие и кивающие качалки, земля, мгновенно побелевшая, стала нарядной, море почернело от протянувшейся снежной тучи. И тут я понял: саван опал. Сейчас состоялись наконец похороны детства. Сухой снег ложится в черное зеркало нефти.

Промозглый, ветреный, бесконечный январь. Молодые джейраны гибнут, сбиваются к кордонам. Их замерзшие трупики остаются в степи сидячими статуэтками. Их ледяные глаза звенят под лезвием ножа.

Мы беспомощны. Но мы снова вместе. Мечемся, пытаемся согнать антилоп в одну кучу, в которой бы они грелись. Просим крестьян пригнать в Ширван овец, запустить их к джейранам, чтобы те согрелись их толстыми шкурами. Беда с джейранами остановила мои сборы в обратный путь.

Наконец наступает март. Мы выдыхаем.

4

В апреле поправившийся Хашем обнаруживает в Ширване следы, которые не может ни понять, ни опознать. Но всё становится на свои места, когда он видит над степью сокола. Белого сокола. Птица зашла над кордоном и, сделав несколько кругов, скользнула в сторону моря.

Разведка показала: на быстроходном катере в Ширван прибыл Принц. Лагерь его был обустроен на самом берегу, близ той оливковой рощицы, где Апшеронский полк справлял свой день рождения.

Хашем замкнулся. Он ушел в Ширван и не возвращался три, уже четыре дня. Я нашел его: он медитировал близ Иерихона.

Хашем сидел перед заходящим солнцем.

Степь пробуждалась цветением, гремели птицы.

Завидев сокола, мы подбирались ползком. Часа через два выбрали удобное место в распадке. Теперь я смог разглядеть в бинокль лагерь арабов, расположившихся на самом берегу у причаленного катера. Хашем присвистнул. Скоро я понял, что он имеет в виду. Один рослый араб в куфие показался мне знакомым. Но я не верил своим глазам.

– Это Принц? – спросил я Хашема.

– Не уверен.

– Это Принц! Он сделал пластическую операцию, но всё равно узнать можно.

– Если ты о внешности, то это определенно не Принц, – сказал Хашем, отдавая бинокль. – Ростом не вышел.

– Так он же усох! Жизнь в изгнании не сахар. И он просто сутулится.

– Он это или нет, могут сказать только его поступки. И его сокол. Если я узнаю сокола, то это другое дело.

Сокол в это время парил высоко-высоко против солнца, и ничего, кроме раскинутого силуэта, охваченного протуберанцем, разглядеть было нельзя.

Cокольничий снес из катера еще одного сокола, безголового, в красном клобуке.

Принц (если только это был он) очень постарел, из рослого красавца превратился в старца с жидкой бородой. Но когда сокольничий поднес к нему сокола, он выпрямился, опираясь на посох, и улыбка озарила его скорбное лицо. Принц отвел руку в краге и отказался принимать на нее птицу. Сокольничий сам снял с нее клобук, и я присвистнул. Крупный светлоперый балобан заозирался, заморгал от яркого света.

– Совсем не тот, – сказал Хашем.

– Тогда ждем, – сказал я и снова прильнул к биноклю.

– Прикрывай стеклышки, не блести, – сказал Хашем, заметив, что второй сокольничий начал настраивать монитор обзора и поправлять камеру на хвостовом оперении балобана, а на корме катера появился охранник с толстенной подзорной трубой.

Я надвинул на бинокль ладонь.

Второй сокол спускался бесконечно. Долгими широкими кругами он медленно плыл в прогретой вышине. Его хозяин сел на раскладной стул и, улыбаясь вприщур, смотрел на своего питомца сквозь желтые поляризационные очки. Наконец птица скользнула над степью и зашла низко-низко, чуть подмахивая кончиками крыльев, и у меня остановилось дыхание. Огромный, размером с беркута, но мощней в загривке, весь заросший мясом и гладкий, перышко к перышку, невиданной красоты кречет, Falco rusticolus, белоснежный, но с вкрадчивым крапом по краям перьев, с двумя огромными бриллиантами на окольцованных тонкой платиной лапах, восседал на подставленной и едва удерживаемой на весу краге, которая была переложена таинственным арабом на рогатый инкрустированный посох-подставку. Два невозмутимых антрацитовых глаза плоско посматривали по сторонам. Выражение блаженства озарило измученное лицо араба.

– Это он, – наконец прохрипел Хашем и быстро-быстро сполз, утягивая меня вниз за ногу.

Я успел заметить, как сокольничий взмахнул рукой и запустил балобана-разведчика, как он скользнул понизу, как заструились за ним путцы…

Следующую ночь я спал под пологом и на рассвете сквозь дрему видел, как мимо прошел Хашем с ружьем за плечом и клеткой, в которой ссорились две изъятые из инкубатора хубары…

Утром я врубил Хендрикса и сварил овса со сгущенкой на двоих, поджидая Хашема.

Только к полудню я перестал гадать, куда он подевался.

Часам к шести я вышел на берег и стал спускаться к оливковой рощице, в тени которой арабы разбили лагерь. Белый океанический катер еще виднелся у горизонта, и я не рискнул двигаться дальше, подождав еще какое-то время, пока он совсем не скрылся из виду.

На месте лагеря я обнаружил мусор – брошенные обертки, картонные коробки, несколько гильз, перья в песке, кострище, голову хубары и следы крови, ведшие к морю, откуда вдруг донесся стон.

Приблизившись, я увидал чудовище. Сердце било в глаза, и я не мог никак распознать, что́ я вижу. Хашем лежал у кромки воды, в ногах у него валялась его кожа, снятая надвое со спины и груди. Нагое его мясо было осыпано перьями – серыми хубары и белыми кречета. Прилипшие перья дрожали на ветру.

Глаза Хашема были открыты. Он еще дышал.

– Подожди, подожди, братишка, – говорил я Хашему.

Он смотрел то вверх широко открытыми от напряжения глазами, то на меня, рот его открывался, как у рыбы, будто хотел проглотить воздух или выдохнуть слово. Я метнулся к рюкзаку, открыл клапан, кинулся обратно и подобрался к нему, боясь смотреть вниз, где полоскалась кожа, трогавшая, хлопавшая по ногам, как широкий лист водорослей. Я дотянулся до его губ и вытряхнул из пузырька Луку. Хашем закашлялся.

По сию пору не знаю, зачем я это сделал. Но нужно было что-то делать, и я сделал то, что подсказало мне само мое тело. Коричневая юшка стекала с губы на подбородок. Я умыл его, он откинулся назад, и волна закачала его туда и сюда, обтекая, потягивая и вдруг срывая… Я взял его за руку, глядя на страшную полосу, начинавшуюся от ключицы. Хашем еще дышал, всё тише, казалось, он успокаивается и засыпает.

И тогда я повалился на песок рядом с ним и потерял на какое-то время сознание или заснул от истощения – ослабел под плитой шока.

Очнулся. Тела Хашема нигде не было. Я пошел, потом побежал вдоль берега. Затем в другую сторону. Залез в воду, доплыл до первой банки. Я выпрыгивал из волн по плечи, стараясь разглядеть. Я переплыл на вторую банку. Волнение увеличивалось, волна стала обрывиста, мне показалось, что я что-то углядел, но без лодки в такую погоду я бы не управился. Я вернулся и помчался в сторону Куры, где надеялся взять лодку. На ближайшей ватаге я оказался уже на закате, упросил рыбаков забросить в Ленкорань, к пограничникам, кричал, что человек утонул, умолял погранцов выйти в море, сулил деньги… Мы вышли за полночь и часа три ходили вдоль Ширвана, шаря лучом прожектора в обе стороны. Кто-то жег на берегу костер, но, когда пристали, я только застал залитые угли. Следующие десять дней я провел на берегу, обезумевший, мотаясь туда и сюда в поисках тела Хашема. Я шел вдоль берега, высматривая впереди скопления чаек. Но всякий раз это оказывались рыбина или тюлень. Пограничный катер иногда маячил за третьей мелью, спрашивал прожектором: «Доложить обстановку». Я отвечал флажковым лепетом: «Слышу голос. Поиски пока безрезультатны». Мне отвечали: «Повторите». Я отвечал: «Поиски безрезультатны».

5

Я приехал в Ширван четыре года спустя, 25 марта, накануне дня смерти Хашема. Чувство утраты вдруг снова стало свежо, и я решил ехать. Перед отлетом съездил на могилу к Керри. Просторное кладбище над Walnut Creak, искрящиеся гравийные дорожки, белые камни, солнце садится в предгорья, шоссе бетонной рекой льется по краю ущелья. Керри лежит под дубом рядом со своим отцом и бабушкой. Я постоял над могильной плитой, мысленно составляя из букв его имени слова. Их получалось не слишком много. Даже фразы не составить. И вдруг вспомнил, как он говорил: «Смерть лучший отдых, ни одна сука не разбудит».

Я пожалел, что транзит выбрал через Москву. Через два дня я рухнул в этот город, как бешеный поезд в горах вылетает на мост, перед тем как снова влететь в тоннель: ничего не помню с момента, когда в аэропорту купил шоколадку и литровую бутылку «Абсолюта». Очнулся только в самолете. Перед посадкой потянулось море, из далекого детства – оцинкованная стиральная доска с белыми штрихами гребней, которые шли ровными когортами строго по норду. При посадке порыв ветра едва не снес нас с полосы, но летчик оказался асом. Я снова был рад родному городу, продувному, неуютному в это время еще не вполне очнувшейся весны. В гостинице я распахнул окно и лежал под двумя одеялами три дня, курил и потягивал Jameson, любимый виски Керри. Я старался не шевелиться и неотрывно смотрел в бинокль на бухту, на крыши, в окна.

В Ширване я сказал, что зоолог, интересуюсь талышским турачом, купил билет на посещение национального парка, отметил на бланке рекомендованный маршрут, время предполагаемого прибытия. Ни один из новых егерей мне не был знаком, говорил я на английском, на мне были темные очки, а Эверса я так и не встретил.

Миновав ворота, я с трудом сдерживал шаг. Вместе со мной в Ширван входили немцы, степенно переговаривались насчет скидки за групповую экскурсию, и две беспокойные полячки, которые нагнали меня, волнуясь, как там в Ширване с водой – у них было мало воды, только по литру на глотку. И я их испугал, хотя весной в степи вполне сносно и можно в крайнем случае пожевать джейран-оту, но мне хотелось поскорей остаться одному, и я сказал, что воды нет нигде, хотя по кордонам всегда были запасы, я так и сказал им: «Ширван – безводное место, здесь можно умереть без воды, особенно если заблудиться. А тут легко можно заплутать, если даже не сходить с дороги». – «А вы уже были здесь?» – полячки перешли на иноходь. Я отделался от них несколькими фразами, всё боялся сорваться на бег, и вскоре они спали с шага и побрели обратно закупаться газировкой.

Ширван распахнулся и принял меня как родного. Я возликовал, я вреза́лся в тугие заросли гребенщика и валился на них, подставляя грудь раскачивающемуся небу. Кордон Святого Камня стоял заброшенным. Хазри изрядно потрепал навес над vista point, по краям часть жестяной кровли была отогнута и белела изнанкой. Вокруг я никого не встретил, не обнаружил признаков недавнего жилья. Я поднялся наверх осмотреться. Дорожка к туалету разобрана, видимо, кому-то понадобились плитки, с самой будки снят шифер. Вот и весь урон. Степь просыпалась от зимы, еще не в полный голос гремела птицами, но, уже бескрайне залившись зеленью, поднималась непобедимой силой воскрешения. С моей vista point я разглядел в направлении моря ярко-алое пятно – и, не веря своим глазам, ринулся вниз. Поле диких тюльпанов кинулось мне под ноги. В том, как росли питомцы Эйхлера, видно было разделение на гряды. Наверное, Хашем, находя в Ширване дикий тюльпан, выкапывал его луковицу и забирал с собой. Но кто высадил тюльпаны в одночасье?

Семейство джейранов, привыкших к отсутствию людей, прошло в нескольких шагах от кордона. Пораженный тюльпанами, я вернулся осмотреться подробней. Окна были заколочены. Сарай Хашема тоже стоял запертый, но у меня были ключи. Внутри вроде всё было на месте, но всюду полно песка: весь сарай изнутри светился щелями. Разгребая слой песка в два пальца, я разобрался на столе и в ящиках, развинтил ножом компьютер, снял винчестер, подобрал несколько тетрадей. Предмета моих поисков – архива Абиха нигде не было. Я еще раз перерыл весь сарай, заснул в нем, слыша родной звук ночной степи. Один раз мне показалось сквозь сон, что кто-то ходит рядом, но я не проснулся – я привык знать, что егеря поблизости. Но утром я оторопел на несколько мгновений – кругом же пусто!

Побродил вокруг, хотел вытащить и распростать кайт Хашема – вещь, так долго питавшую мою зависть. Но в сарае ничего не нашел – а вчера ведь всё было, – я даже смазал подшипники в колесах тележки, готовясь к тому, чтобы утром попытаться овладеть куполом и ветром… Следы? Я видел следы – как кто-то босой тащил кайт, как катил тележку… Мне стало не по себе.

К обеду я распрощался с кордоном и решил напоследок прошвырнуться, вдохнуть степь. Я сначала разбежался, затем пошел шагом, снова побежал и увлекся чувством полета. Наконец остановился, чтобы осмотреться и откорректировать направление, потому что, очарованный, я двигался как придется, лишь стараясь держаться поодаль от озера, вдруг на восхождении разливавшегося в стороне за мгновенно тончавшим камышовым безбрежьем. Я отдохнул и выверил свое местоположение по солнцу и компасу, как вдруг заметил группу людей, шедших целиной. В бинокль я разглядел их возбужденные лица. Составленные в шествие по двое, они двигались к морю. Они шли по Ширвану и били себя ремнями. Крест-накрест. Их было двенадцать. Ни одного из них я не узнал в лицо.

Я был поражен, ведь никто не мог передать людям память о великом пророке. Апшеронский полк был разгромлен. Аббас, он мне писал, переехал с Соной на Украину; первая жена помогла – детям родной отец небезразличен. Петр вскоре умер, писал Аббас. Шурик тогда же с семьей подался в центр пустыни Негев; сообщал оттуда, что работает на автозаправке, доволен. Так что кругом здесь пусто. А по селам и деревням ничто чужое не живет: дома стоят окнами во двор, с закрытыми глазами.

Кто же эти парни? Новые егеря? Они идут напористо, что-то поют и бьют себя ремнями, крест-накрест, нещадно. Они усердны, наслаждение и страдание, выражаемое их лицами, могли бы принадлежать людям, занимающимся любовью.

Как вдруг я вижу то, что и им показалось издали – и на что они указывают руками, к чему устремляют свой шаг. Впереди широкими галсами взлетает и опадает за линию горизонта купол кайта. Я не верю своим глазам, мне страшно. Я бегу, но оборачиваюсь и иду обратно. Скоро я поверил себе и заметил, что парни уже лежат на земле, лицом вниз, подымаются, потрясают руками, что-то кричат и снова падают ниц.

Свежо наддувает ветер, и касание земли перестает походить на обрушение, становится мягче, предсказуемей, кайт и дальше идет галсами, и никто не видит, как далеко позади два мальчика входят на поле диких тюльпанов… И снова наверху тишина, похлопывает колеблемое ветром полотно, и потихоньку скрипят колеса тележки, еще вертясь после прикосновения Ширвана.

27 августа 2009

Математик

Владимиру Губайловскому

Глава 1

Первое явление хана

В те времена мир еще не осознал благую весть Интернета, и Максиму Покровскому было только тридцать шесть лет. Планета еще не содрогнулась от взорвавшейся ипотеки, и салон бизнес-класса рейса Амстердам – Пекин был полон.

Нина заснула сразу после того, как самолет набрал высоту. Максим убедился, что мышцы ее лица расслаблены, приблизил палец к ее приоткрытым губам, убрал руку, выпрямился и стал шепотом уговаривать стюардессу налить ему коньяка: «Страха не ведают только женщины и дети, а я смертельно боюсь летать». Пока тянул коньяк, не шевелился, косился на профиль жены, матери двух его детей, мальчика и девочки. Когда он смотрел на нее спящую, ему иногда казалось, что видит ее впервые или будто подзабыл ее и теперь вынужден преодолевать настороженность, словно надо привыкнуть к новой, пришитой руке, – смешанное чувство приобретения и придирчивости к обнове.

Высокие скулы, прямой нос, волосы убраны в тосканский узел – наполовину гречанка. Отец – дипломат, аристократ: родовое поместье в Афинах, сейчас наслаждается на пенсии преклонением соотечественников, родной кухней, ранними утрами уходит в море на шлюпке ловить рыбу. Вилла находилась на Патмосе. Максу побывать там было заказано, но всегда хотелось, ибо, размышляя об идеальных условиях работы, он завидовал апостолу Иоанну, который в уединении на острове писал Откровение, всматриваясь время от времени в морской горизонт – наилучший объект созерцания.

Мать – номенклатурная москвичка, сильная, властная и вздорная. Брак родителей жены – плод антимонархических репрессий хунты «черных полковников», которые вынудили Нининого отца на полтора десятилетия обрести убежище в Москве. Дочь не была ни в русоволосую полную мать, время от времени порывисто тревожившуюся обо всем на свете, ни в южно-жгучего вальяжного отца. Случайно вынутая из генной библиотеки последовательность кода отмотала в фенотипе назад три тысячелетия. Нина вся – особенно тонкой, но полнобедрой своей фигурой – напоминала изображения, населяющие барельефы храмов Дельф и Эфеса. Широкоглазая грация отличалась внезапными вспышками гнева, которых Максим никогда не мог предугадать. Имея взрослый разряд по волейболу и будучи левшой, Нина отвешивала пощечины сокрушительно и внезапно, их силу Максим не раз имел возможность испытать на себе. Эти оплеухи приводили его в отчаяние, он едва сдерживался, чтобы не ответить, однажды схватил ее за талию и перевернул вверх тормашками – она стала как шелковая.

Отключаясь, он любовался воинственно-жреческим профилем жены. Снова совместная поездка обернулась для нее мукой. Муж – разгильдяй и изверг, несносный капризный человек, суть которого ей была неведома. Однако она была не в силах противостоять некоему варварству внутри себя, которое дозволяло ей обращаться с мужем как с равным.

В Амстердаме служба безопасности отказалась пропускать Максима на борт, но Нина всегда готова к боевым действиям, она всегда рядом с мужем, всегда начеку, будто это не муж, а бомба замедленного действия. Достала папку, выпростала пригласительные грамоты, но в них службисты даже не заглянули – тогда она извлекла разворот из «Нью-Йорк Таймс» и показала интервью с фотографией на половину полосы.

Нина объяснила, что вот этот задержанный секьюрити взлохмаченный, в дымину пьяный тип в растянутом на животе и локтях свитере – как раз и есть тот, кто изображен посреди газетного листа: светло улыбающийся человек с лицом подростка, в пиджаке и белоснежной рубашке с отложным крахмальным воротничком, лауреат крупнейшей в мире математической премии. Она предъявила приглашение Всемирного математического конгресса, который завтра открывается в Пекине. Вселенский конгресс проходит раз в четыре года и приурочен к вручению Филдсовской медали – награды, чей статус равен Нобелевской премии. А вот этот перебравший, усталый молодой человек – один из двух виновников события[28].

Долговязый, с грацией динозавра и серым взглядом службист тщательно сверил все буквы в последовательности Maxim Pokrovsky – в паспорте, в приглашении и в газетном лоскуте. С кем-то связался по рации и долго что-то выяснял – в сторонке, неслышно. Наконец подошел и вытянул в сторону руку, давая разрешение пройти на посадку. Тем временем Максим вился плющом у стойки регистрации, ища равновесия, клевал носом, пока Нина железно не взяла его за руку. Рука заныла, и от боли он выпрямился, как гальванизированный труп. Очнулся над Тянь-Шанем от тишины – проснулся в испуге, что выключились двигатели самолета, но оказалось, что заложило уши – продулся в нос и потянулся глотнуть еще. Но застыл, глядя в лицо гор, которые разлились заревым светом и чернильной тенью до горизонта. Прямо по курсу брезжил рассвет, и верхушка самой высокой, пирамидальной горы была освещена кровавым лучом. Отчего-то она казалась почти прозрачной. Макс принял уже пятую порцию и вгляделся в исполина. Что-то ему померещилось поверх дымящихся снеговых гребней, он увидел в полупрозрачной толще скального массива женское лицо, иконный лик, заключенный в километровой высоты камень. Скорбящий женский образ всматривался в него. Он тряхнул головой, но видение не исчезло. Гора проплывала, на нее надвигалась черная плоскость крыла. Он наклонился к иллюминатору и задел жену.

Нина очнулась, вырвала из его руки бокал. Максим весь сжался, отвернулся, притворился спящим. И почти добрался до края забытья, но сделал усилие и в рюкзаке с ноутбуком нащупал заначку – диск металлической фляги с бурбоном, нераспознанной на детекторе, – которая позволила ему провести остаток полета в анабиозе.

В таком виде Макса нельзя было показывать даже Богу. Едва не выламывая ему руку, Нина проволокла мужа мимо встречавших с транспарантом “International Math Congress”, мимо телевизионных камер и толпы корреспондентов. Они еще не раз воспользуются тем, что европейские лица трудно распознаются азиатским глазом. У выхода лился глянец лимузина. Не для них ли?

Она метнулась в сторону, к стоянке такси, швырнула Макса на заднее сиденье, сама скользнула поверх него и, выпрастывая из-под себя его бедро, сунула водителю приглашение, адрес был выделен маркером.

Отель словно возносился колоннами внутреннего зала куда-то вверх, следуя за отраженным от зеркально-мраморного пола ливнем света. Макс жмурился и что-то бормотал, пока их регистрировали, а когда на девушку за стойкой напал приступ икоты – громкой, беспощадной, содрогавшей всё ее щуплое азиатское тело, – Нина поморщилась, а Макс, шатаясь, все-таки справился с соскочившим с плеча рюкзаком, достал из него бутылочку воды и велел девушке отвести за спину руки и потянуться губами к горлышку.

В скоростном лифте у Нины подкосились колени, звучавший из потолочных динамиков Вивальди, казалось, унесся куда-то вниз, потому что от стремительного подъема заложило уши; портье выкатил тележку с багажом на семьдесят шестом этаже. Макс сразу потерялся в многокомнатном люксе с панорамной стеклянной стеной, за которой разверзалась световой икрой пекинская тьма, заставленная светящимися островами небоскребов.

Нина попросила горничную забрать из бара всю выпивку, а взамен принести побольше минералки, и ни при каких условиях в будущем не доставлять в их номер алкоголь. Горничная поклонилась, исчезла, но вместо бутылок с минералкой принесла стопку полотенец и снова получила инструкции от раздраженной Нины.

Развесив вещи, она переоделась и поискала Макса – он спал в джакузи голым, воду пустить не сумел, не разобрался: слишком много кранов и кнопок, отовсюду брызжет, но ниоткуда не льет. Выволокла его, закутала в халат, усадила в кресло, влила литр минералки, на всякий случай скормила успокоительное, уложила и позвала горничную. Но вслед за ней протиснулись журналисты – пришлось объясняться и давать интервью вместо мужа. Но кое-как справилась: сказала, что муж предельно сосредоточен перед завтрашней церемонией и времени на общение у него в обрез.

Приняв ванну, она рухнула в постель, но скоро заворочалась: не спалось на такой высоте, ей бы самой сейчас пригодилось спиртное, чтобы смягчить тоскливую тревогу, которую излучало окно их номера. Огни шедших на посадку самолетов были существенно ближе городских огней; казалось, что в кабине пилотов можно разглядеть силуэт: рука, плечо, подголовник кресла; в иллюминаторах – полумесяцы профилей; вспышки маяков выхватывали металлические паруса по крыльям и брюху фюзеляжа… Максим сопел, посвистывал во сне – и вдруг замолк. Она прислушалась, присмотрелась, как в лунном свете едва колышется край одеяла, толкаемый его грудью, – с облегчением снова слышала дыхание мужа. Наконец не выдержала и, закусив подушку, завыла, разрыдалась; скуля потихоньку, выплакалась от души, иногда поглядывая на профиль Максима – стремительный и беззащитный, с сильно торчащим, как у подростка, кадыком. Сон после плача пришел глубокий и полный сытной черноты, чернил забытья.

Утром Нина приняла ванну, воду спускать не стала, вложила в нее Макса, прибавила горячей. Занялась маникюром и позвонила в Афины. Поговорила с мамой и детьми, которых дед вчера возил на Вульягмени – показывать лебедей. Во время разговора напряженное ее лицо оттаяло проступившей улыбкой.

Она помнила, как в детстве отец тоже возил ее на это озеро: садилось солнце за склоны, мгновенно темневшие синими провалами теней, хвойная духота одуряла, под капотом машины что-то потрескивало. Отец подал ей руку, и она вскарабкалась на валун, чтобы получше разглядеть кипящее облако лебедей: сильные белые птицы скользят по закатному зеркалу и перелетают, срезая воздух огромными прогнувшимися крыльями.

Затем Нина позвонила подруге и среди прочего обронила: «Я выходила замуж за гения, а оказалось, что вышла за пьяницу. Что мне с того, что гении тоже люди? Гений лучше виден издали. Вблизи это человек. Отец не может мне простить этой глупости. Но я заслужу прощение, я поумнею…»

Завтракали на верхотуре во вращающемся ресторане с прозрачным полом. Было страшно, и Нина смотрела только в тарелку. Под ними ползла туманная пропасть Пекина. Макс пил минералку с закрытыми глазами.

На выходе их ждали люди с пухлыми микрофонами, операторы с камерами на плечах вытягивались на цыпочках и толкали друг друга. В интервью Максим путано, запинаясь, возвращаясь вновь к уже выраженной мысли и пытаясь ее переформулировать более точно, подробно отвечал на вопросы; его мутило, он старался улыбаться, но гримаса муки искажала его лицо.

«Не знаменитый ученый, а нашкодивший студент», – подумала Нина. Она вывела мужа на улицу в поисках парикмахерской. Уходящие в толщу смога дома, которые не снились и Манхэттену, «бентли», «роллс-ройсы» на запруженных велосипедистами улицах, перекрестки с неприступными пешеходными переходами, регулировщики с флажками, отчаянно дублирующие светофоры, на которые толпы не обращали никакого внимания, многоэтажная роскошь и шик, которые перемежались трущобами, где не было канализации, отчего на каждом шагу попадались общественные туалеты, источники вони, из которых выходили мужчины с полотенцем на плече… Наконец Нину осенило, что подстричь Макса можно и в отеле.

На подъезде ко дворцу торжеств улица была увешана портретами лауреатов. Максим разволновался, сделался еще более угрюмым и погрозил кулаком, когда навстречу ему выплыл собственный портрет размером со школьную доску. В этом году вместо положенных регламентом четырех лауреатов комитет Филдсовской премии смог отобрать только двух, достойных награды. Макс на портрете особенно был похож на подростка: задорный взгляд и челка; он никак не мог вспомнить, где его сфотографировали, и оттого возникало гадкое ощущение, что за ним подсматривали. Жюльен Сати – еще один лауреат – на портрете скромно улыбался.

На четыре года старше Покровского, Сати слыл символом мужества среди математиков. В начале карьеры шесть лет он работал над большой алгебраической проблемой, и вдруг выяснилось, что на одном из начальных этапов была совершена ошибка. Из-за нее теперь рушилось всё логическое здание, возведенное не только им, но и его последователями, годы работы шли насмарку. Это был тот тип трагедии, после которой человек превращается в собственную тень. Однако Сати нашел в себе мужество продолжать, и последовавшие девять лет работы привели его наконец на церемонию вручения крупнейшей математической премии.

Покровский тоже был легендой научного мира, счастливчиком, в судьбе которого удача, талант и темперамент умножали друг друга. Практически в одиночку, еще совсем молодым человеком он построил мощную отрасль топологии, по сути, положил начало новому богатому разделу математики. Такие задачи неподъемны для одного человека. В современной математике, чья сложность достигла пределов возможностей человеческого мозга, крупные задачи решаются совместными усилиями команды ученых. Максим за семь лет справился почти в одиночку.

За это время он совершил путешествие по маршруту МГУ – Стэнфорд – Нина – Гарвард – Эколь Нормаль – Принстон. И еще три года ушло на перепроверку, уточнения, дополнения, два десятка конференций и летних школ. Построенная им теория из саженца стала рощей. Семь лет работы увенчались триумфом.

Государственная важность конгресса зашкаливала. Сообщения из Математического института транслировались в каждом новостном выпуске. Участников конгресса, опознаваемых по бейджикам и значкам, народонаселение приветствовало на улицах и рынках как героев. К ним подходили и просили сфотографироваться вместе. Нина сняла бейджик и надела темные очки, чтобы отстраниться от приветливых китайцев. Максим не сумел отбиться и, пока Нина ждала его в сторонке, был раздираем толпой горожан, облепивших его с плотностью роя.

Премии вручались в правительственном дворце, высившемся помесью Тадж-Махала и Замка Кафки. Торжественная церемония следовала сценарию съездов компартии. Филенчатые трибуны, полные людей в строгих костюмах, шеренги микрофонов, горы цветов на сцене. От запаха лилий Максима затошнило. Взмокший, он осовело улыбался, время от времени теребил узел галстука и вытягивал шею, борясь с тугим воротничком. Из-за того, что Покровский с Сати были одной комплекции и роста, президент Китая перепутал их. Лауреатам пришлось тут же, на сцене, обменяться дипломами и медалями. В зале стоя аплодировали три тысячи человек, полчаса грома и поклонов оглушили Макса, и он стал потихоньку терять сознание.

Вечером довольная Нина, выйдя из ванной в банном халате и с бокалом брюта в руке, села на кровать и включила телевизор. На нее недоверчиво поглядывал Максим, украдкой опорожнивший заначенный бурбон. Пока мелькали каналы, Нина приобняла мужа, но, боясь, что от него пахнет спиртным, он только неловко ткнулся ей в плечо, скользнул было к груди, но Нина хохотнула: «Балуешься!» – и отстранилась, потому что в новостях перешли к событиям математического конгресса. Показали репортаж о вручении премии, а затем дали интервью с лохматым и помятым Максом, взятое еще с утра. Нине захотелось расплакаться, экран телевизора дрогнул и поплыл, она кинулась в ванную, чему очень был рад Максим. Он наконец выскользнул из номера и спустился в бар, где ему днем понравился коктейль из перуанской виноградной водки со взбитым яичным белком; он третий день ничего не ел, и сытное пойло казалось ему нектаром.

За неделю, в течение которой они изъездили полстраны, Максим измучился под надзором жены, не позволявшей ему ни капли выпивки. «Пошевеливайся, мы отстали», – говорила Нина и хватала мужа за руку. Он взглядывал на нее с покорной ненавистью, и они снова километр за километром ползли по гребню Великой китайской стены, взрезавшей дымчатую бездну степи, полную пепельно-солнечного ливня; струйки туристов брели по драконьему ее хребту, изгибавшемуся от башни к башне к горизонту. Нина наслаждалась простором и снова отрывалась от мужа. Она устала за последние четыре года остужать в себе раздражение и нелюбовь к мужу вспышками гордости за него, сознанием того, что он отец ее детей. Заняв пожизненный пост в одном из крупнейших мировых исследовательских центров, Максим предался пьянству и экспериментам с психоделическими веществами. Выпивал он и раньше, но работа помогала укреплению воли, и Нина каждый раз успокаивала себя тем, что ему в самом деле необходимо расслабиться после нескольких месяцев мощного спурта. Макс в ответ на увещевания ссылался на пример Фолкнера, уходившего в запои после каждого романа, как капитан Немо на глубину. «Ниночка, не трепыхайся. Таков закон жизнедеятельности. Крестьяне работают полгода и потом всю зиму вкушают плоды». Остановись он только на пьянстве, было б еще полбеды. После долгосрочного отсутствия она три раза уже обнаруживала в доме настоящую химическую лабораторию: закопченного жука, составленного из стеклянных трубок, колб, реторт и перегонных горелок.

«У меня друг детства Володька Осовцов – химик, физикой взрыва занимается. И я в школе химией через него заразился. Нитроглицерин делал, не взорвался. Второе место на всесоюзной олимпиаде. Имею я право на хобби?»

Нина не слушала. Осколки хрустели и взвизгивали между кафелем и ее каблуками.

Где бы Макс ни оказывался, прежде всего он разведывал злачные места. Год назад в Сиднее в первый же день конференции он подался в порт, чтобы выяснить, где можно дунуть. Он ходил из кабака в кабак и приставал к барменам с одним и тем же вопросом. Вскоре его повязали – до выяснения, потому что приняли за курьера, пытающегося наладить международные связи.

Однажды Нине пришлось вызывать службу спасения. Галлюцинирующий профессор пытался на кухне сложить костер из детских кубиков и пирамидок, дрожал и говорил, что они в тайге, самолет их разбился и нужно срочно делать балаганы, как его учили альпинисты, чтобы согреть людей. Он приволок из гаража палатку, подвесил над кухонной плитой и снова стал зажигать спички.

Удивленные пожарные и фельдшер кое-как утихомирили профессора.

Последние полгода Максим пренебрег третью семинаров. Университетское начальство не брало обязательств с профессоров. Тридцать пять крупнейших ученых мира были гордостью университета, и попечители готовы были платить за один только список их имен.

И всё бы ничего – заботиться о муже предписано и обществом, и Богом. Но в последнее время Нина опасалась оставлять с ним детей. Дети иногда пугались отца истерически и в то же время испытывали к нему приступы обожания, особенно дочка. Максим вечно на них орал, требуя тишины, демонстративно уходил из дома в библиотеку. Время от времени брал их с собой на весь день в Черепаховый зоопарк. Мальчику очень нравился белый тигр, альбинос. Он его рисовал белым карандашом. Максим не понимал, как можно что-то нарисовать белым на белом, но мальчик был упорен – поджимал губы и продолжал тереть карандашом альбомный лист… Даже то, что сын пронзительно похож на него, раздражало Максима: еще один мученик народился.

Последние месяцы Нина не оставляла с Максом детей ни на минуту. Сейчас они в Афинах. Нина еще не была готова оставить Макса, но решила, что сын пойдет в школу под надзором ее родителей. Максу не понравился Китай. Ни города, ни равнины, ни реки. Только в Шанхае он оттаял и долго с любопытством ходил по новенькому городу, полному многоэтажных дорожных эстакад, бетонными реками льющихся ввысь.

В аэропорту он поцеловал жену у стойки регистрации и отправился в duty-free. Он чувствовал, что Нина смотрит ему вслед – жгло под лопаткой. Но не оглянулся.

Женился он еще в Стэнфорде, куда Нина была отряжена отцом обучаться экономике. Рослая, с прямыми бровями, отвесной спиной, очень светская и в то же время задушевная, с первых секунд увлекавшая нового собеседника, она заставляла любоваться собой. Максим, вечно испытывавший затруднения в общении, часто неспособный набрать телефонный номер незнакомого человека, завидовал ей и исподволь надеялся, что она станет для него окошком в мир; и в самом деле, близость Нины снимала с его плеч напряжение перед окружающим. Максим не понимал, как могут жить простые люди – почтальоны, пожарные, продавцы. Ему казалось, что жизни их не имеют никакого смысла, и он ужасался, представляя себя на месте кого-нибудь из них. Сходное ощущение он в последнее время испытывал и в отношении жены: воспитание детей теперь не казалось оправдывающей ее жизнь целью. Нина с детских лет вела подробный дневник; копии последних страниц она имела обыкновение отсылать друзьям или отцу – вместо писем. Сына и дочь она воспитывала по инструкциям деда: послушание, послушание и деловитость.

Максим настолько был занят наукой, что отдаление между ним и семьей всегда списывал на недостаток времени. Однако избыток досуга так и не разжег заново семейного очага. Максим боялся жены, как боятся совести.

Глава 2

Новая мысль

Максим вырос в семье, где была нехватка любви. Родители его познакомились в очереди за яблоками джонатан в магазине на Тверской, в предновогодней толпе, поглощенной покупками к праздничному столу. Мама жила в Лобне, отец в Долгопрудном, и в тот же вечер он окликнул ее на платформе Савеловского вокзала. В вагоне они обсуждали фильм Киры Муратовой «Долгие проводы». В тот час им показалось, что они знают всё друг о друге и вечности. Отец занимался астрофизикой, летом вывозил семью в горный поселок при Архызской обсерватории. Макс купал коней, ходил в ночное, доил овец, возился с пастушьими собаками, занимался альпинизмом, мог полдня карабкаться на скальный столб. В старших классах с рюкзаком книжек поднимался в Джамагат, подолгу жил на контрольно-спасательной станции, занимался математикой, параллельно исследуя с московскими командами всю Теберду и Домбай. Однажды, спустившись в Архыз, показал родителям диплом альпиниста-перворазрядника.

Мама преподавала в школе физику, любила лыжные походы. Отец с ней развелся во время первой весенней сессии Макса на мехмате. Долгосрочная любовница его была дочерью генерала авиации, всегда улыбалась, широкобедрая, но сухая и вся вогнутая, как вобла, у нее уже были мимические морщины в уголках рта, как у приученных к механической приветливости стюардесс. Дочь ее, подросток, училась в Гнесинке, таскалась везде с виолончелью и обожала будущего отчима.

Максим понял, что в стране происходит что-то невеселое, когда вернулся из-за границы после месяца летней школы в Турине и обнаружил в табачном киоске, что коробок спичек теперь стоит рубль, а не копейку.

Отец получил контракт в университете на берегу озера Мичиган и выехал с новой семьей в Америку навсегда. Приемная дочь играла теперь в оркестре Чикагской филармонии. В один из визитов к отцу Максим пошел с ним на концерт – слушали Девятую симфонию Малера.

Максим уехал в Америку через два месяца после отца и оставил мать наедине с ее горем. После развода она стала вместе со своей лаборанткой разбавлять грейпфрутовый сок спиртом. Потом у нее появилась компания. Максим то и дело заставал у них в квартире в Долгопрудном мутных личностей с гитарой, романсами или проклятым бардовским репертуаром. Первые годы он считал: мать сама виновата. «Слишком была требовательна. Когда любишь, нельзя поглощать».

«Сыночек, как ты учишься? Всё благополучно?.. А я – видишь сам – плоха совсем. Меня ненависть съела. Почему твой отец так поступил? Почему он растоптал меня? Я была рабой его, все горести и радости делила с ним… Он бесчестный человек. Не учись у него, сыночек, ничему не учись. Людей надо жалеть. Люди слабые. Люди хрупкие. Одним движением ты можешь зачеркнуть чью-то жизнь. Будь осторожен, внимателен. Жалей людей. Человек в слабости беден и мучителен сам себе…»

Максим выслушивал мать молча. Приезжая из Америки, он бывал у нее не больше получаса. Раз в семестр посылал деньги через друзей. Друзьям его она назначала встречи у Центрального телеграфа, на их обычном семейном месте свиданий в Москве. Здесь в молодости она дожидалась отца и потом Максима – он помнил, как мать стояла на взгорье Тверской улицы, когда примчался из университета в день объявления результатов приемных экзаменов.

Взволнованная, мама стояла в своем любимом платье с маками. Она купила подарок – перчатки, и протягивала их – сейчас, среди лета, ничего не спрашивая, готовая к горю, к тому, что отправит осенью сына в армию…

Максим взял перчатки – всю школу он мечтал о настоящих лайковых перчатках – и обнял мать: «Поступил!» Она расплакалась, и они пошли в Газетный переулок, в бывший храм Успения, где под высоченными сводами гудел и потел в душных глухих кабинках с раскаленными трубками междугородний телефонный узел. Голос отца, находившегося в Архызе, едва можно было расслышать: «Да! Да!»

Макс вылетел в Минводы на следующий день и провел остаток лета на альпийских маковых лугах, отъедаясь шашлыком, отпаиваясь козьим молоком. В то лето он впервые попробовал терьяк – ссохшиеся капли сока из надрезов на маковых коробочках. От нескольких затяжек его приподнимало над землей, и он ложился на сочную прохладную траву, смотрел в небо, на проплывавшие близко облака. На лугах он проводил дни напролет, занимаясь, и когда поднимал глаза от тетради или книги, чтобы расслабить хрусталик, то погружался в созерцание снежных великанов, изумрудного плато, благодатного пастбища, прозванного альпинистами Сковородкой. Каждая тропка, каждый куст или дерево в таком прозрачном воздухе – сколь бы ни были удалены эти объекты – виделись во всей своей предельно четкой отдельности. Горы представлялись Максу реальными воплощениями математических вершин, к которым он учился стремиться. Если бы спросили его: «На что похожа великая мысль?» – он бы ответил: «На сложную вершину. И это не я придумал. Гильберт писал: “Изучение трудных математических доказательств можно сравнить с восхождением. У подножья вершины находится общекультурный просвещенный ум. Восхождение может занимать месяцы, а развитие математической мысли – годы, причем в обоих случаях мы имеем дело с несколькими промежуточными этапами. В базовом лагере на высокогорье собирается весь состав экспедиции, что соответствует этапу получения математического образования, необходимого для понимания формулируемой задачи. Дальнейшее движение к вершине происходит этапами, на которых основываются промежуточные лагеря, необходимые для всё более и более высокой заброски требуемого снаряжения и продуктов питания. В математике такими освоенными лагерями являются теории и теоремы. В современной математике средний уровень базового лагеря становится всё выше и выше”».

Последние лет шесть, приезжая, он заставал у матери помесь богемного притона и богадельни. Она давно не работала, в ее квартире вечно кто-то хозяйничал, нахлебничал. Среди хлыщеватых или бородатых, с гитарами и тромбонами в чехлах мужиков, которые лишь полдня бывали трезвыми и вечно прятали в полиэтиленовые пакеты или доставали из них бутылки, ему запомнился чувствительный, слезливый и восторженный философ; он, видимо, переболел в детстве полиомиелитом, и потому его позы и жесты были зажаты и перекошены. Он полулежал на тахте в кухне, поднимаясь только для того, чтобы не задохнуться опрокидываемой рюмкой, которую как-то умудрялся донести до рта в пляшущей руке. Философ время от времени извергал отвлеченные суждения и распалялся от осмысленности во взгляде Максима при именах Шестов, Гуссерль, Хайдеггер, Бубер. Отталкиваясь от какой-то незначащей бытовой проблемы, он принимался говорить – очень горячо и складно, как увлеченный лектор; да он и был университетским доцентом. Мать, поглощенная знакомцами, представляющими собой руины отринутых эпохой научных работников и иных носителей приличных профессий, которые стали спекулянтами, расклейщиками объявлений, челночниками, выпивохами, бомжами, не гнала философа.

Макс не был способен отличить ее сожителей от приживал.

Однажды он остался чуть дольше. Сидел, наблюдал вечное застолье, изломанную мать с одутловатым испитым лицом, которая вдруг спохватывалась, выходила из равнодушия, взглядывая на него, застилалась слезами, отчего выглядела моложе, и тут же шарила по столу, жадно прикуривая еще одну сигарету. Иногда она уходила в ванную – подвести глаза.

В преддверии Филдса Максим понял, что давным-давно устал от математики, что теперь истощение и опустошение накрыли его каменной волной. Сначала он пил из бравады. Затем из ожесточения. Он чувствовал, что ему нужно поставить точку. Он ждал этой точки. А пока пил и вспоминал. Что было в начале?

В начале были динозавры. Книга «Рептилии древности и современности». Потом «Занимательная химия»: ванная превратилась в лабораторию, магниевый сплав добывался в Жуковском на свалках близ аэродрома – отрезать ножовкой от какой-нибудь полетной железяки, – а марганцовка продается в аптеке. После на письменном столе шлифовались линзы для телескопа – в этом Максим достиг большой сноровки: он и сейчас, подобно китайскому каллиграфу, непрерывным движением руки мог выписать идеальную окружность. Решительный шаг в сторону математики был сделан во время воспаления легких, настигшего его в шестом классе. Отец тогда передал ему в больницу кубик Рубика. Вскоре поиск кратчайшей схемы сборки привел Макса в математический кружок при Дворце пионеров, где стало понятно, что математика может быть интересна сама по себе, в чистом виде.

Диплома о высшем образовании у Макса не было – его отчислили из университета за академическую неуспеваемость, поскольку уже тогда он интересовался только геометрией и посещение занятий считал мучительной тратой времени. Он ушел в академический отпуск и стал учить детей программированию. После возвращения из академа Макс окончательно пренебрег учебой. Шел 1992 год, страна опустошалась, ученые разъезжались, и советский диплом казался формальностью.

Однокурсник Макса, с которым он написал несколько статей, поступил в аспирантуру Стэнфордского университета, где на студенческой конференции рассказал об их работах. Приглашение примчалось со скоростью телеграммы.

До Сан-Франциско – четырнадцать часов беспосадочного перелета. Солнце, едва показавшееся из-за горизонта, следовало за самолетом. Проползли под крылом ледовитые горы Гренландии, показался снежный Лабрадор, и затем потянулось таежное безбрежье Канады; наконец в облачных разрывах проплыл Сиэтл. В конце концов Максим измучился так, что после объявления, что самолет заходит на посадку, пробормотал: «Да за это время можно было уже до Крыма на поезде доехать».

В Стэнфорде в первый же день он получил ключи от квартиры, от офиса и чек на тысячу долларов, но на исходе семестра его прихватила тоска. Хоть он и полюбил светлый гористый город над океаном – Сан-Франциско, – его мучила чуждая Америка, ландшафтное разнообразие Калифорнии выглядело набором декораций, и Россия манила обратно. Точнее, звал призрак оставленной там возлюбленной, которая замуж не желала наотрез и с которой он отождествлял Родину. По утрам в послесонье он вспоминал, как выглядит из окна ее квартиры туманный осенний Битцевский парк. Дикая эрекция, сопровождавшая это воспоминание, пружиной вышибала его из постели.

Уже тогда на факультете было много математиков из России, включая декана, Игоря Терехова, – высокого, плечистого серебряно-седого бородача. Во время вручения медали Филдса Максим в своей публичной речи признался, что Терехов и его коллеги должны разделить с ним эту награду.

Перед своим первым Рождеством в Америке Макс оказался на конференции в Нью-Йорке, где в сильном подпитии забрел в Гарлем. Там он встретил здоровенного громилу, необъятного, как стена, который попросил сорок долларов; не расслышав, Макс отсчитал сорок центов и ссыпал их в ладонь кинг-конга. Под Новый год он вернулся в Стэнфорд, пришел к Терехову в темных очках, плохо скрывавших кровоподтек, и сказал, что хочет в Москву. Декан ответил: «Если тебе так плохо – поезжай».

Максим уехал на четыре месяца, и Терехов сохранил за ним место и стипендию. Но в квартире над Битцевским парком его тень оказалась уже стертой. Он побился рыбой об лед, помаялся по комнатам знакомых в общаге. Смотрительница пускала его ночевать в Музей Земли, находившийся на последнем этаже шпиля МГУ. Он лежал на прорванном матрасе и смотрел, как уходит вверх чуть просвечивающий ребристый конус шпиля, как плывут низкие облака в ромбе окошка, как широко длится Москва, отсюда, с Воробьевых гор, раскинувшаяся дальше горизонта…

В разумении Максима не помещалась катастрофа, поразившая его мать. Он не мог осознать, что вырос в семье, в которой никто никого не любил. Он точно знал про себя, что не любил, но принимал это как должное: любая молодость жестока, ибо нацелена на расставание с настоящим.

Тогда, глядя на уходящее за горизонт Москвы солнце, он твердо решил, что станет хлопотать и вызволит в конце концов мать в Америку. Но навел справки, столкнулся с непробиваемыми когортами бюрократии и вскоре прекратил об этом думать.

Всё то лето и половину осени он жил на рабочем месте, на кафедре, лихорадочно дописывая диссертацию. Терехов не сумел сохранить за ним жилье, и потому Максим спал в холле на кожаном диване-бегемоте, с которого, случалось, соскальзывал во сне на пол. Приходящие по утрам студенты уже привыкли к сонному виду, с каким он шел по коридору в туалет с зубной щеткой в руках. Терехов дал ему возможность спокойно закончить работу, и диссертация его молнией раскроила математическое небо. Отныне десять лет подряд дела его шли только в гору, очень крутую и очень высокую – может быть, одну из самых высоких гор на свете.

«Что ж? Дело сделано, вершина достигнута. Остальное – за историей. Больше у меня не хватит ни сил, ни здоровья, ни времени на что-либо подобное. А на меньшее – смешно и думать – не разменяюсь. Подводники и летчики-испытатели уходят на пенсию в тридцать пять лет. Вот и я вышел на пенсию. Преподавать не умею и ненавижу. Никому ничего не объяснишь. И не надо приводить счастливых примеров обратного. Фейнман только делал вид, что может что-то популяризировать. Все его учебники – сплошная видимость простоты, надувательство. Его лекцию о квантовой электродинамике для гуманитариев интеллект вообще не способен понять…

Остается только смотреть в потолок. Снова пойти в горы? Уныние не пускает. Так-с… хорошо-с. Ну, а что мы думаем в целом? В целом мы думаем невеселые вещи. Мы думаем, что математика сейчас находится в не виданном со времен Пифагора кризисе. Наука долго интенсивно развивалась, было множество научных взрывов. На нынешнюю математику расходуются гигантские ресурсы: временные, людские и финансовые. Сложилась ситуация, когда время, которое человек должен затратить на то, чтобы только разобраться в постановке проблемы, больше времени академического образования. Я не способен объяснить даже очень хорошему студенту последнего курса университета детали своей работы. Новым исследователям всё труднее и труднее включиться в научный процесс. Если математика не повернется лицом к природным нуждам человека, то всего через десять лет ее в прежнем виде уже не будет.

Что и говорить… Чувствую внутри ссадину, ранку, сквозь нее меня покидают силы, и сквозь этот порез я мечтаю бежать и никогда больше не возвращаться к математике. Много было математиков до меня, много будет после. Некоторые на подходе, а некоторые уже в дамках. Дхармананд. Сечет крупно, а местами просто непостижимо. Или Липкин. Молоток. Липкину вообще всё равно. Решил, не решил. Сделал дело – пошел грибы собирать или на рыбалку, неделю отвалялся в лесу, отдохнул. А мне вот еще какого-то рожна надобно. На месте усидеть не могу, внутри сосет что-то. Вот и пью потихоньку. Надо бы в горы податься. Напряжению нужна новая точка приложения… Мозг – та же мышца: требует работы.

Так чем лично я могу послужить практическим нуждам человечества? Пока ничем. Но есть одна задумка. Я знаю, как обернуть свои знания ему на пользу. Вдобавок эти знания сейчас попросту непонятны. Лишь несколько десятков человек на планете способны оценить величину моего труда. Высокая вершина осмысленно видна только с соседних вершин. Кто видел панорамный снимок, сделанный с Эвереста? Сколько вершин дотягивается до эшелона Джомолунгмы?»

Максим, к счастью, уже знает, что он может сделать. Есть, есть у него мысль. Но пока он пьет. А когда прекратит, сразу займется. Он станет работать для воскрешения мертвых. Все иные задачи цивилизации смехотворны. Воскресить мертвых – вот главная задача. Теория Максима имеет мощные приложения в криптографии. И в исторической, популяционной генетике. В науке о расшифровке генетического наследия человечества. Историческая генетика ставит целью на основе генома человека расшифровать ДНК его предков. И, значит, сделать возможным их воскрешение. Мало ли, где чьи кости зарыты, где чей пепел развеян. У Бога все живы. И задачу эту, для Бога, должен исполнить человек. Вот вершина цивилизации. Мессия будет более разбираться в генетике, чем в теологии.

А пока он пьет. Он пьет и вспоминает иногда о матери. У него сжимается сердце от брезгливости и стыда. И сейчас он пьет так долго, может быть, потому, что подспудно он желает уподобиться ей, сравняться и искупить, попробовать понять и преодолеть неприятное смутное чувство…

Но он скоро перестает думать о матери, наступает забытье, и он долго ничего не помнит. Не помнит даже, сколько у него осталось выпивки в баре. Бутылка, две? Оказывается – полпинты, и пора бы встать под душ и отправиться в супермаркет. Он едет на машине, но понимает, что слишком пьян, и возвращается пешком. Он идет по обочине, рассматривает величественные платаны и замечает, что чувства его к природе притупились. Проходя мимо озера, он вспоминает о деде – отце своего отца, который погиб в 1944 году в Белоруссии совсем молодым, двадцати девяти лет от роду. Слить бы из вены несколько капель крови и получить из них ДНК своего деда. Вот эта задача – серьезна. Всё остальное имеет мало смысла. Так что пока он пьет. Еще Максим думает над проблемой оккультизма. Он понимает, что девяносто девять процентов людей, которые этим занимаются, – шарлатаны. Его интересует только оставшийся один процент. Он думает о том, как можно смоделировать работу сознания в моменты профетических состояний или хотя бы в моменты сна. У него есть кое-какие соображения, исходящие из самонаблюдений. Например, все его внезапные озарения происходили в пограничном состоянии сна и бодрствования. Все трудные задачи он решал во сне, а утром просыпался для того, чтобы записать решение.

Но это потом. Пока он пьет и думает всерьез только о том, как расшифровать генный код всех своих предков. Он уже купил пакет программ и написал алгоритм, с помощью которого моделировался генный обмен. Пока же он пьет и прикидывает, почему так получается, что в ретроспективе картину генного обмена, вызванную катастрофами, то есть катаклизмами, повлекшими массовую гибель населения (тупиковые ветви графа), всегда можно описать ситуацией, когда никаких катастроф не было. Почему генный обмен сам по себе таит склонность к обрывам связей?..

Он непременно разберется в этой задаче. В его распоряжении один из мощнейших вычислительных и модельных аппаратов в мире, созданный его разумом. Здесь нет ему равных.

А пока он пьет. У него есть время. До точки ему еще далеко. На прошлой неделе приехала жена. Приехала без детей. Вчера заявила, что уходит от него. Он не просыхает четвертый месяц, и силы ее уже закончились. Жить она будет в Афинах, отец нашел ей место в университете. Макс подумал и ударил ее. Получил сдачи. Но вывернулся и ударил еще. Прибыла полиция. Он объяснил полицейским, что любит своих детей. Жена с окровавленным лицом заявила о его невиновности. «Но ведь вы сами вызвали полицию, леди, не правда ли?» – «Да, я вызвала, но он не виноват». Максима забрали для дачи объяснений. С ним поехала и Нина – для того, чтобы письменно подтвердить свои слова.

Сегодня приходил секретарь факультета. Разговор не склеился. Секретарю явно было неловко, он ушел с извиняющейся гримасой презрения.

Пошли все к черту. Он без них проживет. Вот она где-то рядом уже, эта точка. Макс глотнул еще и пошел в туалет.

Над унитазом он вспомнил, как жена переживала, что отец ее отказался присутствовать на их свадьбе. Высокий желтолицый чиновник, которого он видел всего раз в жизни, не обмолвился с ним ни словом и руки не пожал – только кивнул из кресла. Сейчас он сделает всё, чтобы дочь очистилась от неправедного замужества и воцарилась в родовом гнезде.

Да, нужно сворачиваться.

Он уже кое-что придумал.

Глава 3

Отец и дед

Достаточно ли крови потомка, чтобы воскресить предка? Как будет происходить воскрешение мертвых? Нужны ли для этого кости? Как воскреснут те, чье тело было сожжено? Чьи кости двинутся под землей по направлению к Иерусалиму? Хорошо ли все представляют, какой путь им предстоит?

Максим пил, пил, видел скелеты, шагающие под землей, под Черным морем, под Малой Азией… и вдруг вспомнил, что отыскал могилу деда, погибшего на фронте. И он поразился тому, что мог об этом забыть. А было так.

В начале декабря Макс набрал номер отца.

– Папа?

– Да, сын. Здравствуй.

– Ты можешь говорить, не занят?

– Слушай, я на ланч собрался, давай через час созвонимся?

– О’кей. А я пока пошлю тебе письмецо, изложу суть дела, – сказал Максим и положил трубку.

Он набрал в строке поиска Подольского военного архива «Семен Николаевич Покровский», кликнул, сохранил загрузившийся скан отчета о боевых потерях и послал его отцу.

Через час набрал его номер.

– Папа?

– Привет, сын, привет. Как дела?

– Как сажа бела. Открой почту, посмотри от меня письмо.

– Так… Вижу.

– Это список боевых потерь, куда вписан наш дед. Читай.

– Подожди. Номер записи… Покровский С.Н. 1915 года рождения, Ординский район. Призван в городе Кунгур. Откуда это?!

– Читай, читай.

– …Старший лейтенант 717-го стрелкового полка Речицкой дивизии – 170-й стрелковой дивизии 48-й армии 1-го Белорусского фронта. Погиб в бою 1 января 1944 года. Похоронен в деревне Страковичи Паричского района Гомельской области, Белоруссия… Где ты это нашел?

– Министерство обороны наконец выложило на свой сервер весь Мемориальный архив, все данные о потерях. Включая раненых, пропавших без вести и попавших в плен.

– Не может быть… Почему они раньше этого не сделали?.. Мы с матерью, твоей бабушкой, несколько раз посылали в Подольск запрос, нам отвечали только, что дед погиб под Гомелем…

– Скоро Новый год. Съездим?

– Куда съездим?.. Когда?

– К деду на годовщину. Ты ведь всё равно на Рождество никуда не летишь…

– Как раз лечу. В Калифорнию.

– Папа. Вдумайся. Сколько раз бабушка ездила в Белоруссию, чтобы найти могилу деда?

– Три. Два раза я с ней ездил.

– И теперь, когда стало известно, где похоронен дед, тебе безразлично? Хотя бы в память о матери. Она любила деда. Никогда не отмечала Новый год.

– Да…

– Давай слетаем. Расходы беру на себя, – Максим глотнул виски.

– Я подумаю.

– Нечего думать. Вообще-то чей это отец? Твой или мой? Я бы на твою могилку съездил.

– Не хами.

– Я еще кое-что узнал. В списке потерь за тот же день имеется некто Мирошниченко. Он повторил подвиг Матросова. Звание Героя Советского Союза ему присвоили посмертно. Вот откуда началась цепочка моих разысканий. Есть описание боя, в котором погиб дед. Мирошниченко был командиром разведвзвода.

Под Новый год командованию понадобилось улучшить боевые показатели. Мирошниченко послали разведать место будущей операции. Предполагалось освободить часть села Печищи. Надеялись поздравить немцев – захватить врасплох.

31-го числа Мирошниченко у линии обороны на подступах к Печищам обнаружил три дзота. Четвертого он не заметил. Ночью разведрота вместе со взводом автоматчиков, которым командовал дед, отправилась навестить фрицев. Они шли мимо того четвертого дзота, который не заметил разведчик. Заработал пулемет.

Бойцы – кто выжил – залегли, врылись в снег. Приближался рассвет. На свету с пятнадцати-двадцати метров их перестреляют, как куропаток. Мирошниченко понял, что головы ему и так не сносить. Он рванулся к дзоту. Пулемет был на мгновение закрыт, и этого хватило еще одному смельчаку, чтобы забросать дзот гранатами. Когда дед погиб, неясно. Или в самом начале, или он лежал вместе со всеми несколько часов в заснеженных потемках, ожидая участи.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Я нашел в одной белорусской газете воспоминания о Мирош-ниченко. Мемуары бойца, который бросился на дзот вслед за ним и успел швырнуть гранату. Агитотделы пропагандировали жертвенное геройство в войсках. Список бойцов, которые повторили подвиг Матросова, насчитывал к 1945 году больше двух сотен фамилий. Едем?

– Ты и описание боя нашел, и место захоронения… Удивительно.

– Мир меняется, папа. Мир становится прозрачней, ближе.

– Я подумаю, – буркнул отец и положил трубку.

На следующий день он перезвонил.

В Минск они вылетели вместе. Максу было тяжело. Второй день похмелья оказался самым страшным. К вечеру его затрясло. Перед посадкой он дрожащими пальцами выломал очередную облатку транквилизатора, проглотил – и в аэропорту его, два раза кинув в озноб, отпустило.

Переночевали в Минске. Взять напрокат машину оказалось невозможным.

Толковой карты найти не смогли – таксист посоветовал расспросить о Страковичах и Печищах поближе к месту, в Паричах. «Может, того хутора уже и нету», – добавил он.

Ехали они полдня, на каждой заправке расспрашивали, где находятся Печищи. Или Страковичи. Заночевали в Светлогорске, в Доме колхозника.

За окном было снежно и ясно. Взволнованный отец не знал, чем себя занять. Номер их был убог: две тумбочки, две кровати, провонявший чем-то холодильник, телевизор, по которому шли угрюмые передачи, похожие на трансляции из детства: «Сельский час», «Музыкальный киоск», «Утренняя почта»…

От окна пластами отваливался понизу холодный воздух. За стеклом дымы столбами уходили в небо.

В 1946 году, когда он пошел в школу, на самом первом уроке учительница попросила:

– Дети, поднимите руку, у кого есть отцы.

Подняли только трое из сорока.

До восьмого класса он страстно им завидовал.

Горечь с возрастом сошла на нет.

Но сейчас это чувство вернулось снова.

Он хорошо помнил этих детей. Два мальчика и девочка.

Он помнил кобуру отца, которую теребил, пока тот держал его на коленях, перед фотографом. Отец – светловолосый человек с упорным подбородком и добрым оживленным взглядом.

Каждое утро, когда в боковом зрении появлялись зеркальные солнцезащитные панели Curtis Library, Максим чуть изменял траекторию, начинал поглядывать под ноги, искаженная его фигура, протекая по серебряной кривизне, потихоньку собиралась на плоскости, и он начинал посматривать на себя без отвращения. Теперь он готов. Шагов через пять он встретится взглядом с дедом.

Черты деда вдруг резко проступили в неочевидном преломлении света, случайно выстроенном именно этой парой панелей. Сначала он был ошеломлен, это напомнило ему кадры из страшных фильмов, когда лицо оборотня искажается чужим естеством, но постепенно он привык и подходил к библиотеке с радостным чувством встречи.

– Здравствуй, дед! – кивал он и шагал навстречу раскатывающимся воротам, навстречу стойке с уже очнувшимися под пальцами первых посетителей терминалами каталогов и высокими стульями…

В Светлогорске Максу не спалось, и он вспоминал свое скудное детство. Рабочие окраины и раздолье заводских складов, горы керамзита и песка, высоченные стопки железобетонных плит, старые маневровые тепловозы, пляшущий под карьерными самосвалами мост через Москву-реку; иссекший спины, щеки, больно лупивший по темечку град, от которого они прятались под мостом; прибрежное речное царство, заросшее ежевикой, повиликой; хрустальные роднички у самого уреза воды с фонтанчиками песчинок…

Не спалось. Он вставал, подходил к окну, прислушивался к дыханию отца, ложился и снова вспоминал взросление. Почему-то оно связывалось с первым осознанием войны – не Великой Отечественной, которая в основном состояла из героики, а не из крови, – а другой, близкой.

Афган стал осязаем, когда друг Андрей позвал его «смотреть цинковые гробы».

Июньский вечер, над дворами носятся стрижи, сверчат в вираже; дети играют в волейбол. Перед подъездом группа парней, красные с черным повязки на рукавах. Они встают в очередь, потихоньку поднимаются по лестнице. В квартире на третьем этаже стоит на табуретках оцинкованный железный ящик с куском стекла в крышке. Женщины держат в пальцах свечи или к животам прислоняют иконы; две бабушки потихоньку плачут и причитают. Мать солдата без слез сидит у гроба.

Летом того же года в пионерлагере «Ландыш» вожатый Копылов учил их жизни. Весной он вернулся из Афганистана, от него Макс впервые услышал слово «ду́хи». Так и представлял, как солдаты воюют с ду́хами.

Копылов рассказывал, что горел в бронемашине, спасся, а обгоревшего друга после госпиталя комиссовали. Макс слушал этого рыжеватого крепыша с интересом, страхом и раскаленным непониманием сути войны, сути страданий и смерти.

Копылов учился в пединституте на преподавателя физкультуры, и что-то глодало его изнутри. По десять раз за ночь он поднимал отряд по тревоге. Максим засыпал в носках, чтобы уложиться в положенные двадцать пять секунд, или «пока спичка догорит». После команды «смирно» любое шевеление в строю поднимало Копылова в воздух, и он содрогал его перед носом Макса приемом маваши гири.

Единственной отрадой в «Ландыше» случилась вожатая Наташа, на сон грядущий пересказавшая им однажды «Венеру Илльскую» (Копылов в этот вечер отвалил в город). А так там было полно комаров, на мостках через болото можно было нарваться на деревенских, огрести по присказке: «А что вы делали у нашего колодца?!» Приемник «Крош», который доставлял Максу репортажи с чемпионата мира по футболу, украли на третий день. Сосед по койке однажды выпил залпом одеколон «Саша» и потом полночи тяжко блевал за окно. Кто-то стянул у Макса простынь, и он спал на голом матрасе. Мяча футбольного от Копылова было не дождаться. К тому же афганец совсем распоясался, день напролет гонял отряд по лесу вприсядку – и Макс с Андреем сбежали. Искали их с милицией, но после бешеного афганца милицией их было не испугать.

Максим помнит распущенные волосы Наташи, как они текут вдоль стана и как она строго стоит против тусклой лампы, помнит ее голос. А дикую историю об ожившей страстной бронзе он запомнил слово в слово.

Его детство – река, лес и убогий, таинственно безлюдный мир промзоны: складов, цехов, брошенных железобетонных труб, где они мечтательно ютились над костром, дым от которого расползался в оба конца и восходил в промозглую, озаренную желтой мокрой листвой осень. Брошенные карьеры, заполненные водой, зеленая отвесная их глубина, в которой начинали купаться еще в апреле, еще среди льдин, – и потом, растянув на сломанных ветках выжатые трусы, сушили их над костром. Посреди озера высился остров. В воображении – поскольку на известняковых глыбах этого острова имелось много отпечатков палеозоя – он представлялся могилой динозавров, которые могли однажды выломаться из пластов известняка… На острове была подвешена отличная тарзанка, на ней взлетали высоко – выше деревьев на том берегу – и потом рушились в воду. Оставленные эти места выглядели смутной Помпеей, пространством зачарованного поиска.

Что еще он помнит? Конский череп во тьме, изнутри освещенный свечкой. Озеро, оправленное в заснеженные берега, хоккеисты передвигаются далеко внизу на расчищенном, расцарапанном зеленоватом бельме. И летом – теплоход, охваченный по всем палубам огнями, уходит в излучину реки, как космический корабль по орбите.

Отец проснулся и не смог снова заснуть. Он лежал и вспоминал, как во время войны был со своей мамой в госпитале, как забинтованные раненые, от которых пахло дегтем, во время обхода прятали его от главврача под кроватями.

Ребенком он был несносным. Однажды довел мать до белого каления, и она заперла его в чулане. Но скоро вытащила и сказала: «У нас папа на войне умер, а ты так себя ведешь…»

Отец отлично помнил этот госпиталь в Могилеве. Он там заблудился и попал за кулисы походного театра: артисты приехали с концертами для раненых. Он ходил зачарованный среди декораций и вдруг оказался на сцене перед рампой. Внизу сидят люди и смеются.

Помнил еще, как они с матерью едут в кузове «студебекера», а мимо идет колонна пленных немцев – серо-зеленая форма. Он испугался, стал кричать: немцы! немцы! И помнил овчарку саперов – гигантскую псину выше его ростом.

Утро 31 декабря выдалось хмурое. Они пришли на автовокзал, где поджидали автобус трое подростков с пивом и несколько старух на баулах и корзинах.

Одна из них знала Страковичи: «Так то ж через лес на Печищи».

Леса вокруг казались полными волшебного мрака: страшно было понимать, что эта глухомань тянется на сотни километров. Такие леса Максим видел впервые в жизни и именно так представлял дебри, через которые пришлось перебираться купцу из «Аленького цветочка». Когда они останавливались оправиться, он делал тридцать-сорок шагов в глубь чащобы, вокруг него воцарялся настоящий сказочный лес, который здесь рос десятки тысяч лет и стоял в этом неизменном виде, когда еще не было человека.

А лес Максим понимал: в детстве любил один далеко ходить по грибы и любил это сладкое ощущение жути на краю бездонного оврага, чьи склоны казались неприступными из-за вывороченных вместе с пластами земли корней замшелых сосен. Случалось, жуть эта гнала его прочь, и, когда он останавливался без сил, еще долго не мог прийти в себя; беспричинный страх был похож на бессловесное откровение.

В Страковичах мемориала не оказалось. В сельсовете им сообщили, что когда-то было произведено перезахоронение в общую братскую могилу. И сейчас там – в трех километрах отсюда, в Печищах, – установлен мемориал, посвященный красноармейцам, погибшим в местных боях в годы Великой Отечественной войны.

Печищи открылись посреди леса двумя огромными полями и колхозными строениями вокруг густой россыпи домов. Первое, что они увидели, – конезавод. Жеребцы – серый и гнедой – выезжались за оградой конюхами; лошади гарцевали, пар валил из их ноздрей; хлопал кнут.

В начале главной улицы, шедшей через всё село, высилась гранитная глыба с барельефом – памятник Герою Советского Союза Петру Афанасьевичу Мирошниченко, лейтенанту, командиру взвода пешей разведки, повторившему в двадцать два своих года подвиг Александра Матросова.

На площади перед колхозным правлением был разбит сквер, посреди которого стояла четырехметровая статуя женщины с ребенком на руках. По периметру сквера были уложены мраморные плиты. Среди имен, высеченных на них, деда они не нашли. Восемьсот семьдесят пять имен, отчеств и фамилий они прочитали вслух два раза. Иногда приходилось приподнимать с плит венки с искусственными цветами. Отогревались в машине.

В сельсовете встретил их председатель Андрей Андреевич Скороход: полный, в пиджаке, с радушным лицом и голубыми глазами, он достал бумаги, пришедшие в прошлом году из военкомата Светлогорска. Он нашел имя деда в списке, который должен был пополнить здешний мемориал, и радостно ткнул в него пальцем.

Отец и сын по очереди вчитались в приказ, всмотрелись в список, всё верно: есть Покровский.

– Значит, кости деда здесь… – пробормотал Максим и почувствовал, как мозг, который теперь не вполне повиновался его намерениям, вновь стал размышлять о задаче воскрешения предков; теперь он, мозг, был занят настройкой недавно разработанной модели, с помощью которой можно было локализовать в фазовом пространстве рождений до восьми поколений прародителей.

Отец волновался. Он вытер платком взмокшие ладони.

– Вы понимаете, в 1975 году было сделано перезахоронение из Страковичей, где во время боев были погребены двадцать шесть солдат. А вот имена не внесли. Почему? Кто не внес? Забыли? Ничего не понятно. Но ко Дню Победы мы три дополнительные плиты заказали. Установим и торжественно откроем. Приезжайте. Будем очень рады.

– Спасибо. Мы еще не знаем. Мы вообще-то издалека, – сказал отец.

– Москва теперь хоть и другое государство, однако на границе задержек не бывает.

– А что, пап, приедем?

– Посмотрим. Давай еще раз сходим к мемориалу – и пора. Смеркается уже.

– Куда уж вы? Оставайтесь у нас, здесь. Я вам в красном уголке постели сооружу. Да и посидим, помянем павших.

– Неудобно, что вы, – отец пожал плечами.

– Пап, может, останемся? Когда еще здесь будем.

Председатель снял телефонную трубку.

– Мария, здравствуй. Милая, гости у нас сегодня. Постели надобно устроить. И выпить-закусить – сама понимаешь. Давай, милая, ждем. Давай, с Богом… – председатель немного раскраснелся: ясно было, что он очень рад гостям.

Помолчали. Все трое – Максим первый – посмотрели в окно, за которым в свете уже зажегшегося фонаря летел и искрился снег.

– Интересно, а где дзоты располагались?

– Какие дзоты? – спросил Андрей Андреевич. Максим пересказал описание боя. Отец стоял у окна.

– А так-то, наверное, на том поле, за которым лес Страковический.

Председатель подошел к окну и указал пальцем на сгущающуюся от сумерек и снегопада тьму поля и леса́ за ним.

Максим спустился вниз, расплатился с таксистом и договорился, что завтра он за ними вернется. По тройному, новогоднему тарифу.

Пришла Мария, рослая женщина с озабоченным лицом. Поздоровалась за руку. Развернула одеяло, достала кастрюлю с картошкой и гуляшом, из которой повалил пар. Вынула из шкафа, обвешанного грамотами и вымпелами, тарелки, стаканы, початую бутылку водки, банку с огурцами.

– Угощайтесь, гости московские, чем Бог послал.

Мария призвала мужчин не стесняться и, вынув из того же шкафа стопки белья, вышла стелить постели.

Приступили к еде. Скороход предложил, не чокаясь, выпить за павших. Отец только пригубил. Мария отказалась присоединиться, посидела немного за столом и попрощалась.

Водка закончилась, картошку доскребли. Скороход собрал тарелки, рюмки и хлеб в пустую кастрюлю и поставил у двери.

– Пойдемте, покажу ваш блиндаж.

В красном уголке по сторонам гипсового бюста Ленина стояли два разложенных кресла-кровати. Они были завалены перинами и лоскутными одеялами.

– Что ж! С Новым годом! Счастья вам и исполнения желаний!

– Спасибо! – отвечал Макс.

– Поздравьте своих близких с Новым годом, – сказал отец и пожал Скороходу руку.

– Если что – телефон в кабинете 32–16.

Распрощались до утра.

Отец разделся, но долго не мог заснуть. Максим скользнул в туалет. Вернулся. Стоя в дверях, сказал:

– Пойду я, погуляю.

– Куда? Зачем?

– Интересно, есть у них здесь ночной магазин? Как они тут выживают?

– Ты же хорошо выпил. Не морочь голову. Не ищи приключений.

– Да ладно. Скоро буду.

– Максим, я тебе запрещаю.

– Пап, отдохни.

Максима не было уже час. Отец думал, сколько следует оставить денег в благодарность Скороходу. Просто положить на стол перед тем, как утром они уедут. Решил, что пятидесяти долларов хватит.

Снег перестал. Выступили звезды. По единственной освещенной фонарями улице прошли гуляки.

«Еще побьют его», – подумал отец и стал одеваться. До трех ночи он бродил по селу, спрашивал у встречных, не видали ли они парня в светлой куртке с меховым башлыком. Все были навеселе, никто чужого человека здесь не видел. Отец вернулся в правление и позвонил Скороходу. Извинился.

– Так Максимка был у меня. Еще не дошел?..

– Нет.

– Куда он подевался? А мы так хорошо с ним посидели. Может, он на поле пошел?

– На какое поле?

– Ну, где дзоты были. Говорил, хочет посмотреть, как оттуда дед небо видел.

Снегу на поле было выше колена. Кругом светло, бело, звезды ясные. «Где здесь были дзоты? Всё ровно. Ни ложбинки. Сумасшедший. Пьянь. Как такое выросло! Ну куда он девался? Никогда не знаешь, как жизнь проживешь. Всё кругом серебро. Ни пятнышка».

Отец оглянулся. Почему сразу не сообразил? Вон дорога на Страковичи заворачивает, а напрямки лесом срезать – как раз на тот край, чуть правей, и выйдешь. Значит, там стояли укрепления.

«Он же одет в рыбий мех. Сейчас градусов пятнадцать, подморозило».

Через сотню тяжких, задыхающихся шагов отец наткнулся на борозду следов. Почти побежал. Максим лежал навзничь у самого леса, раскинув руки. Отец его тормошил, тер снегом щеки. Наконец Максим открыл глаза. Улыбнулся:

– Пап, ты чего?

Отец поморщился от перегара. Он замер над сыном, испытывая жалость и отвращение. И, прежде чем взвалить его на себя, лег рядом и смотрел в небо, пока не закружилась голова от бездны подслеповатых, мигающих от мороза звезд.

Глава 4

Через континент

Из Белоруссии Максим вернулся в Принстон и скоро там обрел ту самую, желанную точку. Он явился на семинар с бутылкой Jameson. Стоя у доски и рассказывая новую тему четырем студентам, он прихлебывал в такт доказательств лемм, которые следовали одна за другой, как патроны в пулеметной ленте. В конце он сделал триумфальный глоток и сколько-то еще продержался на ногах, выписывая на доске ссылки на статьи, развивающие только что изложенное. Наутро ему позвонил секретарь декана. Максим явился в деканат только через три дня.

– Вы вынудили нас навязать вам годичный отпуск, – посмотрел ему в глаза декан после очень бодрого приветствия. – Мы хотим, чтобы вы провели его вне кампуса.

Макс неделю обдумывал нанесенное ему оскорбление. Ему стало стыдно. Он позвонил жене. Она сказала, что желала бы прервать отношения на месяц. Он швырнул трубку в стену. В тот же вечер сел в машину и поехал куда глаза глядят. В потемках скоро замылился зрачок, куриная слепота объяла мозг, он съехал на обочину перед мостом и речкой и ночевал над небольшим костерком, который удалось сложить из щепочек и соломы, остававшихся сухими на склоне. Посреди ночи его разбудил вопль выпи, которая огромно, будто не птица, а бык, страшно захлопала по воде, преследуемая, видимо, шакалом или лисой.

Утром он не смог разлепить глаза: ресницы смерзлись. Неделю петлял вдоль побережья, забирая к югу. Ночевал там, где заставал его закат. Наконец осознал, что кружит – узнал портье, рыжего, с серьгой, – и понял, что ночевал в этом мотеле неделю назад. Тогда он купил карту и на ней фломастером проложил маршрут в Сан-Франциско.

Всю поездку Макс провел насухо. Чтобы не было скучно, каждый раз, когда останавливался в мотеле, заказывал пиццу и вызванивал себе проститутку. Пиццу несколько раз привозили уже после того, как приезжала девушка. С проститутками он не мог заниматься тем, чем полагалось; они ему были нужны, только чтобы провалиться в сон. Девушка приезжала, он глотал транк и, пока таблетка не растворяла внутри пружину, давал проститутке деньги и просил уйти сразу после того, как он заснет. Один раз он так лишился кошелька и проторчал в том злосчастном городке неделю, пока не восстановили кредитки и водительские права.

В Аризоне у него полетел ремень ГРМ, здесь он снова застрял на неделю, поджидая, покуда прибудут запчасти, и удержался от того, чтобы залиться в такую жару пивом.

«Я – герой», – сказал себе Макс, когда выезжал на своей отремонтированной «субаре» из автосервиса. «Я – герой!»

В Сан-Франциско, в городе, который очаровал его в стэнфордские времена, он поселился в полуподвале в начале 25-й авеню. Окна выходили под лестницу, спускавшуюся в густо заросший шиповником и дроком двор. Весь квартал, соединяясь в каре задними дворами, образовывал своеобразный парк. В нем обитали еноты и скунсы, гнездились птицы. Над расцветшим гранатом по утрам он видел двух-трех полупрозрачных колибри. Еноты по ночам опустошали корзинку с фруктами, которую он оставлял на подоконнике. Максим решил их выследить.

Светящиеся зенки зверьков наполнили садик. Еноты ощерились, когда он стал их отгонять. Макс вдруг беспомощно подумал: хорошо, что нет с ним детей – они непременно бы захотели поиграть с енотами.

Он снова наслаждался городом. Каждый день ходил смотреть на самый красивый в мире мост. Выгнутый меж берегов, он летел на две мили и в тумане усеивался желтым ожерельем сочащихся фонарей; казалось, что дорожное полотно и суриковые тяги уходят в никуда, в бездну пролива. Еще ему нравилось пройтись туннелем под парком Presidio и поймать при выходе особенный ракурс. Максим с наслаждением ждал обеденного времени и шел на улицу Clement, где в маленьких ресторанчиках были сосредоточены все виды восточных кухонь. Много времени проводил на Haight-Ashbury, своеобразном богемном базаре: обходил один за другим музыкальные и книжные магазины и особенно увлекся комиссионками, где продавались старые пластинки. Было забавно стать обладателем того, что в детстве было больше, чем Джомолунгма, – например, пластинки Abbey Road.

По вечерам он торчал в кальянной на бульваре Попрошаек. В ней полутемный, заволоченный сливовым дымом воздух, размешиваемый сонными лопастями вентиляторов, скрывал топчаны, устланные коврами, на которых мирно читал или беседовал хипповый люд. Здесь ему нравилось устроиться полулежа с «Нью-Йоркером» на пару часов, за которые он успевал выпить бадейку капучино и съесть несколько миндальных сухариков. В один из дождливых вечеров, когда низины меж городских холмов заполнялись реками тумана, он познакомился в кальянной с Викой. Порывистая, неврастеничная, то самовлюбленная, то кроткая, эта питерская хипповая девица третий год подвисала в здешнем раю.

Они сошлись не сразу; Вика любила поболтать с ним, съездить на океан, погулять, но отстранялась, когда он обнимал ее, чтобы поцеловать, говоря: «Что за детский сад. Крепитесь!» Что-то произошло, когда она услышала у него в машине Стива Райха – Different Trains. В основе этой пьесы лежат музыкальные рефрены отдельных фраз: какой-то старик вспоминает, как в детстве, еще до войны, после развода родителей, бабушка возила его от отца к матери – из Чикаго в Нью-Йорк и обратно; вся многострунная пьеса пронизана гудками локомотивов и вторит стуку колес. Вика послушала и пробормотала:

– Я знаю эту вещь, я знаю наизусть все фразы оттуда, вот послушай:

АМЕРИКА ДО ВОЙНЫ

– из Чикаго в Нью-Йорк

– один из самых быстрых поездов

– лучший поезд из Нью-Йорка

– из Нью-Йорка в Лос-Анджелес

– каждый раз другой поезд

– из Чикаго в Нью-Йорк

– в 1939

– 1940

– 1941

– 1941 так или иначе должен был случиться

ЕВРОПА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

– 1940

– на мой день рождения

– немцы пришли

– немцы вторглись в Голландию

– я был во втором классе

– у меня был учитель

– очень высокий человек с зачесанными гладко волосами

– Он сказал: «Черные толпы евреев вторглись в наши земли много лет назад»

– и уставился прямо на меня

– не стало больше школы

– вы должны покинуть страну

– и она сказала: «Быстро, быстро, сюда!»

– и он сказал: «Замри, не дыши!»

– в эти вагоны для перевозки скота

– в течение четырех дней и четырех ночей

– и затем мы погрузились в эти странно звучащие имена

– польские имена

– множество теплушек там

– все они были забиты людскими телами

– они побрили нас

– и вытатуировали номера на наших руках

– пламя и дым возносились в небо

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

– и война закончилась

– Вы уверены?

– война закончилась

– едем в Америку

– в Лос-Анджелес

– в Нью-Йорк

– из Нью-Йорка в Лос-Анджелес

– один из самых быстрых поездов

– но к нынешнему времени все они ушли

– Там была одна девушка, с прекрасным голосом, и немцы обожали слушать пение, и, когда она прекратила петь, они зааплодировали и стали кричать: «Еще! Еще!»

– Так вот, я как раз и напоминаю иногда себе ту девочку, что пела для немцев, – сказала Вика, и глаза ее наполнились слезами.

Максим обнял ее, и она не отстранилась – впервые.

Вика носила длинные, расшитые индейскими фигурами Наска юбки, постоянно меняла (поскольку сама плела) различные фенечки из нитей и кожаных шнурков, одаривала ими Максима и работала продавцом в магазине одежды на улице Кастро. Когда Макс заходил за ней, она непременно старалась его приодеть, и он не особенно сопротивлялся, потому что Вике с этого тоже была польза в виде комиссионных – покупал то джинсы, то майку, то рубашку.

Чтобы всегда быть за рулем и тем самым блокировать желание выпить, да и чтобы узнать получше город, Максим придумал развозить пиццу. А выпить ему хотелось страстно. Иногда его трясло и ломало, и по ночам он просыпался от ужаса, что все-таки сорвался и выпил. Он вскакивал и не сразу мог прийти в себя, но, когда понимал, что падение случилось во сне, – с облегчением мгновенно засыпал. Один раз он учуял запах перегара, шедший из его собственного рта. Тогда он перепугался не на шутку. Утром пошел к наркологу. Тот посоветовал ему все-таки лечь в реабилитационную клинику и сообщил, что науке известны случаи, когда организм алкоголика, пребывающего в состоянии воздержания, самостоятельно повышал содержание спиртов в крови с помощью какого-то замысловатого механизма работы ферментов.

Но Максим решил справиться сам. Ему нравилась работа в ресторане Round Table Pizza на улице Van Ness. Когда не было заказов, он торчал в пиццерии и наблюдал, как месят тесто, как раскручивают его над головой в пульсирующий блин, пускают в печную щель, полыхающую синими зубцами пламени, раскраивают с хрустом двуручным округлым резаком… Он подхватывал сумку-термос с заказом и нырял в неоновую сетку таинственного гористого города, затопленного туманами, с трех сторон тесно объятого океаном и увенчанного великолепным зрелищем моста над проливом.

Перегар изо рта больше не шел, но мучения продолжались. Максима преследовали повторяющиеся сны: он вдруг понимал, что выпил, ощупывал карманы и находил в куртке открытую банку пива и фляжку с Jameson, но тут его пронзало отчаяние – и он прятался ото всего белого света. Стыд лился ему в горло, как вода в нутро утопленника: он уже выпил, он не выдержал – всё погибло, он совершил преступление, он пропал, и всё непоправимо. Макс просыпался и не мог поверить, что это случилось с ним не наяву. Чувство вины не проходило. Он лежал и уговаривал себя: «Ну подумай, это же было во сне, никто, кроме тебя, этого не видел», – и вот это «никто не видел» как-то успокаивало. И тогда он чувствовал облегчение и засыпал. А через несколько дней сон повторялся.

В ресторане работали великовозрастные неудачники или имми-гранты, короткие смены по четыре часа тасовали Макса в калейдоскопе характеров и типов. Мексиканка Мария, годившаяся ему в матери, не упускала случая ущипнуть или приобнять. Джон, рыжеусый и сутулый, втихаря ненавидел негров и иммигрантов; однажды он в свой выходной заявился пьяный в стельку вместе с надувной подругой под мышкой, наталкиваясь на столы, стал с нею всех знакомить, совать в лицо пустышку; пришлось утереться от губной помады, которой она была вымазана.

Самым ясным и симпатичным в этом городе был Барни – бывший наркоман, смышленый неврастеник, который орал по телефону на свою мать: сто раз на дню она звонила ему из дома престарелых. Барни имел русские корни: его прадед – казак-белогвардеец, бежавший в Шанхай. Правнук казака заведомо обожал всех русских, Максима в том числе. Такое благодушие насторожило Макса, но скоро он понял, что имеет дело с человеком простодушным и умным. Барни напоминал злого клоуна с въевшимся гримом: клочковатые волосы, выкрашенные в цвет грубой оберточной бумаги, очки от солнца с настолько крохотными стеклами, что они только мешали видеть, майка, непременно с замысловатым рисунком, над смыслом которого Максиму приходилось ломать голову, и с какой-нибудь загадочной подписью – Fringeware или Mushroom&Roses. Барни относился к типу лиц неопределенно молодого возраста – слишком вычурен был его прикид, такие парни старыми не бывают: облик их всё время зыблется. Умерщвленные краской волосы уложены с помощью мусса. Плечи чуть перекошены, голова с высоким лбом стремительна – бегущий профиль рассекает реальность, возмущает ее беспрестанной увлекательной провокацией. Из-за этой стремительности глаза его всё время смотрели ошеломленно. Максим любил Барни.

Щурился он, только когда должен был что-то немедленно предпринять, когда дерзал и распахивал, выкатывал шальные от таланта глаза, в точности как у Гугла, героя-человечка с комиксов 1920-х годов, непрестанно влетавшего в идиотские ситуации из-за бешеной лошади Спарки. В Гуглиных глазах Барни заключалась вся соль: невозможно хоть в чем-то отказать человеку с такими глазами. И дело не столько в юродивости Барни, сколько в простой опасливости, которую он в вас вызывал своей манерой говорить, своим голосом. Другой такой не сыщешь. Он выслушивал вопрос и, если таковой был недостоин его умственных усилий, туда-сюда по-птичьи поворачивал шею, выкатывал зенки – и начинал орать. А если не собирался отвечать, то в лучшем случае фыркал. Если же вопрос его задевал, он снисходил к собеседнику и отвечал по делу.

Барни был помешан на казачестве и на кино, вечерами мчался и Макса тащил за собой на лекции по истории кинематографии в Художественный колледж. На каждом шагу цитировал фильмы, особенно любил «Мальтийского сокола»: «Из чего сделана эта птичка? – Из того же, из чего сделаны все мечты».

Согласно The Maltese Falcon, в котором шайка авантюристов ищет бесценную статуэтку сокола, регалию ордена Госпитальеров, Барни всерьез верил в повсеместность масонов и говорил, что ими Сан-Франциско просто кишит, что некоторые дома в центре города построены масонскими архитекторами и используются в качестве храмов…

Максим посмеивался в ответ и пересказывал Вике россказни Барни.

– А что? Всё возможно. У нас в Питере тоже, говорят, в Михайловском замке масоны заседают… – пожимала Вика плечами.

Остроумная и искренняя, Вика влекла его.

– А что в этой математике? Почему ты ею занимаешься?

– Я занимался. Сейчас нет.

– Но ты полжизни на нее потратил?

– Верно.

– Так что в ней такого? Зачем такие мучения?

– Почему мучения? Математика может доставить человеку одно из наивысших наслаждений, которые только есть у Бога.

– Да ну? А ты под кокаином когда-нибудь трахался?

Крыть было нечем.

Еще в пиццерии работал темноликий коротышка Кларк с пугливым воровским лицом, сухожильный тихоня, к которому по каким-то делам забегали проститутки, торчавшие на углу O’Farrel. С Кларком зналась компания негров-скандалистов: время от времени они подваливали к прилавку, тыча в морду последним куском пиццы, на который положили только что выдернутый из шевелюры волосок, и Барни, скрипнув зубами, в который раз готовил им сатисфакцию: бесплатную Medium Pepperoni.

Все-таки не пить было сложно. Особенно нелегко было смотреть на пьяниц, которые случались время от времени в пиццерии. Смесь зависти и отвращения наполняла тогда Максима, и он старался поскорей умчаться на доставку и не видеть больше, как бородатый гуляка вскидывает вверх руку, развязно требуя от Барни очередной кувшин вина.

Вдобавок в Сан-Франциско Макса одолевали воспоминания о юности, давно отмершие. Они ссыпались в него без сожаления, взахлеб летели сквозь переносицу и гортань. Так однажды пролетел через носоглотку весь ночной город – роем трассирующего неона: созвездия взорвали ребра и там застряли. Тогда они с Барни обкурились, и он сдуру сел за руль, умчался за город к океану, заснул на пляже, на холодном песке, а на рассвете чайка реяла над ним недвижно… Он вспоминал, как мать звала его из окна, когда он играл во дворе, и он всегда пугался ее крика, хотя она всего лишь звала его обедать. Он думал об отце и никак не мог вспомнить, каким тот был в его детстве. Где был отец, когда Максу было четыре-пять лет?

Приходил на свою смену в пиццерию и Чен, который устроил сюда Максима.

Старик-китаец работал по шестнадцать часов в сутки, в пяти местах. Они возвращались домой, в Ричмонд, вместе. Чен был добрый, разговорчивый, вечно угощал вкусностями, которые прихватывал с предыдущей смены – из кухни одного из китайских ресторанов на Clement. Китайцы в городе обитали дружиной, и старик однажды привел в пиццерию сына дальних своих родственников, великовозрастного парня, страдающего болезнью Дауна. Хозяин Дин – подвижный толстый грек: пузатый красный фартук, стекла очков, засыпанные мукой, – охотно согласился взять Джорсона, так как тот проходил по программе трудоустройства инвалидов и, приняв его на работу, Дин получал налоговые льготы…

Джорсона, случалось, Максим встречал у океана, во время утренней пробежки в Lincoln Park. Он (или это был не Джорсон? ведь все эти парни так похожи друг на друга!) сидел на парапете в дальнем конце площадки Vista Point, в то время как его дед – низенький плотный старичок в черной теплой кофте с капюшоном, – прислонив к камню четырехпалую ортопедическую опору, чуть приседая в сторону восходящего над заливом солнца, зависал, переваливался на другую ногу, снова зависал на минуту или дольше и вдруг взмахивал руками, шумно выдыхая, как паровоз под парами; светило плавило пролеты красного моста, разлетевшегося над заливом; внизу, в провале, задернутом бегущим туманом, гудел ревун, и сухогруз разрезал тяжкие волны, которые вдруг валились набок пенистыми языками.

Старичок снова разводил руки, отставлял ногу, его плавные движения завораживали. Джорсон с сырым бесстрастным лицом неуклюже сидел на парапете, держа в руке надкусанную паровую булочку, и тоже смотрел на солнце.

Максим украдкой помогал этому парню. Вообще-то в обязанности Джорсона входило лишь мытье посуды, и он это добросовестно исполнял, правда, иногда приходилось перемывать, но это было ерундой по сравнению с тестом. Тесто было коньком и проклятием Джорсона, за ним нужен был глаз да глаз. Джорсон вдруг поворачивался неостановимым слоником, залетал на склад и приносил на вытянутых руках пудовый куль с мукою, вываливал в стальное корыто, но вместо того чтобы отмерить, добавить дрожжи, воду, включить мешалку, весь белый, вдруг кидался потрошить холодильник. Он пользовался им как палитрой: кружочки пепперони и катышки фарша, стружка чеддера и кудряшки моцареллы, анчоусы и кабачки, пакеты с соусами, чесночная паста – всё это горстями летело во вспыхивающую белыми взрывами лохань. Это был звездный час Джорсона. Когда этот парень заступал на смену, тревожно было отправляться на доставку, каждый раз Максим спешил поскорей вернуться.

И еще: Джорсон ронял посуду. Вымытая башня из тарелок рушилась, приходилось перемывать. Посуда была пластмассовая, но лучше бы она билась!

И вот однажды Максим подумал, что он ничуть не лучше Джорсона.

Простая мысль. Но отчего-то стало легче.

Глава 5

Город как фильм

Что узнал он за эти полгода, как изменился? Он не способен был мыслить – каждый день думал только об одном: как бы ему не сорваться, как снова не запить. Он изматывал себя сверхурочной работой и вечером торопился рухнуть в постель.

По ходу дела из спортивного интереса он решал задачу коммивояжера в неоднородном пространстве – проблему оптимизации перемещений по заданным правилам движения. Карта города целиком помещалась в его мозгу подобно отпечатку пальца, который то сильнее, то слабее давит на стекло. Вся система городского кровотока мыслилась им как система со сложной функцией давления: пробки, улочки, по которым удобнее двигаться пешком, чем на машине, подъемы, спуски, петли кварталов – всё это хором увлеченно формулировало для него задачу на оптимизацию времени. Она была тем интереснее, что решалась с помощью тех самых алгоритмических принципов, которые были им разработаны для временных проекций генетического кода.

Всё, что он раньше – со студенческих времен – знал об этом городе, уже давно поблекло. Город заново открывался ему – теперь пунктирным фильмом, составленным из его поездок с пиццей по разным адресам. Скоро он узнал всех постоянных клиентов. Узнал все тревожные места, где не обходилось без проблем. Иногда – в зависимости от настроения и времени суток – он не отказывался и решался навестить джунгли, скажем, улицу Turk или злачный термитник, построенный по программе Кеннеди в 1960-е годы, на Buchannan, куда полицейские входили только при полной штурмовой амуниции. Максим увлеченно летал по своим оптимизационным траекториям по городу и как-то раз установил рекорд пиццерии по доставке: четыре адреса он обслужил за двадцать три минуты. Среди его клиентов были разные типы. Он мог доставить пиццу и в роскошный особняк на улице California, где рыжий мальчишка, посланный родителями, присваивал его чаевые, и в дом-муравейник, где живут старики и многодетные трутни, проедающие социальное пособие.

В одном из таких домов его клиентом был бодрый старик лет семидесяти, который всегда держал дверь в свою каморку приоткрытой. Он вечно сидел в купальном халате перед телевизором у журнального столика, на котором раскладывал пасьянс из колоды эротических карт. Старик обычно давал двадцатку за пепперони и отказывался от сдачи. Однажды он выругался по поводу новостной сводки на CNN, и Макс узнал, что идиома running around a bush означает «топтаться на одном месте». Так старик съязвил относительно политики президента.

Как-то раз Максу пришлось доставить пиццу в квартиру, дверь которой вдруг отворила… его жена. Она стояла спиной к окну, залитому солнцем. Объятая снопом света, она была похожа на Нину. Макс отпрянул, но потом услышал чужой голос и вынул из термоса-сумки пиццу. Спускаясь по лестнице, почувствовал, как в горле встал ком.

Многие доставки были яркими вспышками, они шли чередой в несколько кадров. Вот он паркует машину, выходит, идет к подъезду, поднимается на лифте или по лестнице, дверь приоткрывается, он обменивается с клиентом несколькими словами – приветствия и прощания, бегом обратно… Мелькнувшая узкая щель в чужую жизнь оказывалась тем очередным тонким сколом, который всё четче очерчивал образ города.

Максим рассказал об этом Барни. Тот загорелся идеей сделать фильм на основе приключений разносчика пиццы. Он сказал, что должен одолжить у кого-нибудь приличную камеру и поездить вместе с Максом, следуя за ним на два-три шага позади. Макс отшутился. Но теперь ему казалось, что он всем существом проник в странный фильм, полный стороннего увлекательного воображения. В этом фильме не было ни жены, ни детей, ни папы, ни мамы, он был похож на ту область, где пребывала душа до рождения.

В этом фильме птицы святому Франциску рассказывали о городе – кто и чем в нем живет.

В этом фильме Иван Бунин бродил по улицам в поисках своего персонажа. Над этим городом легкое небо несло Андрея Болконского, взятого под Аустерлицем.

В этом фильме шаланды, полные китайцев-нелегалов, в ночном тумане выбирались с океанского рейда на окраины Presidio. Святой Франциск бродил в тумане, ориентируясь по шуму прибоя. Китайцы наполняли мошну бунинского торговца дешевой рабочей силой и в стеклянном бивне вытачивали этот город.

В этом фильме мост Золотых Ворот летел в царстве воздуха и света. Если пролив наливался туманом, если облако восходило выше полотна моста, то не было уже видно ни берегов, ни неба, ни воды – только верхушки опор показывали направление бегства.

Мост казался милей вечности. Каждое утро Макс приближался к нему во время легкой пробежки, садился на скамейку над обрывом. Взгляд его реял над заливом. Позвоночник протяжно стремился уподобиться мосту. Справа в солнечном штиле залива шли корабли, чтобы застыть на Оклендском рейде. Гигантский танкер стоял у терминала. Нефтепровод алчно отсасывал матку в резервуары «Шеврона». Иона копошился в мазутном осадке и клял капитана.

Максим постепенно осознал, что не способен уже отличить прошлое – от небывшего, настоящее – от хлеба, будущее – от мерзлоты. Облегчение еще не наступило всерьез, но жизнь ему теперь казалась третьим берегом, именно что мостом. Что соединял он? Живое с неживым? Начало с истоком? Математику с человеком? Воскресшего человека с человеком живым? Его – с Ниной, с семьей? Макс знал, что ответ не будет простым.

А пока он искал только точку покоя. Он чуял, что в этом городе способен обрести успокоение. У него уже имелись успехи: он не пил, и ему всё легче и легче становилось удержаться. Уже два раза было так: покупал бутылку Guinness, приезжал домой, выходил в садик, открывал и вдыхал аромат из горлышка. А потом нагибался и опрокидывал ее под куст, прислушиваясь, как пенится и мягко булькает вкусное пойло…

Ледяное океанское течение, соседствуя с мелким, прогретым у Беркли заливом, рождало точку росы над городскими холмами. Вот почему с окраин город выглядел котлом, полным кипящих облаков, которые зародились у земли и пошли на взлет.

Океанский простор питал взгляд. Сонмы волн шли свинцом в горло пролива. Немые пепельные кручи разворачивались над севером и обкладывали небесный фарватер над пролетом в залив. Холмы – Телеграфный, Русский, Дворянский – тянулись к облакам.

Береговая линия в нескольких местах прерывалась военными укреплениями. Орудия были сняты, на бетонных площадках установлены скамейки. С них открывалась крутизна обрыва, покоренная соснами, чьи кроны были зачесаны бризом к суше.

Во время наступления тумана окоем затягивался. Над мостом рассыпался жемчуг фонарей. Туман вливался в ложбины ландшафта. Пожирая пространство, мгла обкладывала город. Туман проникал во дворы, вдавливался в окна, просачивался в сны и делал прозрачными вещи.

Лицо становилось влажным, как от слез. Постель сырела. У входа в залив, в самом сердце туманной прорвы, мучился тяжко ревун. Иногда туман, разряжаясь, приподымался и зависал. Грузное облако отчаливало. Холмистый город выглядел как молочный залив. Соты огней сочились на рубках семи лайнеров-небоскребов. Тишина. Дорожные пробки ползут сгустками перламутра. Танкер идет на ощупь под мост. Пропадает. Гигантская горлинка ходит в тумане, клювом вздымает на пробу прохожих – ищет святого Франциска, как семечку в жмыхе. Прохожий со страху становится на четвереньки.

В тумане однажды Макс встретил точно такого же разносчика пиццы. Он шел по улице, застланной матовой толщей, всматривался в адресные таблички и вдруг впереди увидел спину – красная майка, в левой руке несет сумку-термос. Макс хотел окликнуть парня, но замер – и раздумал. Переулок. Фасад. Парадное. Всё отыскивается по отдельности, почти на ощупь. Туман сильно близорук. Решетка ограды; лампа под сводом. Домофон загудел, щелкнула калитка, и дверь впустила его.

Второй месяц он носил сюда, в подполье любви, итальянскую чесночную пиццу. Он привык, что не достучаться – любовь требует черепашьего всплытия к яви.

Здесь жила парочка влюбленных – они вечно ему открывали в полуголом виде, кутаясь в одеяло. Чаевых не жалели. Девушка однажды спросила о его акценте.

«А! У меня бабу́шка русская. Бабу́шка!»

Смоляные волосы, миндалевидные зеленые глаза.

Но самый странный случай произошел с ним в «Донателло». Дорогой отель, своего рода палаццо: в холле рояль, в лифте Пёрселл, повсюду драпировка. Везде зеркала, зеркальные двери – всё это формировало в узком коридоре головоломку пространства.

Максим постучался, зеркало отъехало, и перед ним открылась комната – темная, с огромным – от пола до потолка, от стены до стены – окном позади, в котором тонул в сумраке и тумане город. У порога, закатив бельма, стоял слепец в джинсах и белой майке.

Протянутая рука с деньгами наконец наткнулась на ладонь.

Максим отдал слепцу коробку, взял деньги, высыпал сдачу и судорожно зашагал по коридору, тычась от зеркала к зеркалу, пока не отыскал площадку с лифтами.

Избыток зрения и слепота, вобравшая зеркала, ошеломили его.

Глава 6

Барни

Наконец миновала зима, и Макс сумел раздышаться в городе. Вика присматривала за престарелой бабушкой, которая обожала Макса и считала его «приличным молодым человеком». Вике приглянулся взбаламученный, всегда кипевший идеями Барни, она любила фантазеров и с удовольствием присоединялась к похождениям Барни и Максима в недрах города, вместе с ними посещала учебные показы в киношколе. Ночевать, однако, ей нужно было дома, и Макс вез ее на одну из нижних, близких к океану улиц Сан-Сета, в царство тумана, где никогда не просыхают обои, а в корешках книг заводится плесень, где томится капризная бабушка, посасывающая кусочек рафинада, смоченного сердечными каплями, купленными из-под полы в «русском» магазине…

Очень редко Максим дозволял себе проводить время без Вики – он скучал по ней, горько удивляясь: никогда, никогда он не скучал по жене. Сейчас он иногда тосковал по детям. «А что я – детям? Мне самому еще повзрослеть нужно, чтобы чему-то учить детей. Математике я их всё равно не научу».

Вечер, начало апреля, уже неделю весна дышит в лицо. Барни провожает последних посетителей, запирает за ними – и накрывает на стол. Из бочки он цедит три кувшина пива, вытаскивает из печки пиццу, в jukebox выбирает Jefferson Airplane и спешит открыть стеклянную дверь, за которой переминаются и машут руками две ирландки – темненькая голубоглазая и вся рыжая. Они присаживаются за стол, и Макс с удовольствием вслушивается в их шепеляво-картавый говор.

Но вот пиво выпито, кувшины наполнены снова (нет-нет, Макс не станет и на этот раз, Макс в завязке), и Барни мастерит курево из крупного соцветия. Пальцы его дрожат, с соцветия сыплется дымок пыльцы, которую Барни ловко слизывает с запястья.

Макс вдруг вспоминает, что сегодня 12 апреля – светлый День космонавтики. И предлагает выпить за космос, за Гагарина.

Да, черненькая хочет выпить за Гагарина. Макс внимательно всматривается в нее. Jefferson вещает о Белом Кролике. За стеклянной стеной сквозь сумерки течет улица Van Ness. Соцветие при затяжке оживает рубином и трещит. Черненькая достает из кармана куртки полпинты Johnnie Walker и отпивает треть из горла.

Барни окутывается клубами дыма и рассказывает о том, какой он фильм снимет на озере Берриесса – по мотивам истории о Грязном Гарри. Макс не раз уже слышал это от Барни и теперь снисходительно улыбается, когда тот рассказывает классическую историю ирландским недотепам. Рыженькая долго щебечет о чем-то, из чего он наконец понимает единственное слово Dublin.

Барни вдруг спрашивает, не угробил ли еще Макс велосипед, который он продал ему две недели назад. «Пока еще катаюсь. Вот только на подъеме вырвал третьей звездочке два зуба». На четвертой затяжке Макс встает и, не прощаясь, отваливает через посудомоечную. Черненькая почему-то идет за ним, но он отталкивает ее, и она наступает ногой в чан с тестом. Белая голова кусает ее за ступню и не отпускает. Макс успевает выбежать.

Он садится за руль, улицы летят в череп, тоннель на улице Geary выныривает в Japan Town – и тут он понимает, что ему безразлична не только разделительная полоса, но и цвет светофора. И тогда он начинает разговаривать с самим собой, очень громко. Он говорит себе так: «Внимание. Это светофор. Он желтый. Поднял правую ногу и опустил на тормоз. Жмешь. Медленно, не резко. Останавливаешься, вот полоса. Хорошо. Теперь светофор зеленый. Поднял ногу, опускаешь на газ, он справа. Медленно опускаешь. Медленно! Жмешь не до конца. Молодец». И тут ему показалось, что отец, и мать, и даже Нина могли бы им в этой ситуации гордиться… И он подивился себе: «Кажется, я в самом деле еще не повзрослел… Но что такое взрослость? Начало старости?»

Он остановил машину у океана и ушел в грохочущую темень пляжа. Ноги вязли в песке. Неподалеку от линии прибоя горел костер. Около него сидели подростки, пели под гитару и пили пиво, связки которого на песке выхватывали отблески мечущегося от ветра костра.

Они не заметили Макса, и он завалился на холодный песок, нагреб вокруг себя бруствер, чтоб не задувало. Глаза привыкли к безлунной темноте. Водяная горькая пыль легла на лицо, губы.

Он смотрел на звезды и видел спутник. Яркий, крупнее Венеры, он быстро карабкался по небосводу. Возможно, это космическая станция.

Макс заснул – и перед рассветом ему приснилось, что его разбудил отец. Но это был полицейский. Он слепил фонарем. Левой рукой больно сжимал плечо. Максим поднял голову. Угли от костра всё еще дымились. Вдалеке спали два бомжа. Они огородились от ветра заваленными набок колясками с коробками и мешками.

Полицейский ушел.

Океан за ночь стих.

Пасмурно. Пепельные волны теплеют от невидимого рассвета.

Чайка зависла вверху, примериваясь к объедкам, разбросанным вокруг кострища.

Он видел, как дрожит перо, выпавшее из строя.

Сын еврейки и правнук сподвижника барона Унгерна – иркутского казака, предводителя белого переворота в Приморье 1921 года, – Барни был захвачен идеей Кестлера о происхождении казачества от воинственных хазар, козар, которые исповедовали иудейскую веру. Везде и всюду Барни таскал с собой каталог казачьих полков, увлекался историей жидовствующих среди казаков, объяснял, откуда пошли фамилии Мелехов, Евреинов, Казацкер; везде и всюду, где только можно было, он развешивал репродукции знамен, форм, оружия, сцен из воинской жизни терских, кубанских, донских казаков и картину Ильи Репина «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану».

Кроме того, Барни был поглощен поисками русского наследия в Калифорнии. Результатами своих изысканий он фонтанировал перед Максом, так как только недавно и только в нем он обрел благодарного слушателя. Барни настаивал на стройности связей Сан-Франциско с русским наследием. Концепция его была заковыриста, местами изящна, местами натянута. Он нешуточно изучал русский язык и знал наизусть половину «Евгения Онегина» и четверть «Пиковой дамы». (Барни был игрок и регулярно, раз в два месяца, ездил в Неваду, в Рино, где проигрывал отложенные пятьсот долларов. Максим поехал с ним однажды, но раз и навсегда утомился видением ада – грохотом и звоном одноруких бандитов, вилянием задов смугло-голоногих увядших официанток, разносящих выпивку, сумраком спортбаров и зеленых суконных пятен покерных баталий.) Акцент у Барни был ужасный, и Максим предпочитал говорить с ним на английском. Барни понимал это, но всякий раз варварски врывался в русский язык – поупражняться, переспрашивал ударения и просил по нескольку раз произносить трудные слова «велосипед», «картонка», «портсигар», «делопроизводитель». Постепенно Максим стал вслушиваться в его соображения, и вот какое у него по крупицам сформировалось понимание.

Сан-Франциско – город-символ, который с острой парадоксальностью – исторически, литературно, географически, геологически и даже экономически – вместил в себя бо́льшую часть той палитры страстей, что управляют взрывными смыслами «Пиковой дамы». Красивый город был основан, подобно Содому, на складке тектонических плит, наползающих друг на друга. Город расцвел только благодаря золоту и океанскому порту. Он не раз сгорал и восставал из пепла, не раз был сокрушен мощными землетрясениями. Впоследствии город перенес законы «золотой лихорадки» – идеалы мгновенной наживы – почти на все аспекты жизни, позволяя подрядчикам обогащаться на угнетении нелегальных китайских эмигрантов. К тому же этот город заложил в Силиконовой долине основу «нового Клондайка», всей информационной индустрии мира.

Дома в нем возводятся из особенно легких строительных материалов, чтобы облегчить работы по спасению из завалов. А жители его снова и снова бравируют упоением жизнью на краю, услышав в новостях, что после очередного землетрясения, потрясшего округу, горы неподалеку выросли на целый фут.

Обоснование своим бредням Барни строил, начиная от указа Павла I, изданного в июле 1799 года. Согласно оному, из нескольких частных русских купеческих компаний образовалась «Российско-американская компания», следующие полвека планомерно истреблявшая морских котиков от Аляски до Калифорнии. Владельцами акций компании оказались многие декабристы. Стотысячный пай компании имел – и был правителем ее канцелярии – Кондратий Рылеев. О главе Южного общества Пестеле на этот счет Барни ничего не было известно, зато он знал, что Пушкин рассматривал Пестеля в качестве протагониста главного героя «Пиковой дамы».

Что касается Калифорнии, то в 1812 году, после того как близ Сиэтла поголовье котиков снизилось в три раза, недалеко от Сан-Франциско (бывшем еще недавно мексиканской деревушкой Йерба Буэна) «Российско-американская компания» основала Форт-Росс и населила его обширной русской колонией. Стены форта были возведены из секвойи, а бойницы оснащены пушками, которые не так давно били по Наполеону-Пестелю-Германну (эти три образа для Барни слились в один) на поле Бородинского сражения. Теперь они были направлены на беспокойных индейцев, как пушки Белогорской крепости – на разъезды полудиких башкир.

Ко времени завершения «Пиковой дамы» промысел котика, обеспечивающий Форту государственное содержание, пришел в упадок. Через семь лет «Российско-американская компания» прекратила свое существование, а Форт был продан за 47 тысяч пиастров («Первая ставка Германна!» – восклицал Барни) Дж. Саттеру.

Но и это бы ничего, однако еще через семь лет ровно в день смерти Пушкина и одиннадцать лет по прошествии – 29 января 1848 года – в Калифорнии на берегу Американской речки у места впадения в нее ручья Славянки (ныне Russian River) и в долине реки Сакраменто близ лесопилки того самого Саттера был найден первый самородок золота. В свое время до этого места – до первой золотой жилы – русский разведывательный отряд из Форта не дошел семь верст, свернул лагерь у Чесны и отправился восвояси (Барни говорил зловещим шепотом, ожесточенно замешивая тесто). И стоит еще вспомнить, что позже самая крупная вспышка золотой лихорадки произошла на Клондайке в 1896 году. И вновь мы сосчитаем: 1896 = 1849 + 47 (снова первая ставка) => 4 + 7 = 11. Таким образом, в качестве финала имеем 11. Туз. То есть – Капитал.

Максим не был способен запомнить подробности, но целостная объемная картина представлений Барни вырисовывалась. И вдруг однажды, когда он вышел на Geary и увидел русский православный собор – ровный, как строгий цветок, белокаменный, пропорциями схожий с его любимым Дмитриевским собором во Владимире, – он сразу свыкся с мыслью, что Барни прав, нагружая Калифорнию русскими смыслами, населяя здешнее пространство «Пиковой дамой», западной страстью Германна, взвинченной русским произволом… Тогда он всё чаще стал погружаться в смыслы, питаемые сторонним воображением. Одна из граней этого художественного объема содержала следующую картину.

Северо-западная оконечность полуострова, образованного заливом Золотой Рог. В преддверии XX века Джек Лондон, глядя из окна своего кабинета на сивые воды, вдали рассекаемые парусником, вблизи взбаламученные паромной переправой и каботажем у Эмбаркадеро, всматриваясь поверх высокого берега Сосалито в дымку, перисто осевшую над зарослями зачесанных бризом пиний, перелагал в рассказ из отчета русского горного инженера Дорошина вот такое описание: «Все бросали свои обычные занятия и шли за золотом. Чиновники правительства, волонтеры, пришедшие для завоевания Калифорнии, оставляли свои места. Офицеры, которые ожидали заключения мира с Мексикой, оставались одни, без прислуги, и губернатор Монтеррея, полковник волонтеров Меси, в свою очередь, исполнял обязанности артельного повара. Купеческие суда, пришедшие в порт Сан-Франциско, были оставляемы командой… Строгая дисциплина военных судов не в силах была удержать матросов от бегства. Только что родившиеся поселения опустели, и посевы хлеба, которые поднялись в этот год замечательно хорошо, гибли по недостатку рук… К концу 1848 года население Калифорнии выросло втрое. А в 1849 году, как и полагается, оно было усемерено. То же произошло и с ее капиталом».

«Да кто я и есть, как не Германн? – спрашивал себя Максим. – Он всё поставил на карту, чтобы добиться результата. А разве я не поставил на карту всё, что у меня было, – всё свое существо, всё, что я должен был приобрести в жизни? Все свои привязанности? Какое право я имел распоряжаться своим человеческим веществом? Кто гарантировал мне выигрыш? Что ж, даже выигрыш ничто не значит. Вот – я есмь, я добрался до вершины, вот – предо мной весь дольний мир, из которого я выкарабкался. Что я вижу? Повсюду бездны и огромная высота, не наблюдаемая никем другим. Близок стерильный космос. Что тешит меня сейчас? Гордость? Тщеславие? Как могу я употребить ту высоту, на которой располагаюсь? Что может сделать восходитель, едва живой, стоя над высочайшими вершинами мира?.. Какая польза Богу, миру исходит от него? Ничего, кроме гордыни, не утешается этим достижением… Всё пустота, как жить потом, после вершины? Что будет с вершиной, когда я умру? Кто ее обживет? Кто ответит мне, как взрастить себя – уже старика – наново?..»

К началу лета Максим знал, что Сан-Франциско – первая по численности зарубежная китайская колония. Что холодное течение, по касательной льнущее к берегу в этом месте Западного побережья, создает теплоемкостной демпфер – вот почему в теплое время года стоит продвинуться хотя бы на 20–30 миль в глубь материка, как становится невыносимо жарко и выясняется, что далее жизнь возможна только там, где есть кондиционеры. Зимой – наоборот: при въезде в город можно смело снимать куртку.

Максим почти сразу обрел четкую географическую ориентацию, она не была сложной: по направлению к югу из Сан-Франциско выходят два шоссе – 101-е и 280-е. В начале они миль на десять расходятся в стороны и сливаются в Сан-Хосе, где одно перестает существовать, и далее к Лос-Анджелесу отправляется только 101-е. Вся местность в ромбе, образованном этими дорогами до Сан-Хосе включительно, обозначается как «Кремниевая долина» – место вполне легендарное: с конца пятидесятых годов оно планомерно заселяется преимущественно выпускниками лучших университетов страны с дипломами инженеров-программистов. Самыми нужными здесь всегда были профессии официанта, разносчика пиццы и водителя автобуса.

Максим уже знал, что на улицах городов Калифорнии нередко можно встретить людей в майках с эмблемой 49’ers, кроме названия футбольной команды, означающей еще принадлежность к первому поколению золотодобытчиков, исполненных мужественной идеи обогащения. И Максим понимал, что идеал этот чудесным образом оказался живучим в местности, где теперь добывают не золото, а кремний – и много других полезных ископаемых биржевых недр.

Глава 7

Туман приносит тела

В Сан-Франциско усилия воли постепенно давали плоды. Разум потихоньку отделился от души, и только тогда Максим почувствовал облегчение.

Весь тот выходной, как и многие другие, он провел у океана, сидя по-турецки, не в силах оторваться от горизонта. Когда затекали ноги, он ложился на тонкий слой согретого солнцем песка. Спина, затылок ощущали давление всего пляжа, всю его обращенную к небу тяжесть.

Сквозь дрему бежали облака. К вечеру штормовое, разорванное в клочья небо обретало глубину.

Он зашел в пляжный туалет. Внутри на стене разлетелось размашистое граффити: Asians Rule America. Он вспомнил, какие были аккуратные, чистенькие общественные туалеты в Белоруссии. На любой бензозаправке в самом дремучем углу Гомельской области уборная находилась в образцовом порядке – чистенький кафель, освежитель воздуха, полотенце.

Макс вышел, всё еще вспоминая поездку в Белоруссию, вспоминая, как он лежал в поле, где шестьдесят лет назад был убит его дед и где он решил замерзнуть насмерть и уже начал засыпать, и одна звезда смотрела, смотрела, расплывалась в слипшихся мокрых ресницах и стала гаснуть. Он думал о том, что непременно нужно будет отправиться по местам предков: на Ставрополье, где в селе Ладовская Балка когда-то жила его бабушка, которая в голод 1933 года потеряла всех близких; в Харьковскую область – там в селе Козиевка жил его прадед, в 1930 году сосланный за веру в Среднюю Азию; во время войны прадед сумел вернуться в родные места, где участвовал в партизанском движении. Макс не знал еще, как он сможет воскресить своих предков, но интуитивно чувствовал, что поездка в их родные места для этого необходима…

Прежде чем податься обратно, на парковку, Максим решил пройтись. Вдоль берега горожане бегали трусцой, выгуливали собак, пять девушек, встав в кружок, занимались йогой. Облака штурмовали сушу. Волны взбирались на камни, толкались, поднимали пену, обнажали водоросли. Закат выплескивался прибоем, просачивался в зеркальный песок, тут же остывал матовыми волнами.

Максим снова думал о том, куда же подевалась из его мозга математика. Что заступило на ее место? Что теперь может вытворить этот Солярис, лишенный своих образов? Он удивлялся, почему его до сих пор не смололо собственное мышление? Он помнил, как пугался этого раньше и оттого еще больше захлестывал себя пьянством. Он прислушивался к себе – и замечал, что память подсовывает ему детство. Всё, в мельчайших подробностях. Деревянный волчок. И бой настенных часов, который будил его во время дневного сна. И посылочный ящик, куда он убирал игрушки. Он даже почему-то помнил теперь, как в самом раннем детстве, во время болезни, залезал на подоконник и жмурился на морозное солнце, как лоб постепенно нагревал ледяное стекло, как слепили глаза сугробы за окном… Он вспоминал то, что, казалось, забыто настолько прочно, что и не существует. Как отец сломал его настольный футбол об колено – в наказание за непослушание, как было обидно. Как мать стегала его прыгалками – и потом целовала, рыдая, – после того как он в шестилетнем возрасте сбежал куда-то со двора, и отец нашел его на стройке в котловане, по колено в застывающем бетоне. Что-то происходило с Максимом, ему теперь вновь хотелось в горы, в привычную стерильную среду величия.

Впереди него брел по пляжу знакомый цыган с подругой – шик лохмотьев, пеший король, – вокруг них кружила собака. Максим не раз покупал у этого парня хот-доги с лотка на автостоянке у Cliff Rock и однажды разговорился. Цыган родом из Страны Басков, третий год он толкает лотошную тележку по Сан-Франциско. Зимой перебирается от океана в центр, ближе к Рыбацкой верфи. Переезжать никуда не хочет.

– It’s cool city, man. You know that, don’t you?

– Yeah.[29]

– Ты сам-то чем занимаешься?

– Учусь мертвых воскрешать.

– Ты вудуист, да? Я знаю одного парня из Окленда, он тоже мертвых воскрешает, познакомлю, – при этом цыган кивнул назад, в ту сторону, где за заливом находился портовый городок Окленд, мрачное место, изобиловавшее притонами.

– Нет, я математик. Я придумал, как можно вычислить генетический код всех предков конкретного человека. Имея ДНК, нетрудно будет его воскресить.

– А как же душа? Душа ведь из пробирки не вырастет.

– Да, верно, верно, – заволновался Максим, – я думал об этом. Знаешь, ведь генетический код только на четыре процента состоит из соматической информации, по которой восстанавливается тело. А всё остальное – это хаос, но умный хаос. Там есть структуры, которые инвариантны относительно огромного числа поколений. Я сейчас учусь во всем этом разбираться. Надеюсь, мне удастся научиться вычислять наследственность душ. Ведь разве не в этом состоит цель цивилизации – попрать смерть? Леонардо предсказывал: «Будет великое множество тех, кто, забыв о своем бытии и имени, будет лежать замертво на останках других мертвецов. Сон на птичьих перьях». Вот сейчас мы и лежим на птичьих перьях. Я хочу встать, очнуться от этого птичьего сна.

– Ты крутой, я сразу это понял, – уважительно кивнул цыган и двинул рукой перед своим животом. – Тот парень-вудуист из Окленда тоже курицу ощипывал, чтобы мертвеца поднять.

Его девушку Максим видел впервые. Высоко убранные в узел волосы текли вороным отливом.

Макс увязался за парочкой. Волны – снежные горы на шелке – стелились к ее ногам. Улыбаясь низкому солнцу, девушка вышагивала чуть в сторону, навстречу волне. Под юбкой раскачивались бедра.

Цыган бросал лабрадору теннисный мяч. Пес приносил его и снова мчался за пущенной вдаль игрушкой. Залетая в воду, собака натягивала радужную тетиву брызг.

Мили через две в небольшой бухточке, образованной двумя скалами, им повстречались полицейские. Между камней навзничь лежала утопленница. Белая блуза, серая юбка, толстые чулки. Зрачки высинены солью.

Максим понял, но не сразу поверил, что присутствует при одном из событий, которые будоражили город всю зиму. После особенно сильных приливов тумана, когда береговая линия, как сегодня, наконец прояснялась, на берегу океана или в горле залива обнаруживали труп. Все тела имели признаки насильственной смерти, чаще всего это было пулевое отверстие. Время наступления смерти определить было невозможно. В океане тела находились два-три дня. И всё бы ничего, всё это можно было бы вписать в одну из множества версий, разработанных современной криминалистикой. Однако ни одно из тел так и не было опознано. И к тому же все мертвецы были одеты в одежду, сшитую в 1930-х годах. Стрижки их тоже были выполнены по предвоенной моде. Создавалось впечатление, что кто-то время от времени избавляется от залежавшегося содержимого холодильника. Двенадцать мужчин и пять женщин (Максим наткнулся на восемнадцатое тело), девяносто три предмета их одежды, одиннадцать пар обуви, десять пар наручных часов и четырнадцать драгоценных предметов были атрибутированы экспертами как произведенные древними модными компаниями, часть которых давно уж сгинула: Dolly Tree, Kalloch, Orry-Kelly, Irene, Edith Head, Miss Glory, Lord&Taylor, Fashion Originators Guild, Brooks Brothers, Abercrombie&Fitch…

Всё это Максиму было известно из уст Барни, который начинал утро с чтения криминальной колонки San Francisco Chronicle и сам иногда бегал в обеденный перерыв к полицейскому департаменту посмотреть и послушать, как дает ежедневное интервью репортерам начальник группы следователей – усатый и едкий Рональд Браун.

Макс взволновался, подался в сторону, к разодетому по всей форме – с бляхой и ковбойской шляпой – малому с пышными усами на слишком молодом лице. Он и вызвал полицию, после того как обнаружил тело на вверенной ему территории пляжа, – и теперь в десятый раз пересказывал, как это произошло.

Пес зашел в воду: какая большая рыба! – но тут же выскочил на берег. Цыган пытался разговорить полисмена. Девушка присела перед собакой на корточки, потрепала по загривку.

Цыган улыбчиво постоял рядом с полицейским, ветер сглотнул его слова.

Цыган швырнул мяч. Пес разинул пасть, напрыгнул, следя за рукой хозяина, и броском влетел в галоп, вытянул морду, вперился вверх.

Мяч летел.

Максим побрел обратно. Он прикрыл глаза, сквозь ресницы под ногами тек, просыхал и снова покрывался отраженным небом песок.

Мяч летел.

Утопленница покачивалась, будто пританцовывала, блики слепили, отсвечивали облака. Бессвязная речь в мозгу Макса настигала будущие следы, подхватывала всё движение пса, в стремительном броске соединявшего концы параболы, взмывшей из крепкой руки хозяина.

Сев в машину, Максим очнулся: «Когда я покину этот город? – проговорил он. – Через год? Завтра?»

На границе воды мячик упруго скользнул из пасти, клацнули клыки – и желтый кругляш зарылся в волны.

Макс думал об этих утопленниках, и его снова завораживала мысль о воскрешении мертвых.

На следующий день он попросил Барни раздобыть прядь волос с одного из трупов. «О, человечище, да как же ты догадался? О, я попробую! Снимаю пред тобой шляпу, человечище!»

Эксцентричный Барни был еще и начинающим иллюзионистом с выдающимися способностями. В его арсенале имелись неординарная память и чутье, гипноз и нейролингвистическое программирование. Потомок казака запоминал порядок карт в колоде, с легкостью сосчитывал пуговицы, гремящие в коробке. На лету срезал подметки. Практиковался везде и всюду, повергая Макса в смущение. Мог остановить доверчивого прохожего и начать расспрашивать его о том, как пройти туда-то, при этом повторяя жесты, с помощью которых жертва показывала ему дорогу. Так Барни устанавливал контакт, ставил нейролингвистические «якоря» на слова cheers, thank you, после чего протягивал пожать руку и тут же убирал, еще раз протягивал и снова убирал, но перекладывал руку прохожего в свою левую руку, тем самым сбивая его с толку полностью, тут же всучивал бутылку с водой – и как бы взамен просил снять часы, отдать ключи от дома и снова брал бутылку, уходил.

Еще у Барни был номер, когда он делал вид, что играет в русскую рулетку, считывая бессознательные подсказки Максима. Он с уверенностью нацеливал револьвер в висок и нажимал курок, а вторым нажатием выстреливал в мешок с песком. Встав, он обнимал Максима, перепуганного до смерти, не ведающего, что прежде он получил от Барни неосознаваемые установки поставить пулю в первое, третье и пятое гнездо.

Нарезав чистые листы бумаги, Барни отворял дверь ювелирного магазина, здоровался с хозяином, просил показать вот это и вот это, брал, вертел в пальцах платиновое кольцо с бриллиантом за четыре с половиной тысячи долларов и говорил: «А где станция подземки? Там?» – он показывал рукой. «Да, там», – показывал продавец, и тогда Барни снова показывал, подтверждая: «Там, да?» И тут он говорил: «Я так боюсь ездить в подземке! Но сегодня один человек сказал мне: да ладно, что ты, просто прими это так, как есть!» – Барни произносил just take it – и протягивал чистые бумажки. Продавец, с мудрым лицом и длинным носом, брал их, перебирал, пересчитывал. А Барни тем временем уходил с кольцом. Впрочем, тут же возвращался и клал его на прилавок – перед всё еще пребывающим в ступоре продавцом.

Но однажды у Барни этот номер не прошел – с тем самым цыганом, который торговал хот-догами у Sea Cliff. Цыган ответил ему, прищурясь: «Что ты мне дал? Это просто бумажка». Барни не настаивал: «О’кей, я дам тебе крупнее». – Okay, I’ll give you bigger… – И протянул пятерку.

Чудеса эти производили на непосвященного большое впечатление, хотя были основаны на элементарных затверженных бытовых повадках: гипноз происходил на лету – на трудноуловимой смене такта, в точке расщепления реальности, где большинство людей теряло управление действительностью.

Эксцентричность Барни находила воплощение и в реальных проектах. Одним из них был фестиваль Янахойя. Он проводился стихийно в южнокалифорнийской пустыне Красных Камней, куда вот уже лет пятнадцать за неделю до Дня независимости отовсюду съезжались самодеятельные и профессиональные художники, которые занимались актуализацией воображения. Билет участника в тот год стоил 145 долларов. Лагерь состоял из палаток, шатров, балаганов и автомобилей и был устроен амфитеатром. В фокусе его была площадка – скина, на которой располагался главный объект фестиваля – двадцатиметровый человек из всяких горючих материалов: досок, соломенных жгутов, высушенных тыкв. На Янахойе принято было передвигаться на ходулях или на особенных повозках, на каких Золушка могла бы прибыть на бал. На фестивале взлетал подвязанный к воздушному шару ковчег, полный голубей, которые рассыпа2лись по синеве белым пухом. По пустыне катались гигантские колеса, внутрь которых мог залезть любой и пробежаться наподобие белки. Вышагивал огромный паук, собранный из металлолома. Ездили фантастические кареты, запряженные огнедышащими жестяными драконами. Время от времени некая замысловатая установка, смонтированная в кузове пикапа, запускала в небо огромные черные кольца дыма. Долго-долго, истончаясь, они подымались вверх в раскаленной лазури. Принцип действия адского самовара состоял в том, что солярное топливо из форсунки, образуя сверкающий конус, впрыскивалось в кольцеобразную горелку, из которой потом вырывался взвихренный сизый локон. По вечерам пульсировало techno, темень пустыни раскраивалась лезвиями лазерного шоу. Там и тут выплясывали жонглеры, они вертели пылающие булавы и кадила. В последний день фестиваля деревянный колосс поджигался и, кривляясь в огненном столпе, подобно горящей спичке, потихоньку осыпался. На Янахойе Барни устраивал живые картины. Гримировал и одевал добровольцев для изображения знаменитых картин – «Ночного дозора», «Сдачи Бреды». Жизнь в фестивальном лагере была замысловатая и нескучная. Карнавальная цивилизация полуголых расслабленных людей, которые занимались чудны́ми ремеслами, использовали невиданные средства передвижения, создавали манекены инопланетян, всевозможных химер и несуществующих животных, забавляла Максима. Ему нравилось жить в чужом незлобном воображении.

В один из дней они пережили пыльную бурю. От самого горизонта, с плоского блюда пустыни, на лагерь надвинулся смерч и объял его тьмой, которая рассеялась только к полудню следующего дня. Пока в лагере царила пыльная мгла, Макс не находил себе места. Он слепо метался по пустынным улочкам, то и дело натыкаясь на безумные механизмы, которые щетинились пучками рычагов и зубчатых колес, или на каких-то немыслимых чудищ с конусообразными головами и выпученными глазами, заостренными ушами и осклабленными ртами; он не представлял, куда себя деть.

Живые картины Барни пользовались на фестивале успехом. Максим убедился в его режиссерских способностях. Барни доносил до актеров исторический фон и суть изображаемого художественного явления. Актеры входили в роль и не спешили снимать костюмы. Группа «Ночного дозора» неожиданно сплотилась во время показов, хотя Барни набирал случайных участников по объявлениям. Они вывешивались на афишных тумбах и на сайте фестиваля, с помощью которого происходила вся координационная работа: оформление заявок на проведение шоу, покупка билетов, бронирование участка под палатку и прочее. «Ночной дозор» еще сутки после показа бурно пьянствовал на марше, так что привлек внимание полицейских, которые патрулировали проулки лагеря.

На Янахойю они взяли девчонок – Вику и Дженнифер, подругу Барни. На фестивале Барни был настолько занят, что нельзя было даже понять, где он ночует; равным образом нельзя было уследить и за Максимом, который тенью следовал за другом, так что Вика и Дженнифер оставались предоставлены самим себе. Несколько раз друзья обнаруживали своих спутниц веселящимися в незнакомых компаниях: однажды они сошлись с труппой лилипутов, другой раз – с канатоходцами.

Когда сгорал деревянный человек, Максиму было грустно. Глядя на столб огня, он вспоминал, как в детстве, в пионерлагере, они гадали: вставляли две спички, символизирующие пару влюбленных, в спичечный коробок и поджигали. Спички одевались в лоскуты пламени и кривлялись: любит – не любит, склонится, обнимет, прижмет, отстранится. С утробным гулом, треском огненный человек, как паяц, пылал и рушился от любви.

Барни жил в дешевом отеле в центре города. Всё его имущество состояло из спортивного тренажера, велосипеда, фотоаппарата и кинокамеры. Максим, оказываясь у него в гостях, дивился незатейливости, с какой Барни подходил к жизни. Сам он затосковал в отелях и в студии на Grant Plaza и теперь снимал комнату в доме, заселенном многодетной китайской общиной.

Теряясь в счете детей, не различая семейного состава своих соседей, он делил со стариком Ченом полуподвал. Если Максим оставлял в своей каморке открытым окно, ночью в него наползал туман – утром трудно было проснуться. Столик, диван, комод, тусклый омут зеркала с чешуйчато, как на рыбе, облупившейся амальгамой скрадывались молочной мутью, сад тонул глубже, полный тающих призраков кустов.

Слышно было, как капли стекали с листьев, то приближаясь, то отдаляясь, – усыпляли.

Наверху, куда Макс поднимался, чтобы разогреть еду или принять душ, кипела общинная жизнь. Этим домиком владели вскладчину несколько семей. Отрабатывая скопом заем, они пополняли общую кассу, в которой скапливалась сумма для покупки еще одного дома.

Раннее утро Максима открывалось широким лицом Чена, похожим на дряхлое солнце. С упрямой улыбкой старик протягивал ему бумажный стаканчик, и в горло стекал ледяной глоток тумана. Макс вылезал через окно и шел умываться. Спустив ноги с подоконника, он видел силуэт Чена, на коленях возившегося с чайничком, из которого веером торчали пальмовые листья – они собирали влагу тумана.

Старик учил его китайской премудрости, охраняющей силу духа и ума, и Максу нравилось смиряться с бессмысленным поучением. Вскоре они вдвоем выходили из машины на смотровой площадке у Форта Майли. В текучем облаке мост проглядывал над заливом. Чен вешал курточку на канат ограждения, Макс закуривал.

Фигурка старика скользила над туманным заливом, кисти вдевались в воздух, кончики пальцев неподвижно настигали ступню, и в открытое окно тела, как в раму, помещался призрак моста.

Наконец старик выдыхал, вытягивался стрункой к незримой заре.

Далеко внизу, под лившимися полотнами тумана, на фарватерном буе разрешался протяжным гудом ревун. Зарядка заканчивалась, Макс забрасывал Чена в Ричмонд, где тот работал в ресторане на улице Clement, оставлял машину и отправлялся в парк. Там он три-четыре часа набрасывал в блокнот свои соображения по популяционной генетике. Дело продвигалось медленно, но верно. К концу лета Максим планировал приступить к реализации модели и уже прикидывал, где подешевле купить вычислительное время.

Чен в свои семьдесят два работал наравне со всеми мужчинами общины: помощником повара, посудомоем. К вечеру их с Максом пути сходились в пиццерии, куда из ресторана перемещался Чен.

Максим видел, как старик ловко управляется с овощерезкой, с замесом теста, как раскладывает на льду овощи – пирамидки стеблей сельдерея, дольки помидор, горки шампиньонов, как мастерски вскрывает банки с анчоусами, как раскатывает в ладонях, раскручивает на пальцах лепешки, плюхает на дырчатые противни, размазывает иероглиф соуса, посыпает моцареллой с щепоткой оранжевого чеддера и кусочками пепперони, вылепляет катышки фарша, бухает противень на ленточную гофру, провожает пиццу в гудящее горнило и, надев рукавицы, бежит принимать скворчащие заказы. Округлым резаком с хрустом раскраивал, смахивал на тарелку, выправлял ломтики – и летел к столу.

Максим однажды спросил Чена: почему он, старик, работает наравне с молодыми? Чен объяснил: для китайца время отдельной жизни бессмысленно по сравнению с временем рода. Эту фразу Макс вписал на форзац своего блокнота с выкладками.

Еще Максим спросил, что за иероглиф всякий раз Чен расписывает на лепешке. «Пишу: “Спасибо, спасибо”», – закивал старик.

Целый день Максим наворачивал восьмерки по односторонним улицам города. Работа была азартная – чем скорей примчишься, тем больше шанс на чаевые.

Город всё четче представал перед ним, полный сумрака и мглистых просветов, захламленных проулков и сияющих провалов, открывавшихся с холмов. Вдали ущелья небоскребов иногда загромождали перспективу, в которой рано или поздно, слепя стальным блеском глади, открывались залив, расческа причалов, набережная, полная машин, лавок, шатровых лотков, толп туристов…

Домой он возвращался за полночь, пробирался к себе через окно. Если не поджидала его Вика, он садился на подоконник, закуривал, глядя в темный, уже бредящий туманом сад. Из скуки он разглядывал в бинокль окна, но без жалюзи всегда почему-то оказывалось только одно. Там человек с бородкой и голым торсом размашисто запрокидывался в кресле-качалке с журналом в руках. Скоро Максим слышал, как за стенкой начинал всхрапывать Чен. На верхних этажах вдруг побрякивали бамбуковые бубенцы, задетые призраком.

Таков был распорядок дня, и никогда нельзя было угадать, придет Вика или нет. Однажды он нашел Вику ослепительно нагой, лежащей на подоконнике. Она вся текла лунным молоком, Макс не знал, куда деться от нее, от ее голых лодыжек, в которых было даже что-то отвлеченное, – настолько совершенна иногда бывает дикая природа.

Он закрыл лицо руками, поняв вдруг, что будет значить для него ее исчезновение.

Глава 8

Из пены

Максиму приснилось, что найденные в океане тела нетленны и суть результат чьего-то неудачного эксперимента по воскрешению. Сон ломает природу реальности, и оказывается, что тела все женские – и сплошь красотки. Оказывается, некая могущественная сила в нынешние эсхатологические времена решает воскресить всех легендарных красавиц, которые некогда проживали в округе. Среди этих женщин попадаются не только пропавшие без вести, но и умершие в старости; нынче они явились в своей юной телесной ипостаси. Актрисы 1930-х годов, светские львицы канувшей эпохи, любимицы позабытых модельеров… Максим перебирает в руках снятые с тел отстиранные и выглаженные вещи – невиданные эти ткани смотрятся новенькими, будто добытыми из машины времени. И вот одна из всплывших утопленниц оказывается – это выясняется при вскрытии – без сердца.

Максим сам ассистирует патологоанатому и видит, что вместо сердца аорты крепятся к гомункулусу, к некоему сгустку мышц наподобие пуповины. Этот сгусток напоминает эмбрион. (Здесь во сне идет перебивка, как в киножурнале, и следует примечание в рамке: «Современная нейрофизиология не способна локализовать сигналы центральной нервной системы, если испытуемый манипулирует этическими категориями. Наукой высказывается предположение, что сгусток нервных волокон, которые обволакивают сердце, несет ответственность за обработку сигналов, сопровождающих нравственные эмоции».) У другой женщины никакого сгустка нет, аорта бесхитростно прямоточно смыкается с веной.

И Максим отлично понимает, что это значит, но спрашивает у кого-то: «Ведь правда, такое существо в принципе не могло существовать?» «Да», – отвечают ему и куда-то ведут под руки. У него возникает догадка, что эти утопленницы – неудачный результат экспериментов по созданию тех самых гомункулусов душ, проба по воскрешению из праха. И тогда становится ясно, что Неживое в преддверии конца времен принимается экспериментировать с живой материей, приготовляется к Страшному суду. И начинает с Красоты, с воссоздания – с явления из пены Афродит…

«Здравствуй, Неживое! Здравствуй, Красота!» – бормочет Макс и просыпается весь в слезах, оттого что Вика тянет его за руку, приговаривает: «Бедненький ты мой, бедненький», – и целует его в глаза.

Максиму в то утро окончательно стало ясно, что он никогда не узнает, куда делась математика из его мозга. «Нравственные видения вытеснили научное мировоззрение, – решил он. – Наука основана на гордости, возведенной в степень тщеславия, на подспудном желании власти и преклонения: вот такие теперь у меня мысли. Но самое страшное другое. Жутко даже помыслить, куда канул весь этот царственный мир, потреблявший столько энергии и страсти?

Куда? Было ли человеческое в этой умственной энергии? Что происходит сейчас с теми наработанными связями между нейронами, со всей операционной и долговременной памятью размером с университет, какой метаморфозе они теперь подвергнуты? Чем будут заняты эти интеллектуальные пространства? Неужели добром и злом?»

Мышление Максиму было необходимо, как дыхание. Если в голове не производился смысл, ему становилось тоскливо, дрожали пальцы, и всё, что было под руками, разлеталось: казнь фантиков, карандашей и скрепок. Математика была спасением, хоть он давно уже оставил чистую науку. Популяционная генетика, которой он занимался, требовала больше грубого моделирования, чем мысли. Написание алгоритмов казалось делом наживным. Смысл программы существовал лишь до тех пор, пока она не была написана. Серьезность дела мгновенно обнулялась, как только Максим добивался корректной работы алгоритма, в то время как математика всегда погружала его в стерильную сверкающую среду твердого смысла. Красота строгости царила в ней, сознание дышало ясностью. От одной мысли о возвращении он замирал, предвосхищая редкое чувство: математическая интуиция создавала в нем форму, в которой действительно могла быть отлита природа нравственности или хотя бы некий чувственный обелиск торжеству поступка.

Когда он размышлял в грамматических связях математического языка – в некоей стремительной структуре, пронизанной лучами интуиции, – он словно бы находился внутри слепящего тумана. Так слепнешь, когда с включенным дальним светом скатываешься в низину, заполненную парно́й дымкой. Иногда, пробиваясь сквозь жемчужную мглу, он вдруг замечал, что тут и там в боковом зрении возникают картины, сцены из самого детства, необязательно яркие, без всякой связи друг с другом. Это могла быть заснеженная скула лесного оврага, рассеченного лыжней, или скальный обрыв на краю затопленного карьера, или дуга морского берега, туша выброшенной штормом рыбины, тучи мушек над ней вуалью…

Однажды, когда пришлось по наитию прибегнуть к этому калейдоскопу, чтобы выудить пейзаж недавнего сна, он понял, что размышление зряче – всё тогда забыл, кроме ощущения смысла, слепленного из ландшафтных складок, линий, полей поверхностных напряжений… Он погрузился в белизну и наконец увидел: заснеженная полость открытой разработки, заржавленная техника на краю котлована, сойка застыла на зубце экскаватора, языкастые синие тени, кусты, как вскинутые руки, карамельный глянец наста. И вот здесь осенило, что сильные мысли – идеи математической существенности, их напряжение – составляют ландшафт, что сознание человека обладает тектоническим свойством сдавленного (чем? – нравственностью, эмоцией?) кристалла…

Напротив, моделирование успокаивало тем, что ток мыслей был похож на дерево, на расцветающий сад. Но девственность эта всегда оставалась нетронутой, никакого плодоношения, никакого празднества плодов и никакой послеурожайной бражки, никакого круговорота озимых – вечность отменяется.

Обычно Макс погружался в работу под звуки японской флейты-дзен. Она кружила и втягивала в ветви, веточки, в чистоту кружев, наполненных чистым небом. Время от времени он автоматически выходил на сайт Корнеллского университета, arxiv.org, на котором с незапамятных времен собирались все препринты по фундаментальным наукам, и бегло просматривал свою тематику, чтобы снова вернуться к проекциям генетического кода. В выходные он мог просидеть за моделированием с утра до заката, когда, опомнившись, вскакивал и перед ужином час носился по парку, будто убегая от себя, настигая, спохватываясь, ускоряясь…

Глава 9

Истребитель

Согласно законам природы, тела, притягивая свет, искривляют пространство, замедляют время. Для Максима любой контур, принадлежащий Вике, – пусть локоть или кисть руки, заложенной за голову, пусть золото щиколотки над белым носком или волна бедра – был настолько особым геометрическим местом линий, что – словно сложный оптический конструкт – задавал искривление мира.

Максим думал о происхождении этого явления и кое-что надумал: «Прозрачные объекты, обладающие оптической телесностью, задерживают и отклоняют пробег света в пространстве. Оптическая суть линии в том, что малая ее существенность постепенно набирает весомость в любовном скольжении взгляда. Контур притягивает в окрестность своей границы свободный пробег оптической оси, пронзающей зрачок».

Дитя математики, Максим по-настоящему ценил только линию. Бинокулярное зрение казалось ему перегруженным изыском перспективы. Объем, глубина, будучи имитацией будущего, казались ему убранством геометрии, скрывающим правду контурной атомарности вещей: так худенькой девочке – великолепному собранию линий, черточек, слабых волн, спадов, углов и взлетов – лучше жить приношением свету нагой, чем рядиться в любую одежду объема.

Происхождение плоскости, преследование проекции, атака на срез движения были его излюбленными приемами узнавания красоты. Ему нравилось схватывать сечения, поверхности ракурсов, без жалости выплескивая из них глубину, словно ополаскивая склянку, чтобы поднести ее к солнцу – глазу.

Несмотря на безбедность, пришедшую вместе с принстонской зарплатой, Макс всегда готов был подработать, копил деньги, был смекалист в бережливости. К тому же лишний доллар в самом деле мог пригодиться, ибо на всё лето он мечтал подвиснуть в Москве – тоска вдруг грубо завладела им. Он думал о матери, о природе своей нечувствительности к ней. Он снова хотел забрать ее в Америку, и в то же время брезгливость, смешанная с болью, одолевала его при этой мысли.

В начале марта вдруг позвонила Вика, сказала, что на выходные есть халтура. Так в его мир вошел Наум, лысый, со стальною планкою усов, весь выпуклый крепыш, рукава засучены, обятянутые в джинсу ляжки атлета врозь буграми. Уже в сумерках он пришвартовал «бьюик» – огромный, как баржа, Station Wagon, 1982, – автомобиль качнулся дважды, когда соскочил на асфальт, рукопожатие деревянного солдата, колечки седины над воротом:

– С Твин-Пикса гарнитур свезем. Сiдай на чайку, хлопец.

Скоро совсем стемнело, они набрасывали петли на холм, Максима укачивало на рессорном валком ходу, икра огней внизу дрожала в бездне марева, сминалась теменью залива. Наум то раскручивал, то закручивал штурвал, мотыльки трепетали в ореолах фонарей; вдруг буркнул «тпру», степенно вышел, гаркнул в раскрытое окно, в котором мужчина обвязывал стопки книжек, жена выжимала губку над тазом:

– Грузить подано.

Кушетку вознесли на багажник, на нее закинули кресло, этажерку, стреножили стропой, стулья и комод впихнули в кузов. Максу выпало идти снаружи, погонщиком удерживая мебельного верблюда под уздцы, затем ускорился вприпрыжку, полетел с горы – глубокий вечер и пустынный город. За костелом, у площади, куда со склонов сбегали улочки, гирлянда проблесковых фонарей плеснула из проулка, оглушила сирена – и вместо того чтобы смиренно сложить на баранке руки, дождаться команды сержанта, Наум распахнул дверь и пошел навстречу ощетинившейся судьбе со вскинутой в приветствии рукой, опуская другую в задний карман за водительскими правами.

Полицейский опорожнил кобуру, припал на колено, взял крепыша на мушку.

Наум сбился с марша, поднял вторую руку, сдал назад:

– Фурнитуру везем, начальник! – захрипел Наум. – Friends are moving, we just help’em[30]…

Максим полночи просидел на кушетке под фонарем, курил, потом накрылся подушками, снятыми с кресла. В город вползал туман. Пьяная компания пересекла площадь, пропала. Костел поднимался шпилями в небо, между ними плыла звезда, пропадала, на верхотуре там и тут ерзали силуэты химер, схватившихся за свои ушастые головы. Какой-то человек, разговаривая сам с собой, скорее всего, под кайфом, промаршировал по тротуару, отчаяние его жестикулировало, не то оповещая о срочном, не то оспаривая. Вдруг вернулся, постоял рядом, не обращая на Максима внимания, – и ринулся через площадь, исчез…

Напарник разбудил на рассвете, на обратном пути сошли у океана, искупнулись, Наум отжался, кляксы песка блеснули на груди, пепел, битое стекло.

Обсыхая, Максим расспросил Наума: «Как живете? Кем работали раньше?»

– Кем работал? – вспетушился Наум. – Воровал. В Одессе воровал, в Умани воровал, в Кишиневе воровал – сахар, триста тонн рафинада. Потом ОБХСС пришло. Я тогда призвал жену: «Рая! Продай всё и отдай адвокату. Пусть вытащит меня, нема уже мо́чи». Рая продала, и я вышел. А когда вышел – наворовал еще больше, – он ухмыльнулся. – Сахар – важное дело! А ты чем занимаешься, хлопец?

– Я хочу научиться воскрешать мертвых, – сказал Макс.

– Медик, что ли?

– Нет, математик.

– А как ты их воскресишь своей математикой? Тут ведь биологию знать нужно.

– А мы потихоньку, – пробормотал Макс, подумав, и погромче раздельно произнес: – Я стараюсь вычислить и представить к воскрешению всех людей, которые участвовали в производстве данного конкретного индивида.

– Молодец, раз стараешься. Главное – добросовестность, – сказал Наум.

Максим по выходным звонил отцу, который иногда был словоохотлив. Говорил он с сыном о многом, но в основном о проблемах своей приемной дочери.

Максим слушал его, и перед глазами стояли лица детей…

Макс всё чаще вспоминал их, как они заигрывались, наскакивали на него, валили на диван и принимались возиться друг с дружкой, совсем, казалось, о нем позабыв, а на самом деле впитав его. Но как только представало перед ним лицо жены или ее силуэт, склоненный над детскими фигурками, тоска улетучивалась. Он позвонил Нине и договорился, что приедет в Афины повидать детей.

– Хорошо. Только ты остановишься в гостинице, – сказала она.

Максим не ответил и повесил трубку. Но потом перезвонил и сказал, что, конечно, он остановится в гостинице.

Не столько из нужды или симпатии, сколько ради того, чтобы поговорить с живым человеком, Наум стал всё чаще брать Максима в компаньоны.

– Надо машину перегнать из Walnut Creak, – сообщает Наум по телефону.

– В воскресенье, в пять, – подтверждает Макс.

В апреле стоит выехать из города, как над головой разверзаются хляби солнца. Он оборачивается и видит облачный столб: опрокинутый котел кучевых – стальных, лиловых и кипенных. Сны города – туманы утр и сумерек – замесили тесто для этих Микеланджеловых ландшафтов, путь вознесения манит и реет, сокрушает обыденность.

В городке, наконец кинувшемся под колеса на гористой дороге, они бредут по лужайке к человеку, стоящему на руках, зажимая ногами баскетбольный мяч. Бородач – лет сорока, в шортах и майке с гербом университета в Беркли, вставший снова на ноги и с постепенно бледнеющим после прилива крови лицом, – охлопывая мяч, ведет их для свершения ритуала дарения в гостиную. Макс принимает стакан с водой, льдинки гремят, стоит только пригубить. Наум отхлебывает из своего, разгрызает лед: хищник в нетерпении, перед прыжком расставил ноги в упор.

Заспанная жена неподвижно пересекает гостиную:

– Привет, ребята! – поясок халата волочится шашкой, Наум прищуривается на бородача, тот церемонно подхватывается:

– Парни, я рад помочь вашей организации. Я уже разослал всем сотрудникам кафедры объявление о благотворительной программе JFCS. Надеюсь, теперь они смекнут, что ваш способ избавиться от старой машины – лучший.

– Тем более, совершив дарение, они получат налоговую льготу, – басит Наум, протягивает регистрационные бланки – и скоро они уже возятся в гараже с заваленным пылью «доджем»; разряжен аккумулятор, накинем провода.

– А вы, парни, чем по жизни занимаетесь? – спросил профессор, залезая под капот.

– Я всем понемножку, – ответил Наум. – А вот этот тип, – кивнул он на Максима, – мертвых воскрешать собрался.

Профессор хохотнул.

– Мертвых людей ставить на ноги? – переспросил он, всё еще посмеиваясь.

– Мертвых людей, – кивнул Макс. – Я придумал, как вычислить ДНК всех тех, кто жил когда-либо на планете. Сейчас отлаживаю алгоритм.

Профессор перестал смеяться и обратился к Науму:

– Поверните ключ, есть контакт?

Мотор завелся. Максим громко спросил профессора:

– А вы чем занимаетесь в университете?

– Я психолог. Преподаю психологию детям.

– Психология не наука, – улыбнулся Макс. – Психология – это форма индивидуального предпринимательства.

На заправке Максим подкачал колеса и спросил, как распределяются эти благотворительные машины; он позарился бы на «хонду» – высокооборотистый движок, управляемость, как у велосипеда. Портик заправки «Шеврон», низкое солнце, долгие тени колонн ложатся на скалу, шоссе закладывает вираж через перевал, закат течет вверху, бери горстями этот золоченый воздух, было тоскливо сознавать, что где-то есть города, полные счастья и горя.

Наум хмыкнул, объяснил: эти машины, даренные синагогальной общине для распределения между неимущими семьями, прибирает к рукам некий барыга, он торгует ими с аукциона, выручка делится активистами соцработы.

Макс задумался:

– Наум, я тебя не осуждаю, но ты больше не зови меня на это дело.

– Щенок! – рявкнул Наум. – Была б у тебя жинка, да дети б кушать просили, учить их опять же, будь они здоровы, я послушал бы, что б ты тогда затявкал.

Макс хмыкнул и сел в машину.

Поток влетел в тоннель, он пошарил по торпеде, ища тумблер ближнего света, не нашел, схватился за руль, тут шоссе пробило гору – и солнце обрушилось в лицо. Макс ослеп – пыльное стекло впитало прямую наводку светила, «дворники» только размазали слезу.

Поставил машину на 25-й авеню, пересел к Науму, тот забрал ключи, отвез его домой, вынул полтинник.

Максим аккуратно скрутил купюру в трубочку, протянул обратно:

– На. Протисни себе в задницу, – посоветовал он, перед тем как выйти.

Максим скучал по выходным, вот почему он не расстался с Наумом. Даже на какое-то время Наум грубой телесностью заселил послесонье – выныривал усатым гопаком из тумана в парусящихся шароварах, кумач развевался и хлопал, разносился, сдавленно полыхал, полоскался; казак (бредни Барни не прошли даром) вновь скрывался во мгле, и вот уже распластался верхом и мчится над дымкой затянутым берегом, впившись зубами в холку, рыча, сжимается, разжимается баттерфляем – паровозным шатуном галопа: всплескивают поводья, хрустят удила, круп коня обливается колесами блеска, ремни стремян поскрипывают от натуги, медь пороховницы пляшет на поясе в заревом луче – солнце щурится над горизонтом. Козар-хазарянин, богатырь Жидовин, пересмешник Давида, скачет теперь казаком от Хопра до Хортицы: возы под ним кружат, выстраиваясь боевым порядком, в оголенных таборах торчат жерди снятых куреней, дымятся костровища, воины Сечи хлопочут с подпругой, ржут кони, свиньи визжат, отдавая дань – по уху с рыла, нанизать, приторочить к поясу: свиной орден османам, прибить ко лбу. Впереди на пути к тучам туретчины кровью плачут местечки, светило закатывается, скрываясь от стона, травой зарастают пороги, еще глухой мессия поворачивает голову на неясный трепет, но, не смекнув, снова погружается в Писание.

Яблоко от яблони, Каин от Каина, свара ненависти и любви кувыркается, карнавал трагедии перепрыгивает с головы на ноги, идет колесом – но недолго, ибо евреи во сне случались и среди запорожцев; Янкель, возвышенный Тарасом из маркитантов: бывало, выступали отдельными отрядами – спасшиеся от гайдамаков, они вставали под защиту русских полков, селились в крепостях; всё это забылось навек, но встало эхом семя есаулов – Казацкер, Мелеховых (Царевых) и тех, что вернулись к вере отцов – Перекрестовых. Казаки теперь жидовствовали открыто, чуть не в строю. Николай I приказал разлучать семьи, детей крестить в кантонисты. Герцен встречает под Вяткой на треть поредевшую колонну жиденят в шинельках, бледные ознобные личики, синие губы, круги под глазами. Звонарь свободы обливается слезами, велит конвойному офицеру беречь детей, тот отвечает, что всё равно до Могилева дойдет половина. Недели через две Наум – не без влияния Макса – бросил перегонять дармовые развалюхи и переключился на водопроводное снабжение. Отныне на выходные обрушивался ливень фаянса, скрип катушечных улиток трубочиста, треск и скрежет пружинной оплетки, вгоняемой в лабиринт водостока. Наум привычно приседает в распоре неподвижного гопака, руки за головой толкают струну по валу шеи, по плечам – в клоаку, трубы ветвятся, рушатся в отвес, разбегаются, схлопываются, как отлитая капелью дробь – в барабан, рассеченный сетками калибра: прииск золоторотцев, по крупинке горсть червонного крушеца́, эмигрантский хлеб и масло.

Судя по тому, как основательно Наум обзавелся оборудованием, визитными карточками, рекламным агентом, Максу месяца на два светила сантехническая будущность. От прочистки засоров вскоре переметнулись к монтажу, одно удовольствие: дома в городе по преимуществу были каркасной конструкции – сняв гипсокартонные панели, они без затей погружались в нейрохирургию водоводных жил: легко монтируемый поливинилхлоридный кишечник и металлопластиковые жилы, анодированные муфты и шаровые краны – во всей этой сосудистой картографии Макс научился разбираться. Он также открыл существование канализационных крыс – тварей, обитающих в коллекторах. Растревоженные пением «ерша», они иногда пробирались по стоякам в уборные: с края унитаза сосульчатый пацюк на его глазах два раза сигал в водяной замо́к проворней пули. На счету их уже было два частных детских садика, автосервис, овощная лавка, пекарня, когда поступил пространный заказ на замену всей системы канализации и водопровода узкого, как пенал, дома: четыре квартиры размещались одна над другой.

«Не природа и не замысел виноваты в гибели миновавших цивилизаций», – думал Макс, стоя внутри разверзшегося скелета: перекрытия, стропила, колонные брусья, балясины, углы перил и лестниц, деревянный этажерчатый планер сверзнулся наискось в пике́, застрял; мощь ячеистых плоскостей, возведшая этажи, пролеты, стояки, коробчатые воздуховоды; чердак, пронизанный солнечным неводом, темнел ущельем купола вверху, там плавала голубая пыль; было тихо, где-то чирикали воробьи.

«Птахи всегда распевают над руинами», – думает Макс.

«Если человек произошел от обезьяны, – шепчет Макс, – то от кого тогда произошли человеческие страдания?..»

Дом этот принадлежал приятелю Наума – купил недорого, потому что здание требовало капитального ремонта. Хозяин – анемичный толстяк, приезжавший на старом, обшелушенном солнцем «мерседесе», – заходил посмотреть на их работу, цокал языком, не замечая Макса, хрипло спрашивал одно и то же:

– Нёма, ты мне скажи, таки я прогадал с этой халабудой или как?

– Хай будет, – сердился Наум.

Дом тем не менее был жилой – в единственной пригодной для жизни квартире обретался съемщик, бывавший здесь наездами, военный летчик Роджер: за горизонтом искрят стеклом берега Бахрейна, авианосная Лапута, аль-Манама, грохочут движки на форсаже, зерцало палубы дрожит и пучится под жалами сопел, струится марево, регулировщик с флажком и в шлеме пляшет тарантеллу, его перекрывает трапеция хвоста, закрылки стабилизатора шевелятся, как стопы балерин на разминке; срываясь с трамплина, истребитель проседает гузкой, стальная рябь вокруг, караваном тянутся танкеры, в столовке снова непропеченная пицца, сны отравлены нефтью, солнцем – то выколотым зрачком зенита, то мартеном заката в полнеба, во сне собака бесконечно лает на горлинку, гудящую в кроне оливы. Раз в два месяца, по завершении вахты, прилетал в Сан-Франциско в отпуск. Хозяин дома хвастался постояльцем: «Ну, Нёма, понимаешь, ихняя жизнь – не наша. Работа тяжелая, нужно отдыхать. Парень – красавец, организм требует смаку. Роджер привозит однополчан, человека два-три, для теплой компании много не надо, все как на подбор: аполлоны. Девочки туда, девочки сюда, отдыхают культурно. Цивилизация! На серфингах катаются. В гараже там посмотри – цельный склад: велосипеды, доски, гидрокостюмы… Какая машина у него там стоит! Не машина – самолет, чтоб я так жил! Вся моя молодость – “москвич” лупоглазый, Светка с Пушки да копченая тюлька, целуй ее в глаза, под пиво на Десятой станции Фонтана…»

Работа приносила хороший заработок: удобно было трудиться на одном месте, не нужно таскать туда-сюда инструменты, притираться к заказчику, вписываться в сроки. Ремонт шел неспешно, хозяин от безденежья не гнал, и главное – Наум, удружая, оставлял Максу ключи от этой фатеры. Он как-то привел сюда Вику, ей понравилось, дом стал их убежищем – они спускались в гараж, где стоял алый «корвет»: щелкнуть выключателем, ослепнуть от пылающего – прапор на ветру – глянца, капот шириной с двуспальную постель, профиль – лонжерон, с затерянным изломом косточки, на бреющем несется к океану. Вике нравилось зажмуриться и растечься по капоту крестом…

Макс заученно разбирал панель, провода искрили, залипали – и вдруг утробный рык пронизывал грудь, живот, спускался к бедрам. Всё тело вливалось в монолит, мурлыкающая ласка купающихся в масле поршней добиралась до костей, втягивала под капот, щека и лоно теплели от прогрева. Скользнув – долгими руками, близостью щиколоток и бедер, – Вика забиралась в кабриолет, гаражная штора подымалась, и они выкатывались в асфальтовую темень, в трассирующие потоки неона, жесткая спортивная подвеска – в виражи входил, как по лекалу. У океана ветрено, людная парковка, метнуться мимо в парковую рощу эвкалиптов, миновать хвойные склоны Пресидио, на мягких лапах въехать в Линкольн-парк, остановиться в индиговой тени, аккорд моста над теменью пролива сквозь листву, наклонить зеркало заднего вида, чтоб полицейская машина не смогла подкрасться незаметно: успеть задраить ширинку, одернуть майку, блузку, подол; но прежде щелкнуть тумблером, надвинуть полость, отвести сиденья, уловить затлевший блеск распутства, откинуться назад, всмотреться, холодея, как в лобовом стекле смеркается свечение миндалевидных глаз, шелк течет по складкам вверх, язык нащупывает шторм пульсирующей жилки над ключицей, напор ласки разводит вальсом телесную волну, валы всё ходят в темени, корабль пристать не может…

Однажды он поставил машину глубже под шатер крон, чуть ближе к склону, чем обычно. Сверху бил прожектор, конус света серебрил с испода замершие листья, растворялся за дорогой над обрывом. Рык мотора стих, лабиринт прикосновений сгустил, взорвал пространство, они боролись друг с другом, будто двойники, соперничающие за обладание телом; как вдруг косность охватила ее, всмотрелась снизу вверх по склону. Прильнул и он, оторопел. Кто-то сверху вглядывался в них, одной рукой человек держался за проволочную ограду, истощенное, напряженное лицо, просящий взгляд… Максим не сразу осознал, что не видит его глаз, но в позе силуэта, с отведенной, оглядывающейся назад рукой, – в самом этом предстоянии пространству было что-то молящее, непонимающее, и в то же время простодушно непреклонное. Он смутился, но явственность подглядывания взбесила, вот эта открытость – а может, просто старый человек, бессонница, с парковки вышел прогуляться, и в старческом ступоре, никак не в силах сообразить, что там такое происходит, невиданное, молодое дело…

Макс слышал разные истории о подобных типах, случалось и так: Вика, например, не выносила лифтов, по всем лестницам всходила пешей, потому что в детстве в подъезде питерской высотки на улице Жени Егоровой очкарик с портфелем вошел за ней, нажал на «стоп» на середине шахты и расчехлился напоказ… Извращенец не уходил. Вика закурила. Хрипло сказала:

– Валим отсюда.

Макс кое-как управился с джинсами, метнулся вверх по склону, поскользнулся, рванулся еще – и от земли лицом к лицу столкнулся.

Белый как полотно, в больничной робе… За ним – груда тел, все белые-белые, ничком и навзничь…

Фонари подсветки заливали мемориал памяти жертвам Холокоста: стена углом, тела, один оставшийся свидетель.

Теряя равновесие, Макс схватился за ограду. «Паучки» на проволоке вонзились в руку. И вдруг, подражая, выпрямился, отвел руку…

Летчик словно вышел из стены гаража. Они уже расположились в «корвете», открыли пиво, звенел и раскачивался Стив Райх: Different Trains проносились гудками в Нью-Йорк по динамикам справа налево, как вдруг перед ними предстал человек с выбившейся из джинсов рубашкой и ополовиненной бутылкой Black Label, которую держал, обхватив кулаком за горлышко. Он прислонился к притолоке, влажно заблестел исподлобья, поднял большой палец вверх, кивнул, затянулся сигаретой, прижатой фильтром к горлышку, ударил ногою дверь, выпал на ступеньки, повесил голову, закачал ею под музыку: твердые губы пробовали воздух.

Поезда пролетали мимо полустанков, Макс приуныл.

– Правда, классная тачка? – летчик скользнул животом на капот, приложился щекой, глянец затуманился у губ. Дурнота на несколько мгновений опростила породистое лицо.

– Ну, что за шняга, – протянула Вика.

Летчик простонал, отжался и выпрямился.

Надежда, что бедолага проблюется и утихомирится, улетучилась. От беспомощности Макс посмотрел на мыски своих ботинок.

Пилот нырнул к нему вплотную.

– Вот ты – ты – чем занимаешься по жизни? – он ткнул его пальцем в грудь. – На что у тебя стои́т?

– Я хочу воскресить мертвых людей.

Пилот закачался еще сильней.

– О! – воскликнул он. – Ты хочешь поднять всех убитых?

– Вообще всех. Всех, кто когда-либо жил на Земле.

– Молодец, – пилот ударил его по плечу. – У тебя получится. – И пилот обернулся и подмигнул Вике. – Слыхала? Твой парень хочет всех вылечить. Отличный выбор.

Вика стояла, сложив на груди руки.

Вдруг пилот воспрянул, как зомби, мгновенно оклемался, нырнул за руль.

Кланяясь, наконец попал ключом в замок зажигания, теперь пилота следовало вынуть из-за штурвала: твердые бицепсы, вздувшиеся жилы. Макс склонился над ним, пытаясь оторвать от руля, не дать выехать.

Вика метнулась наверх, в квартиру, за друзьями, чтоб помогли управиться с воякой… Дверь настежь, раскиданы подушки, одеяло, выпотрошены сумка, чемодан, на ковре блестит мокрая серф-доска, на рыбьей ее плоскости стоит стакан, бинокль, пустая бутылка, тают кубики льда, всё припорошено чипсами.

Слетела вниз: летчик за грудки вжимал Макса в стену.

– Скажи мне, парень, – прохрипел пилот. – Ты катался на моей машине?

Макс кивнул.

Летчик удовлетворенно приложился лбом к его плечу. Отпал.

– Тебе понравилось? Скажи мне, ты получил удовольствие, когда катался на моей девочке? – вопросил он, трагически насупив брови. Родинка на щеке смягчала его облик.

Макс кивнул.

– Да, получил, – подтвердил пилот. – Вот это я и хотел услышать. Да. Вот это. Ты получил у-до-воль-ствие от моей ласточки. Ты использовал ее! Вот то-то и оно, чувак. Вот то-то и оно.

Пилот раскачивался так, что ему приходилось циркулем переступать, чтобы не потерять равновесие.

– Значит так, чувак, ты покайфовал, а теперь покайфую я, – пилот перелетел через гараж по диагонали, ударил пальцем в грудь. – Ты отвезешь меня на O’Farrell. Я покажу тебе кое-что. Тебе понравится. Я сказал, – взревел пилот, тыча в Макса бутылочным донцем, – я сказал, тебе понравится!..

Вика не бросила – улыбка забрезжила в зеркале заднего вида, на ее тонком лице, в этом неуловимом, никогда несоставимом треугольнике печали, лукавства и бесчувствия.

На светофорах пилот тянулся руками к пешеходам – то что-то орал, то мрачно затыкался, прикладывался к горлышку. Макс старался занять левый ряд, не встать первым на стоп-линии, пристроиться сзади…

Разлинованный кварталами город понесся снизу им навстречу, потянулся с залива, как невод, – что за живность поднимет он с затуманенного сумеречного дна? Макс всегда опасался этого странного, праздничного с виду города – и особенно был настороже, когда спускался в опустошенный сумерками центр: громады небоскребов ущельями обкладывали небо, на стоянках царила пустота, лес парковочных счетчиков вдоль панели, в нишах бомжи устраивались под ворохом газет на ночевку. Туман входил в город, облизывал, распушал фонари. Гуляя здесь, он не раз вдруг срывался на бег – скорей наверх, к жилым местам, заскочить в магазинчик, отогреться под электрическим светом… Барни пугал его – опасно бродить ночью в центре: раз-два – и навстречу выбегает перекошенный человек с топором, заламывает руки – и вдруг рубит тебя по плечу; а пока ты ничего не соображаешь – боли пока нет, только немота у ключицы, – торопливо обчищает карманы, двадцать баксов Христа ради. Барни требовал всегда иметь в загашнике двадцатку, как раз на такой случай – индульгенцией искупить живот свой, расписывал обычаи того или иного квартала, как лучше обойти: по часовой стрелке или против. Город – квадрат всего семь на семь миль – был топологически сгущен, в нем маячили «волчьи ямы», омуты пространства: оступиться в них – как в приоткрытый люк. Весь центр испещряли трещины: сто-двести метров могли отъединять злачный смерч от заводи туристического уюта. Когда в пиццерию влетели двое туристов – муж и жена, избитые (красные скулы, разорванные майки), ограбленные (видеокамера, сумочка), Барни вызвал полицию, принес пакеты со льдом и вознегодовал: поделом, кто ходит здесь с закромами напоказ?

Еще издали пилот стал орать, ему отвечали. На углу Tailor и O’Farrell всполошилась стайка проституток. Они поворачивались на каблуках, хватали друг дружку за руки, шипели: «Я первая!» – «Нет, я!» Торчали они здесь и днем, но поодиночке; три из них уже примелькались Максу. Улица O’Farrell служила трактом, ведшим от океана в центр, или к мосту через залив, к тому же он часто здесь разъезжал – и на доставке, и с Наумом… Девушка нагибалась к водилам, поджидавшим светофор, что-то им говорила, иногда подсаживалась сразу или призывала сестричку, дежурившую в китайском ресторанчике на другой стороне улицы… То напомаженные, то простоволосые, но всегда в обтянутых трико или мини-юбках – леопардовых, бархатных, валики жира на затянутых боках.

«Самые красивые всегда толкутся не на O’Farrell, и не на Grant, и тем более не на Vallejo, – учил Наум, – а у паба на углу Ларкин и Гири. Только ты смотри, не ходи туда – это трансвеститы, они тебя самого трахнут!» – ржал напарник.

– Амина! Амина! Иди сюда, моя девочка, – зашептал пилот.

Навстречу выступила фигурка – темненькая, крупный носик, коротко стриженная, еще подросток, но с полнеющими бедрами, в сетчатой блузе с люрексом, лицо нежное, дерзкая улыбка сквозь испуг, темный пушок над губой, оливковая кожа. Она подошла, приобняла пилота, тот сгреб ее за шею, поймал губы…

– Смотри, кого я тебе привез! Гляди, гляди, вот этот чувак умеет воскрешать людей.

Девушка улыбалась.

Далее – подняться по зыбучей лестнице, прокуренная драпировка, одна лампа на три пролета, сесть в продавленные кресла, отпихнуть завилявшую в ногах голодную кошку, вздрогнуть от затарахтевшего холодильника, пыльные окна выходят в слепую щель между домами, по запотевшей трубе стекает струйка. Крякнула рассохшаяся дверь, гнилой орех раскололся – и Макс с Викой, которые сидели в холле, как у врача в приемной, разглядели в спаленке: вся она лежала, разметанная, глаза в потолок, уже не было сил бояться. Пилот реет над ней одетый, распоясанный, свисает ремень, в руке десантный нож, дрожащее острие обводит брови, глазницы, ставит крест на лбу. Амина, вскормленная солнцем Курдистана, три года назад бежала с мужем из Раньи в Турцию: две тысячи долларов с носа отдать проводнику за переход границы с Ираном, провести семь ночей в горах, похоронить старика, шедшего к сыну в Ливерпуль; обморозить пальцы, спуститься в долину Вана, услышать вдогонку трескотню АКМ, посыпаться с обрыва; провести ночь в амбаре у подножия Арарата. Две двести с носа вместе с двенадцатью соотечественниками отдать за удачу: восемнадцать часов болтаться в давке – в потайном отсеке фургона добраться до границы с Грецией, быть пойманными, ограбленными, избитыми турецкими солдатами, снова вернуться в Стамбул, две недели ночевать в заброшенных домах, остерегаться стай бездомных собак, побираться на базаре, поджидать перевода денег от отца Азада, состоятельного лавочника, снарядившего их в дорогу; переплыть потом реку Эрген на надувных плотах, потери: соскользнувший на порожке паренек тянет руку из стремнины, залитая водой гримаса, уже перхает, но не повернуться от тесноты и страха, весло не достает. Дальше? Дальше последовать за проводником-эпилептиком (шрам через пустую глазницу рассекал трегубое лицо, во время припадка разжать ложкой зубы, вставить в оскал крошащийся камень), пять дней под дождем прятаться в лесу у Тесалоники, наконец залезть в грузовик, улечься друг на дружку плашмя, прибыть в Афины, зависнуть на четыре месяца, Азад работал грузчиком на овощном базаре, спали там же на ящиках, шарахались от крыс. Затем в Патрах заплатить пятьсот, тайком от водилы спрятаться в фургоне, стоявшем в очереди на паром, заблевать потемки, погибнуть от морской болезни, в Италии застучать, замолотить в кузов, увертываться от монтировки шоферюги, молить о пощаде. На поездах – в Рим, оттуда в Париж, сойти в Кале, не найти в городе никого из курдов, ночевать в доке, утром забраться под фуру, прибыть паромом в Дувр, спастись от пограничников, выехать на шоссе, заорать от страха над помчавшимся под спиной дорожным полотном, впиться в балку от тряски и, когда грузовик замедлит ход на тягуне, соскочить первой, покатиться в бетонный кювет, увидеть, как Азад вдруг цепляется брючиной за штырь, одной ногой бьет в асфальт, подталкивает себя вверх, вскидывает руку, чтобы втянуться обратно, но тут грузовик переключается на пониженную передачу – и рывок стряхивает его, фура подпрыгивает, тело складывается, бьется, бьется, извиваясь, подтягивается на руках к обочине, отдается конвульсиям. Амина кидается под попутку, по госпитальному коридору бесшумно катятся носилки. Перелом позвоночника, разрыв внутренних органов, она закрывает мужу глаза, теплые веки, у медсестры на запястье татуировка мотылька. Она сидит в холле, с прямой спиной, утром за ней приходят полицейские и два бородатых мужика из Международной амнистии: три месяца в приюте, суд, отправка к дальним родственникам Азада в Денвер, работа на заправке, сбежать с дальнобойщиком, полгода колесить по стране, осесть в Сан-Франциско.

Теперь с подружкой-филиппинкой за пять сотен снимает квартиру, спят в одной постели. Ржавые потеки на потолке слагаются над ней в косматого дядьку с высунутым языком, он выглядывает из-за головы Роджера.

Амина тянется, дрыгает пятками – лучше видеть этого кривляку, чем белые зенки пилота, ее воротит от перегара. Роджер должен уснуть, шевелиться нельзя: если нож соскользнет – вытечет глаз. Достаточно ли страха в ее зрачках? Роджеру нужен ее страх, он пришел только за этим.

Вика вышла из оцепенения, взвилась, но Макс схватил ее за руку, огляделся: стол, пластиковый слон под попоной, рулон ковра в углу, метла, пустые бутылки, цветочные горшки, – чем бы ударить ловчей…

Пилот взвел руку, дрогнул всем туловом, нож затрепетал в спинке кровати.

Он повел ладонью, разглаживая воздух, завыл, заревел – зенки его залил небосвод, белесая муть, простреленная воронкой слепящего блика, поплыла, закачалась шкала навигации, выставились кружки целей, заерзали, пропали, побежали строчки системных сообщений: два штурмовика A-10 Thunderbolt барражируют зенит у места впадения Шат-аль-Араб в Евфрат.

Роджер отвалился от девушки, сел на краю, зашел ладонью, салютующим локтем над ее телом-ландшафтом, пальцем другой руки провел между холмиками грудей:

– Это дорога, – кивнул пилот. – А это, – он растопырил пальцы. – Это наши цели. Четыре грузовика. Вот так, гуськом, – рассек он грудь Амины. – Вот так машины движутся к городку, вон под той горой у горизонта, – Роджер обвел мизинцем темный сосок. Амина закусила губу и отвела глаза.

BOBOV25. Эй, эй, BOBOV26, ты видишь транспорт в восьмистах метрах к северу от диапазона огня?

BOBOV26. Четыре грузовика, идущие по направлению к деревне?

BOBOV25. Понял. Вижу несколько машин. Две похожи на радарные кунги, другие – какие-то зеленые грузовики. Не могу точно определить тип. Может быть, «ЗИЛ157». Но постой, постой, вроде бы у них сверху оранжевые панели. Есть тут у нас дружественные силы?

BOBOV26. О’кей, понял. Вижу несколько грузовиков. И еще вопрос. Там эти оранжевые бляхи. Ты их видишь? Может, это наши парни?

BOBOV25. Понял тебя. TAMILA HOTEL сообщил – район свободен, наших тут нет. Это не плашки. Это ракеты. Они сейчас готовятся пульнуть по нам.

BOBOV26. Ты уверен? Требуется визуальное подтверждение.

BOBOV25. Понял. Сейчас гляну.

(Шкала и солнце уходят вверх. Заваливается горизонт. Набегает, утолщается дорога, четыре машины пылят по ней, вздымая хвост кометой. Снова опрокидывается небо.)

BOBOV25. Короче, это ракеты. Я точно тебе говорю.

BOBOV26. Понял тебя. Какого типа ракеты?

BOBOV25. Какая разница. Когда они полетят, нам уже будет всё равно.

BOBOV26. Понял. Я им покажу.

(Лесенка шкалы осыпается. Набегает земля. Желтая муть пронзается пунктиром. Две очереди из противотанковой пушки белым огнем рассекают корпуса. Экипажи британского разведывательного конвоя покидают загоревшиеся машины, капрал Вордсворт остается на месте, убит в голову. Штурмовик заходит на второй круг, атакует с пятисот метров; солдаты по-пластунски пылят прочь от обочины.)

Пилот бьет Амину по лицу, еще. Тянется к бутылке, обращается к ней, плача:

– Мы в тюрьме, чувак.

Запрокидывает бутылку.

– В тюрьме. Эй, BOBOV25? Ты меня понял? Мы в тюрьме.

BOBOV25. Я сейчас сблюю.

TAMILA HOTEL. BOBOV25, BOBOV26, прекратить огонь. Задание аннулируется. В вашей зоне дружественные войска. В вашей зоне дружественные войска. Возвращайтесь на базу. Как поняли?

BOBOV25. Черт. Черт. Черт.

Рыдая, Роджер снова лезет на Амину, тянется к ножу, девушка выскальзывает, он хватает ее за щиколотку, забрасывает на тахту.

Макс отнял от крана полную бутылку из-под бурбона, зажал горлышко пальцем, влетел в спальню, от удара пилот ткнулся ничком, замер, бутылка осталась целой. Сгрудил его под душ, включил холодную воду, через полчаса из-за двери послышался стон. Когда прочухался, был смирен, Макс стащил его вниз по лестнице, сам промок, залил салон в машине.

Так и подружились.

На той же неделе Роджер слетал в Вашингтон: апелляция родственников капрала Вордсворта была отклонена.

Время от времени пилот звонит Максу, зовет на пляж побегать или поучиться серфингу. Роджер в черно-желтом гидрокостюме, похожий на лягушку, безнадежно ловит волну метрах в семидесяти от берега: вдруг вскочит вприсядку, побалансирует, сорвется. Замотанный волнами, замерзнув, он выбирается на пляж с доской, отстегивается от тросика, снимает гидрокостюм, осматривает ногу с синяком в пол-лодыжки, прыгает, вытряхивая воду из уха, и, чтобы согреться, вынимает из сумки бумеранг. Он ловко бросает его над головами прохожих, полированный эллипс рассекает ветер над пляжем. Он швыряет его раз за разом. Собаки срываются в преследование рогатой палки.

Пилот снова и снова ловит бумеранг, в последний момент приседая в прицел, отталкиваясь в точном броске. Всё сильней и сильней разводится дуга над распаханным прибоем закатом. Бумеранг возвращается. Летчик зашвыривает бумеранг в волны всё с большим остервенением, хромает, но подымается, швыряет, снова ловит, подволакивая ногу для прыжка, уточняя, подгадывая возвращение. Но вот он спотыкается, испуг передергивает лицо: теперь он не ловит, а увертывается, ныряет головой, бумеранг вонзается в песок, рассекает бровь.

У Роджера из глаз брызжут слезы, он размазывает кровь по лицу. Крови очень много, она хлещет – из небольшой совсем ранки.

Лицо постепенно превращается в собственный негатив.

Глава 10

Victoria

Рассуждая о том, куда подевалась – и подевалась ли? – математика из его мозга, Максим записывал наброски воображаемых диалогов с собеседником, которого условно называл World.

– Hello, World!

– Hi, there!

– Разве философии не пришел конец? Ведь даже теология нынче способна черпать смысл из математики и теоретической физики – настолько эти дисциплины стали фундаментальны.

Мне нравится говорить о смысле в чистом виде, о чистоте его производства. Поверьте, в математике столько тайн, столько интересного, она так много говорит о человеке, о его сознании, что никакая философия с ней не сравнится.

– Обычно границей между мышлением машины и человека считается самосознание – способность воспринимать самого себя как существующего отдельно от мира. Но сейчас становится ясно, что самосознание – недостаточное условие для мышления. Мышление – это динамический процесс, который невозможно запрограммировать на кристалле. Скорее всего, работа мозга подобна эволюции иммунной системы. Мозг анализирует многочисленные внешние сигналы и создает новую информацию, а не только оперирует существующей.

Когда человек растет и развивается, связи между нейронами мозга образуются, перестраиваются, уничтожаются. В результате формируется гибкая адаптивная система, которая справляется с огромным числом постоянно возникающих задач. Следовательно, искусственный сверхмощный разум следует строить не на твердом кристалле, а на живой плоти, на разуме как таковом. Евгеника – детский лепет в сравнении с этой идеей. Так как эта идея выполнима. Возможно, верные чипы можно строить на ткани мозга, помещенной в живительную пробирочную среду.

– Вот это очень тонкий момент – смысл эволюционирует при определенной доле случайности выбора, совершаемого интеллектом. То есть динамика всегда требует подлинной случайности, которая принадлежит скорее озарению, чем вероятию.

– Иными словами, кристалл кремния должен заменить сам мозг. В принципе, глобальная сеть как раз и обеспечивает такую многопроцессорную систему, которая в качестве вычислительных звеньев естественным образом может использовать разум людей. Но для полноценной эффективности такой системы необходимо разработать корректный интерфейс взаимодействия – если не сразу на клеточном уровне, то пока что на макроуровне зонной карты мозговой активности.

– Еще раз. Человек – его сознание, его устремление к языку истины, к развитию и совершенству или, напротив, иное – его метания, падения, ничтожество и бессмысленность, жестокость и безумие – всё это устремлено, обязано вектору целеполагания, хотя бы потому, что язык есть мера времени, а вечность всегда ближе к истине, чем что бы то ни было, по крайней мере как результат она ближе.

Еще раз: человек – весь человек – есть слово и язык, которым живое говорило бы с неодушевленным. Но всегда нужно помнить, что язык есть разбавленная, растворенная материя, и существенность вещества влияет на человека-слово, поскольку он и есть посланец – часть языка образа, помыслов, жизни, стремлений, смеси будничного и святого. Смысл – это продукт языка, которым Господу возвращаются приношением человеческое достоинство и слабость, святость и немощь, сила и бессмысленность…

– Итак, если мы часть природного мира (как подсказывает наш клеточный состав), если одушевленное есть один из видов неодушевленного, тогда случайность присуща и веществу. «Сотворить» и есть попытка вещества выразить себя. Нынче даже бактерии можно использовать как накопитель информации.

Японским ученым удалось вставить в геном распространенной почвенной бактерии Bacillus subtilis искусственную цепочку ДНК с информацией, кодирующей общую теорию относительности и дату ее открытия.

– Человек скукоживается, становится всё более вычислим, пригоден к фиксации. Всего через двадцать лет будет создано устройство, способное запечатлеть и сохранить каждое мгновение жизни человека.

– На смену мозгу спешат пчелы.

Вообще, почему геном – не речь? В начале было слово, и слово это было – «геном». Слово постепенно становится сверхъобъектом современной науки. Не исключено, что лингвистика и философия языка в будущем станут началом новой великой теории языка, которая воспримет в себя и объединит все фундаментальные взаимодействия. Эта гипотеза только с виду выглядит фантастической. Мысль о теории языка как о долгожданной единой теории поля – то есть о теории, объединяющей все фундаментальные взаимодействия, – достаточно трезвая. Она, эта теория языка, должна наконец объединить живую и неживую материи, поместить их в структуру взаимного дополнения. Цепочка может замыкаться так, например. Законы природы – это грамматика, согласно которой происходят события физического мира. Сейчас (не только благодаря возникновению квантовых вычислений и работам Пенроуза) постепенно становится ясно, что законы Вселенной сильно зависят от законов разума. Кроме того, возможность разума предъявлять теории, описывающие и предсказывающие события реального мира, и есть доказательство существования Всевышнего, который сотворил наш разум по образу и подобию своему. Таким образом, происходит состыковка штудий и Витгенштейна, и Геделя с законами физического мира. И вот если сюда добавить наш новый объект-слово – «геном-речь», то цепочка замыкается, потому что «законы речи», «грамматика генома» определяются физико-химическими процессами. Грамматика генома определяется на уровне фундаментальных взаимодействий, на основе которых идут внутриклеточные процессы. И в то же время геном устроен согласно законам речи. Вот она, смычка. Я давно думал, что Витгенштейн с его гипотетическими элементами – атомарными фактами относительно объектов мира, – вроде бы совершенно не относящимися к действительности, пытается сформулировать что-то справедливое. И теперь, кажется, становится ясно, что он оперирует внутри генома-речи. Хотя бы условно. Вот там, среди аминокислот, где-то и находятся элементарные объекты мира-речи. В общем, нам надо еще крепко подумать и получше всё это сформулировать. Ибо это не слишком бессмысленно. Тщетные попытки достичь полного описания законов природы обязаны были подключить наконец законы живого, которое красиво исчерпывается своей квинтэссенцией – геномом-речью.

Максиму сложно было отличить Викину любовь к бабушке от ненависти.

Бабушка была безропотна, но одним только жестом могла остановить раскаленный словесный поток внучки, вызванный, скажем, неправильно приготовленными сырниками («Ты что, забыла, я не переношу изюм?») или тем, что бабушка сама сходила в супермаркет («Доктор запретил тебе таскаться по жаре!»).

Бабушка старалась тихонько оправдаться, но могла и ударить внучку по губам.

И тогда Вика замолкала, как будто только того и добивалась.

Однажды Вика рассказала Максу, что ее бабушка где-то хранит сокровища.

Родом из украинского местечка, в двадцать лет она осталась сиротой – всю ее семью расстреляли немцы. Выжила потому, что училась в Ленинграде и после сессии в июне 1941 года отправилась с подругой в Крым. Войну она провела санитаркой на фронте, ничего не зная о судьбе матери, отца, трех сестер и двух братьев. Семейные драгоценности, собранные несколькими поколениями ее предков, хранились в тайнике, устроенном в подвале их дома. Местонахождение тайника ей как самой старшей было известно. После войны она ездила на пепелище и вернулась не с пустыми руками. Вика убеждена, что камни бабушка перед отъездом проглотила, а золото распределила по дальним, тоже отъезжавшим родственникам – не безвозмездно, конечно. Откуда она это знает? А с чего бы еще бабуля сразу после приезда в Калифорнию стала навещать родственников, которые прибыли раньше в Бостон, Нью-Йорк, Атланту, Израиль?

Вика украдкой искала сокровища по всему дому. Иногда она говорила:

– Смотри, ба, вот помрешь, а меня без наследства оставишь, бедняжечку.

– Всё зависит от твоего поведения, – слабым голосом произносила бабушка.

Вика никогда не включала свет. Она ждала его, покуривая на подоконнике или уже в постели. Раскланявшись у двери с Ченом, Макс входил в темноту и сантиметр за сантиметром ощупывал край дивана, подвигаясь к стене. Под руками у него высвечивался и вдруг оживал телесный контур. Он принимал шутливый толчок – и опрокидывал ее с мрачной радостью обратно…

У Вики взрослые руки: он прижимает их к губам – трогает загрубевшую кожу, синеватые жилки, гладит аккуратные ногти – и вспоминает мать, погружается в мучительное неразделенное ощущение теплоты.

Город полон акварельных запахов – легких, водянистых, взвешенных туманом. Пахнут фасады, камни, пинии, земля в парке, бриз, асфальт, стекла витрин, помытая чашка – но уловить эти запахи можно не впрямую, а только воспоминанием, уже вдали от полотна залива, океана, неба, холмов; отвернувшись или закрыв ветровое стекло, различить на губах горьковатый налет нецелованного бриза… Запахи эти не поддавались называнию, но обладали общим вкусом водянистости, и кожа Вики пахла водой, упруго бегущей по груди, плечам, сбивавшей с ног, или проточной. Она пахла неуловимым течением, в котором никак нельзя было остаться, которым нельзя было напиться вдоволь, как невозможно надышаться, высунувшись в люк машины на скорости: Пятое шоссе, дорога на Лос-Анджелес – холмы полупустыни, от горизонта до горизонта ни одного автомобиля, пустить разделительную между колес, врубить Роберта Планта, Mighty Rearranger, и, упершись босой ногой в нижнюю дугу руля, выпрямиться в прямоугольник слепого неба, задохнуться горячим ветром, сухими глазами обжечься табличкой: «Следующая бензозаправка через 56 миль», нырнуть вниз – глянуть на уклон стрелки бензобака, ударить по тормозам…

Можно лишь эфемерно нагнать оглядкой – она всегда для него была воспоминанием. В присутствии Вики он выпадал из времени, его кружило, мутило, даже лежа с ней рядом, даже слыша всей кожей ее дыхание, он рушился от невозможности остановить, остановиться.

– Гуттаперчевый ты мой мальчик, – вырвалось у Максима.

– Да, я – смертельный номер, – вдруг взметнулась Вика.

– Что ты имеешь в виду? – встревожился он.

Вика не хотела отвечать.

Он повторил, с нажимом:

– Что – ты – имеешь – в виду?

Вика отвернулась, но потом вдруг встала на постели и с вызовом отвечала:

– А то, что я и женщина, и девочка. И мальчик, – с вызовом ответила она и нырнула под одеяло.

И вдруг он понял, что больше всего в жизни любит смотреть на нее. Но прямой взгляд слепил, и то, как она двигается, все ее гибкие, ломкие линии складывались в мучительный лабиринт, в котором, будто под прикрытыми глазами, он чувствовал свой возвращенный взгляд, в котором заходилось сердце и прерывалось дыхание, он видел, как она текла в его близости, и влачился за ней всем существом Мог весь день помнить только одну ее позу, сочетание углов локтей, длительность бедер, лодыжек, полоску плоского живота, мучительной плоти, желанную, как горизонт; застывал, чувствуя под рукой ее стан – тонкую прямую спину, поясницу, к которой, обмерев, прикоснулся утром ладонью, – и казалось, что она вся, всем станом вместилась в это прикосновение, ладонь хранила весь сложный, трепетный склад косточек и сухожилий, череды мягкостей, хранила всю ее, без остатка.

Он чувствовал, что ежеминутная готовность принять ее, обнять, погрузить в себя, как самую желанную ценность, всегда так взвинчивала его силы, как это происходит с солдатами перед атакой, когда весь мир сжимается до отдельной от «я» – доступной рукам, поступку – сути. Так человек в иные мгновения превосходит Вселенную – и величиной смысла, и физической ценой своей природы. Так тело ищет возвращения души… Так происходит, когда молекулярные связи органического вещества настолько оплодотворены силой существования, что вся энергия Вселенной – миллиарды парсеков звездного термояда, коциты черных дыр и пекло сверхновых, – не может сравниться с внефизической, уничтожающей саму физику с ее законами – одушевленной мощью человека. Так воинство филистимлян и столпы язычества оказывались бессильны перед божественным вожделением Самсона.

Будучи балетного склада – точеная, гибкая, – Вика обожала вальс. Когда была в настроении, но чаще – под кайфом, – начинала кружиться, и Максим, хоть и не умел, но, чтобы как-то охранить ее, подхватывал и вращался вместе с ней. И она не замечала его, летела с широко раскрытыми глазами – в парке ли, в комнате: со стороны это выглядело бы романтическим счастьем влюбленных, но вблизи очевидна была болезненная странность. Вся его любовь была этим вальсом: бессмысленно – не о нем – счастливые глаза возлюбленной, и он – взлохмаченный, неуклюжий, переминающийся невпопад перед этой тонкой, совершенной пластикой тела… Он всё время стремился к ней – и не мог достичь. Она спала с ним так, точно была не против, – не это приносило ей в жизни удовольствие; в то время как он умирал над нею.

Вика временами была спазматически говорлива. Особенно она обожала болтать в постели – обо всем, включая своего кота, который прошел с ней через все перипетии – и голод, и безнадегу начала 1990-х. В те времена опустевших помоек Вика не столько заботилась о себе, сколько о коте и даже помышляла о том, чтобы выставить себя на продажу у Гостиного Двора, ибо дома сидел голодный кот. И вот теперь, когда кот умирал, она носилась с ним по клиникам, не спускала с рук и не верила ни одному врачу. А Максим ездил с ней вместе и был при ней нянькой. Кот уже не мяукал, а только хрипел.

Коту шестнадцать лет, его зовут Винсент. Вика своей любовью не отпускает его и заставляет мучиться. Ночью она решается, и они везут кота в скорую ветеринарную помощь, где усыпляют. Надо похоронить его. Они едут на Тахо. Еще темно. Непростая горная дорога. Винсент лежит в коробке из-под обуви, поставленной под заднее стекло. Из-за набегающего света встречных фар длинные тени скашиваются в салоне, сокращаются, съеживаются, пропадают – и Вике кажется, что Винсент шевелится, пробует вылезти. Она дважды останавливает машину, кидается к коту, ощупывает его, заходится в истерике. Максим молчит.

Утром они дожидаются открытия лодочного проката. Сложив мокрые весла, Максим проволокой приматывает к задним ногам кота голыш размером с баранью голову и опускает его в потеплевшие от зари воды озера. Встав на задние лапки, кот уходит ко дну.

Глава 11

Мост

Чен исполнял роль шута общины. Женщины иногда подкармливали его – то лапшой, то печеным кальмаром. Один раз дети подложили старику в лапшу стручок кайенского перца. Чен прыгал и дышал, как дракон, поводя шеей, которая неправдоподобно длинно вытягивалась из воротника. Дети хохотали. Слезы лились из глаз старика. Он плакал и вдруг спохватывался – и снова дышал, совал в рот кусочки хлеба, быстро-быстро жевал, пил из-под крана воду, тряс головой. Дети смеялись. Сквозь слезы старик смеялся вместе с ними. Однажды крепко подвыпивший Чен пришел вечером к Максу и долго что-то рассказывал на китайском – бормотал и плакал. И наконец заснул, всхлипывая как ребенок. Макс оставил его на своем диване, а сам лег на пол.

Он лежал и думал, что Вика мечтает сдать бабушку Богу. Что город зимой похож на корабль – с множеством шатких лесенок, переборок, круглых окон и перепадов высот – многоярусный корабль, который иногда выходит из волн, и темная изумрудная толща обнажает окна, в которые теперь видно небо…

Чен при всей потусторонности обладал родной тревожной душой – Максим это чуял и тянулся к нему. Однажды еще затемно пришел он будить Чена – постучал, толкнул дверь: светильник тлел в углу, на кроватке лежал навзничь старик. Солдат вечности лежал перед ним – и ни один мускул не дрогнул на лице, когда открыл глаза и обратился к Максиму.

И снова они мчались к Форту Майли, и снова Чен, паря над мостом, огибая его то тут, то там, уподобляясь, скользя по линиям моста всем текучим контуром тела, учил его гимнастике.

К пирсу они выехали крадучись: близ океана туман остановил пространство, поглотил движение, как древесина вбитый гвоздь. Они бросили машину с включенными огнями, не решаясь двинуться дальше, вглядываясь в сторону океана, в совершенную молочную глухоту: жемчужные пятна фонарей влекли, обрывались; с беззвучной тревогой пульсировали аварийные огни машины. Лица покрылись моросью, Чен вытер рукою лоб, щеки, закачал головою. Вдруг сзади раздался рык мотора, скрежет – и увенчанное световой рекламой такси ринулось в сторону Эмбаркадеро.

Поврежденная ударом дверь не закрывалась, пришлось придерживать рукой. Максим загнал машину поглубже к пирсу, за рыночные лотки. Только со второго раза нашли нужный пирс, прошли его весь, напрасно оглядывая борта, ища название – Seyo Maru. Вдруг кто-то с воды окликнул их по-китайски, старик отозвался, и с мост-ков, уходящих в туман, словно бы повисших без опоры, соскочил низенький паренек с длинными руками. Он потянул их на борт, спустил в трюм, где на вонючих холодных сетях уже жались пятеро парней, – и велел не курить и не показывать носу. Максим не понял почему. Матрос поджал колени, давая место Чену, и сказал, что у кэпа нелады с лицензией, или обычное дело – палубные матросы работают за наличные, и нужно, опасаясь инспекции, не подать виду, что команда выходит на лов.

Долго сидели в трюме, озябли; разговорились о том, о сем.

– Ты для чего живешь, Чен? – спросил вдруг Максим.

– О, жить надо, надо, – отвечал Чен. – Жить надо, чтобы жить, – закивал старик.

– Но ведь глупо жить и не знать зачем.

– Жить надо, чтобы жить и мир строить, – сказал, подумав, Чен.

– А я считаю, что жить надо для того, чтобы люди не умирали.

– Без смерти нет жизни. День без ночи не бывает.

– Почему? За полярным кругом день без ночи и ночь без дня.

– За полярным кругом жить не надо. Жить надо в теплом месте, чтобы легко было жизнь строить.

– Но ведь смерть – это большая несправедливость, грязь.

– Смерть – это плохо, да, очень плохо.

– Вот я и хочу, чтобы все воскресли.

– Как это, зачем воскресли?

– Иудеи и христиане верят в воскресение всех мертвых. Без него мир не имеет смысла.

– Воскресение всех мертвых людей? Зачем, как же тогда их прокормить? На всех не хватит.

– Хватит. Я считал. Если воскресить всех когда-либо живших на Земле людей, то они все поместятся на территории Подмосковья, Московской области. Если каждому выделить круг диаметром полметра, то все встанут и спокойно будут стоять не толкаясь.

– Москва такая большая?

– Не Москва, область ее, провинция. Все поместятся. Перед Страшным судом.

Чен поцокал языком.

…Наконец развиднелось. Максим переоделся, вылез наружу. Дрогнула палуба, дизель заревел и затянул корму клубами выхлопа, закипел винт, над ним заплясала, откинулась, заворочалась на привязи шлюпка, кильватер широко разошелся пенной бороздой, сначала ее валко пересек катер, потом яхта, и наконец повернулся и стал отдаляться город-корабль, вечно накрытый по верхние этажи небоскребов рваными знаменами облаков. Мост выгнулся, потянулся справа налево – и дух захватило от суриковой дуги, выходящей из дымчатой дали северного берега и опускающейся к сосновым холмам южного. Великий мост пролетел над головой и пропал за фарватерным буем в текучей мгле. Через час ходу полоска земли истончится обгрызенной корочкой, пропадет за волнами, зыбь сменится штормом, ветер забьет по снастям, завоет, засвистит, колко, мокро захлещет по лицу. Всё неистовее взлетает влекомая шлюпка, трос осаживает ее рывком – и блещет в водяном склоне мелькнувшее солнце. В корму пушечным залпом бьют волны. Особенно опасны те, что налетают с уже пенящимся гребнем или возникают вкось основному фронту. Всё время посматриваешь назад, следишь за очередностью валов, прикидываешь характер их роста. Вдруг гребень вымахивает нервно, с дрожью – уже без той мерной величественности, с какой шел в жуткой очередности из дали. Удар сокрушает шхуну, палубу заливает бешеная река, поток сбивает с ног, рушится воронкой в кокпит – и одна мысль: схватиться за какую-нибудь снасть, упереться ловчей, услыхать дробную работу помпы. В груди пульсирует натиск, и, когда схлынет, онемелый взор распахивается в глубину, разверстую вслед за обрушившимся валом.

Так для Максима начинался первый и последний нелегальный вылов крабов, к которому время от времени ради приличного заработка прибегал Чен.

В свободное время Максим упорно думал о том, на что он потратил свою жизнь. Что ему вся эта математика? Достаточно ли будет его достижений, чтобы оправдаться перед Богом? А если Бога нет? Значит ли это, что математика была только приятным времяпрепровождением? Что так увлекло его в ней? Разве то, что он, стремясь к вершине, получал наслаждение, оправдывает его перед Вселенной, перед самим собой? Разве нельзя было использовать для наслаждения слабые наркотики? Значит ли это, что удовольствие от математики, от пребывания на вершине – иного свойства?

Единственный ответ на эти вопросы состоял в том, что математика, принадлежа вершинам Неживого, являлась ближайшим атрибутом Бога, а усилия в математическом преобладании были способом, каковым он сам преображал себя в Слово, с помощью которого Живое обращалось к Неживому.

«Человек есть мост между Живым и Неживым, – думал Максим. – Как встать на защиту моста?» Он с недоумением вспоминал, как раньше был всё время обуреваем стремлением что-то выдумывать. Само по себе мышление для Максима всегда было своего рода навязчивостью, idée fixe. И он от нее сильно устал – вот почему он запил. Ему нужно было сбросить усталость, обретенную от собственной природы. Сейчас, в Сан-Франциско, он остыл, и способность думать возвращалась к нему.

Максим считал, что мир находится на пороге кардинального изменения научной парадигмы, в строение которой теперь будут включены структуры, обусловленные устройством человеческого мозга. Он знал, что мышление и Вселенная взаимосвязаны, так как разум находится в действительной зависимости от нее, будучи сотворен по образу и подобию. Следовательно, эволюция мышления тесно связана с эволюцией представления о мироустройстве. Доказанная теорема не является открытием, ибо формулируемое ею истинное утверждение существовало всегда. Следовательно, чтобы помыслить фундаментальное устройство Вселенной, следует приобрести знание о природе собственного мышления. Максим пока находился лишь в состоянии удивления и предвосхищения нового, невиданного способа мыслить. Этот способ регулярно снился Максиму в виде гористого ландшафта. Идеи – напряжения мыслительных полей – образовывали склоны, лощины, плато, лесистые участки, ущелья, – где-то далеко предвосхищались долина и море. Разные части этого ландшафта снились Максиму и раньше, но однажды ночью они оказались сведенными воедино. Во сне ему всё не верилось, что ландшафт нереален, он всё мучительно пытался вспомнить, где и когда бродил по разным его частям… – в Крыму или где-то на Западном побережье…

В одном из этих горних снов ему приснилось, что математика есть теология. Что математические объекты – не абстракции, не безвольные пустые объекты, симуляцией логических чувств обыгрывающие сознание, а самые что ни на есть живые сущности, служебные ангелы мышления. Ведь математическое мышление по природе своей устремлено к образу истины и тем самым утверждает величие человека, обладающего разумом, наводит мост к функции подобия сознания и универсума, Бога.

Максим думал: «Ведь математиком мог бы стать каждый. Все есть люди, все есть человеки. Внешне я ничем не отличаюсь от продавца в магазине. Или от таксиста. Не может быть, чтобы при такой внешней схожести имелась немыслимая пропасть между мной и простыми людьми – таксистом, продавцом, клерком. Что-то должно смыкаться внутри, должна существовать какая-то особая неочевидная связь между математиком и просто человеком, ибо если заглянуть внутрь нас, то различие между нами обнаружится более великим, чем различие между шимпанзе и homo sapiens.

И более того, – думал он, – раз актуальная бесконечность исключается современным развитием естественнонаучных дисциплин, то это своего рода война. Из этой точки возникают этические аспекты столкновения Неживого с Живым. Математический объект не абстракция, а сущность. И так же, как помысел человека порождает ангела, так и математический объект приобретает самостоятельные функции сознания. Здесь следует уйти в сторону от анимации.

Но тем не менее возможность обретения математическими объектами этических функций кажется отчетливой. Вероятно, наличие “эмоции” и “рефлексии” в этой среде позволило бы ввести коммуникативную категорию, с помощью которой можно было бы построить искомый язык общения с Неживым. Язык этот обязан быть не машинным, иначе Живое априори терпит поражение, будучи неспособно к игре в полном вакууме этического смысла. В этом как раз и состоит задача сознания – проговорить, осознать, задаться вопросом; вот даже это блеяние и есть хоть какой-то, пусть слабый и неявный, зародыш того языка, с помощью которого можно будет выступить навстречу Неживому, бросить ему вызов и оживить – перебороть, вырастить из случайного дара, семечка плодоносящую ветку…»

Каждый день Максима начинался с того, что, с отвращением глянув в зеркало, он склонялся над умывальником и спрашивал себя со злобой: «Хочешь выпить?» Застывал на мгновение, прислушивался к шипению бившей в раковину рыхлой струи воды. И злорадствовал, когда отвечал: «Да, очень».

Дальше – больше:

«Что, с самого утра?» – «Да». – «С утра даже лошади не пьют». – «А мне всё равно». – «Ты тогда сдохнешь». – «Лучше уж так». – «Но раньше ты получал удовольствие». – «Оно было ложным. Так мне ловчей было терпеть». – «Это сейчас тебе так кажется. Ты просто болен. Сейчас говоришь не ты, а твоя болезнь. Ты должен поправить биохимию мозга, прежде чем станешь отвечать на вопросы о жизни». – «Кто тебе сказал, что ты должен быть счастлив?» – «Счастье – это когда сначала много думаешь, а потом приезжаешь на пляж, садишься на бережке, высасываешь полпинты Jameson и откупориваешь бутылку Guinness’a…» – «Молчи, губитель…»

Макс гнал от себя мысли, что неплохо бы лечь в клинику, пройти реабилитационный курс, ибо ясно: рано или поздно он сорвется, его просветление недолго, – но отдаться в чужие нетворческие руки представлялось ему немыслимым… Об «Анонимных алкоголиках» и говорить нечего: он был однажды на их собрании, пришел полюбопытствовать, что за секта, и его оттуда как ветром сдуло. Коллективное покаяние оказалось не по нему, пусть лучше он умрет, но не опустится: встать в общий кружок, представить всем на обозрение свое не слишком великое тело – он весь сжимался от мысли, что придется рассказать внешнему миру, как он пуст и никчемен, притом что о его математической высоте не поведать никому.

Так куда денется математика из его мозга, когда он умрет? Куда канут эти мириады клеточных связей, эта архитектура величайшей красоты – куда денется его личный Храм, на строительство которого потрачено столько времени и столько усилий – не только его собственных, но всей цивилизации? Что станет с энергией связей, скрепляющих эти нейронные узлы? Куда канут эти несколько килоджоулей? К какой отправятся звезде? Или только подогреют недра и атмосферу?

Максим и в самом деле иногда думал, что с Богом, хоть Он и силен в математике, говорить о некоторых вещах, например, об алгебраической геометрии, можно на равных.

Однажды Вика взбрыкнула и съехала от бабушки к приятелю – дяде Леше, ветерану-хиппарю. В свои пятьдесят он выглядел на семьдесят благодаря неомолаживающему действию эфедрина. Бабушка тосковала без внучки. Макс по вечерам заглядывал к старушке, приносил молочное и после ехал к дяде Леше, который жил в полуподвале на Turky, где поил его и Вику пивом. Ему нравилось смотреть, как другие выпивают. Он просил Вику вернуться, но та упрямилась, думала, что воспитывает бабушку. Дядя Леша был немногословен и похож на вождя индейского племени: длинные волосы, дубленая морщинистая кожа, бесцветные глаза, единственный уцелевший зуб – клык. По образованию архитектор, дядя Леша вечно рисовал – весь дом был засыпан ватманскими листками с изображениями немыслимых остроконечных домов: однажды дядя Леша рассказал им с Викой, что учился на одном курсе с Андреем Макаревичем и был корифеем тогдашней бумажной архитектуры. Считалось даже дурным тоном стремиться к реальным заказам, чтобы выйти из аристократического подполья. И вот однажды дяде Леше предложили место художника-постановщика в фильме «Солярис». Он сделал эскизы космической станции, режиссер Тарковский попросил что-то поправить, а дядя Леша послал его по матушке. На том и завершилось их сотрудничество, хотя окончательный вид станции Тарковский всё же выполнил по его наброскам. Так говорил дядя Леша, и Макс почему-то ему верил.

Наконец Вика вернулась к бабушке.

Глава 12

Кино

Где находится Максим, знал только отец. Впрочем, никто его и не разыскивал. Ни друзья, которых у него не было, ни аспиранты, ни сотрудники, которым он не доставлял ничего, кроме неудобств и смущения, какие может причинить подвыпивший клоун, под гримом которого захоронен гений. Нина немного тревожилась из-за его исчезновения, но потом решила, что беспокойство ее есть раздражение. Максим обещал приехать в Афины повидать детей, но не приехал, а она продумывала линию поведения, и за вот это напрасное внутреннее напряжение не сразу смогла его простить. А так ей беспокоиться не о чем: пропал – значит пропал, лишь бы был здоров. Теперь она уже не в силах бороться за его благополучие, ибо спасение алкоголиков – дело рук самих алкоголиков: таковы законы этой болезни. Пока сам не захочет излечиться, никто его не излечит – ни любовью, ни силой.

С отцом Максим перезванивался, но в подробности не входил, а родитель и не вдавался. Наконец решено было, что они встретятся, когда тот приедет в Беркли на конференцию. На исходе апреля они целый вечер гуляли по городу, ужинали в итальянском ресторане на улице Columbus. На итальянском ресторане настоял отец, Максим не признавал никакой иной кухни, кроме китайской и тайской, но сдержался. Отцу понравилось, что сын не стал заказывать спиртное, и он окончательно пришел в благодушное настроение.

Максим спросил, не хочет ли отец отправиться с ним в Белоруссию снова – на День Победы, надо бы, кроме того что почтить память деда, убедиться в том, что в Печищах установлена плита с его именем. Отец промолчал – видимо, воспоминание о приключении в новогоднюю ночь для него окрашивало теперь всё, что было связано с географическими координатами Светлогорска.

Максим обиделся, но виду не показал. На следующий день он поехал в аэропорт – проводить отца, помахать ему рукой у стойки регистрации, а вечером рассказал Барни о матери, о том, как они ездили с отцом в Белоруссию, о своей идее воскрешения мертвых.

– Я понимаю тебя, брат. Мать моя тоже выжила из ума, и с ней невозможно общаться. Родила меня в сорок два года и сейчас в доме для престарелых, ей там нескучно и удобно, за ней ухаживают, и компания своя имеется. Но и оттуда она умудряется меня мучить!

Идея воскрешения мертвых привела Барни в полный восторг. Он тут же пообещал снять об этом фильм.

– Представляешь, – завелся он, – ведь можно изобрести такой анализатор, который определял бы наличие в почве захоронений. Ведь изобрели же металлоискатели! Анализатор должен получить ДНК захороненного и внести в общую базу данных для последующего воскрешения. Ведь для воскрешения ничего не нужно, кроме набора букв, некоего слова, которое закрепляется за человеком. Ты же говоришь, что и душа кодируется как-то, верно?

– ДНК – это всего лишь четыре процента информации, которую можно извлечь из клетки. Остальное пока не расшифровано. Я как раз работаю над тем, чтобы решить эту проблему, – ищу модель. Вся прочая информация, передаваемая через потомков помимо ДНК, на первый взгляд бессмысленна. Но я отыскиваю математическую модель, с помощью которой можно прочитать послание, протянутое нам через миллион лет эволюции.

– Я же говорю – мы сделаем такой анализатор и отправимся в путешествие, будем искать захоронения и обрабатывать их для дальнейшего воскрешения усопших. И надо торопиться! Многие кладбища уже стерты с лица земли. Например, Волга под Саратовом подмывает берег, и половодье уносит гробы. То же самое происходит в среднем течении Миссисипи. Из пластов глины на обрыве торчат кости. Я предлагаю отправиться прежде всего туда, на Волгу!..

– Почему не на Миссисипи?

– Там без нас справятся. Спасут кости. А на Волге, я читал, в деревнях мальчишки черепами в футбол играют.

Напрасно Максим объяснял другу, что его фантазии далеки от реальности. Ничто уже не могло остановить воображения Барни, и он начал обдумывать сценарий фильма. Максим больше не обрывал его – ему самому, впервые в жизни, приятно было мечтать в иррациональном ключе: он представлял себе, что смерти нет, и по телу его разливалось счастье. Один раз он чуть не расплакался, потому что понял, что очень давно не получал наслаждения от жизни.

По просьбе Барни он продемонстрировал вычисления: доказал ему на листке, что площади Москвы будет достаточно для Судного дня – финального эсхатологического действа. Результат воодушевил Барни, и он тут же принялся набрасывать схему съемок Судного дня: там у него фигурировали пролеты камеры над ландшафтом и крупные планы костей, обрастающих плотью с загорающейся в глазах душой.

Внезапно Вика пропала. Через месяц наконец позвонила и сказала, что живет в Нью-Йорке и теперь с неким русским художником едет в Питер, где собирается стать арт-менеджером своего нового друга (она называла его «Он»), который совершенный гений и заслуживает нешуточного признания на родине. Современное искусство России еще не знало такой художественной мощи.

– А что он рисует? – спросил Макс, еле проглотив комок в горле.

– Не рисует, а пишет, – сказала Вика. – Это надо видеть. Если коротко – мощное единение библейских сюжетов с современной реальностью. Его картины позволяют в повседневности встретить героев Писания.

– И это тебе интересно? – осторожно спросил Максим.

– Кроме того, я его люблю.

– Как это?

– А вот так. Не могу без него жить.

– А куда ты бабушку дела?

– Она переехала к отцу.

– А меня ты любила? – замер Макс.

– Тебя? Не знаю.

– Но ведь я тоже в математике не пешка.

Вика задумалась. Потом произнесла:

– Ты там не слишком переживай. Со мной всё нормально.

– Хорошо. Подожди. А художник твой хорош в постели?

– В самый раз, – ответила Вика и дала отбой.

Макс затосковал и, чтобы как-то развеяться, купил туристическое снаряжение и начал по выходным ездить в горы. Скоро ему надоело ходить по тропинкам, хотелось немного вспомнить скалолазание. Он попросил Барни подстраховать его. Барни понравилось, он увлекся, и теперь они стали вместе регулярно выезжать на выходные в парк Йосемити. Барни сначала сильно переживал, глядя, как постепенно уменьшается фигура Макса, как он ловко перебирает страховку, всаживает новые крючья… это занятие казалось ему бессмысленным, но потихоньку он обвык, вник, стал сам подтягиваться вслед за Максимом и наконец обрел то сладостное чувство, которое ощущает под ложечкой человек, когда обретает власть над вертикалью.

В ответ Барни заразил Макса своим увлечением кино. В поездках они говорили об альпинизме и обсуждали фильмы. Барни приносил Максу новые и старые ленты, пытался привить свой вкус, устраивал ретроспективы фильмов с любимыми актерами – Джеком Николсоном, Гретой Гарбо. Максим поначалу мямлил и ограничивался только «понравилось» и «не очень». Но после «Ночи на земле» Джармуша жарко втянулся в спор о кино. Фильм Максу понравился, а чем – объяснить он не мог, хотя и старался, волнуясь – за рулем, по дороге в Йосемити.

Что касается скалолазания, то Барни, обуреваемый тягой ко всевозможным физическим упражнениям, преуспел значительно, даже чрезвычайно, и скоро – скачком – перестал быть новичком на вертикали. Через полгода они прилично натренировались, им стали доступны практически все маршруты парка Йосемити, и Максим стал задумываться о каких-нибудь более героических альпинистских походах. Максим записался вольнослушателем на два курса кинофакультета. Теперь он два раза в неделю по вечерам встречался с Барни в чашеобразной аудитории колледжа на сценарном и режиссерском начальных классах, которые Барни посещал в этом году повторно, потому что хотел улучшить финальную оценку.

Постепенно Максим втянулся и на тройки сумел пройти первые тесты. Он даже стал подумывать о том, какой сценарий в конце семестра сдаст преподавателю. И удивился, когда обнаружил, что в голове у него стали возникать идеи. На художественное повествование они никак не тянули, но два или три сюжета – из области истории науки и альпинизма – его увлекли всерьез. Его всегда занимала драма знаменитых восходителей 1930–1950-х годов братьев Абалаковых. Драма их соперничества, начавшаяся с трагического восхождения на Хан-Тенгри, царя Тянь-Шаньского неба, послужила источником целого дерева легенд и мифов, рассказывавшихся под сурдинку в мире советского альпинизма. Юношеские впечатления об этих историях остались для Максима воспоминаниями о битве титанов, равно как и никуда не делось желание когда-нибудь побывать на Хан-Тенгри – горе, которая для молодых альпинистов находилась в ряду заветных вершин.

Барни бредил кино нешуточно. Он мог бы водить экскурсии и показывать, в каких фильмах где и что снималось. Он знал все крыши города, с которых открывался вид, запечатленный в истории кино.

Действительность воспринималась Барни всерьез лишь постольку, поскольку она была пригодна или уже употреблялась кинокамерой в качестве пищи.

Город для него просвечивал сквозь несколько кинопленок сразу, ракурсы тех или иных ландшафтов перечитывались через объективы знаменитых и не очень фильмов. Глядя на погоню в «Основном инстинкте», снятую в совершенно противоположных концах города и смонтированную в единую преследовательскую линию, Барни морщился – при смене плана или когда автомобиль взлетал на гребень одного холма, а в следующем кадре слетал с гребня другого, совсем в ином районе города.

Весь Сан-Франциско был расчислен Барни как материал для будущего фильма. Чего только не роилось в голове этого одержимого. Постепенно Максим сам перенял от Барни привычку пользоваться цитатами из «Мальтийского сокола» в качестве междометий. Теперь в их разговоре мелькали фразы:

«Если будешь меня доставать, из твоей печени будут выковыривать свинец». «Чем хуже бандит, тем забористей ругань». «Привет, Фрэнк, у тебя полный бак?» «Убери лапы, или тебе придется воспользоваться своим пистолетом». «Нет, нет, дорогая, это была обманка».

Здания были расчислены Барни по ракурсам со всех обозримых в перспективе перекрестков. Он был уверен, что отдельные – особенно грандиозные дома или, напротив, неприметные ампирные сундуки – являются ритуальными для масонов. Масоны – слабое место Барни. Он твердил, что все архитекторы в Америке и многих других странах – или по крайней мере те, которые допущены к проектированию серьезных зданий, – принадлежат к ложе каменщиков, ибо в конструкцию своих творений закладывают ритуальные символы и заранее предназначают их для использования в качестве храмовых построек. Например, в офисное здание может прийти кто угодно, не привлекая к себе внимания, и втихомолку, в каком-нибудь углу, возможно, специальном – алтарном, – совершить определенный ритуал или просто побыть в храме с обращенным куда положено мысленным взором…

Барни рисовал масонские символы на кальке и накладывал их на карту, показывая Максу то пятиконечную звезду, состоящую из пирамиды Трансамерика, здания AT&T и еще трех высоток с лазурными линзами бассейнов на крышах, то шестиугольник, или созвездие Сфинкса. Макс вглядывался вприщур и твердил одно и то же: при определенной густоте городской сетки – а реперная основа любого современного города есть в том или ином приближении строгая координатная сетка – среди застройки можно выбрать любые сколь угодно замысловатые геометрические построения.

Барни огрызался, копил деньги для покупки точных космических планов города, чтобы доказать справедливость своих чертежей с точностью до сантиметра, и мечтал как-нибудь подстеречь и снять заседание масонской ложи. Для этого он планировал устроиться ночным сторожем в здание AT&T на улице Маркет и подбивал к тому же Макса.

Барни, разумеется, шел против течения и обучался кинематографии заочно, в то время как в Калифорнии обучение – документальному кино, рекламе, телевидению, игровому кино – строилось на принципе мастерских. Три четверти всей очной учебы – сплошная лабораторная работа. Заочное обучение режиссуре иррационально. Вот почему Барни находился в состоянии постоянной экзальтации – вечного поиска и суеты, когда ему всё приходилось придумывать самому. Процедура напоминала спуск новичка на лыжах с длинной и очень крутой горы без инструктора. К концу спуска, если окажется цел, новичок должен обучиться ремеслу катания. Барни постоянно падал и пробовал новые и новые способы удержаться на ногах.

Единственное, чем он обладал твердо, – это рамки работы, определяемые темой: наблюдение, репортаж, портрет, свободное эссе. Барни не расставался с камерой и был поглощен тем, что впитывал всё видимое и невидимое. Он то и дело заглядывал в видоискатель, прикидывая, как укладывается в кадр действительность, и при этом редко включал запись. Он коллекционировал крупные планы и охотился за сюжетами: приготовление пиццы, оснащение витрины салатного бара. Поцелуй (парочка в дальнем углу пиццерии). Мать кормит ребенка у окна, прохожий приостанавливается, чтобы вглядеться. Старик украдкой вкладывает себе в рот вставную челюсть. Полицейские на панели перед пиццерией присмиряют поссорившихся бездомных.

Время от времени в колледже работы учащихся прокручивались на экране, и начиналось совместное обсуждение, спор. Максим бывал на этих занятиях.

«Такой семинар показывают в начале фильма The Doors, – Барни шепнул ему, когда привел его первый раз на это действо. – Помнишь? “А я им говорю: здесь нет сценария. – А как вы снимаете без сценария? – Годар вообще не признает сценарии… – А кто такой Годар?”» Барни постоянно был озабочен апгрейдом своего компьютера, так как программы монтажа требовали всё бо́льших мощностей. Он был поглощен наблюдениями: заглядывал в лица людям, ждал натуру – луч солнца, который появлялся на пять минут над крышами домов и выхватывал какой-то драгоценный ракурс; выслеживал образы – облако, похожее на гепарда или на Эйнштейна. Мало того что он таскал с собой фотоаппарат и камеру, при нем еще была складная рамка формата 16 × 9, которую он то и дело выставлял перед собой, направляя на возможный объект съемки, то поднося ее к глазам, то удаляя.

Барни утверждал: «Кино произрастает из театра в гораздо большей степени, чем из литературы. Если актерство – это выверенный эксгибиционизм, то в каждом режиссере зреет тиран. Режиссер, если он хорошо понял свою профессию, знает одно: кино – самый действенный способ изменить мир. Ничего более гипнотического, чем движущиеся картинки, цивилизация пока не придумала».

Проектов у Барни было множество, но все они были не вполне продуманы и находились в состоянии движимой наитием пробы. К такой импровизации относился и проект, посвященный озеру Берриесса. Барни намеревался рассказать документальную историю об этом искусственном горном озере, находящемся за долиной Напа, на месте которого в каньоне располагался один из лагерей для перемещенных лиц, где во время войны содержались японцы. В начале пятидесятых была возведена высоченная плотина с вертикальным турбинным сливом, который теперь являл жутковатое зрелище: в огромное круглое отверстие в поверхности озера головокружительно медленной воронкой ниспадала вода.

Дыра в штилевой стекловидной поверхности озера выглядела с шоссе фантастически. Но более всего Барни увлекала история о маньяке, который в конце шестидесятых несколько лет терроризировал подростков, обожавших загорать на берегах этого озера. Маньяка этого так и не поймали, хотя он и проявил дезавуирующую дерзость: переписывался с полицией, требуя денег в обмен на прекращение преступлений.

Барни был уверен, что в одну из годовщин убийств престарелый маньяк вернется на место преступления. Вот почему они с Максом несколько раз выезжали на тот или иной участок озера, изобиловавшего песчаными пляжами, и пустынными тихими вечерами под кружащими в небе коршунами и струйками возвращавшихся в гнезда диких пчел поджидали неизвестность.

Еще один сюжет был связан с теми загадочными телами, которые городу поставлял океан: Барни хотел не упустить разгадку и всегда отправлялся отснять место, на котором было найдено очередное тело.

И вдруг горячка по утопленникам закончилась – Барни принес на занятия в колледж San Francisco Chronicle и уныло ткнул пальцем в заметку, написанную неким Майклом Смитом.

– Прочитай. Тут объясняется, откуда к нам заплывают утопленники.

Максим недоверчиво вчитался в заметку под заголовком «Deeper Lake – Deeper Freezing»:

«Если у вас есть небольшая подлодка или вы знаете некоего эксцентричного богатенького дайвера, который имеет таковую в своем распоряжении, пожалуйста, дайте мне знать незамедлительно, – писал Майкл Смит. – Я хотел бы воспользоваться ею для одного дела. Раз и навсегда я хотел бы доказать или опровергнуть легенды, таящиеся в глубинах озера Тахо. Эта идея возникла, когда на прошлой неделе мне рассказали очередную непроверенную историю, самую мрачную из всех легенд. Один рыбак прямо напротив череды казино вдоль Южного берега зацепил блесной топляк, но, как ни странно, крючок легко сошел. Когда рыбак вытянул леску, на блесне он обнаружил верхнюю часть человеческого уха.

Это может показаться бредом, но за последние три года я слышал по крайней мере дюжину разных версий этой истории. В одном из вариантов рыбак получал глухой зацеп, освобождался от него и вытягивал на поверхность часть руки с двумя отрубленными пальцами, в стиле того, как это делали мафиози, пытая неугодных. История эта известна под названием “Легенда о трехпалом Тони”.

Итак, верьте на слово – если у Южного берега спуститься на подлодке на 900 футов, то можно увидеть сотни тел, висящих в воде, которые выглядят будто в подводном музее восковых фигур; большинство мертвецов одето по моде 1920-х, 30-х, 40-х годов. Легенда гласит, что это то самое место, куда мафиози-убийцы сбрасывали тела казненных. Рыбаки называют это место Могила. Местные жители запросто говорят об этом странном явлении – так, будто всем на свете известно, что там внизу, в ледяных глубинах, висит множество гангстеров в костюмах в тонкую полоску и их любовниц с презрительной усмешкой на губах и пулевыми отверстиями во лбу.

Объясняется всё это просто. Тахо настолько глубокое (средняя глубина озера – 989 футов) и настолько холодное (температура воды чуть выше точки замерзания), что давление и холод предотвращают образование газов, которые в иных, более теплых водах раздули бы труп и вынесли его на поверхность. Геофизическая модель озера Тахо впервые была предложена прославленным геологом Дж. Уитни. Он предположил, что озеро возникло в результате колоссального землетрясения, когда центральный участок долины был сжат между двумя разломами. Возможно, очередное землетрясение нарушит подводные течения, и все висящие в глубинах озера трупы в одночасье всплывут на поверхность.

Однако есть шанс, что тела эти останутся под водой навечно, подобно тому, как мохнатые мамонты Ледникового периода в течение четырнадцати тысячелетий оставались в целости и сохранности в вечной мерзлоте. Прославленный океанограф Жак Кусто в середине 1970-х годов после погружения на дно Тахо сообщил, что столкнулся на дне озера с чем-то ужасным.

“Мир еще не готов воспринять то, что находится там внизу” – вот что обычно цитируют из объяснений океанографа. Кусто не обнародовал ни одной фотографии или каких-либо данных, собранных во время того погружения; ясно, что это только сгустило ореол тайны. Кто-то полагает, что Кусто говорил об ископаемом чудовище, наподобие лох-несского монстра, которого местные уже прозвали Тахо Тесси. Вряд ли. Но если бы я смог арендовать подлодку, я бы всё тут же выяснил.

Максимальная глубина озера Тахо составляет полкилометра, и другая легенда сообщает о том, что где-то в самом глубоком месте есть разлом, соединяющий озеро с системой подземных рек, которые впадают в залив и океан. Как раз это и объясняет, каким образом тела, сброшенные в Тахо, иногда всплывают близ города.

На прошлой неделе я приценился, и обнаружил семейную подлодку “Джемини” стоимостью 845 тысяч, погружающуюся только на глубину 150 футов.

Есть еще “Феникс”, двухсотфутовая люксовая подлодка – всего за 78 миллионов долларов. Инженер из Сан-Ансельмо Грэхэм Хоукс изобрел “планирующую” подлодку, способную погружаться на глубину до полутора тысяч футов. Это как раз то, что надо для исследования озера Тахо, но цена этого аппарата превышает миллион долларов. Я уже позвонил Хоуксу и попросил устроить мне демонстрационное погружение на дно Тахо. Вместе мы сможем проверить легенды этого озера.

Вы являетесь владельцем подлодки и желаете самолично принять участие в разгадке озера Тахо? В таком случае я призываю вас подать мне весточку, но только не такую, как у того рыбака на крючке…»

История о ледяных могилах на дне озера Тахо поразила Максима. Ему не раз потом снилось, как он погружается в глубину на батискафе. Сброшенные мафией тела висят у дна в самых разных позах – на большой глубине они замерзли, обросли слоистыми, сосульчатыми, остистыми могилами: ледяная лучистая паутина выхватывалась глохнущими в глубоководных потемках фонарями.

В какой-то момент Макс поддался уговорам Барни, мечтавшего подкараулить масонов, и устроился на подработку в охранное агентство. Работа была сменная, случалось попасть в ночь куда угодно, в том числе в интересующее Барни здание AT&T, разгромленный изнутри ампирный дворец, где Макс восседал на кафедральной ресепшн у лифтов в холле, отделанном самоцветами, а в туалет выходил в разрушенную до восьмого этажа часть здания, полную строительных механизмов – бетономешалок, лебедок, экскаваторных каров, гор песка и ящиков с инструментами; могли его заслать и на разливочный завод «Кока-Колы» – у черта на рогах, в конце улицы Pole, где то и дело из-за шастающих крыс срабатывала система сигнализации; дежурил он и при разного рода действах – например, во время школьной вечеринки, проходившей близ охотничьего клуба, откуда доносилось хлопанье выстрелов и долетали несбитые тарелочки; или доводилось торчать всю ночь напролет в магазине Dunhill, вдыхая табачные ароматы и запах дорогой кожи, наблюдая за разгрузкой трейлера и общаясь со степенными рабочими, на ремнях стаскивающими по мосткам тяжеленные кофры и застекленные сундуки сигарных хранилищ.

Холл здания AT&T был облицован лабрадоритом, малахитом и яшмой и выглядел как чертог. Однажды ночью Барни тайком привел к нему группу артистов, с которыми он познакомился на Янахойе. Они по одному пробирались по панели и скрывались в приоткрытой двери. Через пару часов в здании началось представление. Единственный зритель – Макс – сидел на кафедральном возвышении и наблюдал, как перед ним разворачивается действо, подобное тому, что поразило Хому Брута. Под музыку Филипа Гласса в длиннополых хламидах вышагивали козлоногие каменщики, спускались из-под потолка связки воздушных шаров с подвешенными за ноги сатирами, по натянутой проволоке скользили жонглеры с булавами, и полуголые девицы в звериных шкурах, вылетая из распахивающихся лифтов, время от времени подносили Максиму чаши с бутафорской кровью, которая пахла гуашью.

Наконец Барни набросил на себя мантию мастера и стал обходить здание изнутри; по достижении определенного места он получал от кого-то из актеров удар циркулем, сколоченным из планок, метрической рейкой или молотком.

После чего совершились похороны Барни-Адонирама, затем могилу искали подмастерья, наконец она была открыта, и по зданию пронеслось восклицание: «Мак-бенак! Мак-бенак!» – так передавали из уст в уста новый пароль мастера, означавший: «Плоть отделяется от костей».

По сценарию от Макса требовалось спуститься с кафедры и совершить ритуал воскрешения мастера, что он и выполнил. Барни очнулся от мертвого сна, и случился праздник. Подмастерья, нимфы, балерины закружились в полупьяной карусели.

Под утро прибыли проверяющие и застали спящего Макса и Барни с нимфой в обнимку; всё вокруг было усыпано конфетти.

Барни недолго горевал над разгаданной тайной трупов. Еще один свой проект он лелеял особо и мечтал продать каналу National Geographic. Это был его телевизионный кумир: когда он оказывался рядом с телевизором, немедленно переключался на NG, и просмотр сопровождался восторженным мычанием, тыканьем указательным пальцем в экран, чтобы Максим сейчас же обратил внимание на всю гениальность операторской работы, было ли это выращивание акульего молодняка в африканских прибрежных мандрагоровых зарослях или путешествие в Кафиристан – по следам Николая Вавилова, искавшего в неприступном районе Афганистана родину пшеницы.

Козырной сценарий Барни, который он представил в качестве курсовой работы и получил за него пять с минусом, являл собой скорее художественный план фильма, чем реальный алгоритм его создания. Он, как всегда, уповал на импровизацию.

Сам по себе текст представлял цепочку интересных наблюдений. Сценарий был порожден страстным увлечением Барни казачеством и мечтой влиться в казачий строй, оказаться на Кубани, посидеть в седле, побрататься с казаками.

Когда Барни все-таки заставит Максима выбраться в места этого сценарного действия, он будет бормотать свой текст наизусть. Сценарий начинался с обозрения знаменитой картины Репина, которая для Барни служила источником повествования.

На картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» среди прорвы деталей мало заметен косматый пес, размером больше человека, лежащий в левом нижнем углу картины. Его лапы раза в два толще человеческих рук. Но это пустяки. Казаки коллективной диктовкой составляют письмо османскому султану Мехмеду IV. Барни в сценарии задается целью разузнать что-нибудь о могущественном, но безвестном для нас султане. Но прежде чем перенестись в Константинополь, он останавливается на одной интересной детали картины: это пороховница, прикрепленная к поясу казака-картежника, сидящего с обнаженным торсом. При серьезной игре казаки снимали рубахи, чтобы не иметь возможности подложить карты за пазуху или в рукав. У поясницы этого весело ухмыляющегося казака с залихватски закрученным вокруг уха оселедцем мы видим инкрустированную пороховницу с изображением шестиконечной звезды.

Барни спрашивает: каким образом Щит Давида – символ мирных евреев – попал на оружейную принадлежность? Ведь представить, что пороховница была взята трофеем, невозможно: евреи не делали для своих нужд оружейную утварь.

Единственная правдоподобная гипотеза состоит в том, что пороховница принадлежала или была изготовлена караимами, которые проживали в Крымском ханстве и исповедовали иудаизм фундаменталистского толка. Достаться казакам она могла, как и всевозможная прочая амуниция, в качестве трофея.

Одно из наиболее знаменитых мест проживания караимов – Чуфут-Кале, Еврейская Крепость – средневековый город, основанный в IV–V веках в Крыму близ Бахчисарая. Далее сценарий возвращается к султану и дополняет образ с помощью биографии его знаменитого современника – еврейского лжемессии Шабтая Цви. В 1666 году в зените славы Цви прибыл в Константинополь, чтобы убедить султана в своем великом предназначении. Однако султан Мехмед IV отказывает ему в аудиенции, арестовывает и предлагает выбрать между казнью и обращением в ислам. В результате 16 сентября 1666 года Шабтай Цви принял ислам, а султан пожаловал ему гарем, охрану и должность камергера.

На этом затейливая траектория киноповествования Барни обрывалась.

Глава 13

Сценарий

За свой сценарий Максим получил “B” и остался очень доволен. Преподаватель – рослый усатый силач, с волосами, убранными в конский хвост, о котором говорили, что он работал вторым оператором на легендарном Blade Runner, – сделал короткий комментарий: «Сценарий интересен. Но его невозможно снять».

Даже такой небольшой успех на Максима произвел большое впечатление – давно он не получал наград или отметок. На сон грядущий Максим перечитал свой сценарий и, довольный, блаженно заснул.

Историю братьев Абалаковых Максим впервые услышал от одного балагура динамовской команды Кисловодска. Тот вполголоса рассказывал небылицы о соперничестве знаменитых братьев и переходил на шепот, повествуя о таинственной гибели младшего, Евгения Абалакова, входящего в один подвижнический ряд с Валерием Чкаловым и Юрием Гагариным, которые воплотили в своих судьбах победительную мощь великого народа.

В дальнейшем Максим самостоятельно углубился в историю Абалаковых и в самом деле был поражен драматичностью, которая высекалась сближением и расхождением биографических плоскостей братьев. Дело усложнялось еще тем, что в альпинистской среде, пропитанной, как, видимо, нигде в спорте, взрывчатой смесью сотрудничества и соперничества, братства и розни, авторитет Виталия Абалакова был беспрекословен. Да и чей голос мог быть возвышен против мнения заслуженного мастера спорта по альпинизму, заслуженного тренера СССР, знаменитого конструктора спортивного инвентаря, руководителя первовосхождения на пик Ленина в 1934 году, инвалида I группы с ампутированными пальцами рук и частью стопы – следствие обморожения, полученного на Хан-Тенгри; знаменитого сидельца, арестованного в 1938 году по делу покровителя памирских экспедиций наркома юстиции Николая Крыленко? Виталий Абалаков чудом вышел на волю, в то время как десятки знаменитых альпинистов были расстреляны якобы за участие в террористических разведгруппах. За два года следствия он лишился зубов. Впоследствии Виталий совершил более ста пятидесяти восхождений и обрел множество регалий: руководитель спартаковской сборной по альпинизму – двенадцатикратной победительницы чемпионатов страны; автор классического учебника «Основы альпинизма», орденоносец и председатель многих экспертных комиссий…

История братьев Абалаковых завела Максима еще и потому, что он почуял в ней собственный запах. Будто, думая о ней, он надевал несвежую отцовскую рубашку, запах которой вызывал в нем и брезгливость, и чувство родственности.

Нечто похожее он испытал еще в Москве, в университете. Однажды ему под руку подвернулась тетрадь Гриши Полищука, соседа по комнате в общаге. Гриша был способным, но без особого полета. Макс дружил с ним, поскольку находил в нем благодарного слушателя, которому всегда можно было рассказать о том, над чем сейчас работал, – ведь устное изложение помогало закреплению и развитию мысли. Гриша, хоть часто и не понимал того, что слышит, понемногу подтягивался за Максимом, поддавался его влиянию. И вот Макс, полистав его тетрадь, наткнулся на изящное решение задачи, над которой бился уже неделю.

Он упоминал о ней при Грише только вскользь, лишь набросал в блокноте несколько строк. Получилось, что Гриша решил ключевую теорему, которая стала одним из крупных звеньев большой работы Максима, по сути, его диссертации.

Года через три после защиты Полищук подошел к нему на конференции в Триесте. За ужином они крепко выпили, и Гриша вдруг робко, глянув исподлобья, пробормотал в стакан со льдом, залитым виски:

– Знаешь, я тоже работал над геометризацией с помощью потоков Риччи. И кое-чего решил. Был у меня результат… Но ты, конечно, корифей, двух мнений быть не может…

Макс протрезвел. Изящное решение наобум повторить в точности невозможно. Он это понимал даже лучше, чем Гриша. Макс вперился ему в лицо и строго спросил:

– Результаты, говоришь, были? И что, помогли тебе эти результаты?

Максим позвонил отцу и попросил его через старых знакомых выписать из Архызской библиотеки дневники Евгения Абалакова, опубликованные в 1950-х годах в книге «На высочайших вершинах Советского Союза». Дневниками Абалакова Макс зачитывался в девятом классе, но стянуть из библиотеки не решился. Отец обещал помочь, но скоро сообщил:

– Не могут они найти книжку, утащил кто-то из московских.

– Понятно, что ж поделаешь…

– Ты матери звонил?

– У нее телефон за неуплату отключен уже лет шесть.

– Надо проведать ее. Она приснилась мне вчера.

– Я скоро поеду в Москву.

– Когда?

– Пока не знаю.

Максим запустил поиск и был успешен. Он давно пришел к выводу, что Америка – это огромная библиотека, где можно найти любую изданную в мире книгу. Еще он выписал множество сборников и альманахов издательства «Физкультура и спорт», посвященных альпинизму. Оттуда он добыл воспоминания Виталия Абалакова о восхождении на Хан-Тенгри. Сценарий Максим назвал «Покорители неба» и составил из двух ракурсов, перемежая пересказ отрывков из дневника Евгения о восхождении на Хан-Тенгри мемуарным взглядом Виталия.

Английский требовал четкости, и основу пришлось сокращать многократно, оставляя только скелет, разделенный на эпизоды, movements.

ПОКОРИТЕЛИ НЕБА

Вступление

Виталий и Евгений Абалаковы погодки – 1906 и 1907 годов – родились в Енисейске, в семье забайкальского казака. Мать умерла при родах Евгения, отец – два года спустя. Юность братьев прошла на красноярских Столбах.

Учились они в Москве (Евгений проявил склонность к изящным искусствам и поступил в Высший художественный институт), но на каникулы возвращались в Красноярск, где в 1929 году совершили первое выдающееся путешествие: дошли от Бийска до Телецкого озера, далее через хребет Корбу к реке Абакан, по которой спустились на плоту до Енисея, а там и до Красноярска.

Путешественники жили на подножном корму, у ботинок Евгения оторвались подошвы, и он их подвязывал, палатку заменял кусок клеенки, и однажды братьям пришлось спать на прогретой костром земле.

Первовосхождение на пик Сталина было совершено 3 сентября 1933 года двадцатипятилетним Евгением Абалаковым. Он был одним из сорока участников Таджикско-Памирской экспедиции Академии наук СССР. Шесть человек вышли на высоту 6900 метров, но вершины достиг лишь один, двое погибли.

Руководитель экспедиции Николай Горбунов не дошел до вершины сто метров.

Евгений Абалаков поднял на пик автоматическую метеорологическую станцию весом в два пуда.

Так он описывал последние метры: «Вершина!.. Вот она! На четвереньках вполз и лег на чудесные, чуть тепловатые и защищенные от ветра плиты. Вытащил альтиметр. Делаю схемы и зарисовки ледников, вершин и хребтов».

С этого восхождения в альпинизме началась эпоха Евгения Абалакова. Завершилась она только в момент его смерти в Москве в 1948 году. Спортсмен с не имеющими аналогов физическими и психологическими данными, едва ли не сверхчеловек, на протяжении полувека остается легендой мирового альпинизма. Причины его смерти до сих пор покрыты завесой тайны. Он погиб в преддверии подготовки восхождения на К2 – на самую трудную вершину в мире, своего рода мрачно-величественный неприступный жертвенник, на который приносились жизни лучших из лучших альпинистов мира.

Драма взаимоотношений братьев продолжилась и после смерти Евгения.

Виталий, по мнению некоторых, приложил немало усилий, чтобы затереть память о брате и остаться на пьедестале отечественного альпинизма в одиночестве.

В те времена экспедиции в район Хан-Тенгри требовали от восходителей – даже для создания базового лагеря – титанических усилий. Дороги доходили лишь до Каракола, располагавшегося на восточной оконечности Иссык-Куля. Там покупались лошади, формировался караван, и дней через десять экспедиция сгружалась у подножия Хан-Тенгри. Двигались вдоль реки Сары-Джаз, из-за отсутствия точных карт иногда становились первопроходцами, преодолевая незнакомые перевалы.

Летом 1936 года на Тянь-Шань отправилась экспедиция ВЦСПС. Ее участниками были Евгений и Виталий Абалаковы, Леонид Гутман, Михаил Дадиомов и Лоренц Саладин. Руководил экспедицией Евгений Абалаков. Перед альпинистами была поставлена задача: силами небольшой команды совершить восхождение на высочайшую вершину Тянь-Шаня – Хан-Тенгри.

Movement I. Угол зрения Евгения

2 июля. Поезд Москва – Ташкент. Ночь накануне прошла в сборах. В багаже едет полтора центнера снаряжения. На перроне остались возбужденные провожающие, на столике в купе стоит в банке букет роз. Покой и постукивание колес. Швейцарский антифашист Лоренц (Ленц) Саладин, Леонид Гутман и Евгений Абалаков удовлетворенно жмут друг другу руки: «Едем!»

6 июля. Сдали снарягу на хранение. Пошли посмотреть город.

7 июля. Почти не спали. Евгений скомандовал подъем неоправданно рано.

Прибыли на место около полудня, едва дозвонились в Исфару, заказали машину.

Movement II. Угол зрения Виталия

Лоренц Саладин, Леонид Гутман и Евгений Абалаков в тот летний сезон планировали около месяца поработать на разведке олова на Туркестанском хребте, потом встретить Михаила Дадиомова и вчетвером пойти на Хан-Тенгри – «Повелителя Неба», на самый красивый пик среднеазиатских гор.

Movement III. Угол зрения Евгения

9 июля. Ровно в семь часов погрузились в машину. Чудесная видимость, кристалл гор раскрылся. В Варух прибыли в первом часу. Снаряжение отправили грузиться на верблюжий караван. Двинулись на трех верховых ишаках. Ишак Евгения ленивый, часто становился как вкопанный. Тем не менее скоро догнали караван. Решили назавтра ленивого ишака подбросить караванщикам, двух других навьючить рюкзаками и двинуться до Кара-су или до Тамынгена.

10 июля. Утром быстро обогнали караван. Спешились, отдали ишака и решили, что Евгений с Лоренцем идут до Тамынгена, Леонид – до Кара-су. В Джиптыке разошлись. Ишаки ленятся и останавливаются, требуя кормежки. В Тамынгене знакомые альпинисты накормили друзей жареной картошкой с мясом.

12 июля. Евгений с Ленцем отправились к месту базирования прошлогоднего лагеря. Нашли полезное: крючья и мазь для ботинок.

Movement IV. Угол зрения Евгения

Евгения Абалакова и в прошлом году, и нынче в преддверии Тянь-Шаня посещали видения: некий небольшой высокогорный город, окруженный скалами прозрачного мрамора, его невысокие зубчатые здания сделаны из того же мрамора. Он интересовался у горцев, нет ли в округе каких-либо легенд о прозрачном городе. Ему рассказал один пастух, что где-то на Востоке за неприступными ледниками есть такой – не то ледяной, не то хрустальный город, живут там могущественные монахи, которые никого к себе не пускают. Питаются они ячьим молоком и медом, который приносят им пчелы с альпийских лугов, а пастухи их безъязыки и отличные горовосходители.

Евгения необычайно увлекают рассказы Ленца о Гималаях, в которых тот побывал однажды в юности вместе с отцом. Евгений и Ленц мечтают об экспедиции в Каракорум, на К2. Историю о том, что эта самая сложная гора в мире есть Лестница в Небо и только оттуда, и только в ясную погоду виден путь в Шамбалу, рассказывает Ленц как легенду-сказку, но Евгений затаенно относится к этому рассказу и иллюстрирует его несколькими акварелями.

Евгений снова и снова просит Ленца в подробностях рассказать историю первого штурма К2, предпринятого Алистером Кроули и Оскаром Эккенштейном. Очевидно, Евгений заворожен магической фигурой Кроули. Поэт и маг, знаменитый оккультист, пророк Телемы, глава ордена Серебряной звезды и астролог предстает в рассказах Лоренца баснословной фигурой, начавшей свой мистический путь именно в горах. Легенда о том, что в Гималаях Кроули искал Лестницу в Небо, захватила воображение Евгения. И он записывает:

Movement V. Угол зрения Евгения

«В 1898 году знаменитый альпинист своего времени Оскар Эккенштейн встречает Алистера Кроули, который наряду с альпинизмом практиковал курение гашиша, штудирование Библии и наблюдение за измененным высотой сознанием. Скалолазанием Кроули занялся еще в шестнадцатилетнем возрасте: на его счету было уже немало первопроходческих маршрутов в Шотландии. Успехи Кроули были безоговорочно признаны британской аристократией. Несколько сезонов он проводит в Альпах и в альпинизме видит лучший способ доказать исключительность своей личности.

В 1900 году Кроули отправляется в Мексику: помимо гор его привлекает возможность изучить местные магические практики. Однако там его охватывает хандра. Наконец к нему приезжает Эккенштейн, который дает Кроули несколько уроков медитации, после чего к тому возвращается способность ходить в горы. В Мексике они совершают несколько красивых восхождений и дерзко изучают действующие вулканы, даже лишаются обуви – лава сжигает подошвы.

Именно в Мексике к альпинистам приходит идея следующую свою экспедицию направить в Каракорум, для штурма К2.

Кроули едет в Индию, Эккенштейн в Англию – готовить вылазку в Каракорум. Его выбор пал на двух австрийцев: Генриха Пфанля и Виктора Уэсли, превосходных скалолазов, на швейцарца Жака Гиллярмо, военного врача и отличного восходителя, и на Гайя Ноулза – молодого и сильного альпиниста, сумевшего внести значительный пай в экспедиционную кассу. Все они познакомились с Кроули в Равалпинди.

По неизвестной причине (гипотезы на выбор: неприязнь Мартина Конвея, воспользовавшегося своей приближенностью к вице-королю Индии лорду Керзону, или обвинения в шпионаже в пользу Германии) Эккенштейну было отказано во въезде в Кашмир. Место руководителя группы, которая отправилась в Сринагар, временно занял Кроули, в то время как Эккенштейн остался разбираться со сложной ситуацией.

В Сринагаре он догнал экспедицию, которая только в середине мая прибыла в Аскол, где Эккенштейн всерьез рассорился с Кроули, ибо последний настаивал на том, чтобы поднять в горы свою огромную мистико-поэтическую библиотеку.

На подступ к вершине ушло три месяца. Однако высотная пневмония, простуды, неврастения, отсутствие хорошей штормовой одежды и окончательно испортившаяся погода (как и отношения между участниками) заставили восходителей после двух попыток отступить».

Movement VI. Угол зрения Евгения

13 июля. Евгений ужесточает режим – обтирается ледяной водой. Вместо зарядки вышли к обтаявшему леднику, чтобы полазить по стене его цирка. Спустились только к ужину, когда Евгений все-таки траверсировал весь снежник, прорубая по нему ступени.

15 июля. Солнце уже высоко в облачности, а каравана всё нет. Ленц достал фотокамеру и отправился вперед – снимать пейзажи. Сквозь дымоход в юрте сыплется снежок. Наконец прибыли ишаки и, будучи навьючены, спустили команду в Тамынген.

В лагерь прибыла почта, свежие газеты. От Михаила Дадиомова, который должен присоединиться к группе для восхождения на Хан-Тенгри, – никаких известий. Завтра планируется выйти на Кара-су. Погода скверная – и дождь, и снежная крупа.

17 июля. Утро ясное. Ленц ушел с рюкзаком на перевал Даван-сай. Евгений напрасно прождал погонщика с ишаком три часа. На перевале по следам Ленца вышел на него самого, тот успел уже облазить все окрестные уступы, поранить палец и сделать много панорамных снимков. Начался снегопад. Склоны побелели. То петляя, то спрямляя, по глубокой осыпи ринулись вниз. Спустились в дивный лес, состоящий из одного арчовника.

На окраинах кишлака, стоящего у слияния мутной Ак-су со светлой речкой Джау-пая, нашли пустую кибитку. Схоронились в ней. Закусили. Погода не улучшается. Вершина Кара-су закрыта облачностью.

Перевалили гребень, отделяющий Ак-су от Кара-су. На закате гранитные стражи Кара-су теплы, искрятся и величественны.

Опять начался дождик, спрятались в кишлаке, где угостились кумысом у старых знакомых – прошлогодних рабочих. Киргизы смеялись, глядя на шорты восходителей. Уже в темноте и под дождем пришли на базу.

От Дадиомова никаких вестей.

19 июля. Гутман ушел в Тамынген.

22 июля. Тропинка вьется левым берегом, но скоро выходит из арчового леса и дальше идет над ледником. Справа нависают отвесные скалы. Вот уже и цирк. Но где же лагерь? Наконец обнаружили его: на моренном бугре пара палаток. Долго возились с костром и чаем. К вечеру подошли и остальные.

24 июля. В шесть утра Евгений вышел с Ленцем на северную стену. Особых трудностей не встретилось. Вдали виден пик Коммунизма. Спускаются к ужину, перед тем долго провозившись с первой крутой стенкой и перебравшись через два бергшрунда.

Закадровая ремарка

Надо заметить, что из дневников (особенно предыдущих и последующих восхождений) ясно: Евгений гордится тем, что лучше всех переносит невзгоды горной жизни. В молодости все немного гипербореи, но заметно, что в Евгении бравурность успешно борется со скромностью.

Еще заметно, что любимцев в дневнике Евгений называет уменьшительными именами: Юра, Петя, Коля. Остальные называются по фамилиям либо полными именами.

Это особенно бросается в глаза, ибо ни разу в дневнике родного брата он не назвал иначе как Виталием. Некий Саша массирует Евгению подвернутую ногу, но доктор велит холодный компресс, и Евгений с сожалением соглашается.

Еще одна черта гиперборейства. Евгений всё время ищет те ракурсы, в которых горы до него никто на планете не видел. Он много рисует, осознавая ценность своего взгляда. В нем чувствуется культ тела. Особо замечает, что загорают все в трусах – чисто мужская компания.

Movement VII. Угол зрения Евгения

25 июля. Известие: заболел Гутман, лежит в Варухе. Сходили на базу. По радио узнали: Гутман в больнице в Исфаре с высокой температурой.

26 июля. Рассвет. Облака сели на вершины. В просветах обследуют ближние гранитные скалы.

Получили радиограмму от Дадиомова. Заночевали под откры-тым небом, засыпали, глядя на лунные просветы меж легких облаков.

27 июля. Ленц начинает терять терпение. Ни лошади, ни ишака для двух рюкзаков, только носильщик, который поначалу отказывается от такой ноши, но соглашается, услышав, что в помощь ему в колхозе непременно дадут ишака.

На деле раздобыли ишачиху с милым ишачонком. Вскоре погонщик взгромоздился поверх двух рюкзаков. Ленц: «Эй, уртак, ишак помрет!» Но уртак лишь улыбается.

Джиптык. Дальше уже знакомые места. Тучи надвигаются с хребта. Ишачиха начала сдавать, но тот самый уртак с помощью палки добился от нее рыси и скоро снова улегся поверх груза. Евгений с Ленцем ушли вперед, чтобы не видеть этого.

Поздно вечером пришли в Исфару.

28 июля. Днем случился град. Градины оглушительно лупили по крышам и пулями щелкали по земле, деревьям, людям, животным, занавескам, клеенкам на веранде ресторана, листья ливнем обсыпались вместе с плодами. Ленц беспрестанно метался с «лейкой», снимая ту или иную сценку бедствия.

Вечером встретились с Гутманом.

3 августа. Друзья уже во Фрунзе. На юге высится новый для них Киргизский хребет.

Их встречает Михаил Дадиомов. Поселились в «Доме декханина»: чисто и просторно.

4 августа. Аудиенция в республиканском Совнаркоме закончилась предостережением: нынче в горах крутят бури и снежный покров непроходим.

Гутману стало лучше.

5 августа. Сдали снаряжение для отправки в Рыбачье. В Совнаркоме получили карту-двухверстку и выехали в Рыбачье. Красивое Буамское ущелье проехали уже в темноте.

В Рыбачьем – потемки и холодный ветер.

6 августа. Утром узнали, что ночью ушел пароход, и это было скрыто от нетерпеливого Ленца. До следующего парохода два дня. Сидеть и ждать невозможно – вот почему выехали машиной: от Рыбачьего до Каракола 235 километров. Дорога вдоль северного берега темно-синего, как вечернее небо, Иссык-Куля представила тучные поля, луга и колхозы, которые, под стать малоросским, утопали в зелени садов.

В сумерках на склонах показались ельники. В Караколе высадились около полуночи.

7 августа. Утром повстречались с группой Августа Андреевича Летавета, уже неделю как застрявшей в Караколе. Летавет советует лошадей не нанимать, а покупать на базаре.

Из газет известно, что группа из Алма-Аты отправилась к Хан-Тенгри 25 июля, минуя Каракол. Где они сейчас – сведений нет, но далеко уйти они не могли.

Вечером за пловом наблюдали местные нравы.

10 августа. Закупаются лошади, и караванщиком нанят юный киргиз. Плата трудоднями.

13 августа. Явились караванщики Тактасен и Израим. Второй отлично знает по-русски, юрок и сметлив, сообщил, что побывал в киноэкспедиции Шнейдерова, где даже снимался в качестве аборигена, и был еще поваром в походе Елщанского. Это и решило участь его и его товарища – присоединиться к группе восходителей на Хан-Тенгри.

В исполкоме составлены и напечатаны двенадцать продовольственных писем для отдаленных колхозов, с которыми посланы туда трое караванщиков.

16 августа. Караванщики явились только к вечеру. Болтун Израим был изобличен во лжи – уверял, что будто бы был в двух колхозах, в то время как на деле не посетил ни одного, – и изгнан.

Обсудили положение и решили разделиться на две группы.

Поздно вечером прибыла группа Летавета. На Каракольский пик они так и не взошли: уперлись в цирк, поднялись на стену, лишь в конце примыкавшую к пику, но маршрут оказался слишком труден.

19 августа. Евгений не внес в дневник, что накануне, 18 августа, прибыл Виталий. В шесть часов состоялся выход первой группы. Виталий Абалаков и Михаил Дадиомов остались ждать задержавшегося караванщика.

Хребты покрыты подвижными кучевыми облаками. Альпинисты бодро шагают по дороге к Ак-су, за ними девять лошадей и караванщики.

После Ак-су начало темнеть, и друзья не растерялись – прыгнули в проезжавшую мимо бричку, на которой скоро въехали в совершенную дождливую темень; промокнув до нитки, решили искать ночлег в Киргизташе. Порыскав, натыкаясь то на арыки, то на кибитки, наконец поставили палатку и напились чаю.

Movement VIII. Угол зрения Виталия

Виталий на Хан-Тенгри не собирался. Летом на Кавказе он работал сразу в двух школах инструкторов. После восхождения на Дых-Тау он получил в Терсколе телеграмму из Фрунзе. Евгений просил выручить: экспедиция разваливается, потому что заболел Гутман. Втроем идти на Хан-Тенгри было безрассудством. Виталий колебался, ибо не был уверен в своих силах, в своей готовности к высокогорной экспедиции. Наконец он решился и срочно собрался в дорогу. Со скудным снаряжением достиг Иссык-Куля. Всё еще сомневаясь и переживая о своем решении, при штормовом ветре пересек на маленьком пароходике озеро и добрался до Каракола.

Movement IX. Угол зрения Евгения

20 августа. Поднялись не рано, дождались лошадей и киргизов и только в девять часов вышли по оставшейся со вчерашнего ливня сырости. Дорога ровно шла полями мимо утопавших в зелени поселков.

В Вознесеновке части каравана воссоединились, чтобы незамедлительно тронуться дальше. Остановились рано для закупки лошадей, и Евгений сварил варенье из облепихи и барбариса. К вечеру с населением ближайших юрт устроили товарообмен: меняли всякую мелочь на молоко, кумыс, дрова и барашка.

Movement X. Угол зрения Виталия

Евгений просит Виталия заняться оформлением для Ленца пропуска в погранзону: экспедиция была под угрозой срыва. Ленц приехал в СССР по поручительству Коминтерна, а экспедиция была организована отделом физической культуры ВЦСПС. Хлопоты во Фрунзе поручены Леониду Гутману, но он в больнице, известий от него нет, а время уходит.

Movement XI. Угол зрения Евгения

21 августа. Утром дождались, когда подкуют новых лошадей и приготовится шурпа. Одной лошади не хватает, и они надеются взять ее на сыртах, на водоразделе, за ущельем, густо заросшим еловым лесом. Ель там не очень высокая, но пышная, с длинными иглами. Ближе к сыртам дорога стала очень камениста и крута, здесь из табуна выбрали крепкую пегую лошадь, тринадцатую в караване.

От сыртов влево веером уходят на юг долины, каждая из которых венчается оснеженной вершиной.

Вскоре последовали пик Таметбек-тер-баши и перевал Аши-тер, на который они поднялись.

Опять еловый лес и широкая живописная долина Тургень-Ак-су, составленная каймой ельника, лугами, линиями гребней и снежной, ослепительной крутизной пиков.

У первой речки встали на ночлег и до ночи варили суп.

Movement XII. Угол зрения Виталия

Дорога во Фрунзе: грузовик, поднимая столб пыли, сигналя и расталкивая ишаков и лошадей, распугивая толпу женщин в паранджах, вкатился на базар.

Виталий нашел Леонида в самом дальнем углу больничного парка уткнувшимся в книжку. Он отлично выглядел и был готов к выписке. Леонид сообщил, что два раза был в комендатуре – безрезультатно: пропуски иностранцам оформляет только Москва.

Виталию удалось убедить дежурного коменданта погранкомендатуры отправить запрос в Москву на оформление пропуска в погранзону Лоренца Саладина, потратившего все свои сбережения на подготовку к восхождению на Хан-Тенгри. Характеристика Ленца была представлена следующая: «Два года проработал на разведке олова в Туркестане, поднимал на большие высоты грузы экспедиции и оборудование, был заместителем Виталия Абалакова во время восхождения роты Среднеазиатского военного округа на пик Трапеция. Вместе они организовали восхождение на шеститысячник воинского подразделения из семидесяти восьми человек при полном боевом снаряжении и со станковыми пулеметами. На вершине был устроен парад, завершившийся салютным залпом из винтовок».

Когда был получен пропуск на Ленца, Леонид решил тоже идти.

Виталий опасается, что его снаряжение не годится для высокогорья: кошек у него нет, а идти на штурм в одних необитых валенках неразумно. Он надеялся отговорить брата от восхождения в связи с поздними сроками: на конец августа приходился перелом сезона, когда в горах устанавливалась непогода и холод и начинались беспросветные бури.

Виталий аргументировал свои опасения так: нет слаженной в постоянных тренировках команды, экспедиция не подготовлена должным образом, сроки поздние, идут они без заброски и высотной акклиматизации, малой разношерстной группой, без вспомогательного отряда, без радио, без серьезного высотного снаряжения.

Евгений возражал: вернуться значило подорвать свой престиж. Деньги уже потрачены, чем отчитаться в Москве? На кону была и репутация первого восходителя на пик Сталина. Но перевесило всё мнение Ленца: надо обязательно предпринять попытку восхождения на Хан-Тенгри, ибо тень надвигающейся на Европу войны уничтожает вероятность следующей попытки.

Решили: идут быстро, без предварительной заброски и акклиматизационных восхождений; в случае неудачи – просто повернут назад.

Movement XIII. Угол зрения Евгения

22 августа. Утро холодное и пасмурное, обледенелое. Лошадей искали долго и нашли в лесу на склоне.

Долину Тургень сплошь заволокло тучевым дождем, вверх по склону бегут волнистые облака, только что сформировавшиеся из тумана и испарений.

Лес кончился, открыв на востоке долгую безлесную долину, над которой справа виден перевал, однако достичь его удается не через первое ущелье, а через второе, ибо первое замыкается барьером белоснежных вершин.

Кругом скалистые гребни и снежные стены. Куда переваливать? Лошади скользят на снегу или срываются на сыпучем подъеме. Приходится их поднимать, вталкивать и втягивать по крутому склону. Погонщики не справляются, и каждый раз подъем лошади превращается в коллективную спасательную операцию. Непонятно, что ценней – груз или сама животина, его несущая.

Далеко в стороне остались поворот на перевал Беркут и путь с перевала Чоп-ашу.

За весь день не сделали ни одной остановки, тщетно надеясь набрести на арчовник. Миновали поворот Оттука, приблизились к долине Кашка-су и вблизи нее встали на ночь, хотя время было раннее. К вечеру прояснилось, стало прохладно (высота 2900 метров). Закусили мясом, напились чаю и залегли спать.

23 августа. Решили ехать через Беркут на Тюз. До реки Беркут километра четыре. Долина реки такая же безлесная, встречаются кибитки. Евгений ушел далеко вперед, чтобы поскорее увидеть панораму: Хан-Тенгри и другие семитысячники, в районе Куй-лю, над которыми Хан-Тенгри резко выделяется белым конусом с прожилками cкал.

Ленц фотографирует и снимает на кинокамеру, поджидая, когда вершины очистятся от облаков.

Ветер пробирает насквозь. Долина мутной и широкой Сары-джас безлесна и пустынна. Евгений опять ушел вперед, но скоро искупнулся при переправе через реку, и пришлось ему вернуться к лагерю, расположившемуся на полянке вблизи зарослей карашивака – мелкого кустарника, пригодного для топлива.

24 августа. По утрам всегда приходится искать лошадей. Хоть и стреноженные, из-за скудности корма уходят они далеко.

Склоны долины постепенно понижаются и отступают, принимая в себя широкое, пасмурное, но не дождливое небо.

С плоскогорья вновь виден Сарыджасский хребет, и впадавшая в Сары-джас речка действительно оказалась Тюзом.

Тактасен увлек караван выше по течению в поисках брода. Ленц первым рискнул направить свою лошадь в стремнину. Поток захлестывает всадника до пояса, но он тут же высвобождается из водного плена. Оказавшись на ледяном ветру, Ленц приготовляется к съемке.

Долина Тюза унылая и голая, припорошенная снежной крупой. По дороге собирают карашивак. Снеговые тучи заволокли всё вокруг.

Movement XIV. Угол зрения Виталия

Киргизы давно говорят о возвращении.

Movement XV. Угол зрения Евгения

26 августа. Перевал Тюз дался особенно дорого. Виталий исследовал вдоль и поперек снежный склон, который, однако, не стал от этого более пологим – и пришлось вырубать ступени, особенно упорствуя на поворотах, поскольку именно на них лошади срывались вниз и приходилось спускаться за ними на полсотни метров. Часто останавливаясь, чтобы отдышаться, гикая и понукая, люди тащили скользящих по льду лошадей сквозь сплошную завесу снега.

Отправились на разведку налегке, и пришлось заночевать под открытым небом без снаряжения. Каменная ниша, устланная травой, послужила убежищем. Друзья жались друг к другу, стараясь подавить дрожь.

26 августа. Встали рано, озаренные прояснившимся западом: тучи явно отступают на восток.

На равнине в трех километрах от ледника устроили стоянку и наслаждались чудесным днем: готовили обед, загорали, а Евгений сделал первую акварель пика Нансена. Прежнее дружелюбное настроение закрепилось после хорошего ужина.

27 августа. Сторожить лагерь оставили Тактасена, а сами в сопровождении шести груженых лошадей по пути меж моренных бугров – к кинематографической радости Ленца – направились к большому озеру.

К обеду караван вышел на бергшрунд (зазор между телом ледника и склоном горы) в трех-четырех километрах от языка ледника и скоро оказался у лагеря алмаатинцев, где был обнаружен только один проводник-киргиз, который сообщил, что алма-атинские альпинисты ушли на восхождение 12 августа с караваном из восьми лошадей. 24 августа, еще три дня назад, они должны были вернуться.

Дождались товарищей киргиза, которые ушли искать лошадей, и, взяв с собой провожатым находившегося среди них русского паренька, двинулись к леднику.

Скоро на высоте показался самолет, который снизился и сбросил два вымпела с не очень ясным текстом, из которого следовало, что поисковики озабочены долгим отсутствием алма-атинской экспедиции: разведка в сторону Хан-Тенгри не принесла результатов.

Заночевали на луговине.

28 августа. Утром распрощались с проводниками, навьючили карашивака и двинулись. Ленц ушел вперед, и скоро снова показался самолет, но на этот раз ничего не сбрасывал. По черной ровной морене лошади идут, как по шоссе.

Хребет Хан-Тенгри разрезает Южный Иныл-чек, отделяя его от Северного, и сразу крутыми ребрами поднимается на большую высоту. Северный склон почти отвесными, но оснеженными стенами падает к леднику. Лавинные желоба громоздятся на склонах причудливыми, словно имеющими своего творца структурами.

Южный склон менее оснежен, но рельеф его тоже богат, а отдельные вершины внушительны крутизной своих склонов.

Неожиданно на леднике показалось облако. Оно бесшумно разрослось и перекинулось через весь ледник к противоположному склону: тихая лавина.

Черная морена начала всё более погружаться в снежный покров. Обнажения льда стали богаче, по обеим сторонам выпирая серраками – ледяными зубцами.

Вдруг лошадь рухнула в маленькое озерко. В середине его – голова лошади и навьюченный куст карашивака. Отвязали два веревочных повода и с их помощью кое-как выволокли животину.

Сварили на подмокшем карашиваке суп и улеглись спать.

29 августа. Встали рано с намерением дойти до Хан-Тенгри. Вскипятили чай, позавтракали и уже хотели двинуться в путь, как услышали голоса. Алмаатинцы!

Зовут их в лагерь. Вначале они замялись, но затем подошли, оставив рюкзаки внизу. Вид у восходителей суровый: обросли, обгорели, оборвались.

Алмаатинцы сообщили, что 24 августа трое из них взошли на вершину Хан-Тенгри, что бросили много продуктов у подножия и в двух местах выше, а в верхнем лагере оставили палатки; восхождение было чрезвычайно сложным из-за непогоды и жажды; если бы не приказ – вершину бы не взяли; шли они прямо в лоб по ребру; путь технически прост – ступенчатые скалы и осыпи.

– Но всё же было очень тяжело, – признался начальник группы Евгений Колокольников. – На вершине оказались в тумане, оставили банку из-под дымовой шашки, выложили тур из камней на западном склоне и оставили горку из крючьев и карабинов.

Ленц сфотографировал тройку героев, у одного из которых были сильно обморожены руки.

Показался самолет и сделал несколько кругов, удостоверяясь в благополучии алма-атинской группы.

Расстались тепло.

Выехали поздно. Хан-Тенгри уже виден, но расстояния в горах обманчивы.

Лошади вязнут в снегу, одна рухнула в трещину по голову. Особенно сильно увязли задние ноги: подкопались, подвели под живот веревку и выволокли измученное, трясущееся животное.

И вот наконец лагерь алмаатинцев. Сурово высится Хан-Тенгри.

Дали наставления киргизам, чтобы они 12 сентября были на полянке Мерцбахера, чтобы берегли лошадей, – и распрощались.

Виталий расщепляет найденную лыжу и мастерит сани. Остальные готовятся к завтрашнему походу.

Movement XVI. Угол зрения Виталия

Вот он наконец, Хан-Тенгри!

Movement XVII. Угол зрения Евгения

30 августа. Вышли к подножью ребра пика Чапаева, чтобы устроить лагерь чуть выше алма-атинского, ибо последний загажен. Кругом белым-бело, темнеют лишь отвесные скалы. Около самой палатки протекает ледниковый ручей.

К вечеру отсортировали питание.

В этот день была совершена главная ошибка восхождения – пренебрегли акклиматизацией: при сносной погоде и достаточно приличном самочувствии группа решила сразу же идти на вершину.

30 августа. Чудесной лунной ночью вышли на штурм.

Ледник волнообразно поднимается вверх. Миновали несколько глубоких трещин.

Луна закатилась за гребень, и группа застряла в нагромождении серраков и трещин: перед ними крутой склон и бергшрунд.

Влезли в палатки и заснули.

Высота 5450 метров.

31 августа. Встали до восхода солнца, чтобы обнаружить, что находились на верном пути: за бергшрундом и двумя крутыми склонами снова вышли на ровный ледник.

Высота 5650 метров. Часа за два вырыли пещеру, оттаскивая на палатке снег. Начавшаяся буря так и не дала обсушиться. В пещере тепло, но душно.

2 сентября. Ленц и Виталий фотографируют и торят дорогу. По обширным снежным полям последнего цирка вихрями носится ветер. В тумане виден массив Хан-Тенгри: серовато-желтое ребро с круто вздымающейся верхней частью, а правее него – кулуар Погребецкого.

Проторенные следы почти сразу оказываются заметены.

Снег выше колена, иногда проваливаются по пояс. Наконец выбрались на жесткий гребень. Пошла темная осыпь со скалами. В седловинке на сравнительно большой площадке устроили лагерь.

Евгений прошел выше до мраморной короны, пытаясь найти лучшее место.

На перемычке установили палатку, которая вскоре обледенела изнутри из-за выдыхаемых паров. Снег задувает в любую щель, приоткрыть полог для проветривания невозможно. Чтобы как-то дышать, Евгений устанавливает у лица черенок палатки, для продыха отстраняя ото рта и носа брезентовое полотнище.

3 сентября. Погода стала лучше. Палатка обледенела, мешки и вся одежда мокрые. Пологий черный гребень кончился, начался более крутой – собственно массив Хан-Тенгри. Лишь иногда встречающиеся небольшие стенки несколько осложняют подъем, ибо рукавицы снять уже невозможно – холодно.

По западному гребню достигнута высота 6600 метров. Начинает сказываться отсутствие акклиматизации. Михаил апатичен, и вечером ему оттирают ноги, оборачивая бинтом, пропитанным керосином.

Закадровая ремарка

При обморожениях так поступать нельзя, ибо растирания только усугубляют заражение от омертвевших тканей.

Movement XVIII. Угол зрения Евгения

4 сентября. Утро ясное и ледяное: ноги подмерзают даже в валенках. Леонид и Виталий ежатся от холода. Ленц ходит по гребню, стараясь согреться. Евгений вглядывается в панораму: на севере глубоко залегает рукав ледника Иныл-чек, за ним круглые вершины хребта Сары-джас; запад и юго-запад заполнены белыми гребнями.

Решили выходить. И тут снова была совершена ошибка: Виталий внес предложение идти без рюкзаков и взойти сегодня же. Предложение встретило сочувствие большинства.

Вышли налегке.

Виталию трудно: его валенки скользят на скалах.

Евгений предложил вернуться в лагерь.

Михаил запротестовал.

Решили заночевать в новой пещере.

Всех мучает одышка, и до боли пересыхает в горле; глотают снег.

Роя пещеру в гребне, Виталий и Евгений вытащили большой камень.

Евгению места в пещере не хватило, и он улегся у самого входа, где его до утра трясло от холода.

5 сентября. Утром вокруг разлилось море облаков. Лишь над восходителями ясное небо и вершина Хан-Тенгри.

Снег глубок настолько, что через каждые десять-пятнадцать шагов делается передышка.

Вышли на жесткий снег, который необходимо подрубать: у Виталия нет кошек, он и так уже почти не может идти.

Снежный гребень вывел к группе скал – и… вот она, снежная шапка самой вершины!

Ветер яростно гонит снег и промораживает насквозь. Кругом облачный шторм, и лишь к югу видна одна вершина.

Люди с трудом сделали последние несколько шагов и сгрудились у камня, хоть как-то защищающего от ветра.

Евгений отправился искать следы алмаатинцев. Но ни шашки с запиской, ни тура в западных скалах не обнаружил.

Возвращается и констатирует абсолютное отсутствие признаков пребывания человека на вершине.

Евгений обходит всю вершину – гигантский снежный купол, наиболее приподнятый в северо-восточной части и спускающийся наподобие большого отлогого снежного плеча на юго-запад. До конца на восток он решается пойти с опаской, так как, по описанию Погребецкого (первовосходителя), там должен быть карниз. Однако выяснилось, что высшая точка пика карнизом не обрывается.

Евгений сложил на скалистом островке юго-западного плеча тур, вложил в него кусочки сухой смоквы в обертке и вернулся к группе.

Составлена записка, вложена в жестяную банку и спрятана в камнях.

Высота по альтиметру 7220 метров.

Ленц ничего не фотографирует, ибо руки у него сильно обморожены. Евгений берет у него «лейку» и делает несколько кадров.

Спускаются очень медленно: Виталий скользит.

У пещеры Виталий надел кошки.

Скалы занесло снегом.

Ослабленные Михаил и Ленц никак не могут одолеть стенку. Решили спускаться по всей сорокаметровой веревке по одному.

Евгений решает самостоятельно спуститься в лагерь и приготовить его для остальных. Тормозя ледорубом, он в несколько приемов соскальзывает вниз.

Внимание, воля – всё напряжено до предела.

Но сверху кричат, что не могут спуститься без его помощи. Виталий слез самостоятельно, а остальные настолько ослабли и перемерзли, что не могут ни спускаться, ни охранять друг друга.

Евгений возвращается и гонит всех вниз.

Но Михаил всё же отстает.

Виталий считает, что они уже миновали лагерь.

Наконец лагерь нашли, но все, кроме Евгения, приняли его за верхний лагерь алмаатинцев.

Евгению не по себе от помешательства товарищей, и он с ними не спорит.

Кипятят чай и отпиваются.

Ночь тихая.

Приходится глубоко дышать, чтобы унять боль в груди.

Из-за холода, пробирающего в промокшем спальном мешке, едва удается вздремнуть.

Movement XIX. Угол зрения Виталия

Михаил совсем плох. Сначала он спускался по крутому склону на страховке Виталия, потом подтягивался Виталий – в то время как Михаил закреплялся как-то, упираясь каблуками в скалы. Михаил просит Виталия оставить его на склоне, объясняя это тем, что хотя бы одному из них удастся спастись. Тогда Виталий решается на рискованный шаг. Он сматывает веревку и решает съехать вместе с Михаилом по кулуару.

Скорость нарастает. Вокруг бушует пурга, налетают клочья облаков. Виталий из последних сил налегает на рукоять ледоруба, ноги сводит судорога. Стоит только ослабить усилие торможения, как вниз по склону кувырком полетят два тела.

Остановились. Еле нашли и откопали пещеру.

Movement XX. Угол зрения Евгения

6 сентября. Утро сносное.

Евгений идет в связке с Ленцем и Леонидом. Виталий, когда напьется горячего, выйдет с Михаилом.

Спуск казался коротким, но времени занял много, поскольку скалы засыпаны снегом, а люди очень ослабли.

Михаил и Виталий спускаются ближе к выходу на пологую часть гребня, к первому лагерю.

Ленц и Леонид часто садятся, особенно слаб Ленц.

Наконец дотянули до лагеря. Греет солнце.

Вдруг шквалом разметало рюкзаки, бросились догонять, один упустили.

Шум ветра был принят за шум воды, и Евгений много времени потратил на поиски мнимого ручья.

Леонид сорвался, покатился. Его путь местами обагрен кровью.

Ленц без сил сел в снег.

Леонид лежит ничком. Пошевелился. Жив!

Перевернули Леонида: всё на нем изорвано, лицо в крови, на лбу глубокая рана. Осмотрели руки, ноги – целы.

Ленц просит дать Леониду горячего чая.

Евгений бежит к пещере.

– Леонид разбился. Дайте горячего чаю.

Из пещеры долго не отзываются.

Наконец появляется кружка с чаем.

– Виталий, выйди, помоги дотащить Леонида, – просит Евгений.

– Не можем – обморожены, – говорит он в ответ.

Чай Леонид так и не смог выпить.

Завернули его в палатку. Он иногда стонет. Ничего не видит: глаза заплыли кровоподтеками.

Повезли Леонида. Через каждые тридцать-сорок шагов Ленц сваливается в снег.

С трудом протаскивают Леонида в пещеру и устраиваются сами.

Ночью Леонид бредит, кричит: «Развяжите веревки!»

Михаил стонет.

Евгений у самого входа тщетно старается согреться.

С просевшего потолка пещеры всё время монотонно капает.

Вход давно замело. Душно. А раскопать нельзя – замерзнут.

Ночь тянется бесконечно. Вход слегка засветился – видимо, взошла луна.

Movement XXI. Угол зрения Виталия

Леонид Гутман в одном месте снял рюкзак, который тут же порывом ветра сдуло вниз по склону. Гутман попытался его удержать и сорвался вслед за ним, пролетел метров двести по склону и потерял сознание. Михаил и Виталий настолько уже обессилели, что едва сумели подползти к Гутману, уложили его на палатку и волоком подтащили к пещере.

Movement XXII. Угол зрения Евгения

7 сентября. Дышать почти нечем. Михаил и Виталий задыхаются. Молят Евгения прокопать отверстие. Длины палаточной стойки не хватает, чтобы проткнуть толщу снега.

Евгений судорожно начинает раскапывать. Задыхается, весь в снегу, его тошнит. Неужели не выдержит? Неужели не прокопает? Тогда задохнутся все.

Работает лопаткой, головой, руками. Нужно докопаться во что бы то ни стало, иначе всех постигнет гибель. Палкой на вытянутой руке ковыряет снег, и вдруг… дырка! Маленькая дырка. Тянется к ней, дышит, но облегчения нет. Еще и еще работает лопатой. Дырка становится больше. Чувствуется свежая струя. Спасены!

Снаружи ясный день.

Едва живые люди вылезают на солнце.

У Михаила, Виталия и Ленца пальцы ног и рук черные, они едва стоят на ногах. О Леониде и говорить нечего, хорошо, что хоть дышит.

Евгений сомневается, что они дотащат Леонида живым.

Упаковали Гутмана еще в одну палатку, протерли ему глаза и убедились – они целы. Леонид видит.

Через сто метров поняли, что никуда сегодня Леонида они не дотащат. Ночевать на снегу – значит рисковать всеми. О том, чтобы затащить Леонида обратно в пещеру, нечего и думать. Они укутывают его палатками, оставляют одного, а сами возвращаются в пещеру.

Весь вечер варят супы.

Евгений несколько раз спускается к Леониду, подкармливает его, последний раз уже в темноте.

Леонид жадно ест и бредит.

Спят крепко.

8 сентября. Евгений выспался. Погода пасмурная, но сносная.

Леонид чувствует себя лучше, встал на ноги.

Евгений ищет и торит дорогу.

У Михаила ноги сводит судорога.

Леонида в трудных местах стравливают на веревке.

Сходит облако лавины, оседает, в нем исчезает Ленц.

Затем находят следы, из чего понимают, что Ленц уцелел.

Полярным призраком с массой ледопадов, сбросов, гигантскими стенами хребтов спадает напротив широкий ледник. Облака покрывают стены, создавая картину грандиозного величия.

Внизу у лагеря все пьют из ручья.

Заработал примус.

Ночью разыгралась буря.

9 сентября. Лазарет среди снежной пустыни.

Пять ног и шесть рук (у Ленца, Виталия и Михаила) – черны. Щиколотки распухли, ладони как подушки. Особенно они страшны у Михаила. Виталий бодрится:

– Это ничего, лишь бы живым остаться. А срежут кое-что – не пропадем.

Леонид распух, стонет.

Евгений здоров и работоспособен.

11 сентября. Утро ослепительно-ясное.

Евгений помогает всем с лечебными процедурами, промывает Леониду глаза.

В полдень идет с Ленцем на ледник фотографировать.

Вечером подъедают продукты.

12 сентября. Виталий ушел с восходом солнца.

Груз тянут на импровизированных санях.

Вдруг разглядели лошадей, а вместе с ними Карибая и Тактасена.

Предчувствие толкнуло караванщиков навстречу группе.

С Виталием они разошлись.

На лошадей посадили Михаила и Ленца, который пожаловался на нестерпимую боль в ногах.

Заночевали, так и не дойдя до остальных лошадей.

Лошади всю ночь простояли голодными.

13 сентября. Вышли в девять часов. Ленц и Михаил чувствуют себя плохо.

Долго идут ровной мореной. Впереди лошадь Ленца.

Тактасен, рано утром ушедший за лошадьми, наконец появился с тремя из них и помог перегрузить вещи.

Евгений снова идет пешком.

Вскоре сделалось жарко.

Хан-Тенгри постепенно закрывается другими пиками.

К полудню встретили Виталия, который говорит, что чувствует себя лучше.

Ленцу всё хуже, едва сидит в седле.

Михаил ко всему безучастен.

Movement XXIII. Угол зрения Виталия

Виталия одолевали высокая температура и слабость. До поляны Мерцбахера больше двадцати километров – по хаосу льда и камня, по ледниковым трещинам глубиной в сотни метров, заваленным по колено снегом. От почерневших рук Виталия стал исходить трупный запах. Гигантская тень хищной птицы преследовала его.

Movement XXIV. Угол зрения Евгения

14 сентября. Леонид на подъеме еще раз свалился с лошади.

Ленц просит сделать передышку.

Евгений в роли сиделки у Ленца, Тактасен помогает разбить лагерь. Остальные отправляются отдыхать в лагерь алмаатинцев.

Ленц лежит в мешке и не может шевельнуться. Вечером посыпал дождик, но перестал. Ленц спит спокойно, но дышит плохо.

15 сентября. Утро сносное.

Ленц не может шевельнуться.

Он часто зовет Евгения.

С места они не двигаются.

16 сентября. В девять часов приехали киргизы из нижнего лагеря, привезли жерди для носилок.

Ленца удалось поднять на специально связанное каркасное седло.

Добрались до нижнего лагеря.

Уложили Лоренца под каменный навес вместе с Михаилом.

Ночь прошла тревожно.

Евгений дежурит около Лоренца, под камнем.

Ночь теплая.

17 сентября. Встали с рассветом. Утро ясное.

Ленц перебирает свои вещи. Просит то об одном, то о другом.

Евгений плохо его понимает.

Говорит Ленц тихо, неразборчиво, заговаривается. Лицо его заострилось, взгляд мутный.

Наконец выехали.

По дороге Евгений заметил, что с руки Ленца спала варежка, и он вернулся ее подобрать. Он сказал Ленцу, что, если ему тепло, лучше снять и вторую варежку. Ленц ответил по-русски:

– Не понимаю…

Через несколько минут он уткнулся головой в луку седла.

Евгений поднял его голову.

Нос скривился набок.

Пульса нет.

Искусственное дыхание не помогло.

Приладили тело Ленца на седле, прикрутили веревками.

Тактасен поддерживает сбоку.

Решили похоронить Ленца на Иныл-чеке.

Евгений написал карандашом на надгробном камне:

«Саладин Ленц. Умер 17/IX–36 г.»

Высечь надпись не смог.

18 сентября. Отправлена радиограмма: вызываем самолет.

На Малый Талды-су пришли в темноте, остановились в лесу. У больных температура снизилась.

Movement XXV. Угол зрения Виталия

Ленц умер в седле. Покоритель вершин Альп и Пиренеев, Анд и Кавказа, крутых стен и пиков Туркестана закончил свой путь у подножия Тянь-Шаня. Он был обморожен менее Виталия и Михаила, однако стал энергично бороться за свое выздоровление – керосином протирать места обморожений – и умер от общего заражения крови. Мечта Лоренца Саладина сбылась – он взошел на гигантскую мраморную пирамиду, на Повелителя Неба.

Movement XXVI. Угол зрения Евгения

19 сентября. День хороший.

У Виталия температура нормальная.

Близ долины Куйлю на большой высоте появился самолет. Вскоре он повернул назад.

Ночевка у Беркута.

20 сентября. Снова высоко в небе появляется самолет. За ним показывается второй и начинает снижение.

Сбрасывает вымпел с поздравлением о покорении Хан-Тенгри и сообщением, что ищут посадочную площадку. Затем сброшен второй вымпел: «Посадочной площадки не нашел, улетаю. К вам идет помощь».

Наконец на Тургене самолет сел.

Попытка взлететь с Виталием и Михаилом не удалась: сорвало крестовую растяжку между крыльями и подкосило шасси.

21 сентября. Евгений греется на солнце и ждет караван.

Movement XXVII. Угол зрения Виталия

На следующий день самолет с Михаилом все-таки взлетел, а Виталий продолжил путь к Караколу на лошади.

Не повидав товарищей, Евгений с Леонидом уехали отдыхать в Каракольское ущелье – благо, от бюджета экспедиции осталась порядочная сумма.

Евгений хоть и горько переживал смерть Ленца и обморожения друзей, но уже думал о новых восхождениях.

Виталий и Михаил готовятся к худшему.

Movement XXVIII. Угол зрения Виталия

Нарком Николай Васильевич Крыленко, покровитель Виталия, жестко отругал его за эту экспедицию.

Всю жизнь Виталия мучил вопрос: «Кому и зачем я бросился помогать в этой экспедиции?»

Movement XXIX. Угол зрения Виталия

Виталий Абалаков впоследствии дважды встретится с Евгением Колокольниковым. Первый раз это произошло в кабинете Крыленко, куда нарком юстиции (старый большевик, один из организаторов большого террора, вскоре ставший его жертвой – смещенный и арестованный, первоначальное обвинение: «Тратил слишком много времени на альпинизм, когда другие работали») пригласит братьев Абалаковых и руководителя алма-атинской команды, чтобы сверить их показания о том, как выглядит вершина Хан-Тенгри. Второй раз Виталий Абалаков встретил Евгения Колокольникова при трагических обстоятельствах, когда в 1955 году на склонах пика Победы погибли одиннадцать человек из экспедиции, которой руководил Колокольников.

Movement XXX. Фотография Виталия

Беззубый, с впавшей нижней челюстью, сидит на щебнистом склоне как доходяга, в мятой куртке и мятой шляпе, с одной разутой ногой, рассматривает снятый горный ботинок – его собственной конструкции, подогнанный под обрезанную после обморожения ногу.

Movement XXXI. Гибель Евгения

Евгений Абалаков добровольцем прошел начало войны в составе бригады особого назначения. С 1943 по 1945 годы он занимался подготовкой командного состава альпийских частей Закавказского фронта. Работу эту Абалаков начал в партизанском отряде, базировавшемся в районе Домбая и Клухорского перевала. Потом, уже в звании капитана, Евгений был переведен в Грузию, в Бакуриани, где создавалась школа военных альпинистов. Там он и познакомился с Юрием Арцишевским, молодым талантливым альпинистом.

После войны Абалаков сосредоточивается на Бадахшане. В 1946 году он руководит картографической группой, исследующей в Юго-Западном Памире большой район между Рушанским и Шахдаринским хребтами. В те времена Абалаков уже планировал экспедиции на Гималаи. До броска на Эверест Евгений Абалаков собирался вместе с фронтовым другом Юрием Арцишевским покорить открытый сразу после войны пик Победы.

Но Абалакову не было суждено взойти на Эверест. В ночь на 24 марта 1948 года, незадолго до очередной экспедиции на Тянь-Шань, в Москве на квартире врача и альпиниста Георгия Беликова погибли два поздних гостя – Евгений Абалаков и Юрий Арцишевский.

Гибель альпинистов в доме близ Сретенки малообъяснима. Их тела были обнаружены утром в ванной комнате с газовой колонкой. Беликов, который жил в коммуналке, дал следующие показания.

Перед сном друзьям захотелось принять душ. Сам он с женой улегся спать. Но через час обеспокоился тем, что в ванной (она была за стенкой) всё еще льется вода, и вышел на кухню, пол в которой был весь залит водой… Беликов вспоминает: «Огонь в газовой колонке погас, потому что ночь была морозной и ветреной: видимо, порыв ветра через отдушину сорвал пламя горелки. Магистральный газ в Москву был проведен только недавно, и первые модели газовых колонок имели недоработку: огонь капризно гас, а газ продолжал поступать. Вскоре эти колонки сняли с производства и заменили другими».

Заключение о смерти констатирует отравление Арцишевского и Абалакова газом.

Уникальное сердце Евгения Абалакова, способное переносить немыслимые для человека нагрузки, отправлено после вскрытия в 1-й Медицинский институт для изучения.

Раскопав себя и друзей в заваленной бурей пещере на Хан-Тенгри, Евгений спасся и спас товарищей. Как же его угораздило погибнуть вместе с другом в московской квартире из-за неисправной газовой колонки?

Евгений Абалаков был талантливым скульптором, учеником Веры Мухиной. Скульптура Евгения Абалакова «Восходитель» находится в парковом ансамбле спортивного комплекса Лужники. В образе альпиниста запечатлен Юрий Арцишевский.

Конец сценария

Глава 14

За казаками

Барни с Максимом потом упорно обдумывали проблему газовых колонок. Им обоим не верилось, что можно так глупо погибнуть. Вопросов у них было множество. Когда в Москве получили распространение газовые колонки? В 1930-е? В 1940-е? В чем состояла главная опасность при их использовании, кроме очевидной – взрыва? Пример современных бойлеров не годится, так как в 1940-е годы и газ был другой, и колонки другие. Всегда ли газ был одорированным?

Но почему Абалаков и Арцишевский отравились в ванной оба? Если человек принимал ванну и засыпал, а тем временем пламя потухало, то его будила холодная вода. Если закрыть кран, колонка не должна доводить воду до кипения. Она могла быть или накопительной, или проточной, но с регулятором расхода газа, управляемым температурой. От накопительных колонок (если они были в послевоенной Москве) можно было запросто отравиться, поскольку надо было долго ждать, пока вода прогреется, а газ мог в это время подаваться с перебоями. Проточные колонки должны иметь надежный регулятор, который способен перекрываться и гасить пламя, а потом снова открываться.

В случае накопительных колонок в самом деле опасность велика – ветер мог дунуть в отдушину. Но всё равно, считал Барни, неплохо было бы узнать мнение судмедэксперта: как происходит отравление здорового человека бытовым газом?

Неужели человек не способен сообразить, что пора выскочить за дверь?

Максим предпринял изыскания, для чего отыскал телефон Музея истории развития газового хозяйства Москвы. Он дозвонился до его директора и кое-что разузнал. Музейщик оказался заикой, но словоохотливым. Он не удивился причине расспросов и был счастлив наконец рассказать то, что никому никогда не было интересно, но что составляло предмет его рабочей страсти. Выяснилось, что колонки широко распространились вместе с магистральным газом, который пришел в Москву уже после войны: газопровод Саратов – Москва был пущен в 1946 году. К саратовскому газу в 1951 году присоединился газ, шедший по маршруту Дашава – Киев – Москва.

«До этого использовались или индивидуальные котельные, или система центрального горячего водоснабжения, – рассказал музейщик. – С колонками была опасность отравиться газом при погасании пламени, поэтому их нельзя было оставлять без присмотра. А здание должно было иметь специальный дымоход, со всеми особенностями вроде отдельного ствола на каждую колонку, отсутствием горизонтальных участков, необходимой высотой трубы над коньком, – то есть конструкция дома должна была допускать установку колонок».

«Не знаю, особенно правдоподобных версий у меня нет, – добавил, подумав, директор музея. – Я сам как-то ночевал в квартире-общежитии, в которой потом отравились два человека, но там колонка барахлила – гасила пламя, а потом опять открывала газ… Автоматика после войны – человеческая воля.

Можно отравиться, если выйти из душа, выключить воду, но забыть выключить газ. А в самом санузле сложно отравиться, поскольку там вентиляция хорошая.

Природный газ плохо сжижается, поэтому его и сейчас предпочитают транспортировать по трубам, а не возить в цистернах. Само отравление газом происходит незаметно, по крайней мере так рассказывают при инструктаже: залез человек в колодец и не вылез».

Барни наконец уговорил Максима поехать в Россию, но тот настоял на том, чтобы они выстроили маршрут, учитывая его желание проехать по местам предков – бабушки Акулины и прадеда Митрофана. Могилы предков он не надеялся найти. Но хотя бы взять землицы с полей. Максим готовился осенью приступить к решающему штурму задачи по популяционной генетике, и перед этим ему было необходимо увидеть ландшафт, запечатленный в сознании его предков.

Решено было отправиться на Украину, оттуда на Кубань, Ставрополье и в Калмыкию. Барни интересовался калмыками – древними монгольскими пришельцами: он считал, что принесенный ими буддизм особенный, поскольку хранит затерянные в веках обычаи и предания. Он верил, что именно калмыки со своими «Досками судьбы», древней книгой предсказаний, несут тайное знание о Шамбале. Барни считал, что калмыки недаром поселились близ Маныча – доисторического морского пролива, соединявшего некогда Каспийское и Черное моря, от которого сейчас осталась обширная система лиманов, озер, островов. Он мечтал побывать в одном из дацанов, находящихся близ Маныча, расспросить лам о Шамбале. «Вдруг Шамбала вовсе не в горах, а в степи – и калмыки, то есть монголы, как раз и пришли когда-то с Востока в степь для поисков Шамбалы… Что-то же их должно было увлечь за тридевять земель и заставить остаться!»

Прилетев в Москву, три дня они потратили на Кремль, музеи и ночные клубы, день отсыпались. Едва продрав глаза, Макс собрался ехать к матери в Долгопрудный, вскочил, умылся, и тут Барни появился на пороге номера с ключами от автомобиля: он взял напрокат «ауди»; через час они выехали из города по трассе М2, держа направление на юг.

Переехали Оку, приблизились к Туле, последовали указателям «Ясная Поляна». На входе в усадьбу купили у старушки два пакета яблок и ступили на аллею из древних, огромных, как дома, деревьев. Перво-наперво отыскали могилу писателя, над овражком. Затем обошли постройки, поднялись во флигель, оказавшийся совсем небольшим. Максиму было странно представить автора «Анны Карениной» – романа размером с океан – обитающим здесь, в этом небольшом, слишком человеческом жилье. Толстой виделся ему прозрачным гигантом, выше деревьев вышагивающим по окрестным полям. Усадьба (сараи, дальние хозяйственные постройки, конюшня, где рядом с лошадью, распряженной и зарывшейся мордой в сено на возу, поддатый юный конюх шумно запрещал очередным посетителям фотографироваться, но неизменно соглашался за небольшую мзду) оказалась топологически надломленной – в ней не хватало центра, рельеф ее был подобен незамкнутой воронке. Вот почему Максим не удивился, когда краем уха услыхал донесшиеся от экскурсовода – долговязого, сутулого, с бородкой, в полотняном пиджачке, из коротких рукавов которого проливались при жестикуляции руки-плети, – следующие сведения. На центральной поляне, венчавшей возвышение ландшафта, стоял когда-то большой барский дом, который был молодым Толстым утрачен – разобран и увезен; граф-писатель с тех пор тщился всеми силами на том же месте построить новый дом, затем и ездил в Арзамас, хлопоча о лесе для него; для того же писал романы, однако дом – колыбель покоя и счастья – так и не вернулся на прежнее место, оставив в Ясной Поляне зияние – и топологическое, и экзистенциальное…

«Какой умный экскурсовод…» – подумал Максим.

Пообедав в кафе, не спеша тронулись дальше и, проезжая полями, видели, как четырехкрылый этажерчатый самолет на вираже сыплет сверху одуванчиковых парашютистов.

В Орле покрутились в центре, выбирая подходящую гостиницу, ибо в муниципальный «Орел» (сумрачное снаружи и внутри ампирное здание с филенчатыми панелями, подоконниками полутораметровой ширины и холлом, похожим на храмовый вестибюль) Барни не желали селить по иностранному паспорту, ссылаясь на жесткие требования закона. Строгая дама в форменном темно-синем кителе и блузке с кружевной манишкой была неподкупна.

– Иностранцам нечего делать в муниципальной гостинице, – сказал Максим. – Иностранцам следует ночевать на берегу Орлика. Подогнать машину к удобному съезду, разложить сиденья и завалиться в спальном мешке. Утром проснуться по горло в речном тумане.

– Что значит муниципальная гостиница? – вопрошал Барни. – Почему мэрия не пускает в город иностранцев? Есть в этом городе другие, обыкновенные гостиницы?

Частных гостиниц в центре не отыскалось. Зато на автобусной остановке друзья расспросили благообразного мужчину, который сразу понял, в чем дело.

Он чопорно отрекомендовался бывшим работником МВД и послал их в ведомственное общежитие-гостиницу. Там тоже пришлось подискутировать с комендантшей. Но она сдалась при условии, что они оставят свои паспорта в качестве залога, и выдала ключ с номерным бочонком из лото вместо брелка. Рядом с общежитием нашли стоянку.

Постучались в высоченные ворота. Их бодро открыла девочка-подросток. Машину поставили под высоченную темную стену с колючей проволокой, озаренную с обратной стороны прожектором. Прошли в конторку, где при свете девочка оказалась спившейся женщиной мальчишеского телосложения. Она быстро их оформила, и Макс успел подумать, что испитое лицо, полное теней и припухлостей, похоже на лицо, искаженное контрастным макияжем, к какому прибегают балерины, чтобы из глубины зала видны были черты.

Вернулись в общагу и поднялись на четвертый этаж. Ужаснулись затхлости.

В комнате по стенам стояли койки с тумбочками, одна из которых была увенчана телевизором, у входа – холодильник.

Они сели перекусить, и тут их внимание привлекли странные звуки, которые раздавались за окном. Не переставая жевать, Макс отодвинул занавеску.

Окна милицейской общаги выходили на тюрьму. Кирпичное угрюмое здание с рядами сводчатых узких окон, очевидно, еще дореволюционной постройки, было обнесено несколькими зонами отчуждения. По периметру стояли вышки, на них маячили часовые, под вышками располагались зарешеченные сверху камеры-колодцы, спиралями разлеталась колючая проволока, и светили навылет прожектора. Лаяли собаки, слышались команды: «рядом», «сидеть»…

Но главным звуком был мелкий дробный стук – звук ложек, выскребавших миски.

– Проклятье, – выдохнул Барни.

У Макса наконец прошел кусок в горло. Есть расхотелось. Тело затосковало.

Вскоре завыли сирены, застучали клети и засовы. В окнах что-то замелькало. Сирены включались при открытии зоны прохода и замолкали, после того как дважды клацали замки. Макс рассмотрел в окнах на всех этажах силуэты.

Потом вразнобой застучали засовы и настала тишина.

Барни мрачно смотрел на Макса со своей кровати.

– Ну что, сваливаем? – спросил Макс.

– У меня нет сил, – ответил Барни. Он снял рубашку, стянул джинсы, откинул одеяло, порылся в клапане рюкзака, достал пластмассовый пузырек и оттуда таблетку, запил снотворное водой из бутылки.

Через десять минут Барни посвистывал носом. Макс с завистью следил за его ровным дыханием. Всю ночь Макс тосковал и с напряжением вслушивался в перекрикивания заключенных.

– Петро́!

– Что?

– Сколько?

– Двадцать семь.

– Сколько?

– Тридцать пять.

– Сколько?

– Сорок четыре.

Время от времени принимались истошно лаять овчарки.

Прожектор с вышки наяривал прямо в окно, и, несмотря на занавеску, в комнате было светло как днем. Время от времени Макс посматривал на профиль Барни.

Макс вышел в коридор. Отыскал уборную. Пока стоял над унитазом, кто-то ввалился в соседнюю кабинку и стал неудержимо блевать. Максим торопливо застегнул ширинку. Человек в милицейской форме, с выбившейся из брюк рубашкой, раскачивался, упираясь руками в тонкие стенки, и стонал.

Наконец под утро удалось заснуть.

Из Орла вылетели как на крыльях.

В Белгороде, который им понравился новенькой архитектурной композицией, сочетанием модных парусообразных мостов и стеклянных конструкций торговых центров, перекусили в «Пекинской утке», где им скормили комплексный обед из овощной похлебки и кусочка рыбы.

На подъезде к пограничному контролю китайский обед попросился срочно наружу, но затормозить у кустов Максим не успел, потому что услышал от Барни, который до того дремал, такое:

– Слушай, брат, у меня с собой в рюкзаке коробок гашиша. Это ничего?

Пока Максим соображал, что делать, бампер машины уперся в номерной знак последней машины в очереди. Подошел пограничник и, глядя строго в глаза и протягивая таможенные декларации, произнес:

– Оружие, наркотики имеются?

– Нет, не имеются, – нервно отозвался Макс.

– Заполняем декларации, открываем багажник, – приказал пограничник.

Максим, заледенев от ужаса, повиновался.

Пограничник заглянул в распахнутый багажник, всмотрелся сквозь стекло в кучу вещей и рюкзаков, сваленных на задних сиденьях, и отошел. И тут Макс сделал ошибку. Вместо того чтобы дать по газам, развернуть машину, откатить на пару километров и выпотрошить из рюкзака Барни весь хэш, и даже от греха дать крюк и уехать на другую таможню, он подался вперед за отъехавшей под поднявшийся шлагбаум машиной. Испуг обнаружить свое волнение повлек его вперед. Барни окаменел.

– Ты где его взял? – процедил сквозь зубы Макс.

– На дискотеке.

Еще сильней паника охватила их в очереди к украинской таможне.

Комплексный обед бурлил в кишечнике. Барни задыхался от волнения и вышел из машины, чтобы на ногах подавить тревогу. Он приседал и подпрыгивал. Макс ласково спросил таможенника:

– А где здесь туалет? Очень надо.

– Сортир на выезде есть, а здесь только в кусты. Но за это могут наказать. В погранзоне нельзя выходить из машины, – миролюбиво ответил парень в камуфляже.

– Ясно, – кивнул Максим, соображая, что лучше не дергаться, не копаться в рюкзаке Барни, не делать вид, что ищешь туалетную бумагу, а на самом деле – коробок, чтобы отвалить в кусты и там его сбросить: ведь кругом видеокамеры и – вон, пошли солдаты с двумя собаками… А собака всё унюхает, только подпусти ее к машине.

Ротвейлер и овчарка пересекли пограничный коридор и вместе с солдатами скрылись за жестяным вагончиком.

Макс весь был мокрый, как пойманная мышь. Перед его глазами стояла орловская тюрьма, клацали засовы и подвывали сирены.

Барни приплясывал рядом с машиной. Слева подкатил «жигуль», из него вышел старик с живописными висячими усами. Он наклонился к Максиму:

– Сынок, слушай, будь добрым – пусти меня в очередь. У меня затычка вышла – поехали с женой к сыну, да документы дома забыли – нас обратно завернули, – старик показал на старушку в платочке, сидевшую на переднем сиденье.

– Хорошо, давайте, – сказал Макс, решив, что лучше не привлекать внимание и хранить невозмутимость.

– Вот спасибо, сынок, – сказал дед и скоро втиснулся впереди Макса.

Барни вскинулся:

– Why you let’em get in line[31]? – зашипел он.

– Заткнись. Сядь и сиди, – процедил сквозь зубы Макс.

После паспортного контроля ноги уже не слушались. Пошатываясь, Макс вышел из-за руля навстречу широкомордому верзиле в камуфляже с засученными рукавами.

– Так, молодые люди, – детина подошел вплотную. – Оружие, наркотики, всё показываем, всё досматриваем, выкладываем вещи вон на те столы, – таможенник показал пальцем на стоявший в стороне невысокий настил, крытый листовым железом. – Психотропные препараты или еще какая гадость есть? Всё досматриваем.

Макс вспомнил про снотворное Барни.

– Но есть способ этого избежать, – добавил вполголоса детина.

Макс поднял свинцовую голову:

– Сколько?

– Миллион, – быстро ответил таможенник. Макс нашел в себе силы улыбнуться.

– Или сколько не жалко, – добавил детина.

– А сколько не жалко? – спросил Макс. Барни с вызовом смотрел то на Макса, то на таможенника.

– Вон тому, на «тойоте», тыщи было не жалко, – кивнул в сторону шлагбаума детина.

Максим достал бумажник, вынул купюру.

– Так, – обрадовался таможенник, – садимся, едем, а я передаю по рации, – он поднес рацию ко рту и проговорил: – Серега, серебристая «ауди», давай, пожелай им счастливого пути.

Макс старался не сильно жать на газ.

Он отъехал от границы километра три и затормозил у автобусной остановки с бетонным нужником позади.

Барни сунулся туда, но отскочил и пропал за кустами.

– Ну что, приятель, дунем? – хохотнул он, когда выбрался на обочину.

– Нет. Ты сейчас же выкинешь эту дрянь, понял?

– Брат, я готов был сдаться. Если бы нас замели – я бы всё взял на себя.

– Плевать. Выбрасывай, – сказал Макс.

Барни скис. Полез в рюкзак и с зажатым коробком в руке зашел за нужник.

По пути он вспугнул с края поля птицу, та беспокойно взвилась и всё еще полоскалась по вертикали, пока Макс съезжал с обочины, наконец дождавшись, когда усядется Барни.

Харьков им запомнился косогорами и планетарием. Широкий, щедрый ландшафтом город изобиловал титаническими конструктивистскими постройками, гигантскими майданами и укромными двориками с множеством пристроек, сарайчиков, покосившихся уютных веранд с красными и синими стеклами.

Бывшая синагога, планетарий чернел замковым силуэтом над разверстым множеством городских огней. Максим поднялся на крыльцо, оказалось не заперто, и он заглянул в гулкие потемки холла.

Барни решился войти. Максим остался ждать снаружи. Барни не было уже целую вечность, когда вдруг кто-то поднялся с улицы, быстро прошел внутрь и исчез за массивной дверью. Теперь там было двое: Барни и этот нежданный молчун в бейсболке, чьего лица он не разглядел. Наконец внутри зажегся свет.

Макс потянул на себя тяжкую, как могильная плита, дверь. Барни мирно разговаривал со сторожем, который отвечал ему на сносном английском.

Посетили поле Полтавской битвы (буераки, дачи, огороды), были на Хортице (пустынный островной заповедник, никаких казаков, к печали Барни), нагрянули в Крым (поднялись на Ай-Петри и оттуда спустились лесным серпантином в Бахчисарай, где наняли проводника и посетили с ним Чуфут-Кале – пустынный полупещерный город с замшелым кладбищем и выдолбленной в камне колеей), вернулись в Харьков, покатались по области и, увлеченные величественным обилием лиственных – дубовых, кленовых, вязовых – лесов, добрались в Краснокутский район, где отыскали село Козиевка.

Здесь жил прадед Митрофан. На въезде в село было установлено огромное бетонное яйцо с воссевшим над ним петухом из гнутых и раскрашенных листов железа. Скульптурная композиция была обнесена оградой. Авангардная выдумка сельского ваятеля? Послание небес?

Максим не собирался надолго останавливаться в Козиевке, ему достаточно было набрать на обочине землицы – и того, что он видел из-за руля. Но Барни решил здесь приступить к кастингу. По договоренности с Максом он имел право один раз за двести километров пробега останавливать машину для своих личных нужд. Выставив перед собой камеру, он жестом останавливал прохожих и поджидал, пока Макс подоспеет завести с ними беседу. Барни всюду был сокрушен отсутствием должных характеров для его казаков. Он твердил, что казачество всё вымерло – ни одной подходящей физиономии. Вся поездка, по сути, пошла насмарку, но Барни хоть и унывал, но дела не бросал.

В Козиевке они дольше всего беседовали с худым стариком в кепке, с кустистыми бровями, глазами, тронутыми мутью катаракты. Он проезжал мимо на велосипеде, и Барни преградил ему путь. Дед охотно отвечал на вопросы и рассказал, чему был свидетель в войну; как тут действовали партизаны, где на дороге подбитые танки стояли – предмет страстного интереса мальчишек, одним из которых он тогда и был. В ответ на вопрос, что в селе есть интересного, старик посоветовал сходить к сектантам.

Молельный дом адвентистов они нашли на соседней улице. Во дворе был накрыт длинный стол, женщины в газовых платочках пригласили их присесть, сказали, что ждут к обеду пастора. Макс поговорил и с ними. Барни снимал. Одна бабушка, услыхав, что хлопцы приехали из Америки, от избытка чувств расплакалась.

Затем сходили на кладбище, но могилы прадеда Макс не нашел.

Происхождение железного петуха в Козиевке так и осталось неясным.

По пути в Харьков заехали в деревню Сковородиновку, где жил философ Григорий Сковорода. Присоединились к экскурсии и услышали рассказ, как философ бежал из Киева от чумы, в предчувствии которой имел видения: раскаленные потоки лавы, хлынувшие на него с высоты днепровского берега. Барни в доме-музее ахал и показывал на портреты: «Куда делась та Украина?»

Проезжали Луганскую область. Шел дождь. У автобусной остановки на газовой горелке вскипятили чайник. Открыли консервы, достали пряники. Вдруг перед их машиной остановился черный Land Cruiser. Из него вышел водитель – здоровенный бугай, – за руку сдернул девушку с заднего сиденья на обочину. Уехал.

Девушка с сумочкой в руках, балансируя на высоких каблуках, долго не могла выпрямиться.

Макс с Барни прихлебывали чай и наблюдали похмельную в дым, стройную девушку в красной кожаной куртке и красных туфлях. Она кое-как собралась и приосанилась. Сумела достать салфетку и шатко стереть с мыска туфли грязь.

Оглянулась на них. Снова выпрямила спину. Через некоторое время решилась заговорить:

– Ребят, издалека, поди, будете? – спросила она хриплым бабьим голосом.

– Ага, – сказал Макс.

– А то я и гляжу – печурку вон затопили, – обрадовалась девушка.

Она подождала еще.

– Ребят, до Антрацита подбросите? – попросила она жалостливо.

– Подбросим? – спросил Макс.

– У нас сзади всё вещами завалено, – буркнул Барни.

– У нас сзади всё занято, – сказал Макс.

– А-а, – протянула девушка.

Макс поставил чашку на скамью, вылез под дождик, подошел к машине и перекинул один рюкзак в багажник.

– Садитесь, – сказал он девушке.

Она кивнула, уселась – сложно, неуверенно – и смирно сидела, пока они с Барни сворачивали пикник. Капли дождя зашипели на горелке.

При подъезде к Антрациту они увидели на спуске тот самый Land Cruiser.

Водила стоял у багажника, курил и говорил по сотовому телефону.

Девушка пригнуться не успела.

Красная куртка полоснула по зрачку громилы.

В зеркале заднего вида мелькнул кинувшийся за руль водитель.

На светофоре им удалось прорваться на желтый.

Land Cruiser загудел и проехал на красный. Девушка всхлипывала:

– Колян меня убьет. Убьет, суку!

Макс остановился в людном месте, возле придорожного базарчика.

– Выходите, – сказал он девушке.

Сзади остановился Land Cruiser.

– Коленька! – соскочив с сиденья, вскрикнула девушка.

Здоровяк даже не посмотрел в ее сторону.

Он дернул ручку двери в тот самый момент, когда Макс нажал кнопку блокировки замков.

Парень ударил в стекло кулаком.

Макс нажал на газ.

Въезжая в Ставрополье, долго искали переправу через Кубань. Кружили по плавням – высоченные стены тростника, подмоченная грунтовая дорога, пустынный хутор с развешанными повсюду рубахами и простынями – и наконец вынырнули к вратному зеву сахарного завода, куда мчались по развороченной дороге груженные свеклой «КамАЗы». Завод источал тошнотворную вонь.

Наконец выяснилось, что мост, который они искали, смыло половодьем в позапрошлом году. Пришлось объезжать через Гулькевичи. Далее потянулись черные крылья полей чернозема – распаханной со жнивьем степи.

На въезде в Ладовскую балку, где когда-то жила бабушка Акулина, Максим сошел с обочины в поле. Постоял, растирая в руках жирную землю. Набрал немного в пакет. Село по балке пересекала неширокая речка. Они проехали вдоль речки до церкви. Весной после голодной зимы бабушка, которой в 1933 году было двадцать восемь лет, смастерила из оренбургского платка и крестовины, связанной из прутьев, снасть, с помощью которой ловила в этой речке мелкую рыбешку. Это была ее первая за полгода белковая пища.

Больше в Ставрополье они нигде не останавливались.

В Элисте – городке, расположенном в огромном степном распадке, – друзья поселились на окраине, в мотеле близ новенькой заправки. Буфет мотеля днем был полон пьяных калмыков криминального вида – друзей хозяина, дородного русского мужика.

Из окна номера Макс рассмотрел у бензоколонки затянутую рабицей псарню, где содержались породистые собаки – гончие, бобтейлы. Вдруг все они разом начали заполошно, остервенело лаять: перед псарней неторопливо пробежал степной красный волк с пушистым поднятым вертикально хвостом, беловатым на кончике, в то время как его остальной мех был цвета степи, в которой он и исчез.

Хурул в Элисте – гора красного и золотого. Они долго бродили по нему разутые, а потом спустились в потешную кибитку, где луноликие калмыки, ясно говорящие по-русски, продавали туристам кумыс и лепешки на бараньем сале и позволяли за плату надеть национальную одежду, чтобы сфотографироваться.

Монах в штормовке с капюшоном поверх малинового облачения, похожий на женщину, вышел из хурула. Ветер затрепал и облепил вокруг ног его малиновую рясу.

У подножия хурула располагался пантеон статуй буддийских учителей, каждый в своей беседке, с краткими биографиями, всё исполнено с тщанием, но и с очевидной кустарностью, с обилием недоделок: недоложенная плитка, бетонный разломанный заборчик с торчащей арматурой, отклеившиеся золоченые листы с описаниями.

Барни сел под одной из беседок, Максим пристроился к нему, достал бутерброды, сок.

– Вот скажи, почему удержался здесь в степи буддизм? – спросил Максим, жуя.

– О чем же еще думать посреди степи, как не о вечном покое? – пожал плечами Барни.

– Ты просто степь весной не видал. Так она цветет – дух захватывает, глядишь вокруг – сразу девушку хочется.

– Треплешься!

– Нисколько.

– Как может у тебя встать от одного только взгляда на пейзаж? – хохотнул Барни.

– Ты варвар. Понимаешь, я убежден: сознание представляет собой ландшафт. Это не просто совокупность мыслительной, рефлекторной систем, это не просто метафора. Сознание есть ландшафт личности, вот почему на картинах Ренессанса так важен задник портрета. Меня всегда на картинах Леонардо задник в виде прекрасного пустынного пейзажа интересовал едва ли не больше, чем лицо. Мне кажется, Леонардо писал лица как своеобразные оптические устройства духовного предназначения, с помощью которых можно разглядеть важный ландшафт сознания – свой собственный, созерцателя, зрителя. Заметь, место обитания героев Ренессанса – вершина горы, с которой мир предстоит ясным и видимым во все концы, и вот эта зоркость зрения есть залог спасения. Ренессанс предъявил человеку красоту как вершину наслаждения – показал, что он может быть счастлив здесь и теперь, а не терпеть и уповать на жизнь загробную, на воскресение. Многие титаны Ренессанса искали и находили эту вершину. Петрарка взошел на гору Ванту в Провансе 26 апреля 1336 года и, будучи потрясен открывшимся видом, все-таки обращался к незримому, но ясному ландшафту человеческого духа, и гора Ванта казалась ему теперь пригорком. Когда я впервые прочитал об этом, я подумал, что, окажись Петрарка на K2, он бы не был столь категоричен. Потом я узнал, что и да Винчи, и Дюрер испытывали схожие ощущения. Скоро мне стало ясно, что и спуск Данте в ад есть подобное же восхождение, как сказано в пословице: «Чтобы построить колокольню, нужно выкопать колодец и вывернуть его наизнанку». Искусство зиждется на том же приеме – искуплении нижнего мира, поиске искр божественной святости, очищении их от частиц нечистоты и преображении в мире вышнем. Подтверждений этому методу «спуска и подъема» множество, я уже приводил пример Данте: поэт спускается вслед за Вергилием к своей вершине и внезапно оказывается снаружи, в той же точке, но перевернутым с ног на голову; Орфей спускается за Эвридикой, чтобы вызволить возлюбленную из небытия; хищная птица в своем полете стремится всё выше и выше – в безвоздушное, метафизическое пространство – и превращается в снег и свет. Для искусства эта ситуация типична. И вот еще пример. При конструировании макета собора Святого Семейства Гауди использовал остроумную систему распределения весов: он подвешивал на нитях мешочки с песком, перераспределяя натяжение и тем самым имитируя реальную нагрузку. Затем он отражал всю эту конструкцию в зеркале и строил по отражению. Таким образом собор получался вывернутой наизнанку реальностью. Таковую он и напоминает – не похожий ни на что, совершенно отчужденный от всей предшествующей архитектуры, словно взятый из ниоткуда, спущенный на землю, а не выросший из нее. И заметь, едва ли не любая культура начинается с культа мертвых. Один из столпов христианства – «Пьета» Микеланджело – обращена к жизни в той же степени, в какой ставит вопрос перед смертью. Кладбища для меня – всегда гигантские вопросы молчания. Зияния речи. Ведь представь только – сколько народу на Земле померло, и никто не говорит с нами оттуда!

– Да как же! А Блаватская? А Кроули? Они ведь с мертвыми разговаривали. Я читал об одном художнике, французе, который очень хотел узнать, что думает срубленная голова. Он подобрался как можно ближе к гильотине и, когда голова скатилась в корзину, спросил ее, как она себя чувствует. «У меня во рту солнце, – сказала голова. И добавила: – Я вижу, как свежуют мою мать: плуг переворачивает ее кожу».

Я не могу поверить в эти фантазии. Зато я знаю, что мертвые молчат, и молчание их огромно, оно великолепно, ибо есть источник жизни. Наверное, отчасти это и есть доказательство существования Всевышнего, ибо граница между жизнью и смертью незыблема, нет более крепкого оплота, неподвластного даже человеку со всей мощью науки.

– Это точно, – кивнул Барни, – если бы я знал, что будет со мной после смерти – неважно, хорошее или плохое, жизнь потеряла бы смысл. А так еще что-то теплится. Даже если ничего нет, всё равно это прекрасно, потому что нет большего отдыха, чем небытие.

Смерть притом огромная нечистота. После смерти душа не в силах уже ничего больше искупить. Она беспомощна без тела – есть она или нет ее… Заметь, едва ли не важнейшим в культуре являются памятники Неизвестному солдату, памятники убитым XX веком. Эти надгробия могут стоять на полях сражений, над братской могилой. Надгробие это может быть стихотворением. Могила может быть воздушной ямой, в которой покоится просодия стиха. Это особенно важно, потому что XX век от людей избавлялся не ради каких-либо конкретных целей, а чтобы их просто не было. Земля удобрена солдатами эпох, и потому она святая. Леонардо да Винчи считал, что у земли, у ландшафта есть растительная душа, плоть ее – суша, кости – скалы, скелет – горы; сухожилия ее – туфы, кровь – вода; сердце – океан; а дыхание, пульс – прилив и отлив; а тепло мировой души – нескончаемый огонь в недрах. Он писал, что человек – малый мир, ибо составлен из земли, воды, воздуха и огня, подобно самой планете. Примерно то же относится и к сознанию человека, которое обретается в ландшафте. Вот почему горы так красивы. Человек среди них – ближе всего к собственному сознанию.

– Ты шутишь? – хмыкнул Барни.

– Меньше, чем когда-либо, – покачал головой Максим.

После обеда они собирались выехать в Волгоград. Перед отъездом зашли в кафе. Макс заказал баранину с картошкой. Барни – чай и шоколадку. Они сидели в открытом дворике, выходившем на одну из центральных улиц.

Наконец внутри Барни произошло движение.

– Брат, я выпью пива.

«Для такого решения не нужно было так долго сосредотачиваться», – подумал Макс и спросил:

– А до Волгограда я один, что ли, вести буду?

– Брат, прости. Ты сам виноват. Кто заставил меня коробок выбросить?

Барни не стал дожидаться ответа и скрылся в кафе.

Оттуда он вернулся с пластиковыми пакетами, полными бутылок.

Через некоторое время официантка принесла ему на подносе два бокала с пивом. Барни достал из бумажника какие-то таблетки. Аккуратно положил перед собой две штуки. В его жестах читалась благоговейная, ритуальная сосредоточенность.

Барни запил таблетки двумя небольшими глотками пива.

И тут Макс понял, что обречен.

Стоило им только выехать из Элисты, как начался ливень.

В машине звякали пустые и полные бутылки.

От Барни ничего не осталось. Он лыка не вязал. Время от времени мычал, прося остановиться. Один раз, съезжая на размытую обочину, Макс едва удержал машину, чтобы не свалиться в кювет.

Он выбрался из-за руля. Дождь стих. Спина Барни светлела внизу. Слышно было, как широко и нескончаемо бьет струя.

Чуть освещенная далекими зарницами, уходящая к горизонту степь благоухала землей и полынью.

Макс распахнул заднюю дверь и вышвырнул все бутылки.

– You’re right, brother[32], – промычал Барни, сев на сиденье и пытаясь о порог соскрести с подошв налипшую землю.

Снова потянулась черная, разбухшая от дождя степь, снова полетело навстречу узкое шоссе, полное слепящих в лоб грузовиков.

Заночевали на окраине Волгограда, судя по карте, на берегу Волги, в поселке имени Сакко и Ванцетти – в гулком от шагов фанерном мотеле, шатко стоявшем на кирпичных сваях. Барни спал беспробудно. Макса мучило марлевое забытье и пожирали комары. Он ворочался, боролся со спальником, отмахиваясь от комариного звона, и думал: «Lost in Russia. Lost in Russia…[33] Где Вика? Пропала Вика».

Возвращались несолоно хлебавши по разбитой трассе «Каспий». К обеду Барни оклемался и потом вел машину десять часов подряд, отрабатывал.

В Москве оказались за полночь. Последние три часа отстояли в многокилометровой воскресной пробке на Каширском шоссе при въезде в столицу.

– Нет казаков у вас, – сказал Барни, перед гостиницей вынимая из багажника рюкзак и передавая его портье, которого он похлопал по плечу: – Ни единого, все вымерли.

Глава 15

Возвращение

В Москве назрела необходимость отдохнуть друг от друга. Максу неведомо было, чем занимался Барни в прозрачных дебрях столицы. Они жили в одном отеле у Белорусского вокзала, но виделись только изредка – по утрам в ресторане.

За завтраком они молчали и потом расходились.

Наконец Максим сказал, что летит обратно.

– Когда? – хмуро поинтересовался Барни.

– В эту среду.

– Не пойдет, – помотал он головой. – Мы идем на Хан-Тенгри.

– Когда? – испугался Макс.

– В это воскресенье.

Оказалось, пока Максим катался днями напролет по Москве-реке, пока город кружил его излучинами реки, по обоим берегам высоко заросшей деревьями и зданиями, пока столица обступала его пирамидальными высотками и пропускала под капсулами застекленных новых мостов и арочными горбами старых, пока он прогуливался с журналами и книжками по Воробьевым горам и Нескучному саду (к матери так и не решился поехать – слишком горько, слишком странно), друг его не терял времени и на август зафрахтовал два места под Хан-Тенгри.

Максим сдал билет в Сан-Франциско, и друзья вылетели в Алма-Ату.

Предложение Барни ошеломило Макса. В Калифорнии он исподволь начал мечтать о семитысячнике и осознал это, когда заметил, что стал рассказывать о горах и восхождениях Вике. Ни с того ни с сего вдруг вспомнил, как однажды на альпийских лугах встретил стадо без пастуха. Овчарки загнали его к овцам и продержали в стаде, пока вечером пастух не вернулся. Слушая, Вика втайне гордилась им, хотя, как всегда, ничем себя не выдавала. Лишь один раз спросила:

– Почему непальцы тысячелетиями жили у подножия Джомолунгмы и ни разу не решились подняться на ее вершину? И только европейцам пришла мысль о покорении.

– Вершины – удел цивилизации, – пожал плечами Макс.

К2 и Эверест были недостижимы даже в мечтаниях, хотя современные методы восхождения и обжитость горных подножий всерьез приближали вершины восьмитысячников. Максим мысленно пошевеливал восточное полушарие планеты и примерялся то к Гималаям – к вершинам Пумори, Барунтзе, Тиличо, – то к памирскому пику Корженевской. Во взятии семитысячника он постепенно стал видеть окончательное освобождение от неясного тяжкого морока, который владел его существом последние годы. Он был уверен, что сможет сбросить его только на вершине.

Крутая, холодная гора влекла его не только из-за истории с Абалаковыми, но и внятной доступностью. Теперь к Хану легко было добраться, теперь он весь был обвешен страховочными перилами и в сезон по его склонам чуть ли не каждый день курсировали восходители.

Единственная проблема состояла в партнере. Барни неплохо проявил себя на скалах, технически Хан-Тенгри ему доступен. Но Максим не был уверен в его душевном состоянии – кто знает, какая муха укусит его на высоте.

И во втором партнере он не был уверен. В себе.

«Ничего. В крайнем случае соскочу с горы. Просто посидеть у подножия – уже хорошо».

– Ты уверен, что хочешь подняться на Хан?

– Хотел бы попробовать. Никогда так высоко не забирался. Но необязательно. Нам достаточно отснять иллюстративный материал, – сказал Барни.

Оказывается, он не терял времени и еще в Сан-Франциско обжился на альпинистском форуме, где обсуждались возможности и проблемы различных восхождений, – и теперь был готов к съемкам.

Ничего сверхсложного на Хан-Тенгри не ожидалось. Барни в Йосемити и на Снежной чаше показал, что умеет лазать по скалам и обращаться с веревками; куда бы он ни смотрел, всегда отслеживал каждое движение Макса. Веревку подавал без провисов, но и не тянул. Лазал Барни не слишком уверенно, но терпимо – страх не пересиливал осторожности. Он без спешки всматривался в скальную стену, раздумывая над путем наверх.

Но как раз на Хане владение вертикалью и не потребуется, ибо гора от подножия до вершины провешена веревками. То, что Барни не умеет страховать на снежно-ледовых полях, плохо, но терпимо. Главное – у него почти не было альпинистского опыта. Способность подолгу бродить по горным тропам не означает способности в бурю сутками висеть на полке в палатке, дожидаясь погоды для штурма вершины. Такого опыта не было и у Макса.

Оставшиеся дни они потратили на закупку снаряжения. Воскресным утром Москва пуста и умыта. Всего несколько часов в неделю город предоставлен самому себе, приоткрывает подлинный свой облик. Таксист по дороге в аэропорт слушал Земфиру. Фонари на одном из участков шоссе всё еще горели – унылая бледность на бледном. Пустота звенела внутри Максима. Он обернулся. Барни на заднем сиденье дремал, заткнув уши наушниками плеера.

Вылетали из Шереметьево. Стоя первым в очереди на регистрацию, Макс вдруг заколебался: а не метнуться ли в Долгопрудный, за час обернется… Но передумал. Он положил паспорт на стойку и вдруг вспомнил: близ платформы Хлебниково по обочинам дороги, идущей вдоль водохранилища, растет высоченный борщевик. В детстве он казался древовидным и похожим на хвощ доисторических времен, какой он видел на картине в палеонтологическом музее. Так жутко было войти в его великанские дебри…

При взлете Максиму особенно нравился момент, когда всё внизу принимало вид карты. Это происходило вдруг, существовала точка вот такого фазового перехода, когда окружающее пространство в одно мгновение теряло соразмерность с человеческим телом и ландшафт откидывался на диск горизонта топографическим кристаллом… Макс рефлекторно испытывал удовлетворение от такого абстрагирования, когда запутанная, сложная система объектов путем умозаключений превращалась в нечто преодолимое, осмысленное.

Стюардессы-казашки мило улыбались. Барни выспрашивал Максима об истории альпинизма, рассказывал то, что сам вычитал. Он говорил, что теперь горы нужно покорять на Луне, на других планетах.

– Арсия, Акреус, Павонис, Олимп – марсианские горы. Горы на Марсе в два-три раза выше гор на Земле, потому что сила тяжести там меньше в два с половиной раза. Ты только вдумайся! Высота Олимпа – двадцать семь километров по отношению к его основанию, которое шириной в полтысячи. Гора эта так велика, что целиком ее можно увидеть только с орбиты.

– Кроули, учитывая его увлечение астрологией, понравилась бы эта идея, – отозвался Макс и снова погрузился в какой-то журнал, вытащенный из кармашка кресла.

Внизу тянулась кисея облаков, сквозь которую темно проглядывала степь.

У горизонта верхние перьевые облака реяли недвижимыми крыльями.

Барни вдруг разговорился со стюардессой – тоненькой, с точеными щиколотками и хрупкими запястьями, с льющимися, как шелк, вороными волосами. Максу не понравились вольности Барни. Девушка повела себя отстраненно, но вежливо.

«Как вас зовут?» – «Гульнар». – «Сколько вам лет?» – «Двадцать». – «Вам нравится летать?» – «Да». – «Вы жили в степи?» – «Нет». – «Это правда, что казахи пьют чай зеленый с бараньим жиром и солью?» – «Извините, мне нужно идти».

Барни потом еще раз порывался с ней заговорить, когда она с напарницей разносила обед. Казашка повела плечами, и ее волосы заструились. Вместо ответа она плотно сжала губы и аккуратно налила Барни в чашку кипяток.

Макс различил среди облаков снежные вершины. Туманные вихри грозно поднимались вверх по ним и сливались с облачным покровом.

В новеньком аэропорту пограничный контроль был оснащен несколькими эшелонами створчатых детекторов и видеокамер. На таможне их встречали девушки в элегантной униформе, которые, распознав на экране сканера снаряжение, с удовольствием спросили: «Собираетесь в горы?»

На выходе друзей ждал юноша с листком в руках, на котором готическим шрифтом были напечатаны их имена.

«Неужели мы в Азии?» – удивлялся Барни, глядя из окна микроавтобуса на город, окруженный горами, полный парков и высотных зданий, чья стеклянная чешуя была залита утренним солнцем… По-европейски одетые молодые люди сидели у фонтанов, прогуливались по тенистым улицам.

Компания, выбранная Барни для транзита к подножию Хан-Тенгри, действовала слаженно. Пока сотрудники оформляли им киргизские визы, друзья закупались продуктами. Пришлось торопиться, ибо граница закрывалась на исходе дня. Наконец они выехали из города, наблюдая по обеим сторонам дороги бесконечные навалы дынь и арбузов. За окном, за рядами тополей началась неподвижная степь, вдали огражденная цепью гор. Макс задремал, а когда очнулся, увидел, что машина идет среди невысоких пестрых холмов. Миновав просторную долину, они въехали в предгорья, полные сочных трав и еловых островков, между которыми лились сердитые, бурливые ручьи. Несколько раз на обочинах им встретились всадники – белозубая улыбка сверкала на спаленных солнцем лицах. Их сухожильные неказистые лошадки норовисто отворачивали головы.

После поселка Каркара асфальтовая дорога перешла в грунтовую. Неприхотливая рука советского дорожного инженера пренебрегла границами между Киргизией и Казахстаном: не пустила дорогу в обход по казахской территории, а предпочла срезать уголок киргизской земли, из-за чего бампер джипа вскоре уперся в шлагбаум КПП. С казахской стороны пограничниками снова были соблюдены все правила немногословного цивилизованного приличия, в то время как киргизы долго и придирчиво рассматривали паспорта, не выпуская из внимания объемный ксивник Барни. Его явление – безмятежно заспанного и босого, вылезшего из машины с направленной на них видеокамерой – пограничников раздражило.

В базовом лагере близ Каркара, откуда после дня акклиматизационных прогулок их вертолетом должны были забросить на Северный Иныльчек, друзей встретили радушно.

Удобный лагерь – просторные палатки, вкусная еда в опрятной столовой со скатертями и занавесками – располагался среди плавных горных склонов, поросших ельником.

На рассвете их разбудил трепавшийся над тамбуром тент. Ветер, полный солнца, одновременно грел и остужал. После сытного завтрака они отправились на прогулку. В планы входило набрать высоту хотя бы до трех с половиной километров и потренироваться в ходьбе. Барни проявил себя отличным ходоком, способным легко преодолевать крутые и затяжные подъемы. Наконец они выбрались на перевал, откуда открывался вид на первые снежные вершины. Макс долго не мог отдышаться. Барни снимал круговую панораму. Друзей одолели оводы, пришлось спуститься.

Утром вертолет поднялся в небо, чтобы перенести их на Северный Иныльчек. Машину оглушительно трясло; из нее хотелось выпрыгнуть. Но вид мощных темных пиков, облитых течением ледовых полей и обложенных снежными куполами, заворожил Максима.

Наконец показался Хан-Тенгри. Барни закричал, тыча пальцем в иллюминатор.

Отделенный от северной стены Хана ложем ледника, лагерь располагался на морене. Он состоял из нескольких десятков палаток. Деревянный мост, проложенный через трещину, рассекавшую лагерь на две части, соединял хозяйственную и жилую половины. По одну сторону располагались кухня, столовая, санчасть, палатки персонала и другие службы. По другую – жилые «кварталы».

Максу и Барни досталась палатка, стоявшая на самом краю лагеря, зато неподалеку от нужника – скворечника, сколоченного над ледниковой трещиной.

Хан-Тенгри поглощал всё зрение. Великолепное, великое – в полнеба – драматическое зрелище представало перед глазами. От одного только вида горы перехватывало дыхание. А при мысли, что можно оказаться на ее вершине, кружилась голова. Покуда Барни мотался по лагерю, снимая всё подряд, покуда он фонтанировал, предлагая свою дружбу каждому встречному, Максим грелся на солнышке у входа в палатку, с захватывающим чувством пустоты под ложечкой не отрываясь от горы. Он глядел на Барни и вспоминал Ленца, который, по словам Абалакова, тоже сделал здесь немало кадров.

Из общих рекомендаций следовало, что акклиматизационный период стоит посвятить восхождению на пик Чапаева. Скальный пояс под самой вершиной пика Максим оценил как труднопроходимый. Он достал веревки, карабины, ледорубы, кошки, проверил жумары. Сжал зубы, снова глянув вверх, окидывая взором исполинскую громаду Хан-Тенгри. Он понял, что может смотреть на нее часами.

Пока Макс, поджидая Барни и то и дело поглядывая на Хана, занимался обустройством палатки, гора вдруг показалась ему матерью. Слабая, безвольная женщина, которую он оставил, так и не повидав, в Москве, – теперь занимала всё его сознание, всю совесть. Это было необъяснимое ощущение – смотреть на гору, сознавать ее неприступность и величие и при этом думать о ней, как о пропащей матери – жалком, никчемном существе, которое вскормило его. Максим помнил ее запах. Помнил его всегда. Детский запах материнского тепла.

Пропасть давно пролегала между ними. Он страшился матери все последние годы, потому и решил ее оставить – позабыть ради нее самой, чтобы она хранилась у него в памяти всё еще полномерным человеком.

Но не только в этом было дело. Мать служила его проводником из небытия в жизнь. И она же была ответственна за его познание смерти. Максим не вполне понимал, что это значит. Он только упорно смотрел на эту слепящую гору – и искал мысль о матери, точней, не искал – осязал ее, стараясь к ней привыкнуть…

Звон корабельного колокола созывал обитателей лагеря на обед. В столовой – огромной палатке с целлофановыми окошками – всегда было оживленно. Кормили сытно, но главным блюдом был чай, который альпинисты, обезвоженные высокогорьем, поглощали литрами. Между столами ходила официантка с заварным чайником и кипятком, и каждый протягивал к ней свою кружку. Канадцы, испанцы, французы, финны, русские, британцы и множество корейцев, которые жили отдельной общинной жизнью и даже столовались с помощью своего повара, составляли многочисленное население лагеря. Среди всей этой кутерьмы Барни чувствовал себя как рыба в воде. С некоторыми корейцами он тоже сумел сойтись и выяснил, что компания их очень разношерстна – есть и новички, и два человека, побывавших на Эвересте. Сопровождаемые русскими гидами, корейцы строем шастали вверх и вниз по леднику, подбирались к седловине.

В первый вечер повалил снег, и наутро всё вокруг стало белым-бело – под глубоким синим небом. Барни носился по лагерю и фотографировал эту сложногеометрическую горную белизну – искристые громады ледника, склонов, вычерченную пирамиду Хан-Тенгри, дымившуюся под вершиной высотной, вьюжной погодой…

Барни рвался в бой, в то время как Макс чувствовал, что ему самому неплохо было бы посидеть в лагере еще денек, так как почти любое усилие вызывало у него одышку.

За дозаправкой газовых баллончиков для горелки Максу посоветовали обратиться к начальнику лагеря. Им оказался немолодой человек, чье лицо Максу показалось знакомым. Он подумал, что начальник лагеря – знаменитый в прошлом альпинист, чье фото он видел в каком-то репортаже о выдающемся восхождении, и решил при случае расспросить кого-нибудь из персонала.

Он не вытерпел, сходил на кухню, поговорил с поварами. Карнаухов. Ведь это сам Карнаухов! Человек, среди регалий которого еще в конце 1980-х годов имелись восхождения на все восьмитысячники мира…

В течение акклиматизационной недели Барни проявлял опасную смесь нетерпения и беззаботности. Маршрут Максу пришлось обдумывать самостоятельно. Из двух нахоженных путей наиболее простой начинался с южного подножия, шел по кулуару между Хан-Тенгри и пиком Чапаева – на седловину между ними. Единственный недостаток южного маршрута состоял в опасности лавин и ледовых обвалов, сходящих из-под купола пика Чапаева. Северный маршрут круто поднимался на пик Чапаева и уже оттуда спускался на седловину, где пути соединялись в один, тянущийся по скальному гребню на вершину Хан-Тенгри.

Северный маршрут был безопаснее, но тяжелее южного.

На следующее утро друзья проснулись в половине шестого, позавтракали вместе с финнами и британцами и вышли к северному маршруту. Около часа в предрассветных сумерках переходили ледник. Дальше широкими зигзагами по фирновому склону, отклоняясь от валов лавинных выносов, они вышли к бергшрунду, пересекавшему склон в стороне от лавинного поля.

По мере продвижения солнце всё сильнее нагревало снег, и он налипал на кошки, замедляя ход. Максим чувствовал себя прилично, держал темп. Барни от него давно оторвался и поджидал у бергшрунда, сидя на рюкзаке и жуя чернослив. Снежные уступы искрились под утренним солнцем, ниспадая вниз, к еще сизому ложу ледника. Барни снимал подъем Макса и теперь обводил объективом панораму. Вдруг он застыл, всмотрелся во что-то и спустился на несколько шагов вниз. Макс подтянулся за ним. На снегу лежала стрекоза. Слюдяные витражи ее крыльев подрагивали от ветра.

Они двинулись, подтягиваясь на зажимах за веревочные перила, которые от этого места вели до самой вершины пика Чапаева. Через сотню метров крутого подъема вышли к основному лагерю, расположившемуся десятком палаток на скальном участке. Еще ста метрами выше располагался первый верхний лагерь с более скромными условиями, куда они и направились, всё еще радуясь своей утренней бодрости. Но высота наконец дала о себе знать, и Макс едва смог взойти в лагерь. Они поставили палатку, напились чаю, перекусили и растянулись на пенках. Сильное солнце нагревало скалы, и Северная стена плыла в мареве. Максим следил за рождавшимися и таявшими в небе облачками. Взгляд обегал контуры облака и, замкнув траекторию, обнаруживал, что облако изменилось. И вот это непрерывное становление, неотъемлемый признак красоты, взволновало Максима.

Вдруг угол исполинской Северной стены исказился неясным движением. Завеса лавины хлынула на скальные уступы, взорвалась и словно бы остановилась валом, который постепенно просел и продолжил движение мощной дугой. В этот момент донеслось тяжелое рокотание, замершее где-то в глубине грудной клетки.

Макс загорал и тянул время, потому что хотел как можно дольше пробыть на высоте для привычки. Барни не сиделось, и он ринулся вниз, чтобы поспеть к обеду. Так что Максим спускался в одиночестве, мимо стрекозы. Он шагнул к ней и провалился в снег по пояс.

«Группа Абалаковых шла по целине, – подумал он. – Одно шевеление горы могло их раздавить. Может раздавить и нас. Мы ничем не отличаемся от стрекозы…»

Всё время Максима не оставляла всё та же простая мысль: куда делась наука из его головы? Ему казалось непостижимым, что и после того как математика улетучилась из его мозга, он остался жив. Высохшее озеро не может быть озером. Сдувшийся воздушный шар – всего только эластичная тряпка. Образовавшаяся после математики пустота должна была его пожрать. Состояние мозга, не занятого математикой, невообразимо представить, как невообразимо представить потустороннюю жизнь. Когда Максим раньше пытался о таком думать, он пугался и ему казалось, что он проваливается в пропасть. Он терялся в догадках, кем бы еще стать, и ему чудилось, что выбор лежит между авантюрами на грани преступления и опасными путешествиями, первооткрывательством. Теперь же, когда уже больше года он почти не занимался наукой, ему казалось, что еще немного, и он почувствует себя новым человеком, но это чувство всё никак не приходило. Только горькая мысль о матери иногда напоминала ему, что он человек.

На следующий день друзья продолжили тренироваться. В пять часов утра солнце озарило верхушки гор вокруг ледника. За ночь подморозило, и идти было легко.

Погода стояла идеальная для штурма. Сразу отстав от Барни, Макс три с половиной часа добирался до основного лагеря. Уже на подходе он встретился с партнером, который, обеспокоенный его отсутствием, стал спускаться вниз. Он предложил Максу помочь нести рюкзак, но тот отказался и, сжав зубы, выбрался к палаткам. Здесь они провели остаток дня под солнцем, существовавшим словно бы отдельно от атмосферы, не напитывая глубоко-синее, с уже очевидной близостью космоса небо.

Ночь была беспокойной, Барни метался во сне, и Макс несколько раз вылезал под звезды. И снова убедился, как непросто сходить по нужде ночью в горах, когда в нескольких шагах от палатки километровая пропасть.

На следующий день решено было разделиться окончательно, и больше Барни не ждал Максима.

Нижняя часть ребра поднималась под углом в сорок пять градусов, что казалось на долгом протяжении почти отвесным уклоном. Пропустив веревку в зажим, Максим с переходами по двадцать-тридцать метров поднялся на полкилометра. Нагружая перила, он останавливался, чтобы оглядеться и снова почувствовать под ложечкой захватывающее ощущение высоты. Временами склон был такой крутизны, что по нему было удобней ползти на карачках. Не раз он пожалел, что оставил в палатке ледоруб. Обледенелая веревка иногда застревала в зажиме, и в этих местах приходилось проминать ее пальцами. Наконец дело дошло до первой скальной ступени – одной из многих на пути к вершине, о которых Евгений Абалаков мягко сетовал, что на них неудобно лезть в варежках. Кое-как преодолев ее с помощью перил, подолгу готовясь к каждому следующему рывку, Макс оказался совершенно без сил и долго отдыхал, чувствуя теменем всю набранную высоту. И еще он думал, как Виталий Абалаков шел по склону в валенках, как брат рубил для него ступени.

Спустя четыре часа после начала подъема Макс вышел на более пологий участок ребра. Здесь была вытоптана площадка под палатку, где он сделал привал и разжевал горсть сухофруктов.

Над ним теперь нависал скально-ледовый купол, поверх которого слепило солнце. За куполом должен был располагаться второй верхний лагерь, куда Макс и направился, останавливаясь всё чаще, а под конец и вовсе через два-три шага, плотно жмурясь от солнца. Едва переставляя ноги, он выбрался на снежный простор, посреди ослепительной белизны которого едва можно было различить цветные купола палаток.

Сразу за палатками снежный гребень восходил к темной скальной шее пика Чапаева. От гребня долгой дугой, обложенной толстыми лезвиями снежных карнизов, шла к Хан-Тенгри седловина. Вершина Хана господствовала над этой системой снежных мостов.

Максим еле добрел до палатки, возле которой валялся на пенке Барни, и рухнул в снег.

В эту ночь Барни долго не мог заснуть и мучил Макса нежданными рассуждениями о том, что приключается с душой после смерти. Что-то потихоньку стало происходить с Барни в горах. Днем он казался беззаботным, бодрым и самостоятельным, однако под вечер становилось заметно, что и на него по-своему действует высота.

– Как ты думаешь, что искал Кроули в горах? Разве не Шамбалу? А может, Абалакова как раз за это и убили, из-за тайного знания входа в Шамбалу? – вдруг спросил Барни, оторвавшись от камеры, на экране которой отсматривал снятый за день материал. – А вдруг душа без тела беспомощна, как сознание парализованного? Что если она просто дремлет и тоскует… где-то под землей или вокруг пепла в застенке… Ты как бы хотел, чтобы тебя похоронили? – спрашивал Барни, и Макс мучился ответом, а тот всё не успокаивался: – Вот ты говоришь: «Проберутся кости под землей к Иерусалиму, чтобы воскреснуть». А как же быть с теми, кого предали кремации? Разве они не воскреснут? Мою бабушку кремировали. Когда она умирала, я держал ее за руку. Она меня воспитала. И что – теперь я больше ее никогда не увижу? Зачем для воскрешения непременно нужно сохранение костей?..

Макс не был в силах вступать с ним в разговор. Ему своей привычной мысли хватало: куда делась математика? Он снова и снова вспоминал отрывок из писаний древних мудрецов, который цитировал в одном своем трактате Кроули: «Когда, путешествуя по высшим мирам, вы увидите скалы прозрачного мрамора, похожего на воду, то не кричите: “Вода! Вода!” Если вам кажется, что вот она – живительная влага, вот оно – спасение, необходимо быть осторожным, ибо может быть, что перед вами не живительная влага, а просто скалы прозрачного мрамора – камня, о который можно разбиться, но пить его невозможно».

На вершинах, думал Максим, мы оказываемся в высшей точке жизненных сил и, следовательно, очень близко к смерти. Максим всегда сожалел, что в тех областях математики, где он достиг наивысших достижений, никто толком не бывал, они казались ему населенными ангелами, духами – чистыми и нечистыми, и он в этой точке одиночества ощущал странное мистическое чувство.

В полдень солнце лупило в упор, поджигая вокруг снега́ – нестерпимо глазам. Макс набросил на тамбур спальник и спрятался под ним. В три часа пополудни с пика Чапаева спустился, шатаясь, какой-то человек – коренастый, весь обгоревший, обмороженный, его бородатое лицо было покрыто лохмотьями кожи. Он сел на рюкзак и долго не мог выговорить ни слова, одну за другой принимая от Макса кружки с кипятком. Наконец махнул рукой и вымолвил:

– Не далась. Погода не пустила. Буря замордовала. Четверо суток нос из пещеры не показывал. Сегодня рыпнулся с утра, да кишка тонка. Не моя година.

Оказалось, это Белолобов – опытный альпинист из Карачаево-Черкессии, о котором Макс слышал в базовом лагере: Белолобов первым в этом сезоне штурмовал Хан-Тенгри.

Максим посмотрел на вершину, окутанную туманными вихрями, облачными струями, – и ему стало понятно, что до нее еще необычайно далеко, что там наверху своя особая, отдельная работа ветра и непогоды, непознаваемая жуть; что близость вершины только кажущаяся, как иногда кажется близкой вставшая над горизонтом крупная луна.

– Откуда вы, ребята? – спросил Белолобов Барни.

– Из Америки.

– Эх-ма, не гора – война, – снова вздохнул альпинист. Он еще посидел немного и потихоньку, на поджатых ногах, как-то по-стариковски, но в то же время очень ловко, проворно – почти бегом стал спускаться вниз.

Скоро вернулись и оторвавшиеся вчера британцы. Передвигаясь так, будто несли на своих плечах по человеческому телу, они передохнули, выпили чаю, наскоро собрали палатку и двинулись вниз.

Длинный день завершился симфонией титанического заката, опалившего пик Чапаева, окрасившего вершину Хана и залившего снежно-ледовые окрестные поля, по кайме которых протянулись долгие синие тени.

Барни улегся спать в палатке канадцев, которые ушли на седловину, а Максим набрался до отказа чаю со сгущенкой и тревожно заснул. Сон ему дался тяжко – наутро он едва мог пошевелиться из-за головной боли. За ночь намело, он вылез из палатки, погружая руки в сухой колючий снег. Голый по пояс Барни делал зарядку. Нагибался, мельницей махал руками и приседал.

Макс посмотрел на вершину – почти вся она была сокрыта снежной мглой.

– Пойдем? – спросил Барни, кивнув вверх на помрачневший пик Чапаева.

– Я сегодня не ходок, башка раскалывается. Буду спускаться, – сказал Макс.

– А я сбегаю, пожалуй.

Макс стал кипятить чай. Пока возился с горелкой, Барни передумал:

– Там снегу намело, по целине я не решусь.

– Ну и правильно.

Барни прихватил с собой рюкзак Максима и на спуске снова скоро исчез из виду.

По пути Макса нагнал Белолобов, и они вместе не спеша спустились на базу.

В столовой послушать Белолобова собрались почти все обитатели лагеря.

Он дал отчет о попытке восхождения, подвел итог:

– Наверху погоду ловить надо. У кого терпеж есть – тот и в дамках.

В столовой, где прибавилось новых лиц – за время отсутствия Макса и Барни в лагерь были доставлены новые клиенты, – шумно обсуждался рассказ Белолобова. Сам герой внимательно поглощал третью порцию обеда. И потом долго сидел над чаем, давая отрывистые комментарии.

Макс и Барни тоже перекусили и выпили столько чаю с кизиловым вареньем, что осоловели и пришли в состояние распаренной дремоты.

До конца дня они занимались хозяйством – перебирали снаряжение, вещи, носили их в кухню, где развешивали на просушку, ибо к вечеру зарядил дождик.

Ночь прошла беспробудно – под шорох дождя Макса скосил глубокий сон, и Барни не помнил, как заснул.

Друзья проснулись и вышли в сырое туманное утро, умылись и плотно позавтракали. Поглощая яичницу, они рассматривали в столовой новоприбывших.

Внимание Макса привлек скуластый, с сердитым взглядом, массивным подбородком и твердыми губами человек, который вчера внимательно слушал Белолобова, но не задал ему ни одного вопроса. На рукаве его штормовки красовалась эмблема с изображением трех горных пиков – символика какого-то особенного восхождения, некоего альпинистского достижения. Вместе с ним сейчас сидел его напарник – индус с чутким миловидным лицом. Изредка они о чем-то переговаривались.

За завтраком среди новеньких оказались швейцарцы. Главным у них был внушительных габаритов бородач, не снимавший неопреновой шапочки с наушниками. Отставив тарелки, он достал кофр со спутниковым телефоном и позволил двоим из его группы позвонить родным.

Пополудни повалил снег, а к ужину вдруг небо расчистилось целиком, и крупные сочные созвездия обступили исполинскую вершину Хан-Тенгри. Барни в бинокль высматривал Туманность Андромеды. Морозный космос опустился на лагерь.

Следующий день был отведен для отдыха. Утром проводили швейцарцев на пик Чапаева. Погода стояла ясная – ни облачка. Казалось, что и наверху тоже ясно. Однако Белолобов, выйдя из столовой и запрокинув голову, сказал:

– Вон видишь, видишь – кудрявится над седловиной? Отсюда кажется, что штиль, а там с ног валит. На Хане своя погода.

У Барни развилась странная слабость, иногда подкашивались ноги. Максим тоже не мог похвастаться хорошим самочувствием – два раза начиналось головокружение и возникло беспричинное беспокойство. На ровном месте он испытывал внутреннюю дрожь, переходившую в рвотные позывы. Сходили в санчасть.

Доктор объяснил, что у каждого организма свои способности к акклиматизации.

Барни к вечеру разошелся. Назавтра он все-таки собирался идти на гору.

Макс спросил:

– Ты уверен, что справишься с высотой?

– Посмотрим.

– Ты как хочешь, а я останусь внизу еще на день.

– Брат, мне не сидится. Еще день я не вытерплю, – сказал Барни и, подумав, нерешительно добавил: – Брат, давай разделимся. Как ты к этому отнесешься?

– Я против, – покачал Макс головой. – Ты лучше меня лазаешь, ты в отличной форме, но поодиночке шастать по горам не годится.

Барни снова задумался.

– Согласен. А мы потом на озеро Мерцбахера сходим? По Алма-Ате потом погуляем?

– Сходим на озеро, конечно. И в городе погуляем. Еще как погуляем, – обрадовался Максим.

Он целиком подчинился самочувствию и пожалел, что отказал Барни. По горам тот ходил превосходно, и к тому же на маршруте уже были поставлены два лагеря. Все шансы у Барни имелись, уверен был Макс. А вот сам он уже чувствовал себя зыбко. Он никак не мог справиться с беспричинной тревогой.

Следующий день был посвящен сборам. Отбирались продукты, пополнялись запасы газа. Погода стояла переменчивая – то прояснялось, то набегала туча, из которой горстями порывистым ветром вышвыривался снег.

К ужину спустились швейцарцы. Погода их на горе не порадовала, и они повернули назад из-под пика Чапаева. Усталые и неразговорчивые, они скупо делились впечатлениями.

Закат освещал полное быстротекущих облаков небо. Живая картина света, тени и заревых форм проносилась над головой, окрашивала ледник, ложилась на склоны.

Ночь прошла бессонно.

Барни проснулся, долго ворочался и постанывал от удовольствия. Наконец, он выполз из спальника.

– Брат, – сказал дрожащим голосом Макс, – я не смогу пойти на гору.

Барни заспанно посмотрел на Макса, ничего не ответил и высунулся наружу. Набрал в горсть снега и умылся.

– Что случилось? – спросил Барни.

– Я боюсь, – сказал Макс. – Меня трясет всего. Чего-то боюсь. Наверное, горы боюсь.

– Но ты меня отпустишь? – Барни снова залез в палатку и стал запаковывать рюкзак.

– Иди. Что я могу с тобой поделать? Иди, – согласился Макс.

Макс очень хотел выйти на гору. Но странный, неотвязный, мелкий, дребезжащий страх, который всё тело превращал в дрожащую струну, не пускал его дальше лагеря.

Он помог Барни упаковаться, проводил его до морены и вернулся в палатку.

Есть не хотелось. Он вспоминал Вику. Ему казалось, будто она лежит на нем и перышком, которое они подобрали у соколиного гнезда на скалах над Берриессой, водит по его губам.

Выйдя из столовой, Макс отправился в санчасть, где спросил успокоительного. Доктор отсыпал ему из пластикового пакета горсть сухих корней валерианы, объяснил, как заваривать, и рекомендовал прихлебывать настой в течение дня.

Чтобы как-то успокоиться, Макс вышагивал по лагерю. Время от времени дрожь спадала, и тогда он мог оглядеться. Даже сквозь страх до его сознания пробивалась могучая красота гор: неподвижно бурлящие навалы ледника и снежно-ледовые стены. Макс проклинал эту затею, ему страстно хотелось вырваться отсюда, из объятий непонятного страха, ему хотелось увидеть мать. Он чувствовал раскаяние и жалость. Впервые во взрослой жизни ему хотелось обнять ее. Он сел на теплый, набравший солнца камень. Посмотрел наверх. Там, где-то далеко-далеко на склоне выпрямляется Барни и получает в грудь тяжкий удар порыва ветра со снегом; отшатнувшись, склоняется снова и продолжает свой муравьиный подъем. Гора Максиму показалась в этот момент математикой – ее частью, одной из вершин, – и ему стало еще страшней оттого, что он там побывал, на вершине. Этот страх задним числом придавил Макса, ему стало совсем не по себе.

За обедом он не смог впихнуть в себя ни кусочка. В столовой Карнаухов устроил сеанс связи со всеми лагерями, расположенными на горе. Так Максим узнал, что Барни находится во втором лагере и вместе со всеми ждет погоды для дальнейшего продвижения к седловине.

Он вернулся в палатку и стал бороться с желанием выпить всю валерьянку залпом.

От беспомощности он ночью думал о математике, пытался формулировать и решать несложные леммы, вспоминал олимпиадные задачки времен своей юности и наконец довел свое сознание до спокойно пульсирующего состояния, когда оно сосредоточилось на сущностях абстрактных. Хоть они и были непосредственно связанными образным рядом с горами, но всё же менее пугающими, менее осязаемыми.

К утру страх чуть отпустил, и ему удалось поспать.

В полдень с Хана спустились швейцарцы, которые все эти дни упорно штурмовали вершину, но повернули с шести с половиной тысяч и теперь в столовой устроили попойку в ознаменование неуспеха, который предпочли счесть за достижение. Разговоры о дурной погоде, о разящем ветре, о легких обморожениях, которые ни в коем случае нельзя растирать…

Макс слушал и представлял себе, что он будет делать, когда его на горе охватит страх.

Погода внизу стояла снежная, наверху было не слаще: сеанс радиосвязи сообщил, что Барни намерен выйти из второго лагеря и засесть в пещере на седловине, чтобы выждать момент для штурма вершины.

В столовой многие интересовались, почему Максим не на горе. Он отвечал, что подвернул ступню, и после не забывал приволакивать ногу.

Утром Карнаухов перед сеансом радиосвязи подвел итог: половина лагеря внизу, половина рассредоточена по верхним лагерям и седловине. Канадцы готовы штурмовать вершину. Американцы, французы и итальянцы населяют второй лагерь. Барни сообщил, что, невзирая на погоду, намерен выступить сегодня к седловине. Карнаухов рекомендовал не выходить в одиночку.

Большую часть дневного времени Макс проводил на одном из белых пластиковых кресел, установленных среди камней перед столовой. Обращены они были к Хан-Тенгри, и вид горы красноречиво заменял паузы в разговорах о том, когда закончится непогода.

Выход на седловину затруднен необходимостью преодоления пика Чапаева. На это уходит весь день, и маршрут очень чувствителен к состоянию погоды. Сидение в пещере на высоте некомфортно – вряд ли кому понравится несколько суток провести в ледовом карцере, когда снаружи беспросветно бушует буря, носа не высунешь. Причем для застрявших на седловине нет никакой возможности временно спуститься во второй лагерь – купол Чапаева представляет собой труднопроходимое препятствие. Вот отчего на седловине сидят до последнего, пока не закончатся силы, физические или душевные. Корейцы на прошлой неделе ретировались с седловины после двух неудачных попыток восхождения.

Вечером пришло сообщение, что наверху погода окончательно разбушевалась. В базовом лагере ветер хлестал мокрым снегом. Тем не менее Барни с канадцами вышел на купол, но еще не отозвался с седловины. Как такового общего лагеря там нет – группы вразброс копают пещеры или занимают уже прежде выкопанные.

На следующее утро Барни на связь не вышел, а канадцы сообщили, что вернулись во второй лагерь, в то время как Барни принял решение спуститься на седловину. У Карнаухова, в отличие от Макса, это сообщение не вызвало большого беспокойства. Он объяснил: в одиночку вырыть пещеру большого умения не нужно, и Барни легко мог так поступить и завалиться на ночевку.

К обеду Максим был уже в первом лагере. Здесь он переговорил с британцами. Они верили, что к завтрашнему дню погода наладится.

Максим приготовил себе обед и лег передохнуть. Он прислушивался к порывам ветра, секущим палатку, и думал о том, почему Барни в одиночку полез на рожон.

Погода не прояснилась, и Максим после обеда так и не решился выйти во второй лагерь. Он отправился с утра и с облегчением заметил, что со склона сдуло свежий снег и теперь не надо тропить. Вскоре он оказался у первой скальной ступени. Здесь он встретил поляков, которые вчера ретировались с седловины. Он расспросил их о Барни, но поляки его не видели.

Во второй лагерь Максим приполз только к вечеру. Не успел отлежаться, как вскочил готовить ужин. На закате наступило затишье, и Максим прогулялся по лагерю, полному альпинистов, ушедших с седловины.

Ночью Макс подскочил оттого, что во сне Барни разломил об его голову огромный глобус, из которого полилась огненная лава. Ветер трепал палатку. Он снова было задремал, думая, что надо учиться спать сквозь страх. К утру его стошнило от ужаса или от высоты – он не мог уже понять, так мучительно ему было думать о себе. Еле выполз, еле заполз обратно. На рассвете он откинулся в дрему, и привиделось ему, что все те альпинисты, что замерзли когда-то в горах, потихоньку освобождаются от ледового плена и, подобно ожившим статуям, собираются вокруг высоченного костра, у которого отогреваются и выступают к вершине.

Он вспомнил историю о том, как трое из группы великого Шеклтона, шедшие в связке сквозь снежную бурю за помощью через перевал, потом вспоминали, что видели четвертого в их связке. Кто это был? Ангел?

Утром Максим выбрался из палатки. Едва держась против ветра, согнувшись в три погибели, чтобы не парусить, он пришел к британцам. Они топили снег к завтраку. Сказали, что надеются, если утихнет немного ветер, все-таки выйти на седловину. Максим испросил позволения выйти вместе с ними.

К обеду ветер действительно стих, и несколько человек выдвинулись к пику Чапаева. Макс чуть попривык к страху, как-то научился справляться с рвотными позывами и внутренней дрожью. В покое помогали два-три глубоких вдоха, а в движении, когда каждый шаг давался тяжело, – дышалось неуемно, и уже было не до страха. Это подстегивало его.

На скалах растянулись. Максим обрадовал себя тем, что не слишком долго провозился на подъеме. После обеда совсем распогодилось – солнце показалось в редеющем стаде легких облачков. Тропа заметена: когда идешь первым, приходится нащупывать ее ледорубом, потому что, шагнув в сторону, проваливаешься по колено. Перильную веревку еще надо выдернуть из глубокого снега.

Встречавшиеся время от времени ступени обледенелых скал изматывали. Выходя на купол, Макс заметил, что при каждом шаге издает хриплый стон.

С пика Чапаева открывалась огромная лежащая внизу седловина, и было ясно, что только отсюда начинается настоящее восхождение на вершину Хан-Тенгри.

Вечером сеанс связи принес дурную весть.

Карнаухов сообщил, что на Южном склоне сошла лавина, погибли десять человек. Барни на связь не выходил.

Южный склон Хан-Тенгри – почти обратная сторона Луны. Горы делают человека бесчувственным, так что сильно не горевали.

На седловину спускались, еле переставляя ноги. Глубокий лиловый сумрак наполнял долину, выходившую вверх волнами голубоватого снежного склона.

Только отпившись чаем, Максим смог осмотреться вокруг. Ничего подобного в своей жизни он не видел. Ни такого неба, ни таких гор. Вершина Хан-Тенгри вдруг на несколько секунд озарилась глубоким, рубиновым светом. Он украдкой оглянулся и встал на колени.

Британцы поставили палатку, а Максим спустился вниз по склону и обошел три пещеры. Одна из них оказалась вполне комфортной – можно выпрямиться во весь рост, был вырублен столик и спальная ниша. На столике лежали четыре конфеты. Макс приготовил ужин и заснул, наслаждаясь тишиной. Посреди ночи он снова подскочил. Чтобы успокоиться, представил на своем месте Барни. И в это самое мгновение он понял причину страха: смерть. Страх небытия выполз наружу из груди и теперь брал его за горло. Как только он это понял, стало легче дышать.

Утром пещера просвечивалась тихим светом.

Вход оказался завален, еле разгреб: снаружи мглистая метель, смешанная с туманом.

Макс залез обратно в пещеру. Перекусил, вздремнул, всё еще прислушиваясь к себе – не карабкается ли снова страх к горлу. К обеду ветер стих, и он отправился искать Барни.

Светящийся туман облегал его. Скоро он потерялся на склоне.

Ночевал Макс в небольшой пещере, в которую провалился по пояс уже в потемках. Спал неглубоко, всё время думал о Барни.

Но за это время что-то произошло с ним самим. Он впал в оцепенение. Знал, что его ищут, но был безразличен. Не мог даже пошевелиться. Снег перед его ртом вытаял и обледенел карамельным блеском. Он увидел в нем расплывшийся, отраженный замок «молнии» на куртке под горлом. У него и мысли не было двинуться, спугнуть могучую силу покоя, которая его охватила. И было всё равно – замерзнет он насмерть или нет. Иногда ему казалось, что он видит себя со стороны – комок свернувшегося в спальнике тела…

Через четверо суток разъяснилось.

Макс выполз из пещеры на рассвете и встал перед Хан-Тенгри.

Вершина теперь не влекла так беспрекословно.

Он прошел по седловине до первых скал.

Снял перчатки.

Дотронулся до мраморного скола.

С Барни он встретился только в базовом лагере.

День они провели на озере Мерцбахера, два дня – на Иссык-Куле. Перед отлетом погуляли по Алма-Ате.

В Москве Макс проводил Барни в «Шереметьево», загрузил его в самолет вместе со всем снаряжением, а сам пешком отправился к матери.

По дороге он несколько раз спускался с обочины и входил в придорожные заросли «медвежьей дудки», – чтобы просто постоять и подивиться высоте растений.

У станции Водники выкупался в водохранилище.

Город Долгопрудный, который он пересек, благоухал теплым асфальтом и пылью.

В доме было чисто, прибрано, мебели, как у всех алкоголиков, почти никакой.

Мать ему открыла трезвая, с ясным старческим лицом. Не сразу узнав сына, она испугалась и заплакала.

Вечером постелила ему в детской. Засыпая, он трогал руками старый ковер, висевший на стене, чей узор – первое, что он запомнил в своей жизни.

Утром мать потихоньку пришла и, пока он не проснулся, сидела рядом.

Открыв глаза, Максим потянулся к матери, и та обняла его, а он словно стал меньше ростом и весь как будто поместился на ее коленях.

На ней было любимое им с детства платье – крепдешин в ярких маках. Мать смотрела на сына, придерживала его полураскрытыми руками, и складки платья с широких рукавов текли на его небольшое тело.

2011

Анархисты

I

Большое, как остров с лесами, скалами, ручьями, кучевое облако медлит над поворотом реки. Ни облако, ни река не видят человека.

Человек живет у реки и вслушивается в нее. Он занимается домашними делами: разбрасывает по саду перегной, который привозит на тачке из лесу; рубит и складывает дрова; охаживает косой заросшие углы участка, поправляет упавшую жердь ограды – и время от времени застывает, чтобы перевести дух, всмотреться в небо поверх леса, пнуть ногой миску, которую собака оттащила далеко от конуры, и снова вслушаться в тот воздух, что увлекает над собой река.

Зимой река густо молчит. Заснеженные ее берега высятся подобно соборам, лед в полыньях цвета моря, кругом белым-бело, и острые, как карандаши, сгрызенные ветви тальника, под которыми рассыпаны горошины помета, говорят о том, что где-то рядом бобровые хатки. Вмерзшие баньки на свайках, усадебные причалы, совершенно безлюдные, редко оживающие и летом, – а сейчас на них выбегает только сторожевая собака, почуявшая того, кто идет посреди реки и смотрит вверх и вперед, по медленному течению небес; пес залает, но не решится спрыгнуть на лед – близ берега отраженное течение намыло черные извивы полыней, заметенные козырьками сугробов. Кое-где торчат изо льда рыбацкие плетни с подведенными к ним мостками. Вот и всё, что оживляет взгляд под куполом потихоньку темнеющих, обретающих глубину небес – такого цвета, какой мог быть отражен только на фресках Павловского монастыря, в двадцати верстах ниже по течению: в каждой местности закат обладает особой палитрой, ибо состав воздуха, взвеси пыльцы, пыли, характер верхового ветра важны для рассеяния света, его пения.

Осенью река протяжно затихает. Только где-то в заводях вскрикнет и захлопочет залетная горстка белолобых гусей, присевших, чтобы подождать, когда потянутся вверху зигзаги и клинья основной стаи; птицы широко разбегаются по глади, чуть раскрыв крылья, и затем предельно на взлет, схлопывая перья вверху, расцарапывают зеркало воды – и вдруг отделяется тень и, скользнув, пропадает в глубине отражения.

Случается, в ноябре, после того как схватят и отпустят первые морозы, по стальному плесу идут обломки ледостава.

Весной же на реке грохочет ледоход. Придонные льдины отрываются и всплывают, будто огромные животные, с треском ломают затопленный тальник и решительно выходят на стремнину, толкаясь с другими, сверкая и сияя всей своей прозрачной толщиной или серея, но всё равно искрясь крупнозернистым снегом, и тихий звон и шелест, с каким шуга перемешивается течением, стоит над рекой; солнце светит нестерпимо, и радостно становится от полного дыхания и простора.

Уже в майские праздники с реки доносится звук моторных лодок, в зарослях начинают пощелкивать соловьи, а к концу мая соловьиный гром сопровождается сонным жужжанием хрущей и постаныванием лягушек, выдувающих пузыри, в которых матово плывет речной вечер, облака закругляются и исчезают. По утрам теперь летит колокольный звон – зимой не то снег глушит звуки, не то звонарь ленится по холоду лезть на колокольню.

Летом река оживлена с рассвета до заката – и случается, уже в полной темноте возвращается к пристани моторка с фонариком на носу, а день напролет мчат туда-сюда катера; по течению гуськом летят байдарки, словно водомерки, суставчато вымахивая веслами; плывут спасательные оранжевые плоты или пузатые резиновые лодки, груженные ящиками пива, велосипедами, мангалами и молодежью с Веселым Роджером на лыжной палке.

Часто слышится приглушенный высотной толщей звук проползающего по эшелону пассажирского самолета, иногда за ним тянется облачная колея. Моторный дельтаплан проходит над рекой, и его воздушный рев звонче моторки. Случается, вертолет картографов следует по излучине и на повороте сглаживает по чутким макушкам сосен кривизну поворота. Еще над рекой мчатся и вьются жужжащие спортивные самолеты; время от времени они заходятся в виртуозных пассажах высшего пилотажа, составляя гирлянды из «петель», «бочек», разворотов, спиралей, «горок», «штопоров». Зрелище это редкостное – дыхание замирает, когда вдруг прерывается звук мотора и самолет бесшумной фанерой сваливается с плоскости в пике, чтобы наконец вдруг снова взвыть тягой… Вот здесь – у реки – и произошла эта история.

II

Снова незаметно настал июль, снова как одно мгновение пронеслась половина долгожданного лета. Казалось, только вчера до него отсчитывались недели, дни – посреди медлительного, еще снежного апреля и продувного, с заморозками мая, который мало радовал после нескончаемой, безоттепельной зимы.

Петр Андреевич Соломин, человек лет тридцати восьми, плотный вихрастый блондин в парусиновой блузе, соломенной шляпе и сандалиях на босу ногу, бизнесмен в отставке и художник-любитель, не был в Москве с прошлой осени и отвык от столпотворения и унылых глухих пробок на въезде в город. Продав бизнес и получив развод, он оставил жене и пасынку квартиру и больше года прожил в деревне, где поселился, чтобы отстроить дом и мастерскую и наконец реализовать свои творческие стремления, которые питал еще с юности. Сейчас он стоял у выхода из метро посреди Тверской и с удовольствием осознавал, что почти забыл, как пройти к банку, где у него был открыт депозит.

В это утро Соломин решился покинуть свои калужские наделы и приехал со стройки в столицу убить двух зайцев – поставил машину на техобслуживание, а сам отправился в банк: рабочие уже два раза просили расплатиться за прошлый месяц. Он звонил вчера банковскому управляющему, и в кассе его ждали несколько пачек наличных. Заворачивая их в бумажный пакет из-под завтрака, Соломин с удовольствием подумал: «Должно хватить до весны. Если не метать икру».

Когда-то он был уверен, что нет в Москве транспорта безвредней, чем такси. Автобуса, троллейбуса никак не дождешься, да и поворотливостью оба, в отличие от трамвая, в столичных пробках не отличаются. Но в трамвае мало того что далеко не уедешь – кругом все рельсы разобрали, а уедешь, так тоже не курорт: трясет и грохочет; да еще какой-нибудь талант пришвартуется на повороте без учета заноса в сажень, и за час тут выстроится целый состав опустевших вагонов – застекленные кубометры воздуха, за которыми видны кроны лип и кленов; подле толпятся вагоновожатые в оранжевых спецовках, покуривают, никто не торопится вызвать эвакуатор: трамвай стоит – служба идет.

В ответственные моменты он вставал на обочине и поднимал руку; ни разу в жизни его ни в такси, ни в леваке, даже очень пьяного, не обобрали, не обманули и не вышвырнули на полдороге; разве что однажды неопрятный тип за рулем стал грязно ругать кавказцев, так Соломин попросил остановить, сошел и скоро снова ехал.

Имея при себе кругленькую сумму, он не стал прогуливаться и на углу Старопименовского и Малой Дмитровки проголосовал. Соломин не жаловал отечественный автопром: то в полу дыры – асфальт под ногами бежит, то шаровые опоры держатся на двух нитках резьбы – подвеска гремит и бьется. Он обрадовался, когда перед ним остановилась «мазда». Стекло опустилось, за рулем оказалась девушка; она, не дослушав, кивнула назад; он сел.

Когда ехал в чужой машине, первое, на что всегда обращал внимание, – на ход: как рессоры отрабатывают выбоины, выщербины, выемки люков; насколько приятен звук мотора, гремит ли обшивка – и только потом разглядывал приборную доску, водителя, присматривался к манере езды. Что ж, третья модель «мазды» оказалась не хуже «хонды» и даже «тойоты», а вот вид салона его удивил. Торпеда, панель, вентиляционные отдушины, сиденья – всё было чем-то залито и изгваздано, будто натерто золой. «Молоко? Клей? Пиво?» – гадал Соломин.

Тому, что за рулем женщина, Соломин удивился, но не слишком: в Москве его уже несколько раз подвозили женщины, и это были хорошие водители, аккуратные и неторопливые. Вообще Соломин был убежден, что лишь тогда в России настанет счастливая жизнь, когда наступит матриархат. Ибо только женщины способны дать родине милосердие и честность, почти исчезнувшие с ее просторов. Ему вообще иногда казалось, что мужчины его родину обесчестили и обобрали, и он всегда радовался всему женскому на своем пути… Девушка за рулем – необычайно худая, коротко стриженная и бледная, с темнотой вокруг глаз, болезненно-измученного вида – показалась ему чрезвычайно красивой, хотя таких изможденных он раньше видел только на фотографиях.

Самой красивой женщиной на свете Соломин считал Грету Гарбо – у него была полная коллекция ее фильмов, и он мог любоваться этой актрисой часами, прокручивать вновь и вновь некоторые ее жесты: как она закуривает, как взглядывает с презрением, как падает в объятия… Он никогда не встречал женщин с такой лунной красотой, как у Гарбо. И сейчас впереди сидело существо, обладавшее совершенно той же грацией, тем же неземным шармом…

Девушка курила, держа сигарету на отлете. Открытая пепельница, полная золы и окурков, роняла пепел на ухабах. Замок зажигания был выломан и висел на проводах.

– Тут у меня ребятишки побаловались, – сказала она, заметив его взгляд. – Ребятишки дворовые пошалили. Сломали замки, подхватили девчонок, набрали пива, и айда на Воробьевы горы. Да я что? Я не против. Протокол составили, я спать пошла. Ночью друг звонит: «Иди, забирай тачку». Прихожу, а моя ласточка в хлам. С тех пор не приберусь никак.

– А машина разве без сигнализации? – спросил Соломин.

– На что она? У нас во дворе все свои, нам она без надобности. Никто своего не обидит, разве пошалят, а так всерьез – ни разу.

Доля несправедливости была в том, что Соломин сейчас пользовался услугами этого грациозного создания, которому, вероятно, требовалась медицинская помощь. Последние два года его жизнь приобрела долгожданные стерильные черты. Бездетный и беззаботный, он уже привык к тому, что вокруг него лес, рядом река, под высоким многоярусным берегом – почти безлюдье; что у него нет никаких иных забот, кроме непогоды и приятных хлопот по строительству дома и мастерской, кроме сборов на рыбалку или на этюды, а тут на́ тебе: снова вокруг этот проклятый город и снова неизвестно, чего от него ожидать…

– Прокатимся с ветерком? – спросила девушка и, не дождавшись ответа, рванула на открывшийся «зеленый», перестроилась в левый ряд и помчалась вниз по Тверской.

– Нам направо надо было, на Звенигородку через Пресню, – опешил Соломин.

– Не люблю Пресню. Пресная Пресня, никакая вообще. Нечего вспомнить… Ничего, по набережной прокатимся, угощаю, – глубокий голос девушки, с едва уловимой хрипотцой, был полон властного очарования.

– Как скажете, – согласился Соломин.

– И правда, куда спешить… Тебя как зовут?

Соломин почувствовал: она понимает, что голос – ее оружие.

– Какая разница, – ответил он.

– Не обижайся. Я просто так. Скучно целый день кататься.

Она сделала радио погромче. И он вспомнил вдруг, как недавно раскрыл письма Цветаевой – та писала кому-то о своем муже: «В Сереже соединены – блестяще соединены – две крови… Он одарен, умен, благороден…» «Зачем я это вспомнил?» – подумал Соломин.

– Сергей меня зовут, – неожиданно для себя соврал он и испугался.

Она посмотрела на него, себя не назвала. Помолчала, будто что-то соображая.

– А я дрыхла трое суток. Только сегодня проснулась, – вдруг заговорила возница. – Глаза еле продрала – где я, кто я? Нормально, да?

Соломин заметил, что ехали они по Арбату мимо «Октябрьского» – здесь всегда образовывалась толчея: машины сбавляли ход, втискивались в левую полосу, чтобы миновать таксистов, ссаживавших или подбиравших пассажиров у кинотеатра и ресторанов.

– Снилась мне пропасть, – продолжала она. – Сереж, представляешь? Я сама поразилась. Дна не видать, только облака плывут, и как будто я в пропасти этой сижу на дереве. Будто я цветок и расту на ветке. А вокруг ангелы. Я на дереве, а вокруг меня бабочки, вроде как люди, но вместо носа у них хобот. И они эти хоботы сворачивают, разворачивают и крыльями машут, ветер идет от взмахов, чуть меня не сдуло. Ну приход так приход! На ровном месте. Представляешь? Лехе рассказала, а он: «Нализалась!» А я ему: «Пошел ты. Ни грамма!» – она слегка стукнула ребром ладони по рулю. – Слышь, и вот ангелы эти хотят из меня сок пить, будто я цветок, а они из меня нектар сосут. Мне от этого щекотно, и вокруг воздух сладкий, и смешно – чего они пристали, чего им надо, этим ангелам… Хорошо так было. По-настоящему. Понимаешь?

– А какие они были, эти ангелы? – очнулся Соломин.

– Я же говорю, как бабочки. Большие бабочки, больше гуся. Знаешь, как больно было, когда крыло задевало? – сказала она и задумалась. – Прозрачные бабочки. Их видно, только если чешуйки блестят на солнце.

– А дерево какое? Яблоня, груша? Как оно росло в пропасти, на чем держалось? – напряженно улыбнулся Соломин.

– Дерево? Откуда я знаю? Дерево как дерево.

Поездка Соломину нравилась всё меньше. Что-то было в голосе девушки… Словно она была из иного мира или загримированным персонажем какой-нибудь арт-группы. «Ничего, ничего, – решил он, – главное – спокойствие».

В автосервисе на Магистральном проезде его ждал Defender, заправленный свежим маслом, с новыми топливным и масляным фильтрами. Скоро он заплатит за обслуживание, сядет за руль и через три часа снова окажется в глубине Калужской области, в благословенных, уже родных местах, снова увидит, как с каждым днем растет его дом, его убежище, как закладывается фундамент мастерской, как понемногу приближается его мечта о свободной, полной смысла и деятельности жизни. Так что можно пока потерпеть.

– Хочешь удовольствие тебе сделаю? – вдруг спросила она. – Недорого.

– Нет, – ответил Соломин и осекся… Он никогда не только не спал с такими красивыми женщинами, но даже не видел их вблизи, вот так, на расстоянии руки. Лишь однажды в юности зимой на улице Герцена ему повстречался знаменитый художник, шедший под руку с невиданной красоты девушкой в шубке нараспашку. Шел снег, и седовласый, зверски поглядывавший на свою спутницу художник зыркнул на него, неотрывно смотрящего на женское божество, которое продвигалось сквозь завесу летящих снежинок… И у Соломина мелькнула мысль просто продлить знакомство с сидящим рядом удивительным созданием, с которым ему, скорее всего, не суждено больше встретиться в жизни.

И тут он вспомнил один неприятный случай. Когда Сыщенко – Сыщ, его приятель и бизнес-партнер – еще был пай-мальчиком и не променял директорское кресло на нары в «Матросской тишине», а Соломин счастливо мотался по городу и стране, собирая клиентов для их детища, компании «Риск-инвест», как раз в ту счастливую пору, когда жизнь неустанно шла в гору, он сел в «жигуль» к низкорослому кавказцу со смазливой внешностью. До сих пор он помнил его глаза, стильную стрижку, идеальный пробор, блистающие туфли-мокасины, которые издавали легкий кожаный скрип, когда кавказец нажимал на педали. Похоже, это был мошенник-гипнотизер: всё время всматривался в Соломина, и тот не мог выбраться из его густого навязчивого взгляда. Ехать было недалеко – всего только до метро, дело было где-то у «Коломенской». Когда Соломин спешил на важную встречу, он не рисковал и спускался в метро: в столице, как в штормящем море, проще передвигаться под поверхностью. Ехал этот мошенник нарочито медленно, плавно, размеренно переключая передачи – касаясь янтарного набалдашника двумя пальцами с отполированными розовыми ногтями, убаюкивал беседой, и Соломин почувствовал, как вязнет в его бессмысленном бормотании, как валит его сон, а язык не слушается – хочет что-то сказать, но не выходит. Соломин тогда успел понять что к чему. Когда он был еще студентом, к ним в студгородок приезжал артист с сеансом массового гипноза (это было время Гайд-парка на Пушкинской и «Последнего танго в Париже» или «Забриски пойнт» по рублю в «красном уголке»), и с тех пор он помнил, как это мерзко – лишиться воли под музыку «Пинк Флойд» и пассы одетого во фрак незнакомца. Соломин рванулся, прикрикнул на водителя, выскочил еще на ходу и потом несколько раз проверил бумажник, его содержимое, еле продышался.

Но эта странная девушка не собиралась его гипнотизировать. Они отстояли долгий светофор левого поворота на Театральный проезд, взлетели на Старую площадь и скатились Китай-городом к набережной. Снова пробка. И тут она, заторможенно роняя пепел, скосила на него глаза и удивленно повернулась – будто увидела его впервые. Сделала тише музыку и спросила напряженно:

– Куда едем, командир?

– Мне недалеко. Я уже пешком дойду.

Соломин почувствовал, как у него холодеют руки, и судорожно нащупал пакет с деньгами.

– Я довезу, нет проблем.

Он заметил, что теперь они ехали всё медленней и неуверенней.

– Мне на Звенигородку надо, потом на Магистральный, – осторожно сказал он.

– Покажешь? – Она испуганно обернулась.

– Нам сейчас под Каменным мостом на Воздвиженку и Арбат.

– Сама знаю.

Соломин плотней прижал к себе пакет с деньгами.

– Может, ты думаешь, я не в адеквате? – она вдруг повернулась.

Пока соображал, что произойдет сейчас, она снова прикурила дрожащими пальцами.

– Так ты думаешь, я тут по нулям, да? – она рывком перешла на пониженную передачу, мотор взвыл, и они ринулись к «Библиотеке Ленина», заметались с полосы на полосу.

Соломин вжался в сиденье. На повороте на Воздвиженку машину занесло.

– Куда гонишь? – закричал он.

В начале Нового Арбата он проводил глазами гаишников, стоявших у поворота с Никитского бульвара. Они сторожили нелегальную парковку. Соломин подумал, что надо бы в них плюнуть, чтобы привлечь внимание.

Он попробовал опустить стекло, пощелкал кнопкой. Подождал, когда машина сбавит ход, и дернул ручку на себя. Дернул еще.

– С той стороны блокировку заело. Пацаны щеколду выломали, – сказала девушка, заметив его маневр.

Он еще раз дернул ручку. Пакет с деньгами скользнул на пол.

– Остановите. Я передумал. Здесь мне к приятелю надо. Он рядом живет, – как можно спокойней произнес Соломин.

– Как скажешь, – она срезала полосу, ткнулась в бордюр и полезла зачем-то в перчаточницу.

Соломин подобрал пакет, дернул ручку с другой стороны, бесполезно… Он выкрикнул:

– Выпустите меня!

Вдруг сзади нахлынула сирена, и машина ГАИ промигала дальним светом.

– Тут, на Арбате, особый режим. Правительственная трасса. То стоять нельзя, то ехать. Слуги народа!

Машина тронулась и набрала скорость. Соломин продышался и у Дома правительства сказал сквозь зубы:

– Здесь направо.

Она вздрогнула.

– Куда едем?

– Можно через Грузины. А можно по Рочдельской на Заморенова и потом левый поворот на Пресню.

– Знаю. Сейчас разберемся, – посуровела она и пустила машину к Глубокому переулку.

Опять судорожно прикурила и украдкой глянула на него в зеркало заднего вида. Соломин понял: она позабыла, куда они едут, и, вероятно, вновь его не узнаёт.

– Скучно кататься целый день? – спросил он.

Девушка не отвечала.

Испуганно к нему обернулась, рукава ее рубахи скользнули до локтя, и он рассмотрел руки – иссушенные, в синяках, тонкие косточки.

По пути к автосервису Соломину еще раз пришлось объяснить ей дорогу. Наконец они распутали съезд с эстакады за Звенигородским шоссе и остановились напротив стеклянно-алюминиевого ангара, внутри которого лоснились новые автомобили и сновали менеджеры в белых рубашках.

Он протянул ей деньги.

– Сейчас сдачу дам.

– Не надо, – буркнул Соломин.

– Как не надо? Обязательно надо, – она потянулась рукой в перчаточницу.

Он снова дернул дверь, но решил потерпеть и прижал пакет к бедру.

Девица вышвыривала на переднее сиденье какие-то папки, матерчатые перчатки, начатый пакет с сушками, которые покатились по салону, достала наконец сверток, размотала его, передернула затвор и, обернувшись, наставила на него ствол.

– Деньги давай! – сказала она.

– Какие деньги? – мрачно спросил Соломин.

– Бумажные.

– Я дал. Сдачи не надо.

– Все деньги сюда. Которые из банка взял. Соломин с тоской посмотрел на вывеску Land Rover. Потом схватил девицу за запястье и рванул на себя. Она оказалась легонькой, вылетела с сиденья и, испугавшись, забилась, впилась зубами в руку. Он задохнулся от боли и схватил ее за волосы, пытаясь вырвать ствол. Но тут она рванулась из последних сил, не сдалась.

Хрустнул выстрел. Обмякла.

Пораженный ощущением невесомости ее тела, Соломин смотрел на алое пятно, огромно растекшееся вокруг рваного отверстия в ткани.

Он перетянул ее всю на заднее сиденье, задрал рубаху, свитер. Ранение было скользящим – прорвало кожу по боку, широко.

Стянул с нее свитер, перевязал им, перебрался вперед, взял салфеткой пистолет, швырнул в бардачок – и вовремя: патрульная машина ринулась мимо, да не про его честь – милиционеры тормознули двух таджиков на панели.

Оглянулся. Полуголое женское тело полоснуло глаза, и тут он понял, что, пока возился с ней, его страх стал превращаться в желание. Обернулся, навис, поправил рубаху, прикрыл наготу.

С детства у него была привычка – когда становилось не по себе, он начинал бормотать: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг – а так…»

На МКАДе девушка застонала. Соломин обернулся: лежит, полные губы полураскрыты, страшно смотреть.

«Чего ж я натворил? – спрашивал себя Соломин, вцепившись в руль. – Существо человеческое покалечил ни за что ни про что. Но ведь это была самооборона. А зачем было стрелять? Она сама нажала на курок. Это случилось при борьбе. А чего боролся? Денег стало жалко? Стало. А что, деньги последние? Не последние. Ладно. Что делать-то? В больницу ее с огнестрельным везти нельзя. Поди потом объясни, откуда пистолет, кто в кого целился. Она скажет, что это я ей угрожал. Бросить на дороге? А если кончится? Грех на душу брать. Грех ли? Грех. Большой? Кто знает. Отвезти к больнице и там оставить?»

Сразу Соломин решить не мог. Проверил повязку, свитер почти не намок.

Пост ГАИ. Инспектор занят фурой, просматривает накладные…

Километров через двадцать Соломин решил бросить машину. Остановился на аварийной полосе. «А как сам? Стоять и голосовать? Кто меня подберет? Брошу машину и отойду подальше…»

Передумал. Объехал Серпухов по бетонке, поворот на Балабаново, свернул на Гавшино. Хоть и приличный крюк, но нельзя было и думать, что повезет раненую через город, – вдруг кто-нибудь на перекрестке заметит… А если очнется?

Проехали совхоз «Красный Октябрь», и девушка опять застонала. Открыл окна, чтобы ветер засвистал, забился в салоне и не было слышно стонов, но не стерпел – обернулся: свернулась в клубок, колени поджимает к подбородку и дрожит, зубы стучат.

Шла вторая неделя июня, и хоть воздух был легкий, за день прогревался сполна, но вечерами набирался росистой испарины, и разлетевшиеся за окном заливные луга (в обычных обстоятельствах появление их за окном всегда радовало душу: «Дома! Дома!») в низинках уже были накрыты кисеей тумана. Соломин остановился на обочине, закрыл окна, снял с себя свитер и набросил на девушку.

Отчаяние охватило его. Ну как же так?! Он так долго лелеял свой покой. Так сторожил его и пестовал, а тут на́ тебе: на заднем сиденьи чужой машины стонала и скрипела зубами нечаянная жертва.

«Добить и сжечь в машине!» – подумал Соломин и замычал: «Если ж он не скулил, не ныл, пусть он хмур был и зол, но шел…»

– Но я-то не жертва… – тряхнул он головой, освобождаясь от наваждения.

За Тимшином потянулось капустное поле, на котором там и тут еще возились работники. Ряды лохматых зеленых кочанов, стоявших на высоких кочерыжках, побежали веером и сменились лиловым глянцем краснокочанной, скороспелой.

«Помрет – так и ладно, похороню по-человечески, крест поставлю… А свидетельство о смерти кто выдаст? – думал лихорадочно Соломин. – Тогда без креста, тайно. А машину куда? Машину не сож-жешь, в болоте не укроешь. У меня и гаража-то нет – можно было бы спрятать, потом разобрать, утопить по частям. А если машина угнанная? Нет, помирать ей не годится…»

Он снова остановился, обернулся:

– Слушай. Ты держись. Скоро дома будем.

Она застонала.

– Зовут тебя как? – спросил вдруг Соломин.

– Отвали, – ответила она едва слышно.

III

Прошло три года.

Было восемь утра, когда к весьегожскому пляжу – километру широкой песчаной полосы вдоль Оки – начали съезжаться первые купальщики. Скользнув в колею, велосипед увяз шинами в подушке пыли и понемногу выбрался к спуску на берег. Засученная штанина замерла над «звездочкой», Соломин соскочил и повел велосипед вдоль берега, жмурясь на низкое солнце, в лучах которого различил силуэт своего приятеля Дубровина. Доктор смотрел на сильное раскатистое течение сияющей реки и расстегивал брючный ремень.

Крупнолобый, с морщинистой шеей в вороте белоснежной рубахи, загорелый, губастый, с блестящей лысиной, под которой собирались складки, когда он думал или спорил, с серебряной планкой усов и в очках, роговых, – сильные стекла их делали его печальные, умные глаза еще более выразительными своей чернотой, – да еще обладавший тихим, мягким голосом, Дубровин на всякого нового человека производил впечатление мямли. Но пациенты, медсестры, санитарки слушались его беспрекословно. Руководитель Весьегожской больницы и медчасти санаторно-лесной школы в Чаусове – деревне, отстоявшей от Весьегожска на шесть километров по лесному бездорожью и восемь километров по реке, Дубровин был человеком твердым, решительным, действовал быстро и точно. Со всеми в окрестностях – и с начальством, и с дачниками, и с местными жителями – он был на короткой ноге, все считали своим долгом чем-нибудь ему услужить, и не только потому, что он всех лечил; к нему приходили советоваться, мириться, звали на пикники, на рыбалку, по грибы; обращаясь к его обширным связям в Москве и Калуге, просили помощи, и Дубровин не отказывал, хлопотал. Хоть и был атеистом, потихоньку помогал местному священнику восстанавливать церковь, приход в Чаусове был нищий. Соломин тоже принимал участие в делах больницы, покупал медикаменты, белье, но главное – через него к Дубровину примкнула его старшая сестра Наталья Андреевна. Репутация Дубровина была безупречна, за исключением трех пунктов: во-первых, он любил выпить, но стыдился пациентов и детей и старался не попадаться им на глаза, когда был под мухой; во-вторых, он не выносил, если сведенные им люди начинали дружить помимо него, сердился и требовал немедленно обоих к себе в гости; и в-третьих, не любил, чтобы персонал проявлял самостоятельность, и по-детски обижался, если происходило нечто вне его ведения.

– Стой, Владимир Семеныч, не торопись, – начал Соломин, когда торопливо шагнул за Дубровиным в воду и поплелся по мелководью; течение здесь было быстрое и идти было нелегко, будто кто-то прихватывал снизу ноги. – Представь, полюбил ты женщину, много трудился для своей любви, а она не только не отозвалась на преклонение, но стала пользоваться твоими чувствами, ничего не давая взамен. С одной стороны, нет для тебя ничего ценней, чем покой; с другой, привязанность – и телесная, и душевная – будоражит и дает особенное чувство жизни. Как бы ты поступил в таком случае?

– Проще пареной репы. Вот Бог, а вот порог. Пускай идет на все четыре стороны. Не то у самого шапка загорится.

– Да, да… Ты прав: страсть есть сущность обжигающая, пожирает личность дотла. Ум требует поберечься, но отпустить ее выше моих сил. Да и куда ей деваться? Ни кола ни двора. Натура ее тебе знакома: нормальный человек споткнется, так упадет с высоты своего роста, а такие, как она, – те в пропасть падают.

– Что ж поделать? Купи ей комнату в пригороде, устрой на работу, дай денег на первое время и – «С Богом, Параска, я и двери отчиню».

– Хорошо, пусть у меня найдутся и деньги на комнату, и на работу я ее устрою, но что мне с собой-то делать? А вдруг потом в жизни никакой любви не прибудет?

Дубровин что-то ответил, но налетел из-за поворота катер и заглушил его слова; первая, самая сильная волна хлынула приятелям в грудь, и они поплыли – Соломин кролем, Дубровин брассом; Соломин скоро перевернулся на спину, а Дубровин дотянул до бакена и поплыл обратно. Они вышли на берег и сели на прохладный еще песок.

– Насильно мил не будешь, – сказал Дубровин, вынув кисет и принявшись набивать трубку. – Но надо, Петя, рассуждать здраво. Чувство твое тебя погубит. Случись со мной такое, я бы долго не терпел.

Ему вдруг показалось, что он немилосерден с другом, – замахал рукой с горевшей спичкой и сказал:

– Впрочем, любовь сильней всего на свете. Может, любовь – единственное время, что дано человеку, чтобы быть живым.

Друзья обсохли, взяли одежду и обувь, поднялись с велосипедами на тропинку и стали одеваться, отряхнув с ног песок.

– С тобой такого приключиться не может… не могло… это закон мироздания. Не со всякой натурой случается то, что она не способна вынести. Но скажи мне, что Кате делать в одиночку? Она же бедолага по сути, я… мы… она сама восстала из мертвых, поднялась из ямы, могилы. Да не во мне дело! Она и сейчас норовит ринуться под откос, а если отпущу ее – пиши пропало. Я уж нарочно второй месяц ей денег не даю…

– Что поделать? Или оба пропадете, или она одна. Выбирай.

Приятели оделись и сели у брусчатого теремка, где продавщица с мятым со сна лицом (она же и сторожила свое добро ночью) протирала мыльной губкой столики. Женщина хорошо знала этих ранних купальщиков, с них часто начинался ее день. Она наливала им в пластиковые стаканчики кофе по-турецки, который варила на ревущем примусе, водя туркой по сковороде с раскаленным песком. Приятели сначала выпивали кофе, затем съедали по глазированному сырку и смотрели на излучину реки, толща воздуха над которой еще полна была тихого рассеянного света; смотрели на многоярусные берега, такие высокие, что дорога к реке петляла серпантином; смотрели на лес, в котором речки, бешеные в половодье и сухие в июле, за много тысяч лет прорезали от водораздела к Оке овраги, – в них было страшно и долго спускаться: дно речек было устлано плоскими замшелыми камнями с перистыми отпечатками доисторических моллюсков и растений, небо скрывалось за сомкнутыми кронами деревьев, уходящих многими уровнями вверх, камни стучали под ногами, как кастаньеты, и Соломину казалось, что теперь он находится в ином времени – в палеозое, отчего у него под ложечкой восходила сладкая жуть.

Из домика над понтонной переправой выходил смотритель, надзиравший за разводом моста и беспрестанно чинивший дизель ржавого буксира, который впрягался в цепочку грохочущих железными листами понтонов и отводил их в сторону, чтобы пропустить идущее вниз судно. Усатый, долговязый смотритель заводил руки за голову, потягивался и раскладывался на уже просохшем от росы пригорке. Над его головой была видна черта, проведенная краской по стене, с надписью 12 апреля 1994 года — рекордная высота разлива реки.

– В каком месте живем! Швейцария! – говорил Соломин, а Дубровин улыбался и кивал в полном согласии с этими словами.

Соломин дурно спал последние месяцы, рано просыпался и потом долго не мог заснуть от стука собственного сердца. Ему не хотелось снова отдаваться во власть реальности, и он всеми силами старался провалиться в сон, льнул к стене, накрывался одеялом с головой, но тревога все-таки одолевала его и поднимала на ноги. Тогда он уходил в лес, где старался измотать себя пешей нагрузкой, усталостью принудить к покою. Но от прогулок редко становилось лучше. Дубровин недавно прописал ему лекарство – «чтоб сердце так не колотилось», и теперь он аккуратно запивал первой порцией кофе половинку таблетки в форме сердечка.

– Продолжаем разговор, – сказал Соломин. – Буду, Владимир Семеныч, с тобой по-дружески прям: с Катей творится что-то ужасное, кажется, изменяет она мне… Прости, что втягиваю в свой ужас, но у меня никого нет… вот ты есть…

Дубровин, догадывавшийся, о чем пойдет речь, закивал, запыхтел, уставился в столешницу и захрустел в кулаке пластиковым стаканом.

– Я прожил с ней достаточно, чтобы избавиться от иллюзий, – продолжал Соломин, – теперь мне ясно, что у нас нет будущего… Первое время состояло из совместного труда по выздоровлению и ощущения выдуманного счастья. Выдумка застилала тонким покровом вход в ад. Теперь меня посетила трезвость, но я обнаружил, что сроднился, сросся с Катей – и телесно, и душевно. Когда она уезжает, меня покидает моя суть, моя душа. Это страшное ощущение, будто ты мертв, но способен говорить и двигаться. Теперь-то я больше не мечтаю о ребенке, крепкой семье… Возможно ли такое, когда я вижу ее отдаление, все эти странности, побеги? Я уже не мотаюсь без толку в Москву рыскать в отчаянии по вокзалам, выискивать старых ее дружков. Сижу и скрежещу зубами. Стройку забросил, нервы распустил. Я не в силах с ней расстаться, а продолжать отношения – невыносимо…

Соломин по обыкновению во время разговора лишь иногда робко взглядывал в глаза собеседника, больше посматривал по сторонам, сцеплял пальцы и разнимал их с силой, покашливал.

– Знаю, беседа наша бессмысленна, – сказал он, – но не могу держать это в себе, мне нужен хоть какой-то выход, чтобы стравить напряжение, муку нерешительности… Однажды велел ей не возвращаться более, а потом бросился вслед, перегнал автобус и в Москве на «Теплом Стане» встретил. К такой ли жизни я стремился, переезжая в деревню?.. Да что с того, если я тебе всё выскажу? Ночью думал, что если бы в юности мне кто-то сказал, будто смогу опуститься настолько… Да я бы руки себе нынешнему не подал! Чем утешить себя, не знаю. Смотрю в книгу – вижу фигу. Пробую стихи читать – не лезут они мне в голову, будто она деревянная. Музыку слушать тоже нет сил – равнодушен. Куда податься?

Дубровин, сильно озадаченный и не представлявший, что посоветовать другу, оробел лицом и сказал:

– Петя, ты бы снова рисовать начал. Хотя и через силу. У тебя талант замечательный к пейзажу…

– Господи, – вздохнул Соломин, – да у меня ложка из рук валится, не только кисть. Всё смерклось. Ты посмотри, природа вокруг какая, полна божества… Глаза понимают – а сердце холодно. Я-то думал, как исполнится мне сорок – всё, баста, оттрубил, отбомбил, заслужил покой и волю, свободу творчества… Не тут-то было. Забыл соломки подстелить! Съездил в город за денежкой… Дом стоит без отделки. Мастерская – один фундамент. Газон бурьяном зарос. Вот тебе и Жан-Жак. Руссо из меня не вышло, зато в роли Отелло я превосходен. Сторожу любимую, пылинки с нее сдуваю, а порой придушить хочу. Первые месяцы держал взаперти, к тебе за лекарствами бегал. Окрепнув, билась, как мотылек в ладони, тут твердость была нужна, и я не разжал, не дал слабины. Тебя благодарить надо, помогло твое лечение. Да и Турчину я благодарен – у него выспрашивал: как наркологи лечат? Он давал рекомендации, я был прилежен. Ты же видел, она преобразилась, родилась заново, подобно сухой веточке, отломанной от перекати-поля, опущенной в воду. Ты не следил за преображением, тебе известен лишь результат, но я тебе говорю, верь мне. Понемногу, понемногу стали заниматься физкультурой, йогой, потихоньку расцвела, волосы отросли, и каково мне было видеть это чудо – оказалась она тонкой красавицей, с кожей, от которой нельзя глаз оторвать и тем более губ, с серыми глазами, в которых к вечеру появляется синева… Она была то задумчива и могла целыми днями не проронить ни слова, то вспыхивала и металась по дому… Но к вечеру затихала и сидела смирная, пристыженная. Несколько месяцев не отходила ни на шаг, вместе медитировали, делали дыхательную гимнастику, я брал ее на этюды и в поездки за стройматериалами, по грибы, на рыбалку. Она любила… любит рыбу, непременно коптил ей на вишневых стружках голавлей. И всё было прекрасно, пока мы не стали спать…

Дубровин при этих словах потупился.

Соломин махнул рукой:

– Что ж? Всего не расскажешь. В личной катастрофе важны последствия, а не причины. С некоторых пор что-то расстроилось в ее натуре. Но уехать с концами она не решается, отчего – не пойму… Неужто жаль меня? Или ей только то и нужно, чтобы оставаться на содержании?

– Совсем без денег жить нельзя, – сказал Дубровин, смущаясь того, что собирался выразить. – Ты, Петя, жизнь чересчур близко к сердцу принимаешь. Катя прекрасна, талантлива. Но личность ее не успела сложиться, была разрушена еще до того, как успела сформироваться. И ей тяжело сейчас, как нелегко подростку, у которого разум с телом еще никак не справится. Понимаешь, – продолжал Дубровин, снова разжигая трубку и посвистывая мундштуком, – я тебе так скажу: проблема Кати не столько нравственная, сколько биохимическая. Точней, оба эти препятствия действуют во взаимном сцеплении. У человека благополучного и здоровье в норме, и совесть не обеспокоена. А у расстроенной личности разлад во всем. Это всё равно что калеку обвинять в том, что он не поспевает за строем. Но зачем на калеке жениться? В балете хромые не танцуют. Женятся на людях здоровых.

– А если допустить в твое рассуждение жалость?

– Сейчас объясню, – сказал Дубровин. – Чувство твое губительно для тебя, потому что питается твоей беспомощностью. Насильно мил не будешь. Понимаешь, Петя? Ты ее требовательностью не переломишь. Нельзя заставить неоперившегося птенца лететь. Остается только терпеть.

– Ты мудрый человек, но мне от этого не легче. В любой личности есть Бог, и с Бога следует требовать пристрастно, потому что человек есть образ Его и подобие, и кому, как не человеку, вступать с Ним в диалог на равных. Калека, говоришь? Отчего же тогда был у нас с ней период идеальных отношений? Когда ни на шаг от меня не отступала, когда мне даже жутко становилось за нее, оттого что не могла она остаться одна хоть на минуту, жалась ко мне, как котенок к печке… Сколько времени мы провели вместе на этюдах, сколько счастливых часов медитировали, сидя на берегу, на рассвете и на закате! Я купил ей скрипку, когда она только обмолвилась, что училась в детстве и жалеет, что так и не выучилась… Вчера я кинул в печку обломки деки. Этюдник ее пылится на чердаке. Она замкнулась, сторонится меня. Живем вместе, но как чужие. Уж и не помню, когда разговаривали по душам. А поначалу я представлял себе честную, хорошую жизнь с ней, крепкую семью, детей… Да и без нее мир был прекрасен: летом – этюды, работа на натуре, осенью – занятия в мастерской, зимой – поездки за границу, в Лондон, Париж, Рим, Флоренцию, хождение по музеям с блокнотами для рисования, возвращение домой… И что в действительности? Унылость и мрак, великолепная пустошь вокруг, недостроенный дом, разрушенная жизнь…

Дубровин попросил подлить ему кофе. Соломин вдруг спросил:

– Скажи, пожалуйста, что значит «аневризма»?

– Если в двух словах – разрыв аорты.

– Летально?

– Да… Почти. Но если вовремя распознать…

– Так… Ты прости, что мучаю откровениями. Жить так дальше не могу. Иногда самому сбежать охота – пусть остается здесь, может, еще прилепится к месту, не пропадет, некому тут обидеть. И только решусь назавтра бежать, как вдруг захлестнет тоска: и жалко ее, и люблю, и в то же время с глаз долой желаю. Как быть?..

– Эх, бедолага, – пробормотал Дубровин. – Она снова отраву употребляет?

– Не знаю… не уверен. В Москву ездила шесть раз за последний месяц. Я спрашивал – накричала: не твое, говорит, дело. Последний раз два дня ее не было, вернулась мрачнее тучи. Зрачки посмотрел – получил оплеуху. Запирается у себя в комнате, питается йогуртами. Когда спускается вниз налить себе чаю, едва кивает, будто я гость в своем доме.

Дубровин вздохнул. Соломин продолжал жаловаться:

– Психика села. Сна нет, чувств никаких, слабость и безразличие ко всему. Подмывает сняться с места.

– Ну и куда бы ты поехал?

– В Каталонию для начала. Морем подышать. Затем на велосипеде вдоль берега во Францию. И побережьем в Италию. Там до Тосканы. И непременно пешком или на велосипеде: физическая усталость душу лечит. Прочь, на юг, к морю! К беззаботности, бездумью. Портовые городки с кофейнями на набережной. Запах рыбы на рынке в порту. Песок на пляже крупнозернистый, как гречка. Пустынная в сентябре набережная, рестораны полны белизны накрахмаленных скатертей и ажурных спинок венских стульев. А ночные купания! Отплывешь подальше, так что идущая к берегу волна заслоняет береговые огни, и оказываешься наедине с Большой Медведицей и теплой, как кровь, соленой теменью вокруг… – Соломин протяжно вздохнул и отвернулся в отчаянии, словно ища где-то вокруг то, что сейчас живо представлял.

– А по мне, так и никакого моря не нужно. Я не интересуюсь пейзажем, мне люди любопытны, – сказал Дубровин. – Земля везде круглая. А люди в одном месте разные.

– Есть такой фильм у Антониони – «Профессия: репортер»: журналист едет в Африку делать репортаж о повстанцах и присваивает документы умершего в соседнем гостиничном номере человека, который как раз и поставлял бунтарям оружие; журналист меняется с ним жизнью, но вместо того чтобы сбросить с себя ношу собственной личности, оказывается в ловушке, изготовленной из оболочки своего двойника. Вот чего бы я желал на самом деле – сбросить свою шкуру и получить шанс на новую жизнь, пусть и опасную, но новую, – Соломин закрыл лицо ладонями.

Дубровин поднял на него глаза, осмотрел его плотную фигуру, опущенные плечи, длинные сильные пальцы, всклокоченный вихор, нагрудный карман куртки с темно-синим пятнышком, оставленным потекшей авторучкой. Соломин напоминал большое больное животное, неспособное из-за своей громоздкости к бегству.

– А родители ее что?

– Отец умер, мать знать ее не желает. Пенсионерка, живет на Щелчке, торгует газетами в киоске у метро. И я ее понимаю. Когда-то дочка опустошила весь дом. Мать боялась пускать ее в квартиру. Катя жила на лестничной площадке. Вместе с одним из своих корешей. Мать возвращалась домой, поднималась по лестнице мимо дочери и выносила ей поесть.

Дубровин молчал. Он уважал Соломина за доброту и чувствительность, за то, как тот поступил с несчастной, навсегда отравленной искусственным раем женщиной. Но разгоревшаяся страсть, одержимость ею казались Дубровину пустой тратой сил, как, впрочем, и любое сильное чувство, способное вывести натуру из равновесия. Доктор более всего ценил покой и полагал его целью цивилизации.

– Еще хотел тебе сообщить… – сказал Соломин, проводя пятерней вверх по вихру. – Только чур, it’s a secret. Турчину не проболтайся. А то он с потрохами меня съест. Я ездил в Москву и разузнал, по ком она мается. Помнишь машину ее, «мазду», как мы прятали ее? Я через автомобиль этот разведал. Оказывается, она принадлежала Катиному дружку, дилеру. Я тогда отогнал ее на МКАД и бросил. Но фамилию с техпаспорта переписал. Теперь разведал потихоньку. Она жила с ним тогда. Фамилия еще у него необычная – Пастур… Он прикармливал ее. Весной его взяли с поличным. При понятых, когда подписывали протокол, вдруг вырвался, разорвал конверт и заглотил весь товар. Вызвали скорую, ввели антидот. Оклемался вроде. Но потом помер в камере от аневризмы аорты. Я видел медицинское заключение.

– А она что? – вздохнул Дубровин. – Знает?

– Вскоре после смерти своего дружка, еще не зная ничего, сама не своя стала. Видимо, что-то почувствовала, вспомнила старое – поехала навестить. А навещать-то и некого. Теперь она меня видеть не желает, будто это я его погубил…

– Я тебе вот что скажу, Петя, – сказал Дубровин, и взгляд его сквозь очки заблестел особенно живо. – Прошу тебя, милый, оставь ты ее, отвези куда-нибудь от греха подальше.

– Куда?

– Придумай. Дай содержание, посели отдельно. Подальше с глаз. Она тебя погубит.

– Как же я отпущу ее без присмотра? Это всё равно что своими руками… – сказал угрюмо Соломин.

– Это она тебя приручила… точней, привадила. И ей ты не поможешь, сам ко дну пойдешь. Если утопающий буйствует в панике, то следует его бросить, чтобы самому не сгинуть. Ты попробуй только. Не выдержишь – вернешь обратно.

– Вернешь ее, жди… – хмыкнул Соломин. – Неужели ты не понимаешь, она только того и ждет, чтобы остаться без присмотра. Все деньги тут же на дурь просадит. Комнату продаст, жить переедет на Казанский вокзал или в притон. Сейчас она хоть имеет прибежище…

– Эх, Катя, Катя, – вздохнул Дубровин. – Ведь прекрасной же души человек. Талант, умница какая…

– Ты мудрый человек, и психика твоя без изъянов, я же человек горячий и развинченный. Чтобы жить, мне надо питаться самим собой. Ты же пищу обретаешь в покое. Может быть, когда-нибудь я приду к твоему мироощущению, но пока что нам не понять друг друга по чисто физиологическим соображениям… Ладно, словами сыт не будешь. Поеду я.

Соломин подошел к окошку киоска.

– Еще, будьте добры, соленых орешков три пачки.

– Арахис или фисташки?

– Фисташек. Сколько с меня?

Доктор встал и закатал штанину повыше.

Приятели пошли по тропинке вдоль берега, заросшего тальником. У развилки, с которой начиналась гравийная дорога, уводящая через лес к Весьегожску, они остановились, чтобы попрощаться.

– Эх, Петя, не губи себя! – выдохнул Дубровин. – Дают – бери, бьют – беги. От судьбы не уклоняйся, но ей и не перечь. Я бы на твоем месте бежал как от огня. Поскулил бы, поныл месячишко-другой, авось бы и забылся. Или вправду уехал бы куда-нибудь в хорошее место переждать душевную непогоду, отвлечься морем…

Соломин перебил:

– Тебе бы только по прибауткам да по пословицам жить.

Дубровин пожал Соломину руку и взгромоздился на велосипед. Долго и напряженно, от чего у него скоро заныло колено, он выбирался в гору по лесной дороге. За лесом педали крутить стало легче – дорога пошла ровней, вдоль заборов. Дубровин не любил заборы, ему нравилось открытое пространство, где ничто не мешает людям приветствовать друг друга. Он старался поскорей миновать эти окраинные улицы, на которых люди побогаче старались расселиться просторней. Многие в городке знали Дубровина, раскланивались с ним, знали его и милиция, и пожарные – все муниципальные службы небольшого городка, и это ему необыкновенно нравилось. Он никогда не позволял себе появляться в общественных местах в шортах («Ни в коем разе, что ты, Петя, вдруг больных там встречу. Доктор не может разгуливать в джинсовых трусах…») и отказывался в нетрезвом виде (с Соломиным, с которым обыкновенно и выпивал) идти в магазин за добавкой.

Дубровин десятый год лечил в Весьегожске и Чаусове и был доволен здешней жизнью, которая виделась ему полной смысла – в отличие от московского безвестного существования, где Господь не различает душу в густом месиве мегаполиса. В Весьегожске небо ему казалось прозрачнее, и ни за какие коврижки он не желал возвращаться в столицу. Не раз, когда ехал в Москву по делам, он не выдерживал растущей толкотни перед въездом на МКАД, доставал мобильный, отменял все встречи и разворачивался. Московских приятелей приучил приезжать к нему в Чаусово, не звать его ни на юбилеи, ни на свадьбы, ни на крестины.

Попал Дубровин в свой рай неслучайно. Дед его дружил с Чаусовым, знаменитым путешественником и философом-анархистом, который на старости лет оказался в опале, по сути, был сослан в родовое имение, сохраненное за ним советской властью. Большевики быстро разлюбили анархистов, но Чаусов имел героическую выслугу как путешественник-этнолог, исследователь Крайнего Севера, приятельствовал с Папаниным и Шмидтом и находил в них поддержку перед властями. Дед Дубровина дружил с Чаусовым еще с гимназических времен, лечил его, навещал в ссылке и однажды остался на всё лето. С тех пор разветвленная и многодетная семья Дубровиных стала населять флигель в усадьбе. Доктор помнил из раннего детства, как все вместе ходили по ягоды, собирали вишню, варили варенье, пекли пироги. Помнил, как хоронили Чаусова: народу из Москвы прибыло множество, двумя пароходами; забравшись на голубятню, он видел, как пестрело всё поле перед погостом.

Со смертью Чаусова кончилась дачная жизнь Дубровиных. Дед сначала боролся за мемориальный статус усадьбы, но в Министерстве культуры никого не интересовали ни Левитан, ни Поленов, ни Шаляпин, в разное время освятившие Чаусово своим пребыванием. Вскоре дед умер, и усадьба отошла местному управлению культуры. В ней устроили дом отдыха театрального союза Москвы; два десятилетия летом во флигеле жили старшеклассники московской немецкой спецшколы имени Г.Н.Чаусова, которых колхоз занимал на сенокосе и прополке, но после пожара, в котором сгорел флигель, школьников, а заодно и артистов, от усадьбы отлучили и дом отвели под санаторно-лесную школу.

На сломе эпох, потрепанный ветрами свободы – так измученный снежной бурей сенбернар заваливается наконец в протопленную хижину, – не терпящий никакой взвинченности Дубровин возжелал покоя и вспомнил о Чаусове. Приехал, сдружился с директором школы, тот оформил его на проживание. Года через два Дубровин уже освоился в Весьегожской больнице и привлек к себе в помощники молодого талантливого доктора Якова Борисовича Турчина. Он познакомился с ним, когда в Чаусово приезжала компания молодых анархистов-добровольцев – они жили в палисаднике в палатках, дружили с детьми и занимались ремонтом: укрепляли фундамент усадьбы, перекрывали крышу, штукатурили стены, расчищали обрушенный флигель, начали его восстанавливать. Анархисты, пестрая компания молодых людей и девушек в туго повязанных черных пиратских платках с белыми анархическими знаками – буква А, вписанная в кружок, – боготворили Чаусова и большую часть лета стояли в усадьбе лагерем. Время от времени группки анархистов отъезжали в Крым или Геленджик, где жили на берегу в палаточных лагерях, приезжали новенькие, кто-то возвращался. С высокими скулами и чеканным профилем, жесткими курчавыми волосами и надменным разрезом серых глаз, Турчин был одним из их предводителей, не столько вождем, сколько человеком уважаемым – за научную и историческую подкованность, за ясную речь не без ораторской искусности; среди молодежи во все времена особенно ценился такой просвещенный тип людей, способных поступком связать слово и дело. Запретов Турчин не создавал, но и не дозволял распущенного пьянства – выгонял дебоширов прочь без права на возвращение. Сам же понемногу выпивал только с директором или Дубровиным, вел с ними споры о мироустройстве. Турчин люто ненавидел либералов, Дубровину было всё равно, а директор – Капелкин Иван Ильич, бывший руководитель кинофотокружка в калужском Дворце пионеров, некрупный, лысоватый, добрый мужичок, вечно сосавший заломленную папиросу, – тер кулаком бороденку и при прощании крепко, до боли жал и не отпускал руку Турчина:

– Ничего, Борисыч, мы им еще покажем! Демократы, понимаешь… У нас еще хватит пороха под задницей, мы им еще устроим кузькину мать. На лесоповал они у нас поедут, а не на Мальдивы куролесить… Дерьмократы, ерш твою мать…

Дубровин улыбался, говоря с Капелкиным, который почти никогда не бывал сам собой и вечно бравировал самодельным пафосом, играя какую-то роль, контуры которой никак для Дубровина не вырисовывались. Но добродушия и тактичности его и дельного отношения к детям, к учителям школы в Весьегожске, куда каждое утро отправлялся школьный автобус из Чаусова с Капелкиным, который восседал на вышитой думочке, обнимая баранку, было достаточно, чтобы директора уважали. Хотя обыкновение Капелкина всё время кого-нибудь в жизни изображать, говорить не своими словами и интонациями делало его облик комичным. Словно бы он, коротышка, вышел к зрителям на котурнах.

Дубровин в одно лето сблизился с Турчиным. И не столько потому, что тот закончил его альма-матер – Второй медицинский, а потому, что убедился в его врачебной одаренности. Он рекомендовал главному врачу принять молодого доктора на работу. Прошло время, Турчин утвердился, и теперь ему тоже звонили с отчетами медсестры из больницы.

Дубровину нравилось то, чем он занимался последние годы. А что такое счастье, как не сознание того, что хочешь делать, и возможность делать это? И когда он сейчас ехал по улицам, где любой встречный раскланивался с ним и провожал его взглядом, он очень нравился себе и ему казалось, что Бог взирает на него с удовлетворением.

Дубровин смотрел то на свою тень, бежавшую перед велосипедом, то на блеск спиц, то по сторонам, отмечал опрятность палисадников, ухоженность дворов и грядок, особенную художественную тщательность, к которой более склонны были дачники, а не местные, занимавшие каждую пядь грядками с картошкой, огуречными рядами, теплицами и непременной кучей перегноя, из которой взлетали и лились лопушистые листья и глядела сама их крутобокая оранжевая хозяйка – тыква. Дачники редко устраивали на своих участках огороды, многие ограничивались газонами, цветниками, «альпийскими горками». На пути Дубровина часто встречались эти груды замшелых камней, пересыпанных землей; мох на валунах выращивался с помощью простокваши, а земля засаживалась семенами камнеломок и северных растений. Доктору нравились мечтательные островки бледных, дымчатых, мелких или остистых цветов. Дачники словно соревновались между собой в пышности цветников, богатстве ягодников и ухоженности газонов, на которых там и тут можно было встретить и фаянсовых гномов, и балеринок, и нимф, живо выглядывавших из клумб, – и это тоже нравилось Дубровину. Он сравнивал дачную часть Весьегожска, изобиловавшую новыми красивыми домами, и центральные улицы, заселенные старожилами, и сравнение было не в пользу последних. В центральной части можно было встретить обгорелый сруб, за много лет не прибранный после пожара, а вместо окошка с сугробами ваты меж стекол и неподвижным котом, следящим за прыгающими по веткам воробьями, – глухую фанеру в раме или кирпичную кладку в оконном проеме, с неопрятным швом и шматками цемента.

Дубровин мечтал о собственной лодке и пристрастно осматривал новые приобретения москвичей – лодки на прицепах с лоснящимися колбами многосильных моторов, четырехтактных, с тихим экономным ходом. Доктор любил рыбалку, но не ради улова, а нравилось ему, заночевав у реки, поглядеть в лицо солнцу, поднявшемуся над молочной туманной дымкой, на то, как зажигает оно маковку церкви над излучиной, как кристальна и высока небесная лазурь в воздушных берегах. Лодка нужна была для путешествия вверх по реке, ибо казалось, что пейзаж, обозримый с середины плеса, особенный: когда видны оба берега, высоченно стоящих, будто взлет, и спад, и снова взлет некой трехчастной музыки, он словно возносится самой величественностью. Дубровин мечтал лечь на корме, заложить руки за голову и, слегка подруливая, бесконечно сплавляться вниз по реке, а остаток вечера, бросив якорь, провести на берегу у костра, заночевать в катере на зеркальной глади тонущего заката, озябнуть от утренней свежести…

«Жаль, что жизни посреди такой природы Соломину мало, – думал он, – совершенно его не понимаю». Он, хотя и видел в своем приятеле доброго человека, с которым любил поговорить по душам, выпить, скоротать вечер, многого не принимал в нем. Например, у Соломина имелась необъяснимая странность: он, видите ли, был убежден, что пейзаж – это лик Бога. Он изыскивал в окрестностях места, запечатленные Левитаном, когда тот гостил у Григория Николаевича Чаусова. Соломин обнаруживал и воспроизводил из этих сакральных точек «взгляд Всевышнего» – и потом долго корпел над иконической точностью, сверяя свой результат с репродукциями великого художника, автора «Вечного покоя». В отличие от доктора Турчина, своего коллеги, Дубровин судить о способностях Соломина воздерживался, но художническая одержимость Петра Андреича приводила его в замешательство. Не принимал он в нем также приступы то ищущей созерцательности, то остервенелой работы, когда Соломин по целым дням пропадал с этюдником в лесах или на реке. Неприятны ему были и частые ссоры его с Катей, после которых Соломин являлся в больницу с перечеркнутым лицом и, кусая губы, долго сидел угрюмый в служебном закутке с книжными полками и кофеваркой, пока Дубровин с Турчиным принимали больных или были заняты в реанимационной палате.

У памятника весьегожцам, погибшим во время Великой Отечественной войны, Дубровину встретились женщины и подростки с граблями, лопатой и ведром с побелкой, подновлявшие постамент и перекапывавшие клумбу, – раскланялись с ним. По другой стороне улицы прошла учительница истории с нестриженым, косматым, как медведь, эрдельтерьером на поводке.

– Ирина Владимировна, как самочувствие? – крикнул ей Дубровин, оторвав руку от руля для приветствия. – Собачку выгуливаете? Или это она вас?.. Не забывайте про диету, вы мне обещали. Заглядывайте к нам в отделение просто так, всегда рады. Привет мужу.

И Дубровин налег на педали, чтобы выровнять закачавшийся из стороны в сторону велосипед, но, увидев идущую навстречу санитарку, остановился, поправил очки и спросил:

– Яков Борисович в отделении?

– Выходная я сегодня.

– Какая?..

– Не была я в больнице, отгул взяла.

– А… Понимаю. Извините. Он завел велосипед на пустырь за автобусной станцией, где стояли несколько грузовичков с волгоградскими номерами – с них велась торговля помидорами и арбузами, – и сказал долговязому азербайджанцу так доверительно, как будто знал его давным-давно:

– Будьте добры, дайте мне арбуз с сухой мочкой!

IV

Любовь Соломина к Кате выражалась главным образом в его половой одержимости ею, то есть в совершенной неспособности воспринимать ее отвлеченно от телесности, как он ни старался, нагружая свои переживания нравственным смыслом; равно как и ее холодность объяснялась причинами эмоциональными и не имеющими отношения к телесности. Когда он вернулся домой, она, еще сонная и непричесанная, с тенями под припухшими глазами, сидела над чашкой кофе и отрешенно перелистывала «Вог». Замерев от счастья вдохнуть сейчас украдкой ее теплый запах, он подумал, что чтение модного журнала – не такое уж плохое предвестие начавшегося дня. Он подумал, что не всё так плохо, как ему казалось, что она не ушла сразу в свою комнату, а просматривает журнал, чтобы выбрать себе обнову, которая бы понравилась и ему.

– Правда, новый кофе хорош? – спросил он. – Как спалось?

– Да никак. Всю ночь чертей ловила.

– Я же говорил, давай к Дубровину обратимся, пусть посоветует врача, ведь нужна консультация, хуже не будет.

– Да ладно… Врачи живым нужны. Ты это… Денег мне дай.

– Что ж… Только при одном условии: ты объяснишь, на что собираешься их потратить.

– Чего объяснять… Жалко тебе? Юбку куплю. И кофточку. Вот такую… – она ткнула пальцем в страницу журнала и развернула в его сторону.

Соломин почувствовал, как к лицу у него прихлынула кровь: у Кати под пижамой качнулись груди и очертились, проступили соски, когда она выпрямила спину и подняла подбородок. Он тут же поморщился от боли и ненависти к себе. Как бы хотелось ему вместо противной удушающей волны жара ощутить пустоту равнодушия, стать независимым от ее взгляда, интонаций; и чтобы не темнело больше в глазах, когда она бесстыдно разоблачалась перед ним, швыряя в стиральную машину одежду, а он робел, но всё равно скользил украдкой по треугольнику сильного ее живота, замечая складку между бедром и лоном, когда она снимала чулки; обводя взглядом плавный контур ее стана, он вдруг вздрагивал, устрашившись самого себя, и отворачивался к окну; в глазах, застланных слезами, дрожали и плыли лиственным морем гнутые ветки яблонь и перекашивался параллелограмм кровли над сараем.

Торопясь, чтобы не окликнула, чтоб скорей с глаз долой, он поднялся к себе и лег на диван, промокнул глаза подушкой, выпустил в нее судорогу рыдания. Бессильные, полные горечи и злобы мысли всё об одном и том же потянулись в его голове, как замедляющий ход километровый товарняк на железнодорожном переезде, и он перевернулся на спину, уставился в потолок, как в детстве после плача, овладевая собой и с удивлением обретая облегчение.

Ему казалось, он виноват в том, что не смог стать для Кати опорой, не справился с ее болезнью. И еще было жаль своей жизни. Он снова чувствовал себя растратчиком, опорочившим, убившим мечту юности – стать настоящим художником, отдать всего себя не материальной выгоде, но вселенной высокого стремления, сильного и точного образа, нового изобразительного смысла; и эта несбывшаяся жизнь всё еще представлялась возможной – только не с Катей: она совмещала его бессильную ненависть – к ней? к себе? – и невыносимое желание. Он теперь ненавидел всё вокруг, всё, что было связано с местом, где зародились его любовь, его мечта о свободной, полной смысла жизни, где больные дети собирают грибы и купаются в речке, где дачники строят дома и говорят о ценах на бетон и брус, где этот ненавистный Турчин изучает биографию другого одержимого – Чаусова, где счастлив Дубровин; где сам он когда-то собирался отдать всего себя поиску души русского пейзажа, пониманию того, как Бог смотрит на человека через пейзаж, разгадке тайны, почему не была точней выражена соль русской земли, чем это сделала еврейская душа и кисть Левитана… И ему снова хотелось бежать, исчезнуть, улизнуть от самого себя, бросить здесь Катю – авось как-нибудь проживет, не сгинет; ведь даже если станет у него сил справиться и остаться, мочи не будет вынести отравленное это место, всё ему будет напоминать о ней, о том времени, когда он был единственный раз счастлив. И он снова винил себя в том, что нет у него воли кинуться прочь, за границу, пропасть, как когда-то он уже пропадал месяца на два, на три в северной Италии, или жить потихоньку в Париже и ходить в Лувр рисовать статуи, снова учиться… Да кому нужна его учеба? Единственное, что он способен в своей жизни сделать, – подступиться к тайне Левитана. Но для этого ему нужно оставаться здесь, пересилить себя, заставить работать. Два года назад он был вне себя от счастья, почти безумен, так что однажды за Наволоками залез на самую макушку сосны над рекой и, раскачиваясь, орал: «Эге-гей!»; он еще не верил себе, своему чувству, с которым подносил к губам Катину доверчивую руку, а она смущалась, но видно было, как ей нравится это его неловкое обхождение. Ему казалось тогда, что теперь он может горы свернуть, – и он брался закупать брус для мастерской, или сидел за расчетами фундамента, думая совсем не о формулах, не о весе каркаса и кровли, а о большом легком куске солнца, застрявшем у него в груди, или брал с собой Катю на этюды, и кисть его летела по холсту, и всё ему казалось в этом мире по плечу – любое дело, любая мысль.

– Всё, завтра в лес, на реку, к черту, – промычал он, отнимая от лица подушку, – пусть сама здесь управляется. Хочет – останется, не хочет – скатертью дорога.

Понемногу он успокоился мыслью о бегстве. «Прав Дубровин, прав! Непременно надо начать писать, упорствовать, перевести душевную энергию в лучшее, безопасное русло…» Он представил себе, как снова уходит далеко-далеко, за Яблоново, за Макарово, как, сверяясь с компасом, погружается в дебри, минует непроходимый осинник; его обдирают и отхлестывают деревца, цепляются за этюдник, сползает лямка, и он уже едва терпит, весь в паутине и на лице, и на мокрой шее. Хочет смахнуть ладонью – и тут наконец просвет, край болота, и цапля вдруг огромно поднимается в воздух, тень от крыльев скользит по кочкам, черной воде, мелькают облезлые елки; а дальше черничники и светлый корабельный лес, песчаная почва…. бесшумный шаг, мох по щиколотку; а когда задует ветер, в кронах поднимается великий океанский шум, секущий звук от сонма игл, пронизывающих толщу воздуха, и где-то монотонно скрипит сосна, как беспокойная хищная птица: кья-я-я-к, кья-я-я, кья-я-я. Он выбирается на вершину лесного холма и всматривается в раскрывшийся внизу распадок, полный света и мощной и нежной чешуйчатой вертикали стволов, мягких очертаний крон, их развилок, и отсюда примеряется к лесному простору – как положить его на холст, как поместить всё зримое в мучительно тесные границы полотна, как заставить сверкнуть в левом верхнем углу его полоску проблескивающей реки.

Заиграла «Ода к радости», выбранная в качестве звонка, и Соломин, вглядевшись в ненавистный номер, поднес телефон к уху:

– Слушаю.

– Петр Андреич! – раздался голос Турчина, и Соломин задержал дыхание. – Вы не могли бы подъехать к нам вечерком в больницу, дело к вам имеется.

– А если я занят?

– А-а… Да чем вы там заняты? Малюете? Значит так, Соломин. Хватит бить баклуши, приходите, не развалитесь. Я вам за бензин заплачу, по червонцу за километр, туда – обратно.

– Да пошли вы! Что вы себе позволяете? – Соломин оборвал связь и еле выровнял дыхание. Тут же набрал Дубровина.

– Владимир Семеныч, привет. Что он от меня хочет?

– Кто? – спросил Дубровин с набитым ртом. – Извини, что жую, я, грешный, завтракать надумал.

– Да этот твой анархист проклятый! Звонит, требует приехать, дело, говорит, у вас ко мне какое-то.

– А, Петя, и вправду дело к тебе, прости меня, забыл сказать. Мы хотели просить об участии. Тут один малец есть, Яков Борисович его в Калуге присмотрел, у нас сейчас лечится. Славный мальчишка, умненький, добрый. Может быть, замолвишь за него словечко перед Натальей Андревной насчет усыновления? Глядишь, она его и пристроит в хорошие руки.

– Передай Турчину, что он хам, – рявкнул Соломин.

– Петя, Петя, прекрати, Яков Борисыч не хотел тебя обидеть. Ведь сам знаешь…

– Ясно. Заеду. Поговорим.

Соломин дал отбой и перевернулся на живот. «Не хочу я звонить сестре. Пусть сами хлопочут», – подумал он. Замужем за лесопромышленником, много лет осваивавшим вместе с ней восточные пределы Архангельской области, сестра его совмещала в своей натуре доброту и цинизм, властность и мягкость. Шесть лет сидя в инвалидной коляске после автомобильной аварии, она при этом оставалась энергичной управляющей крупной лесной империи. После смерти родителей Наталья Андреевна стала особенно строга с братом, уверяя, что мстит ему за отнятое детство. Она считала, что Петр не способен завоевать расположение судьбы, радовалась дружбе его с Дубровиным и старалась способствовать ее укреплению.

«Итак, надо всё внимательно взвесить и решить. Возьму с собой снаряжение, краски, попрошу Капелкина забросить меня за Барятино или еще дальше, километров за сорок, чтобы вернуться не скоро, даже если тут же захочу… Денег ей не оставлю. Или оставлю?.. На йогурты. Перед отъездом надо купить продуктов… Но всё равно… Что это решит? Только отсрочит. А что если завалиться к ней и предъявить ультиматум? Как же его сформулировать?.. Да чего уж… А не пойти ли к Дубровину за советом? Опять у него Турчина застану или стану говорить о неведомом – ну как ему объяснить, что меня мучает? Может ли еще какой мужчина испытывать то, что испытываю я? Вот эту смесь униженности, отчаяния, влечения… Нет, я не могу всё это в себе превозмочь, отсечь это можно только вместе с ее телом. Но как, как смириться с отказом, как преодолеть бессилие? Ведь надо же жить… как-то жить. Зачем? Чтобы исправлять себя, мир? Себя не исправишь, мир слишком велик. А как жил Левитан? Ведь тоже был порывистый, африканской страсти человек, стрелялся даже из-за какой-то зазнобы… А что если мне тоже попробовать? Ну, ранить себя, а она пожалеет, любовь ее очнется… А если не пожалеет? В лес, бежать!» – пробормотал он, поднявшись и шагнув к двери.

Уединенность и обширность лесного края, стремление реки – всё, казалось, служило прибежищем, было способно оживить его мечту, помочь вернуться к себе, но он уже не верил, что природа поможет воскрешению из морока, захлестнувшего его в последний год. Теперь он только бесчувственно вспоминал свое намерение писать каждый день, каждый ясный вечер проводить в роще, в лесу, на реке, поджидая последний луч солнца, когда, считал Левитан, в природе разливается сокровенная печаль. Соломин с юности надеялся открыть новую категорию пейзажа, как произошло, когда на смену романтическому, классическому пейзажу Калама и Пуссена пришел пейзаж экзистенциальный. Он учился в художественной школе, и только там очень короткий период в своей жизни чувствовал себя в своей тарелке, хозяином, производителем некоего нового смысла. Но время зажало его в угол, новая эпоха требовала практичности, и сестра убедила родителей уговорить его поступать в архитектурный институт. Там ему, как и Левитану в Академии живописи, восклицавшему: «Я не хочу знать человека! Зачем мне его кости?» – никак не давался академический рисунок, а законы проекции, черчение доводили до белого каления. Соломин уже тогда стал томиться и охотно бросил учебу, но не для того, чтобы снова вернуться к живописи. Для полнокровной жизни нужны были деньги. Он занялся торговлей японской звуковой аппаратурой в спорткомплексе «Олимпийский» и первые три года ради товарных закупок регулярно летал в Дубай, Белград, ездил на грузовике в Сочи, где садился на паром до Стамбула. Ему нравилась шальная, исполосованная лезвиями ультрафиолетовых кислотных интерьеров московская свобода (в танцклубах в те времена была мода на ультрафиолетовое освещение: считалось, что в нем наркоманы не способны различить собственные синеватые вены; никто не собирался ширяться у всех на виду, Москва тоннами глотала экстази, но мода есть мода – ей бы только побахвалиться); ему нравилось черное ирландское пиво столичных баров, нравилось, что завершалась старая эпоха, что кончилось тоскливое детство, пахшее осыпавшейся после Нового года хвоей и лыжной смолой, нравилось быть в дороге, увлекала смена попутчиков и впечатлений. И всё равно он страдал от призрачных дней, чья пустота тонкой струйкой размывала его мозг и душу. Он чуял, что совпавшая поначалу с созреванием его сознания волна нового времени скоро разобьется о скалу будущего, не одолеет берег – и новая эпоха не начнется. Он предчувствовал: когда наступит пора спрашивать себя о сделанном, ему нечего будет ответить. Пересекая Черное море, затем вглядываясь в череду кораблей, проходящих Босфором, Соломин воображал, что скоро достигнет берегов Италии, что стоит еще немного заработать денег, и он сможет уехать навсегда в Европу, чтобы стать живописцем. Ему нравилось вспоминать, что кто-то из великих говорил, будто только на Апеннинском полуострове можно стать настоящим художником, хоть Левитан и презирал это превозносившее Италию мнение: «Чем пальма лучше елки?»

Понемногу торговля развивалась, Соломин стал закупать товар фурами в Польше и Финляндии, но весь его капитал канул в одночасье, когда был застрелен начальник таможенного управления, чьи услуги он накануне оплатил на год вперед. Всё благосостояние Соломина – четыре сорокафутовых контейнера с телевизорами, стоявшие на таможенном терминале в ожидании снятия пломб, – было конфисковано. Как сказал ему водитель одной из фур, черный от дорожной грязи мужик с негнущимися пальцами-брусками (водители, томясь в ожидании оформления документов, жили на терминале в кабинах своих тягачей, пили водку и жарили картошку с салом на паяльной лампе): «Хозяин! Беда – сатана. Богатство – срам. Бедность – храм…»

Далее последовали годы полулегальной обналички, завершившиеся двумя атаками правоохранителей; во второй раз Соломин во избежание Бутырки лишился трех четвертей своего капитала. Через полгода, придя в себя, стал заниматься операциями с ценными бумагами, управлением активами. Вместе с товарищем еще по торговле аппаратурой, коренастым бородачом Сыщенко, они начали строить честную компанию, были предельно внимательны с клиентами и нанимали в аналитический отдел изголодавшихся в академической среде прикладных математиков, которые разрабатывали систему оценки рисков. Но и это начинание закончилось плачевно. Тогда Соломин и понял, что счастье на потом не отложишь. Уцелевшие деньги он тратил теперь на строительство мечты и целый год умудрялся быть счастливым…

Сейчас он весь состоит из боли и тоски, безумия и боли. Сейчас только бежать – в лес, к себе, к краскам, он уже не помнит их запах. Мастерская стоит недостроенная, надо приняться за нее… Но сначала бежать.

В два часа Соломин вынул из духовки запеченную с веточками розмарина форель, слил воду с отварного картофеля, уронил на него кусок сливочного масла, посыпал укропом, растертым с чесноком и солью, и позвал к столу Катю.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказал Соломин, постучав в дверь ее мансарды.

Соломин не помнил, когда они последний раз обедали вместе. Он бы и сегодня не пытался звать ее к обеду, но намерен был объявить о своем уходе. Он поставил перед ней тарелку – и застыл на мгновение, потому что услышал, как пахнут ее волосы. «Какой прозрачный, васильковый, что ли, запах…» Он покраснел и занес над ее затылком дрожащую руку. Не видя, что происходит у нее за спиной, Катя повела плечами и спросила:

– А супа нет?

– Нет. Но, если хочешь, могу сварить. Луковый? В горшочке, как ты любишь.

– Ужасно супа хочется.

Соломин достал луковицы, масло, сыр, стал искать на полке терку. Катя не умела готовить и никогда не заботилась о еде. Если ей хотелось есть, она пила молоко с черным хлебом; если ей хотелось сладкого, она намазывала белый хлеб маслом и посыпала сахаром. Она называла это «пирожным “Вырастайка”». «Сделаю-ка я себе “вырастайку”». Соломину нравилось ее кормить, нравилось смотреть, как она открывает рот и жует, как облизывает ложку, как берет чашку, подносит к губам, как курит; ему нравилось следить за дымом, летевшим струйкой из губ, окутывавшим ее; он всё время присматривался, как в зависимости от высоты солнца меняется цвет ее зрачков – от серого до аметистового; часто ему не удавалось оторвать глаз, он смотрел на нее так, как смотрят на бегущее в море тающее круглое облачко – скользя взглядом по контуру, – и каждый раз, когда возвращался к началу, обнаруживал изменения, вызванные становлением исчезающей красоты. Катя иногда говорила ему, не отвлекаясь от страницы (она любила сидеть, поджав к подбородку колено и перелистывая при этом книгу, журнал): «Хватит пялиться, мне зябко…»

Соломин долго выбирал нож, стал резать лук, стуча лезвием, и дождался, когда едкие брызги вызовут слезы; теперь он не страшился не сдержаться и осторожно глубоко вздохнул, но на выдохе судорожно всхлипнул.

– Какой ядреный лук, – сказал, смущенно улыбаясь. – Ножи все тупые… Я хотел сообщить тебе… Завтра я уеду.

– Надолго? Денег оставь.

– Зачем тебе деньги? – спросил он ласково; приветливый тон давался ему с трудом, и он не удержался: – Раньше ты никогда не просила денег. Если только они тебе нужны для хозяйства, изволь, я дам. Но я собираюсь накупить продуктов, так что тебе не о чем будет беспокоиться.

Еще полгода назад она ответила бы ему: «Не твое дело» или «Подарок тебе хочу купить», – но теперь она только оглянулась на него и перевернула страницу.

– Как самочувствие? – спросил Соломин, вываливая лук в раскаленную кастрюлю и отступая на шаг от взмывшего в раструб вытяжки столба пахучего чада.

– Жива пока. Не дашь денег – сдохну.

– Не сдохнешь. Вот я тебя к кровати привяжу, на сухую перетерпишь.

Дубровин был убежден в том, что йога и дыхательные упражнения рано или поздно сделают свое дело; Турчин же, интересовавшийся общей практикой куда шире Дубровина и имевший свое мнение практически по каждому вопросу современного здравоохранения, считал, что героиновые наркоманы не способны к ремиссии: «Лечения нет, прогноз отрицательный». Раньше Соломин готов был растерзать Турчина за эти слова и тщательно следил, чтобы Катя соблюдала все профилактические меры, предписанные Дубровиным: зарядка, несложная хатха-йога, вдохнуть низом живота, выдохнуть, медитация в саду, правильное питание, непременный улучшитель настроения – чай из зверобоя, настойка на зверобое, салат из листочков зверобоя, – Соломину порой казалось, что он извел весь гиперикум в окрестностях Весьегожска. И даже сейчас, когда он, несколько раз встретив ожесточенное сопротивление, перестал надоедать Кате этими премудростями, хотя сам еще демонстративно продолжал заниматься зарядкой, если шел или ехал через лес, машинально искал глазами желтенькие цветочки в столбик на обочине.

Раньше прошлое Кати возбуждало в нем жалость и тревогу, теперь же презрение мешалось с болью и перед ним горой росла обреченность. Так люди порой тяготятся смертельно больным родственником. К тому же в ее комнате царил полный разгром, было душно и пахло йодом, на подоконнике стояла банка с протухшей водой и засохшими полевыми цветами.

Тостер отщелкнул гренки, Соломин отрезал кусок сыра и пустил его по терке. Когда Катя с отсутствующим лицом звякнула «зиппой» и выпустила дым, его рассекло такое острое отчаяние, что у него заныла, занемела от плеча рука, – кусок сыра покатился на пол. «Зверь в капкане перегрызает себе лапу, чтобы погибнуть на воле», – подумал Соломин.

– Спасибо, милый, – сказала Катя после обеда и, обернувшись в дверях, чмокнула воздух.

Она ушла, а он взялся точить ножи. Достал оселок и, поглядывая в окно, считал про себя число проводок лезвия по камню, менял сторону ножевого полотна, снова считал, но скоро бросил, несколько раз судорожно вздохнул и проворчал:

– Палатка, рюкзак, спальник, пенка, этюдник, краски, проверить – кадмий желтый светлый, кобальт, белила, охра вроде на исходе… Съездить в Калугу докупить?

Он подошел к окну, соображая, какую бы он выбрал в это время года палитру, и воображение снова нарисовало ему безобразную картину, в центре которой была Катя.

«Разве виноват я в своих чувствах? Ведь глупо обвинять себя в том, что ты не властен над своими эмоциями, – бормотал он, направляясь в закуток к стеллажам, где хранились его работы и принадлежности. – В чьей власти благодать и похоть? Как выправить себя, как задавить свое существо до бесчувствия? Дать монашеский обет, вспомнить Будду? Но ведь буддисты лишают мир трагичности и с ней вместе смысла! Разве не презирал я в юности всю эту стерильную философию и не требовал жадно душевных жертв и наград?»

Он вынес из кухни пакет с изюмом и орехами, набрал в холщовый мешок кистей и красок, подцепил несколько подрамников и рулон холста, свернул потуже и запихнул в рюкзак спальный мешок, приторочил пенку. Но затем отставил рюкзак в угол, надел ботинки, взял лукошко и отправился к Дубровину в надежде заодно хорошенько погулять в лесу, а вечером выпить с доктором вина и, может быть, снова потолковать о своей судьбе.

«Нельзя ее оставлять одну, нельзя, – думал Соломин, входя в заросли лещины и срывая на пробу несколько молочных еще орехов. – И оставаться нельзя. “Крепка как смерть любовь…”»

V

Соломин в своем стремлении сбежать в лес подспудно подражал директору лесной школы Капелкину, для которого отдых в том и состоял, чтобы отправиться в лесную глушь. Он кричал детям: «Оглоеды! Самоуправление! Вся власть Советам! Да толку чуть. Извели. Уморили. Уйду в лес, посмотрим, как вы тут накувыркаетесь…» Иногда он в самом деле назначал дежурного воспитателя из числа весьегожских учителей, подрабатывавших в продленке и чаусовском интернате, и пропадал в лесу – собирал рюкзак, цеплял котелок и уходил куда глаза глядят, но чаще за реку, несмотря на холод зимой, на дождь летом, – просил рыбаков переправить его на другой берег и зависал в орешнике, как не было. Обладатель корочек инструктора по водным видам спорта, Капелкин гордился навыками выживания в дикой природе и презирал современное туристское снаряжение. В любое время года, где бы он ни оказался на постое в дебрях, первым делом устраивал балаган: вырубал жерди, скреплял их бечевой и нарезал лапника, который укладывал, как черепицу, на наклонные слеги. Расставлял силки на куропаток, а из посоха сгибал лук, натягивал тетиву. Выкапывал перед балаганом ямку очага, укладывал в нее поленья и, глотнув спирту, мог лежать перед слабым огнем сутки напролет, приподымаясь только за тем, чтобы вскрыть банку тушенки или поправить в кострище головни.

Соломин не раз увязывался с Капелкиным в такие отрывы: ему нравилось выступать в роли Паганеля, когда походные нужды лежали не на его плечах и времени для эскизов оставалось вдоволь. Не надеясь на балаган, Петр Андреевич ставил подальше от очага штормовую палатку, надувал матрас, расстилал спальник, подвешивал фонарик, у изголовья складывал стопку книг. Капелкин будил его поутру: «Вставайте, барин! Солнце уж на два дуба встало». И заспанный Соломин выползал из палатки к костру, где его ждали кружка какао и ломоть хлеба, который он насаживал на прут и вертел над углями. Отлежавшись положенные дня три-четыре, Капелкин принимался хлопотать по хозяйству, охотиться, и это означало скорое отбытие домой.

Но чаще Капелкин, сам воспитанник детдома, отправлялся в лес с детьми. Все знали, что в первые дни директора лучше не трогать: низкорослый Капелкин так же сворачивался калачиком перед костром и погружался в дымные видения. Благодаря заведенному порядку самоуправления с помощью «совета старейшин» дети оставались в безопасности перед вольностями жизни в лесу. У школьников имелось свое насиженное, идеальное для лагеря место – березовая роща за Наволоками, по осени полная грибов и папоротника орляка, рыжие жухлые крылья которого виднелись издалека перистым ковром над землей в светлой ясной роще, шедшей чуть в гору, к верховым болотам у водораздела, так что идти через нее было хорошо – много света посреди набираемой высоты; а если оглянуться, то сверху кажется, что вокруг больше воздуха и светлые стволы текут, объятые рассеянным тихим свечением: на свисающих ветках берез блестят капли и пасмурное небо словно подсвечено белизной бересты.

Дети на приволье ловили рыбу, после каждого дождика бережно проверяли свойские грибные места – на цыпочках, стараясь не топтаться, чтобы не повредить грибницу, – играли в бадминтон, футбол, волейбол, купались. Поздней осенью радовались вернуться на старые места – по первому льду поохотиться на налима. Капелкин всегда был озабочен прокормом, витаминами – капустное, луковое и чесночное поля и яблоневый сад давали запасы, а промысел налима, которого потрошили и замораживали и чью печенку пускали на консервы, обеспечивал детей рыбьим жиром. Река, еще бесснежная, в черных еще берегах, покрывалась пятисантиметровым льдом, и дети выкатывались на него в поисках налимьих троп и стоянок. Широкое, чуть потрескивающее под ногами черное зеркало реки слепило ползущим по нему солнцем; река шла подо льдом, волнуя у берега пряди водорослей, проталкивая там и тут матовые, мускулистые пузыри воздуха. Наконец на плес, с кувалдой в одной руке и бензопилой в другой, выходил Капелкин и вперевалочку, оставляя по себе паутины трещин во льду, скользил между группками машущих ему детей; разобравшись в диспозиции, он шел ниже по течению и, примерившись еще разок, вырезал пилой длинную полынью. Затем обходил те места, где стоял налим – головешка подо льдом с чуть шевелящимися плавниками, – заходил с хвоста против течения, целился и кувалдой, коротким ударом в голову, глушил рыбу; белые точки рассыпались по льду, дети сбегались к полынье багрить добычу.

Летом руководимые Капелкиным дети беспрестанно играли в мушкетеров, отливали оловянных солдатиков и устраивали на берегу реки сражения среди песочных замков, смоченных крахмальной водой. Часто вокруг усадьбы раздавался грохот стучащих палок, означавший очередную стычку с гвардейцами кардинала. Когда передряга добиралась до двора Соломина, он выскакивал из дома, в отчаянии призывая дуэлянтов обвязывать шпаги бинтами, чтобы не так громко стучали. К тому же дети ходили к реке непременно через участок Соломина, сумев каким-то образом отбить доску в заборе. Они протоптали тропинку через газон, и Соломин решил их подкараулить и сделать внушение. Но услышал, как крупная, почти дебелая темно-смуглая от загара девочка в белом купальнике и купальной шапочке, стоя перед щелью в заборе и поджидая, когда протиснется ее подруга, говорит: «Жалко, я не собака, я бы снизу подползла», – и передумал.

Капелкин питал к Соломину симпатию и уважение, замаскированные жесткостью и иронией. Он с почтением относился к его художественным опытам, и Соломин находил в нем благодарного, но безответного слушателя. В походах Капелкин помогал ему таскать мольберт и подрамники и, пока Соломин пританцовывал перед холстом, лежал в нагретой солнцем пахучей траве под столбом жаворонкового звона. Время от времени Капелкин поворачивался на бок и раскуривал трубку. Это означало, что он не прочь поболтать с Соломиным, и тот, услыхав запах табака, начинал говорить.

– Знаешь ли ты, Иван Ильич, какая сила формирует для нас всю эту красоту? – начинал он, разводя руками и показывая не то на холст, не то на ландшафт. – Почему край наш так богат пейзажем? Откуда берутся ярусы террас вдоль рек и множество складок-холмов? Куда ни глянь на десятки верст – всюду подъемы и спады, а иной раз глаз из одной точки находит и пять-шесть гряд подряд… Дух захватывает! А когда-то – страшно даже подумать, в какой древности, – здесь было мелкое теплое море. По берегам его царили заросли хвощей. На прогретом солнцем мелководье кишела водная живность – фораминиферы, гребешки и множество других моллюсков. На них охотились кистеперые рыбы, те самые, что первыми выбрались на сушу. Все эти твари сгинули, и останки их отложились в осадочную толщу известняков. В юрский период сюда снова пришло море. Оно оставило по себе черные глины, полные остроконечных белемнитов, «чертовых пальцев». Меловой период тоже ознаменовался приходом моря, которое на этот раз оставило по себе пески и кремнезем. Но меловые и юрские осадки сохранились плохо, и основу здешней геологии составляют древнейшие известняки. За последние двадцать миллионов лет Среднерусская возвышенность претерпела неотектонические вспучивания. Известняки каменноугольного периода разламывались и вздымались. Общий подъем их составил двести-триста метров. Они и стали основой нашей холмистой равнины. При подъеме древние известняки растрескивались, расслаивались и впускали в себя воду. Ключи бьют из подножий холмов вокруг Весьегожска миллионы лет. Вот откуда по берегам здешних рек и в лесах множество карстовых воронок, пещер и каменоломен. Из здешнего белого камня – мраморизованного известняка – много чего строилось в Москве. Например, был построен ГУМ. Подкопаевские штольни распространяются под этими холмами на десятки километров…

– Да взорвать их к черту, – отозвался Капелкин. – Столько народу там сгинуло… Я мальчишкой был, тоже лазил. Бревна в забоях сгнили – труха, не держат. Один пацан у нас в школе, Солнышкин, на год меня старше, полез и пропал. Все вернулись, а его не докличутся. Неделю бродили по забоям. А там лабиринт кольцевой в три уровня. Где именно его завалило – поди разбери. В войну в каменоломнях партизаны хоронились. После победы чекисты многие входы взорвали, чтоб пацаны и диверсанты не лазали…

– И правильно… – сказал Соломин, думая о своем. – Третичный период был поистине райским. Повсюду росли вечнозеленые тропические леса. В них паслись мастодонты, висели на ветвях лемуры. А в четвертичном периоде с северо-запада дважды приползали ледники. Сначала днепровский, потом московский. Ледники растаяли и оставили по себе морены – залежи рыжего суглинка, щебня и валуны. Все здешние валуны ледники когда-то притащили аж из Скандинавии… Прареки в те времена текли в иных местах. Современные русла сформировались после того, как талые воды ледников изменили рельеф. Ярусы речных террас росли по полмиллиметра в год…

Капелкин зашевелил губами, озабоченный подсчетом. Наконец произнес:

– Значит, при перепаде высот в двести метров красота вся эта намывалась полмиллиона лет?

– Именно! И не только намывалась, но и промывалась. Карста под нами, как дыр в сыру. Взять, к примеру, речку Оленушку. Начало она берет в болотах, течет от Яблонова к Вознесенью и за ним вдруг пропадает. Но в Оку-то Оленушка все-таки впадает, устье ведь ее не сухое. Я решил выяснить, в чем дело. На реку по лесу спустился. Полдня спускался, пока вверху темно не стало – так глубоко. Русло плоскими камнями уложено. Удобно идти. И хорошо видно, как постепенно речушка пересыхает. Но километров через пять камни становятся сырыми и снова вода проступает на поверхность и течет. Где, спрашивается, пять километров пропадала речка? В карстовом разломе, в пещере, полной омутов и быстрого течения… Вот бы вход в нее отыскать!

– Лучше не надо, – сказал Капелкин. – От греха. У нас тут дети…

– Или вот еще интересно, – продолжал Соломин. – Оказывается, смешанный тип здешних лесов – следствие земледелия, то есть вырубки и выжигания. А извечный, реликтовый лес – дубово-липовый, как раз тот, что сохранился, например, во-он там, – Соломин протянул руку с кистью за мольберт, – по берегам притоков и на правом берегу Оки по краю луга напротив Весьегожска. Луг этот, кстати, тоже реликтовый, то есть ни разу не распаханный, и должен охраняться, поскольку заповедный – содержит редкое разнообразие растений. Восемьсот видов! А почему так много? Да потому, что здесь степная растительность внедряется в лесную… У нас даже орхидеи растут, Венерин башмачок, видел ты его когда-нибудь, Иван Ильич?

Заговорили о детях. Капелкин боялся детей, потому что сильно их любил. Сколько он с ними проработал, а всё никак не мог привыкнуть к тому, что дети очень скучали по родителям и ходили за ним хвостиком, особенно младшие. Они вечно таскали у Турчина стетоскопы, слушали друг у друга сердце или баловались ими: вставляли в уши и ногтем били по мембране. Дубровин помогал Капелкину чем мог и гордился, что как-то раз одна девочка ему сказала: «Сколько лежу по больницам, сколько докторов перевидала, а вот только вас я и запомнила». Культивируемая Капелкиным самоорганизация работала: старшие укладывали младших спать, читали им книги и водили умываться. Он радовался, что дети находились вдали от искусов большого города, без телевизора. Дети у него ежедневно трудились на огородах, окучивали картошку, собирали жука, пропалывали грядки или корпели над клумбами вокруг памятника Чаусову…

VI

Биография Григория Николаевича Чаусова не была бы ясна без жизнеописания некоторых из его предков, и прежде всего прадеда Василия Чаусова – одного из первых российских исследователей Арктики. Судьба его в немалом подвигла правнука на естественнонаучные занятия. (И не только его – внук Порфирий не без влияния деда сосредоточился на селекции зерновых культур и мака. Маковые коробочки, чей калибр сортировался обмером и подсчетом количества семян, постепенно затмили рожь и пшеницу; до сих пор в мае там и здесь в окрестностях Чаусова пламенеют пятна макового шелка.)

Василий Чаусов родился в 1702 году пятым ребенком в семье. Четырнадцати лет от роду поступил в Навигацкую школу в Москве, откуда был переведен в Санкт-Петербург в Школу математических и навигационных наук. Здесь он учился вместе с будущими властителями ледовитого Севера – Челюскиным и Лаптевыми. Служил на Балтийском флоте и в 1722 году участвовал в Персидском походе Петра Великого, спасал флот с провиантом под Дербентом во время страшного шторма, который разбил все суда, остановил продвижение войск и вынудил императора ограничиться десантом в гилянский Решт.

В 1731 году штурман Чаусов женится на Татьяне Федоровне Сабанеевой, кронштадтской дворянке; через год у них родился сын; отец штурмана (за именем которого генеалогические связи этого мелкопоместного рода, получившего весьегожские наделы при Иване Грозном, теряют четкость), деспот от природы, не дает молодым житья в своем поместье. В 1733 году молодой Чаусов получает чин лейтенанта и в составе Великой Северной экспедиции возглавляет отряд, который отправляется исследовать прибрежные воды Ледовитого океана от устья Лены до устья Енисея. Юная его жена не желает оставить мужа, отдает дитя на попечение тиранического свекра и воссоединяется в пути с мужем, так и не получившим на то изволения командора Беринга. Полусотенный отряд зимует в Якутске и спускается вниз по Лене на шлюпе, штурманом которого назначен Семен Челюскин. Путешественники огибают дельту Лены и август 1735 года проводят в движении на запад, чтобы у реки Оленёк построить две избы из плавника, встретить цингу и зазимовать. Следующим летом Чаусов продолжает путь на запад и к августу достигает устья реки Анабар, где обнаруживает рудоносные пласты и открывает у берегов Таймыра острова́, которые называет именем Петра I.

Семьдесят седьмая широта, загроможденная льдами, останавливает продвижение шлюпа на север. Челюскин записывает в корабельном журнале, что Чаусов намерен встать на зимовку в устье Хатанги и ждет ветра, который бы разогнал шугу и не дал идущему на веслах шлюпу вмерзнуть во льды. Впоследствии правнук Чаусова, Григорий Николаевич, который в 1924 году с экспедицией добыл сведения о гибели своего предка, установил, что отряд прадеда вошел в пролив Вилькицкого, и лишь туман скрыл от исследователей острова Северной Земли и самую северную точку Евразии – мыс, куда штурман Ленско-Енисейского отряда Челюскин через пять лет доберется на собаках.

Чаусов решил не зимовать на Хатанге и направил шлюп к старому зимовью. 29 августа он на шлюпке разведывал побережье и сломал ногу, у него развилась закупорка сосудов. Всё это выяснил правнук, вскрывший спустя два века могилу, чтобы перевезти останки в родную усадьбу. Могила, полная вечной мерзлоты, в целости сохранила тела прадеда и прабабки, умершей от горя и цинги вслед за мужем и похороненной вместе с ним по приказу Семена Челюскина, нового командира отряда (вернувшись в Якутск, он передал руководство Харитону Лаптеву).

Григорий Чаусов, перед тем как отвезти на родину и захоронить предков в усадебном парке, сделал слепки, по которым его знакомым скульптором были выполнены бюсты пращуров. Они стояли теперь в сенях, справа от лестницы. Затертые до лоска бюсты дети называли «лешаками» (супруги Чаусовы, похожие друг на друга поразительным образом, оба были некрасивые, скуластые и коренастые), Капелкин набрасывал на них, как на вешалку, куртку и шапку. Дубровин всегда с деликатной молчаливостью перевешивал их, Турчин не перевешивал, но не упускал случая попрекнуть Капелкина за невежество. В красном уголке под стеклом лежали предметы, привезенные Чаусовым-правнуком с раскопок поселения русских землепроходцев, близ которого была обнаружена родная могила: узконосые, без задников, на высоком каблуке туфельки, наконечник гарпуна, два ножа, ножницы, поплавки из бересты, бисер, стеклянная бусина и куски ткани.

VII

Дед будущего теоретика анархизма был генералом, предпочитавшим для проживания свои крымские владения, бабка (дочь героя Отечественной войны 1812 года) Наталья Васильевна не переносила полуденный жар Малороссии и уезжала весной от мужа в их калужские наделы, где принималась ждать сына на каникулы. Женившись еще в отрочестве, Николай Чаусов рано овдовел, одно время занимался медицинской практикой, но бросил, отправившись вслед за итальянской оперной труппой. В ее составе находилась юная дива-сопрано, по которой русский барин страдал оставшееся десятилетие своей жизни. Умерший в Риме от апоплексического удара, Николай Чаусов оставил по себе небольшие долги и несколько неотправленных писем, обращенных к сыну, чьим воспитанием занималась бабушка Наташа. В этих посланиях, писанных несколько раз, повторялись два нравоучения: «В южных странах не пей сырую воду, помни: фрукты прекрасно утоляют жажду»; «Предпочитай женское общество мужскому; мужчина владеет только двумя амплуа: он или судья, или льстец».

Григорий Николаевич Чаусов поступил в Петербургский университет и покинул родовое имение, чтобы вернуться в него, оставив позади четыре великих путешествия и три монографии, одна из которых – о реликтовых озерах третичного периода – до сих пор в списке обязательной литературы для студентов горных институтов. Исследуя влияние ледникового периода на флору и фауну планеты, Чаусов был занят сначала субтропическими областями реликтовой сохранности, но скоро заинтересовался древнейшими водоемами средней полосы России, установив реликтовое происхождение Медвежьих озер близ Москвы, затем переключился на озера Якутии, которые подверглись геологически значимой консервации во время эпохи оледенения. Постепенно, как, впрочем, это случается с крупными учеными, в пристальном научном интересе Чаусова стал содержаться один странный мотив: проблема реликтовых животных. С точки зрения современности проблема эта кажется изжитой до смехотворности, но во времена Тунгусского метеорита она представлялась не только захватывающей, но и разумной. И Турчину не казалось странным, что идея сохранности в одном из не тронутых климатической эволюцией районов какого-нибудь доисторического животного преследовала его учителя с жестокостью болезни.

Немногие путешественники могли сравниться по полевому деспотизму с Чаусовым, который считал, что «экспедиция всегда война». Самому ему всё было нипочем. Он мог бросить группу на основном маршруте и в одиночку десять дней идти по морозной тайге к заветному озеру Лабынкыр с таинственным островом посередине, который «время от времени исчезает под водой». В Лабынкыре обитает тот самый «черт», которого так боятся и чтят якуты, – гигантское мохнатое животное, зимой проламывающее во льду полыньи для дыхания («чертовы окна»). Однажды «черт» проглотил собаку, поплывшую за битой дичью, в другой раз переломил лодку с едва спасшимся рыбаком. Бил «черт» и оленей. Чаусов записал разговор с якутом, который решил привязать оленью упряжку к топляку, торчавшему изо льда; когда оленевод разводил костер на берегу, раздался треск, лед разломился и оживший обломок увлек оленей вместе с нартами в пучину. Якутский озерный «черт», которого преследовал Чаусов, описывался как большеголовое существо, покрытое грязно-дымчатым мехом, с чуть ли не саженной шириной межглазья. Над столом Турчина висела фотография, на которой Чаусов, чуть пригнувшись в седле, проезжает на лошади под сводом огромной челюсти, вывезенной им с берегов Лабынкыра и пропавшей во времена немецкой оккупации; кость была установлена на зацементированной подставке у главных ворот усадьбы и обычно принималась за китовую. Кроме свидетельств местных жителей Чаусов приводил сообщения своих знакомых по Восточно-Сибирскому отделению академии – геологов Твердохлебова и Полунина, ставших очевидцами дугообразного заплыва странного животного, от появления которого их «охватило оцепенение, будто захолодели все внутренности: над водой чуть выступала гигантская темно-серая туша, из нее торчал бивень»; продвигался «черт», тяжко бросаясь вперед: гнал перед собой новый вал воды и затем снова скрывался под поверхностью. Охота Чаусова на якутского реликта не достигла цели – палеонтологи не смогли внятно идентифицировать «чертову» кость. Лишь однажды Чаусов, разведывая маршрут на аэроплане, видел в тайге вспугнутое шумом мотора странное четвероногое, которое помчалось к озеру сквозь непроходимую чащу, стараясь прыгать выше и выше, подминая под себя лиственницы, как осоку, и пропало после того, как аэроплан развернулся для нового захода.

Чаусов всегда возвращался на Оймякон – после исследований других реликтовых озер, после сплава по Лене, после алтайско-монгольской экспедиции, после изучения зыбучих песков Аральского моря и поиска древнего русла, некогда соединявшего Арал с Каспием, после глобального исследования пустыни Гоби, спланированного им вместе с Рождественским и Ефремовым, которые только что начали разрабатывать там кладбище динозавров (открыто оно было еще в начале XX века экспедицией учителя Чаусова – Петра Кузьмича Козлова, под началом которого Григорий Николаевич находился во время похода по Нань-Шаню). Чаусову принадлежит идея образования кладбищ титанов в результате водной катастрофы юрского периода: цунами, возбужденное землетрясением и хлынувшее с просторов мелкого моря на заболоченную местность, где паслись стада динозавров и охотились многочисленные хищники, смело́ всю живность на огромной площади в несколько могильных лож; одна из таких сборных впадин – каньон Баянзаг, полный многотонных скелетов. Результаты исследований в Гоби подтвердили гипотезу Чаусова, установив геологическую генеалогию монгольской пустыни.

VIII

Сразу после войны, которую он провел в эвакуации в Киргизии, где, несмотря на разменянный восьмой десяток, разведывал в предгорьях потребное для солдатских пайков олово (консервы), Чаусов вернулся пожить на Лабынкыре. Там, на опустевшем за время войны Оймяконе, он знакомится с неким Фридом, местным юродивым, сумасшедшим ссыльным троцкистом, который после гулаговской каторги так и не рискнул возвратиться на Большую землю. Фрид рыбачил, менял у геологов рыбу на крупы и спирт, каковой ему не раз случалось предлагать малопьющему Чаусову; троцкист и рассказал ему однажды, что на дне озера есть ход в другое озеро, а «черт в полнолуния является в определенное место за приношением». Чаусов снарядил охоту на дичь, и в канун следующего полнолуния связка из семи битых фазанов была притянута тросом к комлю сосны на берегу озера в указанном блаженным месте.

После размещения приманки Чаусов поужинал и зашел в сторожку за Фридом, где обнаружил юродивого с размозженной головой. Он лежал у порога с ополовиненным черепом; троцкист будто спасался от кого-то, спеша укрыться в жилище: внутри всё оставалось нетронутым. Чаусов тихо вышел и отправился на берег за «чертом». Половину ночи он провел в засаде пред вставшим огромно над водным горизонтом ликом луны. Зеркало озера было недвижно и полно отраженного света; лишь на середине у острова в какой-то момент померещилось движение. Перед рассветом Чаусов задремал, а очнувшись, не стал заходить в поселок, подался на Якутск. Осенью того же года его арестовали в Красноярске, но за отсутствием улик закрыли следствие. После этого случая Чаусов более не искал «черта» и вернулся на родину доживать последние три года своей долгой жизни.

Жил почти одиноко в мрачной своей усадьбе, в верхней огромной зале которой шуршала в печных трубах сажа и ухала сова, усевшись у слухового оконца. Высокий широкоплечий старик в поношенном пиджаке, с трясущейся челюстью, кустистыми бровями и серебряной щетиной ходил по лесам с ружьем; собаки на околицах его узнавали. Его хватились в лесхозе не сразу и обнаружили тело не тронутым зверьем у кормушки: осенью Чаусов разносил по лесу лакомство для косуль и лосей, в руке его была зажата горсть соли, в рюкзаке лежало полпуда. Он умер, будучи еще крепким, выносливым, способным выкосить луг и по неделям охотиться, ночуя в стожках или по деревням, везде находя приют. А из его дома, казалось, только вчера ушли немцы, которые устроили в нем штаб мотострелкового батальона: на бюстах Чаусовых были выцарапаны свастики и кресты, кругом царил разгром, под каблуками хрустело битое стекло. Недаром Григорию Николаевичу, после возвращения с Оймякона совсем потерявшему вкус и внимательность к жизни, было всё равно где ночевать…

Турчин установил в примерном месте гибели Чаусова выбитую в куске базальта солевую кормушку с выгравированными датами рождения, смерти, именем ученого и силуэтом мамонта. Чаусов был убежден, что реликтовый «черт» есть не что иное, как приспособившийся к водному обитанию мамонт, древний родственник морских сирен. В результате исхода ледникового периода мамонт и шерстистый носорог лишились кормов и вроде бы вымерли. Но отчего до сих пор еще бродят стада овцебыков? Отчего китайские хроники утверждают, что Московия – место жизни «шерстистых слонов»?

В присутствии Турчина Соломин при случае подтрунивал над Чаусовым, называл его «ловцом мамонтов»; Турчин холодно парировал:

– Попридержите язык, варвар. Аристотель тоже не питал особенных прозрений касательно законов Ньютона. Ма́лому всегда смешно смотреть на большее, ибо смех призван принизить и уменьшить – из инстинкта самосохранения смеющегося. Если бы обезьяна понимала смысл человеческого существа, она погибла бы от хохота, глядя на человека. Ваше счастье, что вам многого не понять.

IX

«Исследование эволюции озерных линз» стало вторым классическим трудом Чаусова. Еще раньше возник интерес к политическим наукам: спустившись с альпийских лугов, он познакомился в Швейцарии с Кропоткиным. Вскоре по сумме споров с князем, как раз писавшим тогда «Нравственные начала анархизма», Чаусов формулирует тезисы индивидуализма и свободы, понимая последние как источник взаимопомощи и солидарности всего общества. Принципы естественно-научного устройства мира отныне стали служить Чаусову для разработки модели справедливой Вселенной. Он уподоблял эти устремления вдохновению раннего Возрождения, когда Джотто и вслед за ним Леонардо творили образцы для нового искусства, исходя из совершенства созданий природы. Чаусов разносил в пух и прах Платона, но заимствовал у него понимание политики как искусства. Он представлял анархическое общество как собор общин, производственных артелей. Модель напоминала улей, где каждый член популяции в процессе жизни проходил все пчелиные функции – от рабочей пчелы до пчелы-разведчицы. Кропоткин поддержал молодого ученого в его начинаниях, но советовал не отрицать роль культуры в развитии общества. Чаусов имел свои соображения на этот счет: культуру он не отринул, но и пчелы его не стали писать стихов и картин. В своих работах он дивился тому, что сорок миллионов лет назад эволюция пошла по пути приматов, а не продолжила совершенствовать зачаток анархического общества, имевшегося уже среди социальных насекомых: муравьев, термитов, пчел. «Все они подчиняются единой цели и при том совершенно добровольно: не обнаружено ни одной принудительной функции, которая бы управляла развитием общества насекомых», – писал он. Чаусов ставил уникальные эксперименты, в которых обнаруживал способность красных муравьев к арифметическому счету. Из деревянных спиц он выстраивал хитроумные лабиринты-деревья, по которым запускал муравьев-разведчиков в поисках кормушек – щепок, обмазанных патокой, а затем измерял среднее время, необходимое для передачи вернувшимся разведчиком сведений о местонахождении корма своим сородичам (число разветвлений пути измеряло количество сообщаемого посредством муравьиных усиков смысла). И оказалось, что муравьи способны передавать информацию, сокращая ее без потерь для сути с помощью арифметических операций: вместо «направо, направо, направо, направо, налево, налево, налево, направо» – они говорят: «четыре направо, три налево, направо».

Рассуждая о практическом применении своей теории, Чаусов приводил в пример Витте, который, прежде чем стать министром путей сообщения, освоил едва ли не все специальности – от носильщика и кондуктора до начальника станции и начальника движения Одесской железной дороги, в должности какового особо отличился перед царем во время переброски войск к театру действий Русско-турецкой войны. Чаусов считал, что идеальное анархическое общество – это как раз и есть соборное сочетание индивидуальностей, эффективных управленцев, подобных Сергею Витте, знаменитому в русской истории реформатору. Отвечая на вопрос, как же он обойдется без управляющей функции государства, Чаусов приводил пример сообщества мореходных компаний, которые на основе взаимных договоров организуют движение пароходов с гигантским количеством грузов по всему мировому океану.

Чаусов отрицал государство у пчел: матка относилась им только к плодотворительной функции, а способность роя к организации в единое рабочее сознание казалась так же необъяснимой с точки зрения эволюции, как и возникновение сознания человеческого. Инстинкт – правительство насекомых. Точно так же, без участия власти, считал он, можно организовать мироздание. Турчин вслед за Чаусовым, который в степные экспедиции брал с собой пару походных колод с пчелами, возился с роем и штудировал монографию Карла фон Фриша, первооткрывателя языка прямокрылых.

Соломин, для которого анархизм связывался с оргиастической пьяной матросней, батькой Махно, в лучшем случае с народовольцами, однажды поднял черный флаг с меловым Роджером над пасекой из десятка ульев, над которыми регулярно дымил Турчин, вынимая поочередно каждую рамку и просматривая ее на свет или вставляя вместо задней стенки улья лист плексигласа для наблюдений за поведением своих подопечных. Турчин в драку не полез, а снял флаг, выстирал, высушил и снова поднял, но уже с выведенной белилами буквой А в кружочке.

Потом провел с Соломиным воспитательную работу. В слушатели призвал еще и Дубровина, чтобы рассказать о Чаусове, о его трактате «Анархия в природе».

– Чаусов не одобрял терроризм и насилие, – заключил Турчин. – Его анархизм был скорее мечтой о Царстве Божием на земле. Как в период гибели богов поэзии полагалось бы стать новой религией, так Чаусов представлял свои размышления в качестве нового искусства, предназначенного в кризисные времена оплодотворить философию, теологию, но прежде всего – политологию. Будущую жизнь он основывал на взаимопомощи, на высокой нравственности и понимании высшего предназначения всякого человека. Чаусов полагал, что пороки воспитываются в человеке властью и государством. Власть вызывает отпор зла, а не искореняет его. Невозможно вылечить организм, насильно излечивая только одну его часть. Весь организм общества может вылечиться только сам. Подлинная природа человека – добрая, жертвенная и чистая.

– Бросьте, в наши дни у анархии нет шансов стать матерью мира, – воскликнул Соломин. – Вы уподобляете человечество растерянному человеку, который стоит на краю пропасти и рассматривает райские кущи, произрастающие на другой стороне. И вместо того чтобы попросить отойти подальше от края, вы уговариваете его хорошенько разбежаться, прыгнуть и наконец достичь блаженства. И он, бедненький, зачарованный идеалом, стоит и не знает, куда податься. А если оттолкнется от края, то скоро исчезнет в пасти бездны.

X

Чаусов мечтал в толще осадочных пород найти канувшую анархическую цивилизацию, принявшую вид… хотя бы колонии насекомых. Вот для чего, а не ради костей динозавров, он штудировал юрские пласты в Монголии, ища то, чего никто никогда не искал, – города анархических колоний, улей – конгломерат окаменевших шестиугольных сот размером с футбольное поле…

В предвоенные годы Чаусов всё больше времени проводил в усадьбе, а с осени сорок пятого поселился там совсем. Он вовремя почуял приближение подлого времени и решил сбавить обороты, лечь в дрейф. Он давно собирался заняться обработкой скопленных в экспедициях материалов. Политическое алиби у него, как сподвижника Кропоткина, сияло кристальной прозрачностью, но черт его знает, вдруг кто из страдальцев под пытками исказит и приплетет его к делу, упомянув в списке повлиявшей на мировоззрение литературы. Поэтому он отказался ехать в Иркутск на открытие памятника Бакунину, сославшись на пошатнувшееся здоровье.

На покое Чаусов через год заскучал и стал преподавать в Весьегожской средней школе географию и литературу. Так начался предпоследний этап творческой жизнедеятельности знаменитого анархиста – педагогический. Развивая теорию Дарвина, он заложил основы эволюционной педагогики, представив науку об обучении как основу развития общественного строя. Чаусов считал, что анархические идеи не должны быть восприняты неразвитым сознанием, ибо в противном случае они могут только навредить общему делу. Будучи превратно поняты, они легко обретают разрушительную силу, вот почему анархисты особенно должны заботиться о скорейшем и полноценном взрослении сознания индивида. Чаусов одним из первых обосновал научную самостоятельность педагогики. Как теоретик обучения, он развивал идеи Ушинского и выступал за обновление народной школы, за развитие самостоятельности мышления детей. Результатом педагогических штудий Чаусова явилось создание букваря и хрестоматии «Мир в рассказах».

В красном уголке – своеобразной мемориальной экспозиции усадьбы – Дубровин хранил под стеклом воззвание к председателю Калужского комиссариата народного образования, подписанное председателем сельского самоуправления: «Ученый Г.Н.Чаусов встречает затруднения в своей работе по составлению педагогических и учебных книг вследствие полного отсутствия спичек, керосина, даже гарного масла, а также чернил, перьев и вследствие недостатка писчей бумаги, а между тем по рукописным учебникам Чаусова учатся крестьянские и пролетарские дети, а его труды читают народные учителя».

При фабрично-заводском училище в Весьегожске Чаусов устроил библиотеку, куда передал часть своего личного собрания, и основал краеведческий музей, первыми экспонатами которого стали окаменелости и образцы геологических пород. Он читал в музее лекции и устраивал экскурсии для детей и учителей, приезжавших в Весьегожск со всей области. Водил он экскурсии и в Настасьину, и в Яблоновские пещеры, где можно было отыскать цветы кристаллического гипса и кальцита; многочисленные карстовые воронки в окрестностях тоже исследовались школьниками. На заливном лугу близ усадьбы Чаусов развел бахчу и разбил овощные гряды, которые потом сильно пригодились в военное время. В один из походов Григорий Николаевич открыл на Воронинских песках – высоком песчаном наносе второго яруса Оки – неолитическую стоянку древнего человека, и экспозиция музея пополнилась костями, кремневыми ножами и наконечниками копий.

Селом Воронино некогда владел генерал-майор Кар-Туманов, который, будучи послан государыней на усмирение Пугачева, сказался больным и, прихватив бочонки с золотом, бежал из войска. Екатерина сослала его в деревню, где он держал крестьян в узде при помощи двух английских мичманов, и строгость в имении его царила, как на корабле британского флота: чуть что – Солсберри и Бофор вешали провинившегося за ноги на рее, прибитой к амбару.

Бочонки с золотом Кар-Туманова породили негасимые слухи о запрятанных на Воронинских песках сокровищах, и местные жители были уверены, что Чаусов ищет не кости древнего человека, а что-то более существенное.

Развитие Весьегожска в конце XIX века было связано с железной дорогой, проложенной от Ряжска на Вязьму. Дорога эта вызвала мечты, так свойственные русскому национальному сознанию, обесточенному убогостью реальности, климата и вынужденному выстраивать утопические воззрения во спасение себя самого: акционеры, в число которых входили и Чаусовы, надеялись, что их дорога станет звеном в железнодорожном сообщении между Европой и Азией и нанесет серьезный ущерб англо-индийской торговле. Надо ли говорить, что мечты не продержались на поверхности и двух лет, а еще через три года акционеры решили передать дорогу в казенное управление, каковое, признав ошибки проектирования (неоправданная длина благодаря извилистости), превратило ее в ветку местного значения.

В год смерти Сталина Весьегожск стал районным центром, но электричество в нем появилось только десятилетие спустя, и то благодаря открытому поблизости красноглинному карьеру, на котором работал нуждавшийся в электроприводе землеройный механизм. Дорога в Чаусово шла как раз мимо этого давно заглохшего и затопленного карьера, вдоль речки Мышки, по обе стороны сопровождаясь светлым березовым леском. Над дорогой расступаются не паханные десятилетиями поля, покрытые безобразными кротовыми шишками, которые все заселяются муравьями, – рыхлые комья земли отлично подходят для строительства разветвленной колониальной системы. При въезде в Чаусово дорога перебирается через мостик (под ним в лопухах течет Мышка) и поднимается в одичавший усадебный парк, за деревьями которого желтеет громоздкое двухэтажное здание усадьбы. Во флигеле его устроен хозблок, а в палисаднике, опоясанном кустами боярышника, кипенными весной и пунцовыми осенью, – грядки с лекарственными травами: календулой, шалфеем, ромашкой, чистотелом, резедой…

Когда Дубровин впервые оказался в усадьбе, то, чтобы пройти по растрескавшейся дорожке к бюсту Чаусова, ему пришлось взять в руки косу. Размахивая ею по зарослям крапивы выше человеческого роста, он пробрался к постаменту с облупившейся штукатуркой. Чаусов, с аккуратной бородкой, волосами, заброшенными назад, и в косоворотке под сюртуком, щуря узкие глаза, глядел надменно и умно поверх метелок крапивы. Теперь выбеленный постамент и вычищенный мрамор стояли в окружении ноготков и настурций.

XI

Чаусов прожил огромную жизнь, полную путешествий, созерцательной подвижности, устремленности в неведомое, одиночества, раздумий и тоски. Поместье его было защищено от посягательств большевиков самим Луначарским, который выдал Чаусову охранную грамоту на его местожительство, признаваемое новой властью памятником культуры. Усадьба обладала мемориальным статусом, но музея там никогда не было: хозяин ценил приватность. Кроме Левитана, деда Дубровина, сторожа, жившего с семьей во флигеле, спаленном потом пионерами, эконома в лице очередного председателя колхоза «Десять лет Октября» и штабных офицеров 11-й танковой дивизии вермахта в отсутствие хозяина за всё время никто не населял усадьбу. Да и Чаусов, проживая дома в промежутках между экспедициями, занятый осмыслением результатов полученных исследований и планированием будущих, гостей не жаловал, с Дубровиными мог не видаться месяцами, а родственники его не навещали, поскольку частью сгинули в боях на Перекопе или с Первой конной, частью покинули Россию и проживали кто в Аргентине, кто во Франции, кто в Англии. В округе поговаривали, что Чаусов – тайный монах или хлыстовец, и это было наилучшим объяснением его холостой жизни.

В молодости Григорий Николаевич Чаусов был два года женат, но жена, безвестная смолянка, умерла в Петербурге при родах, вместе с ребенком; после этого он перестал чураться гостей (в дневнике: «На людях тоска веселей…»), и полтора десятилетия во время его пребывания в пенатах званные им гости населяли усадьбу – друзья студенческих времен или коллеги по Географическому обществу, которые тоже, как и он, проводили в России отпуска между экспедициями. Среди этих зоологов, климатологов, геологов и проч. стало обычаем привозить Чаусову разных экзотических птиц, животных, рыб и в день летнего равноденствия выпускать их на волю в надежде, что мангусты, или койоты, или гиены приживутся в здешней дикой природе. До новейших времен прижился в реке только catfish — американский сомик; среди волков время от времени охотникам до сих пор попадаются уродливые экземпляры собаковолков в полосатой шкуре; а зеленые попугаи продержались до революции, успели размножиться, но случился морозный январь 1924 года, и вся стая померзла, кроме одного самца, успевшего влететь в сени, когда сторож входил в дом и отряхивал на ступеньках веником валенки; попугай дожил до убийства Кирова и научился выговаривать «Титаны и коммунисты, шаг вперед!».

А еще в начале века в отсутствие хозяина этот сторож частенько допускал в усадьбу самого Левитана, чьим излюбленным делом было рыскать по местным лесам и полям в поисках каких-то особенных пейзажей, которые он понимал как «лики Бога». Чаусова с Левитаном познакомил Врубель, и путешественнику понравилось, как этот художник, не выговаривавший «ш» (и вместо «шлюзы» и «Миша» говорил «флюзы» и «Мифа»), выражает свои мысли о природе. Наблюдательный Чаусов сам часто бывал захвачен впечатлением от исследуемого ландшафта, который он читал как книгу тайн, и он позвал Левитана к себе в гости на этюды, обещая прекрасный выбор: ярусы поймы, на которых верхушки деревьев едва достают до комлей стволов на следующем уровне; овраги глубиной с преисподнюю, полные осенних крон кленов, лип, прозрачности; стальной блеск речного плеса, на котором в ветреную погоду мелькают белые барашки метровых волн, и сахарная блестка церкви, выхваченная мелькнувшим просветом, пронзительно белеет в лиловых космах туч на высоком берегу, венчая возносящуюся перспективу излучины…

Левитан успел за неделю влюбиться в молодую соседку Чаусова – Настасью Иловайскую, владевшую селом Романовом в восьми верстах от Весьегожска. Она была знатоком его творчества, не пропускала ни одной выставки и сошлась с ним легко, однако, как случается порой при приближении к идеалу вплотную, стала вскоре тяготиться обществом художника.

Левитана, напротив, обуяла отвага, но, получив холодный отпор, он пропал на несколько дней в лесу. Чаусов искал гостя с собаками. Левитан вернулся невредимый, а Григорий Николаевич от радости и смущения просил художника не церемониться и приезжать в его отсутствие весной – писать мартовский лес и распутицу в поле, писать половодье, когда поля заливаются зеркалом и в него опрокидывается небо, писать первую звонкую зелень и маковые поля. Левитан так и поступил и, хоть Иловайская бежала от него за границу, несколько лет приезжал осенью и весной в Чаусово, заручившись в переписке неизменной благосклонностью хозяина; здесь Левитана навещали многие друзья и доблестные живописцы – Коровин, Васнецов, Серов.

В XIV веке Весьегожск был столицей удельного княжества, и на погребенном под развалинами тракторной станции городище Турчин иногда проводил досуг, с лопатой и совком в руках; на берегу находил наконечники, которые насаживались на колья, установленные на бродах в качестве защиты от конных татар, форсировавших Оку. Однажды он вернулся с раскопок и швырнул облепленную глиной лопату к стене хозблока.

– Только в странах с сухим климатом возможно древнее прошлое, – сказал молодой доктор. – В странах, где грязь есть основа осадочной породы, прошлого не существует.

– Новгородская археология как раз грязи и благодарна, – нахмурился сидевший на ступеньке крыльца Соломин.

– Это исключение только подтверждает правило, – отмахнулся Турчин.

Усадьбы вокруг Чаусово примечательны. Есть гигантская ферма, окруженная высоченным забором и хозяйственными постройками, с крыш которых истошно облаивают путника безухие кавказские овчарки; вокруг фермы по ничейным лугам бродит огромное стадо баранов, которыми верховодит черный козел по кличке Алкаш. Соломин однажды оставил машину у брода Мышки, забыл захлопнуть дверь, а сам отправился на перекат ловить голавлей. Тем временем Алкаш залез за руль, и Соломин вместе с пастухом битый час вытаскивали вонючее рогатое чудище из-за баранки.

Есть и усадьба в финском стиле – из толстенных бревен, с верандами, мезонинами, балконами и флигелями; в окрестностях ее построены два загона, где объезжают лошадей, и за ними – просторная, теплая конюшня, из стойл которой слышатся ржание, удары, хруст; орловские рысаки и поволжские рыжие кунчаки выезжаются на подрагивающих при натяжении ремнях, пуская в морозном воздухе клубы пара из ноздрей, роняя дымящиеся яблоки…

Есть огромные участки земли, по краям которых далеко-далеко – за горизонт – тянутся березовые жерди изгородей, уже почерневших, с отставшей берестой; дикие эти наделы раздражают Соломина, он всегда пишет пейзаж без этих «клетей и оглоблей». Случалось и на краю леса встретить поселенцев – изгородь и вдалеке за ней крепкий дом с широченной верандой на свайках, как салун в ковбойских фильмах; но никогда не удавалось понять, кто и зачем здесь держит алабая и двух узбеков, от рассвета до заката на тачках растаскивающих по участку чернозем, на въезде наваленный кучами из кузовов самосвалов.

Некогда окрестности Чаусово своей близостью к новинкам цивилизации могли похвастаться перед любым уездным городом. В Почуеве, например, пионер телефонизации Голубицкий открыл первую в России мастерскую по изготовлению телефонов его конструкции; в деревню к Голубицкому приезжали друзья: основоположник космонавтики Циолковский, читавший и для крестьян лекции о «ракетных поездах», и математик Софья Ковалевская, изложившая в Почуеве результаты своих исследований колец Сатурна; слушавший ее Чаусов потерял голову от этой ладно скроенной умницы, которая потом виртуозно повелевала им во время их краткого, как грозовой ливень, романа…

В Березичах тоже было нескучно. Безвестный владелец построил конезавод, уподобляясь Истомину, дореволюционному хозяину имения, блестящему придворному офицеру, который поразил свет тем, что после женитьбы в возрасте двадцати пяти лет предался отшельничеству в своем поместье: выстроил шотландский замок, стал собирать библиотеку, коллекционировать искусство Возрождения (ходили легенды о картинах Боттичелли, Рафаэля и статуях Челлини, вывезенных им из Рима при пособничестве княгини Волконской и сгинувших в восемнадцатом году после расстрела его престарелых дочери и сына) и разводить кабардинских скакунов. В соседствующем с Березичами Сивцеве живал и писал Сумароков, в Марфине работал передвижник Иванов, с которым горячо сошелся и скоро рассорился Левитан; на Ладыгинских холмах Андрей Белый и Сергей Соловьев ходили с мальчишками в ночное, дремали у костра, чтобы встретить зарю; а в недалеком Тимашове князь Маклаков, отравившись в Гейдельберге и Нойшванштайне романтизмом, решил насадить на калужской земле Вагнера – выстроил псевдоготический замок с башенками и на высоком берегу Оки разбил парк с холмом и прудом на его макушке, со сложенным из италийского мрамора гротом, с дощатой площадкой, на которой Вагнер часами мучил домашний оркестр; в патетических местах партитуры по отмашке хозяина пускались фейерверки, а черные и белые лебеди на пруду, разделенные мостками, распахивали от испуга подрезанные крылья, гоготали и шипели. Зрители располагались внизу на реке – на стульях, стоящих на заякоренной барже, выкрашенной белилами. Теперь в маклаковском замке гидрометеорологический техникум, студенты его запускают зонды, за которые нашедшему положены две бутылки твердой валюты. Случилось однажды и Соломину их заработать, сняв под Петрищевом с елки клеенчатый куль с каким-то прибором.

XII

Следующая любовная трагедия постигла Чаусова только после сорока (молодая крестьянка, муж пришел к Чаусову с топором и, беснуясь на пьяную голову, спалил сарай во дворе), после чего он поспешно отправился в очередную северную экспедицию, где и встретил февраль и октябрь 1917 года. Восстание генерала Пепеляева, сбросившего террористическую власть большевиков в Якутской губернии, остановило пытавшегося решиться на бросок к границе с Китаем Чаусова на территории Верхоянского уезда, подчиненного Временному Приамурскому правительству Дитерихса.

Бывшие солдаты Сибирской армии генерала Пепеляева составляли теперь добровольный повстанческий корпус. Якутию охватило подлинно народное восстание. Под его занавес экспедиция Чаусова вынуждена была просить продовольствие у партизан, отряд которых возглавлял корнет Коробейников, отчаянный юноша, управлявшийся с сотней вооруженных якутов. Узнав в заросшем бородой по глаза человеке великого анархиста, потрясенный Коробейников приказал отряду сопровождать исследователей до жилых мест. Отряд, теряя людей, отступал на Аян. Войска Пепеляева тонули в еще не вставших реках, вязли в болотах, жестоко голодали; многие бойцы уже разошлись по улусам. Чаусовскую экспедицию и отряд Коробейникова спасло сочувствие тунгусов, поделившихся порохом и дробью в обмен на пуговицы и отрезы материи. Ветер, снег, мороз и непроторенная дорога стали неодолимым препятствием для людей и оленей с десятью пудами груза. Ночевали в палатках с железными печами. Переход через хребет Джугджур отнял два десятка жизней. Люди умирали от истощения, случались смертельные исходы от заворота кишок, вызванного недоваренным зерном.

После одной ночевки Чаусов обнаружил у лагеря следы гигантского животного: некий великан топтался неподалеку от палаток, оставляя на деревьях клочья серой длинной шерсти. Ученый обнаружил, что следы идут через тайгу по утоптанному, умятому брюхом животного тракту. Чаусов рассказал корнету про «черта» и повел отряд по следу, значительно облегчавшему продвижение и оборвавшемуся только через сорок верст у ледовой кромки озера, на другом берегу которого дымилось тунгусское зимовье. А еще через неделю обмороженные, еле живые люди Чаусова и Коробейникова добрались до села Нелькан.

Теперь Чаусов наконец получил возможность вести дневник: «Вышли из Нелькана с оставшимся: 11 парами оленей, с оружием, продовольствием; мануфактурой, водкой, чаем, солью – для обмена с тунгусами. Отправились вверх по реке Мая, потом вправо по реке Уй, которую переходили несколько раз, из-за ее извилистости. В открытых ото льда местах набрасывали лесины, на них ветки. 18 мая, пораженные дикой красотой гор и отвесных скал по берегам, прошли пороги Ульи. 27 мая дошли до устья реки Давыкта, которая уже вскрылась. На ней за четыре дня построили плот, оставили проводников с оленями и начали спуск к берегу Охотского моря. Вечером плот наскочил на льдину, чуть все не утопли. Легкие вещи уплыли, тяжелые утонули, остались кто в чем был. Едва удалось освободить плот из ледового затора и причалить к острову, чтобы обогреться у костра. Днем достигли берега, где на стойбище тунгуса Николая Громова обсушились, отдохнули, восполнили необходимые запасы и отправились в Охотск, уже взятый большевиками. Там же корнет Коробейников с горечью прочел покаянное письмо Пепеляева. Генерал обращался к своим бывшим солдатам с призывом не противодействовать Красной армии, которую он раньше считал шайкой босяков. Теперь он призывал казаков влиться в доблестные красноармейские ряды».

Коробейников пытался отравиться морфием, Чаусов сдал его в лазарет и сел на пароход, торопясь вернуться в Петербург через Мурманск. О пепеляевском своем походе Чаусов нигде не упоминал. Турчин узнал о нем из дневников анархиста, которые они с Дубровиным добыли в РГАЛИ и теперь готовили к печати.

XIII

Чаусову не случилось быть первооткрывателем, но не раз приходилось исследовать первым – и озеро Зайсан, и горы Тарбагатай, и Большой Хинган, и монгольскую котловину Больших Озер. Опыт походной жизни он приобрел в южной Сибири, в экспедиции, определявшей координаты российских пограничных пунктов. Еще студентом в долине Черного Иртыша Чаусов собирал гербарий, зоологические коллекции, изучал географию. С 1901 года анархист почти ежегодно бывал летом в Горном Алтае. Он пересек Джунгарскую Гоби и доказал независимость горных систем Алтая и Тянь-Шаня. Троекратное пересечение Чаусовым Монгольского Алтая позволило ему описать орографию хребта и его протяженность с северо-запада на юго-восток. В честь Чаусова названы один из хребтов Нань-Шаня, ледник на Алтае и род растений Chausovia Rosa — кустарников с мелкими розовыми цветками, эндемиков Западной Монголии; среди прочих цветов они были привезены экспедицией нынешних анархистов и высажены в чаусовской усадьбе перед бюстом их первооткрывателя.

Для подтверждения своих анархических идей о естественном устройстве общества Чаусов исследовал механизмы взаимопомощи среди алтайских племен и тунгусов (пример тунгуса Громова, снабдившего экспедицию всем необходимым для преодоления пути до Охотска). Чаусов написал исследование понятий рода и общины, провозвестников современных форм объединения людей, связанных с естественнонаучным прогрессом. Также он положил начало исследованиям сообщества ученых, чьи объединительные функции подчинены идее поиска истины. Чаусов предлагал на основе научного мирового сообщества создать модель «человеческого собора» вообще и задумывался о том, что могло бы стать аналогом истины в науке об обществе. Высказанная в этой работе мысль о том, что государство есть главное препятствие на пути создания значимых идеалов, не пользовалась популярностью у большевиков, и Чаусову пришлось-таки в 1932 году опубликовать труд, в котором ему приписывалась формообразующая функция при создании общечеловеческих идеалов, но не говорилось прямо, что у объединенного человечества исчезнет нужда в государственном строе. Зайдя в логический тупик, Чаусов принял обет сосредоточиться отныне исключительно на научных интересах.

Чем объяснить неистовость естественно-научного интереса Чаусова? Турчин усматривал в этом метафизическую основу. Для Чаусова, как и для многих в его поколении, не прошла бесследно встреча с символизмом. Поездка философа Соловьева в Египет для встречи с Софией, «мировой мудростью», в поисках присутствия Бога в мироздании, персонифицированном в женском образе, произвела на него огромное впечатление. Благодаря этому его личные метания по бескрайним просторам Евразии получили опору.

Турчина однажды осенило, и он понял, что́ именно его учитель искал в Монгольском Алтае, понял, откуда взялось неистовое, необъяснимое стремление к горизонту, которое вытянуло Чаусова из жестоких объятий Гоби.

Турчин развесил над рабочим столом листки, на которые каллиграфически выписал из дневников Чаусова 1920-х годов вот что:

«Владимир Соловьев в “Трех разговорах”, в своей последней работе, написанной накануне XX века, описывает апокалипсическую картину – Армагеддон; геологические обстоятельства этого финального эсхатологического действия будут интересовать нас в дальнейшем.

“Три разговора” – сочинение футурологическое, изобилует предсказаниями – чего только стоят упоминающиеся в ней Соединенные Штаты Европы. В самом конце этого сочинения происходит следующее. Ненависть к наглому самозванцу – лжемессии – охватывает еврейство, и со всей мощью вековечной мессианской веры оно встает на борьбу. Вспыхнув в Иерусалиме, восстание распространяется по Палестине. Император-лжемессия теряет самообладание, следуют репрессии. Десятки тысяч бунтарей беспощадно избиваются. Но иудейская армия скоро овладевает Иерусалимом. Однако с помощью чародейства император бежит и появляется в Сирии с войском разноплеменных язычников. Евреи выступают ему навстречу. Силы неравны, иудейское войско – горстка против миллионной армады лжемессии. Происходящее в дальнейшем нам особенно важно: “Но едва стали сходиться авангарды двух армий, как произошло землетрясение небывалой силы – под Мертвым морем, около которого расположились имперские войска, открылся кратер огромного вулкана, и огненные потоки, слившись в одно пламенное озеро, поглотили и самого императора, и все его бесчисленные полки”».

Поездка Соловьева в Палестину резко отклонила траекторию путешествий Чаусова и перенаправила его на Ближний Восток. Результатом стала небольшая работа о геологии Палестины, лишний раз подтвердившая, что исследования Чаусова были следствием его истинного устремления в глубину мира, его интенции были той же природы, что и влечение Соловьева к Мировой Душе. Дерзко основываясь на только что сформулированной Альфредом Вегенером теории тектонических плит, Чаусов писал:

«Святая земля расположена в пределах геологической провинции Левант, в зоне взаимодействия трех плит (Африканской, Аравийской и Евроазиатской), которые соприкасаются между собой по шовной зоне между Аравией и Евразией и зоне надвига вдоль Кипрской Арки.

Геологию Палестины формировали три фактора: древний океан Тетис; вулканический Арабо-Нубийский массив, северная оконечность которого находится в Эйлатском горном массиве и в горах Нешеф на египетской границе; Сирийско-Африканский разлом (от гор Таурус в Турции и до Эфиопии), начавший образовываться десятки миллионов лет назад в результате движения тектонических плит. Тетис отложил гигантские слои осадочных океанических пород, составляющих пейзаж севера Палестины. Вулканические породы Арабо-Нубийского массива составили прекембрийские песчаники.

Геологическая структура Святой земли благодаря своей сложности – уж слишком много тектонических сил ее формируют – еще не вполне ясна. В последние годы на берегах Мертвого моря появились крупные провалы. Мертвое море, ниже уровня которого на нашей планете нет ни одной впадины, находится в месте Сирийско-Африканского разлома. В новейшее время море сильно мелеет. Провалов почвы на его берегах – диаметром до 25 метров и глубиной до 11 метров – насчитывают около двух тысяч, и интенсивность их возникновения повышается. Провалы эти возникают непредсказуемо: однажды земля разверзлась под дорогой, когда только что по ней проехал экипаж. Четкого ответа на вопрос о механизме возникновения этих каверн нет. Возможно, виной тому стремительное обмеление моря, которое обуславливает понижение уровня грунтовых вод».

В результате поездки в Палестину Чаусов формулирует проблему промышленной добычи минеральных веществ из вод Мертвого моря:

«В средние века производства мыла и стекла не могли обойтись без карбоната калия – поташа; не могут зачастую и сейчас. Золу заливали горячей водой и лили смесь на дровяной костер, раствор выпаривался, и на дне очага кристаллизовался поташ. Кубометр дров давал полкило карбоната калия; мыло и стекло поглотили гигантские лесные просторы. “Калий” происходит от арабского “аль-кали” – “зола”. В настоящей работе предлагаю рассмотреть принципиальную возможность основать у северо-западной оконечности Мертвого моря, в районе Калия, химическое предприятие, использующее минеральное богатство морской воды для производства поташа и брома».

Через академические связи, заручившись поддержкой Британо-Палестинского общества и согласием на сотрудничество иерусалимского врача, борца с малярией и исследователя принципов гигиены в библейские времена доктора Эрнеста Мастермана, Чаусов участвует в ежегодных измерениях уровня Мертвого моря. На лодке он подплывает вместе с Мастерманом к скале и собственноручно выбивает риску на урезе воды. Турчин, ездивший в Израиль по следам Чаусова, обнаружил, что теперь от этой скалы до берега моря около восьмисот шагов, а перепад высоты составляет примерно тридцать метров. Рядом с меткой Чаусова на камне была выбита аббревиатура: PEF (Palestinian Exploration Fund) – Палестинский исследовательский фонд. Основан в 1865 году археологами и духовными лицами для исследования Святой земли.

Второй свой визит в Палестину Чаусов совершил в 1921 году, по сути сбежав от большевиков, но что-то снова заставило его вернуться на родину. Следующие годы Чаусов проведет в самых отдаленных уголках цивилизации. В Палестине он не застал уже Мастермана, но скооперировался с производившими геологические и археологические исследования берегов Мертвого моря англичанами из PEF — в пробковых шлемах, обтянутых чулком, они присаживались по-турецки у костра, чтобы выпить бедуинский кофе, прихлебывая его после двух-трех затяжек табаку из гнутых, как у Шерлока Холмса, трубок. Экспедиции то и дело подвергались атакам арабов, ошалевших от слухов, будто под Иерусалимом PEF ведет подкоп под мечеть Омара для закладки взрывчатки. Полиция потребовала от Чаусова нанять телохранителей. Прибыв в Иерихон, Чаусов выправил себе мандат для посещения Неби-Муса и на следующий день записал:

«Зеркало моря и обрамляющий его ландшафт – Иудейские горы, поутру полные глубоких пепельных теней, и горы Моава, меняющие свои очертания и оттенок в течение всего дня, вслед за движением солнца – и на закате окрашивающиеся там и здесь алыми озерами, – поражают взор. Сделал замеры удельного веса воды в разных местах северной оконечности моря, измерил скорость течения на выходе из устья Иордана.

Мне всегда казалось, что Мертвое море бездонно. Мне представлялось, что на его дне прячется трещина, ведущая в бездну, или что в его глубинах скрывается какая-то тайна. В одном из стихотворений Владимира Соловьева лирический герой в медно-свинцовом костюме водолаза идет по дну Мертвого моря в поисках некоей сумрачной тайны. Греки называли Мертвое море Асфальтовым. Асфальт – битум, горная смола, озокерит – сверхтяжелые фракции нефти, выпаренная нефть, куски которой плавают на поверхности Мертвого моря. Древние египтяне очень ценили горную смолу, потому что использовали ее для приготовления бальзамических смесей. Остается предположить, что и сейчас на дне Мертвого моря в изобилии имеются залежи битума, которому после землетрясения предстоит всплыть на поверхность».

В 1935 году к Чаусову в усадьбу явился Коробейников, состарившийся, без двух фаланг на всех пальцах обеих обмороженных рук. Путешественник узнал его сразу, усадил обедать. Коробейников был мрачен, энтузиазма, который он проявлял в тяжелейших обстоятельствах, и след простыл. Чаусов уже тяготился немногословным корнетом. Вечером за бокалом вина он спросил Коробейникова, чем может ему, киоскеру, торгующему на Каланчевке газетами и книгами «Детгиза», помочь.

– Водки нет у вас, Григорий Николаевич?

Чаусов налил ему стопку и себе капнул. Не отрываясь, он смотрел, как корнет управляется обрубками пальцев с рюмкой. Коробейников выпил и не поморщился.

– Возьмите меня в экспедицию. Хоть «черта» вашего искать…

– Не могу.

– Инвалидам не место в походной жизни?

– Нет. Теперь не скоро соберусь.

Коробейников остался при Чаусове, помогал ему с хозяйством, исполняя обязанности сторожа и эконома. В 1942 году Коробейников ушел к партизанам и был повешен немцами, после того как в одиночку рискнул пробраться в усадьбу с целью спасти бюсты полярных предков Григория Николаевича. После войны табличка, которую сняли с груди корнета, с надписью «Я – партизан и мародер», висела над письменным столом Чаусова; висит и сейчас, покрытая Турчиным корабельным лаком.

XIV

Иеромонах Остудин, крепкий круглолицый молодой человек в дымчатых очках и с жидкой русой бороденкой, был прислан в Чаусово по запросу Дубровина. Доктор обратился в Калужскую епархию с таким письмом:

«Ваше высокопреосвященство! Доношу до вашего сведения, что в деревне Чаусово находится полуразрушенный храм Вознесения постройки XVIII века. В его десятикилометровых окрестностях проживает тысяча жителей. Есть ли возможность у вверенной вам епархии прислать священника, который бы занялся восстановлением храма? Присланной духовной особе помощники найдутся. Его здесь же и поселим на первое время. Денег соберем миром. Какие требования должны быть исполнены, чтобы это предприятие состоялось? Или нам самим придется строить-восстанавливать и потом уже просить вас о командировании батюшки? Во время строительства служба могла бы проводиться в катакомбе храма, там теплей, и стены те же».

Вместо ответа через месяц в Чаусово пришел путник – в брезентовой штормовке поверх рясы, с лыжной палкой вместо посоха в руке и абалаковским рюкзаком за плечами. Он стоял на мосту перед подъемом в усадьбу, под которым, бурная весной, а теперь затерянная в крапиве и лопухах, текла речка Мышка. Здесь и застал его Дубровин, возвращавшийся из больницы на велосипеде.

Капелкин, Турчин и Дубровин плотничали вместе со священником, растаскивали мусор, меняли стропила, возвели лесенку на хоры и принялись за купол; но к зиме не поспевали, и недавно отец Евмений привез и сложил в притворе рулоны толя, чтобы в сентябре накрыть им строительство до весны. Несмотря на молодость, он восстанавливал уже третий свой храм, начинал возрождать вторую общину. Пока разгребали и выносили мусор, ставили леса, разворачивали ремонт, батюшка начал служить по воскресеньям в катакомбе – в сырости и мраке. На мокрой земле были положены кирпичи, и на них наброшен горбыль, так что подходили ко кресту и причастию, пружиня ногами, сгибаясь в три погибели под черными сводами. И когда Соломин, до сих пор стоявший сзади (его едва достигал жаркий блеск свечей), наконец дожидался своей очереди и склонялся под благословение и целовал руку священника, он замечал, выпрямляясь, как далеко от обыденности преображенное вдохновением литургии лицо отца Евмения. И трудно было даже вообразить, что к нему можно запросто обратиться, позвать на рыбалку, в лес, посоветоваться по хозяйству или усесться за один стол, обедая у Дубровина.

Отец Евмений любил Соломина и Дубровина, но особенно прислушивался к Турчину, потому что восемь лет назад окончил Бауманское училище и ценил ум. Батюшке было интересно слушать речи этого благородного и талантливого человека, хотя тот не упускал случая поддеть его. Турчин то и дело совращал его, шутя, в католичество, подтрунивал над догматической закоснелостью его мировоззрения, давал читать Тейяра де Шардена и последние библейские изыскания.

Дубровин обязывал Соломина, Турчина и отца Евмения по вечерам и выходным бывать у него, поскольку ему требовалась компания, чтобы выпить и не есть одни бутерброды: Турчин всегда что-нибудь с собой приносил, да и Соломин умел кухарить – мог и рыбу пожарить, и салат нарезать. Сейчас Турчин перемешивал на сковородке картошку.

– А знаете ли вы, святой отец, что бульбу при жарке следует солить только в самом конце?

– Такая премудрость кулинарная, признаюсь, мне неизвестна, – отвечал смущенно отец Евмений. Он уже давно сидел на кухне Дубровина, в который раз разглядывая альбом с шедеврами современной архитектуры – замысловато изогнутыми и похожими на застекленную ажурную Шуховскую башню сооружениями. Дубровин сидел над запотевшей кружкой с пивом и вздыхал, заглядывая священнику за плечо: «Тоже мне шедевры. Вот во Флоренции колокольня Джотто – шедевр. А это что?»

Отец Евмений захлопнул альбом и встал, чтобы пройтись вдоль стен и снова вглядеться в фотопортрет Чаусова в пробковом шлеме, сидящего под пальмой на Цейлоне и держащего на коленях мангуста; он рассматривал фотографии нескольких поколений Чаусовых и самого анархиста – в юности трогательного мальчика с курчавой шевелюрой. Священнику нравился портрет красивой девочки, кузины Николая Григорьевича, умершей четырнадцати лет от туберкулеза. Он нарочно разглядывал все фотографии подряд, чтобы скрыть свое пристальное внимание к этому заветному портрету. Тем временем в глубине старинного, темного от тины облупившейся амальгамы зеркала обернулся со сковородкой в руках Турчин, показавшийся священнику истинным негром. Турчин был смугл до черноты уже в июне; с высоким лбом и рельефным брюшным прессом под расстегнутой клетчатой рубахой, он был больше похож на спортсмена, чем на доктора. Его можно было застать в парке на турнике и на кольцах; после тренировки он купался в запруде и заходил к никогда не запиравшему двери Дубровину, чтобы украдкой окунуться в это большое зеркало, осмотреть напряженные бицепсы, грудные мышцы, вздувшиеся на руках жилы, заострившиеся скулы.

Сейчас он расставлял тарелки, перемешивал со сметаной редис, петрушку, раскладывал по тарелкам вместе с раскрошенным яйцом, заливал простоквашей, перчил из мельнички, солил и смотрел на поднесшего ко рту ложку с окрошкой Дубровина.

– C’est très bien, mon chèri[34], – мечтательно отвечал Дубровин, облизывая белую полоску на верхней губе.

Влетела оса, Турчин испугался и яростно выгнал ее кухонным полотенцем.

С улицы позвали мальчики, прося выдать им ключ от компьютерной комнаты; Дубровин отстегнул от связки и бросил в окно:

– Чур в пять обратно как штык.

– Святой отец, не заставляйте вас упрашивать, садитесь питаться, – позвал Турчин. – Вы, что ли, у Соломина привычку взяли – цену себе набивать?

Отец Евмений обернулся к образу, перекрестился и с улыбкой в бороде уселся за стол.

– Чем занимались утречком, святой отец? – спрашивал молодой доктор. – Небось, опять на голавля ходили?

– Голавль по утрам не клюет. Голавль – полдневная рыба, любит сильное солнце над перекатом или в тени под кустом отсиживается.

– Вы прямо ихтиолог какой-то, а не священник. Когда ж вы книжки-то читать будете?

– Апостол Петр рыбаком был, и аз многогрешный покушаюсь, – снова улыбнулся отец Евмений и распустил ворот рясы.

– Ох уж мне эти ловцы душ, – буркнул Турчин с набитым ртом.

Дубровин, жадно и молча поглотивший окрошку, положил себе в тарелку дымящийся картофель и подлил в стакан пива. Он думал всё утро и сейчас о разговоре с Соломиным; он не понимал его, но жалел, не видя способа помочь.

– Ездил сегодня с Соломиным купаться. Вот у кого личная жизнь не сахар. Ему бы хозяйку смирную, трудолюбивую, может, детишек бы ему нарожала. А то с этой зазнобой он долго не протянет. Что-то будет?..

– А по мне так пусть хоть передушат друг друга, и чем скорей, тем лучше, – сказал Турчин. – Я бы уже сейчас их в милицию сдал. В цивилизованных странах есть закон о предупреждении преступления.

– Нигде таких законов нету, Яков Борисыч.

– Почему нету? – встрепенулся молодой доктор. – Это только у нас нет, а во всем мире почитается за правое дело предупреждать беззаконие и смертоубийство.

– Разве можно ограничить свободу человека, ничего не совершившего? – сказал отец Евмений.

– В случае Соломина – да.

– Снова занесло вас в дебри, – сказал Дубровин сокрушенно. – Это ваши анархические премудрости вас так исковеркали. Поменьше вам о судьбах мира следует думать, побольше о ближнем. Когда же вы повзрослеете, Яков Борисович?

– «Уж я не тот любовник страстный, кому дивился прежде свет…» – громко запел Турчин.

– Прекратите паясничать, – сказал Дубровин. – Есть еще пиво?

– Если не Соломина, так бабу его точно пора бы изолировать, – продолжал Турчин. – А то из-за нее Весьегожск весь перестреляется и ширяться начнет. Нравственная грязь куда заразней вируса.

– Что ж вы привязались к Соломину? Он славный парень, горячий только, подвержен аффектам. Зато восприимчивость его оставляет свежее впечатление. Я, например, уже и не помню, когда влюблялся или когда природа меня трогала. Хотя… природа хороша у нас, слов нет, как хороша.

– Соломин, может, еще и образумится, но дама его – червленая, с ней кончено. В данном случае я забочусь о более важной вещи, чем физическая свобода отдельной личности. Удалив ее из общества, мы тем самым спасем общество от разложения. Здесь не до сантиментов. У нас тут дети рядом, не кто-нибудь. А Соломин ваш не заслуживает жалости, ибо дело рук утопающих в руках тех, кто их так и не научил плавать. Естественный отбор жесток, но справедлив.

– Человек для того и создан Богом, – сказал отец Евмений, – чтобы милостью к падшим отменить закон ради преображения мира.

– Отмена естественного отбора уничтожит прогресс и вместе с ним человечность вашу и милосердие, – возразил Турчин. – Ибо нет ничего более безжалостного, чем тупость и беспомощность, вставшие у кормила мироздания.

– Но к чему бедную девочку куда-то гнать… Или чего вы хотите с ней сделать? – пробормотал Дубровин. – Неужто нельзя как-то полегче судить, человечней?..

– Благие намерения ваши, Владимир Семенович, до добра не доведут, – отвечал Турчин. – А батюшку уже довели. Теперь смотрите сами. Пока она болела, и Соломин с ней нянчился, и мы все возились, без участия никак не оставляли, всё было прекрасно. Они были смирные и приятные люди с общей бедой на двоих. Тяжесть ее окружающие разделяли с ними по мере сил. Но не прошло и года после выздоровления, как снова ее потянуло в болото. Она умудрилась завести себе любовников среди дачников и, говоря, что едет в Москву, останавливает автобус в Алабино и оттуда возвращается в Весьегожск.

– Прекратите, Яков Борисович, как смеете сплетни разносить! – рявкнул Дубровин.

– Это вы, Владимир Семенович, откройте глаза на правду. Опыт учит: дыма без огня не бывает. Весь город судачит. И не притворяйтесь, что не слышали. Это для батюшки нашего новость, но вам-то Капелкин точно уж доставил.

– И я слышал… – шепотом проговорил отец Евмений и покраснел.

– Неудивительно, – продолжал Турчин. – Про это уже не только на исповеди говорят. Любовников ее никто не считал, но отравленная ночью собака и проколотые шины уже были в нашем репертуаре. Вчера только и разговоров было о стрельбе по окнам. Стреляли по даче некоего таможенного офицера Калинина. Целились в канареек, сидевших в клетке у него на балконе. Таможенник этот пять лет назад осветил своим благочестием наши края. Он который год здесь, на окраине, ни с кем не знается, живет за глухим забором, приезжает с немецкой овчаркой, которая прохожим спуску не дает, и выносит на балкон клетку с канарейками; их и постреляли картечью.

– Как же она с ним познакомилась, милый мой? – возмутился Дубровин.

– В этом деле сказ короткий. Но ни за одну из версий не поручусь… Хотя почему бы ей было однажды не проголосовать, когда шла пешком от Алабино, а ее догнала таможня на джипе? Так что следовало бы предпринять что-то, пока жареный петух нас тут всех не заклевал насмерть.

– Так-то уж и заклюет? – поднял голову отец Евмений. – Вы о милости к падшим слыхали?

– А то ж, – пожал Турчин плечом. – Одну оставим гнить, она и других заразит…

– Спасая одного человека, вы спасаете целый мир.

– Если утопающий сопротивляется, полагается бросить его, спросите у римского права… А что до жалости к Соломину, то я бы не стал ее раздувать до вселенских масштабов. Он же потом еще и благодарить будет. А не станет, так и с глаз долой, невелика потеря. Я никогда не питал к нему симпатий. Он меня сразу насторожил своим въедливым желанием сдружиться, сыскать компанию единственно для бесед и излияний. Таких людей невозможно лечить, мы, врачи, это прекрасно знаем. Там, где на водителя или крестьянина – на всё про всё, с диагностикой и предписаниями – уходит двадцать минут, на такого рефлектирующего типа тратится полдня. И это только начало, потому что после он начинает тебе звонить и справляться о назначении. Говорит вдруг, что вот, мол, он с другим доктором в Москве посоветовался и тот, видите ли, заронил у него сомнения в диагнозе… Но даже когда ты отправляешь его по матушке лечиться к этому лучшему эскулапу, он снова звонит тебе и просит прощения, и ты вновь обречен лечить его неисчерпаемые невротические страхи и фантазии. А когда он припирает тебя к стенке и ты готов уже разбить об него стул, он поднимает руки и опять просит прощения. И куда деваться, ты, конечно, скоро снова лишен бдительности ради милосердия.

– Вы не устали сегодня ригористом выступать? – спросил отец Евмений.

– Нет, не устал. Могу еще час, другой. Но до Фиделя Кастро мне далеко, это точно. А что?

– А то, что злословить уж полно. Недостоин наш Соломин ваших инвектив.

– Ах, оставьте свои православные сантименты, – Турчин поморщился. – Вам разве не ясно, что одна у нас теодицея: мир потому плох, что человеку его исправить положено… Мир менять надо, понимаете? Не сиднем сидеть, а пчелкой работать… А что до Соломина, то он с самого начала потряс тем, что мог рассказать первому встречному обо всем сразу. И об убогой своей жизни в городе, и о том, как он жаждет покоя и счастья, и о своей крале, которую называет женой, а я уверен, что она и не знает, что он ее так величает. Юные анархисты прозвали его Извините Ради Бога – так он всегда говорил, когда являлся каждый вечер на огонек; а у нас одна только мысль была после десяти кубометров раствора, замешанных и отлитых в опалубку, – поужинать и в спальник. И вот ты уже падаешь лицом в костерок, а он всё бу-бу-бу, и конца и края нет его рассказам про то, как он спекулировал, и про то, как пытался открыть филиал в Германии, но кончилось тем, что от страха перед полетом напился до положения риз, потерял документы между двумя аэропортами и его депортировали. И про то, как успешен был в привлечении клиентов: будто бы два министра Казахстана и один наш губернатор инкогнито, оказывается, давали деньги для его биржевых спекуляций. И о своем партнере-игроке повествовал: кажется, Сыщенко его… да, такая специальная, свистящая фамилия для проходимца. И я поддался, уверился в том, что он достоин жалости. Так всегда бывает, когда нам на пути попадаются личности, словно бы торгующие нашей жалостью; ведь нищие для того и существуют, чтобы продавать нам наше милосердие. Вот с такой пользой представился мне Извините Ради Бога, и я смирился с его существованием, но сейчас вынужден признать свою ошибку и потребовать вырвать его с корнем из нашего еще пока созидательного бытия.

– Яков Борисыч, остерегитесь искать… солому в глазу ближнего, – решился сказать Дубровин. – Так, кажется, отец Евмений, в Писании сказано?

– «Сучок в глазу брата твоего», от Матфея, седьмая глава, – поправил священник.

– Я свое бревно регулярно на растопку пускаю, вы обо мне не беспокойтесь, Владимир Семеныч, – сказал Турчин, – вы о себе позаботьтесь… Раз уж мы здесь затем оказались, чтобы построить то малое лучшее, что есть в широкой округе, мы не имеем права снимать с себя ответственность за происходящее. В ситуации самоуправления каждая личность в своем устремлении к благородному и умному сотрудничеству с другими индивидами обязана взять на себя смелость судьи и экзекутора. Соломин заслуживал снисхождения лишь до того момента, покуда существование его не угрожало здравому смыслу. Теперь же каждый из нас обязан принять участие в определении мер, которые бы обеспечили чистоту общественных ценностей.

– Да вы начетчик какой-то, – воскликнул Дубровин. – Вы замечательный доктор, специалист, которого я уважаю, но помилуйте! Сейчас я себя ощутил как на партсобрании – хоть никогда ни в партии, ни на собраниях не был, но, вас слушая, я там вдруг очутился: ба, да где я? Если следовать вашим рассуждениям, нужно не останавливаться после изгнания Соломина, необходимо сразу же за этим потребовать искоренения всех пьяниц, бомжей и особ, неизвестно на какие деньги отстроивших свои богатые дачи. Что с ними-то делать будете? В Москву обратно гнать?

– Не кипятитесь, Владимир Семеныч, лучше послушайте. Я здесь не за комиссара. Мне лично Соломин ничего особенно дурного не сделал, но в то же время во все времена гражданские республики имели практику остракизма – в том или ином виде. И я не понимаю, почему нам в нашей, смею надеяться, республике нельзя внедрить правоприменение.

– Да кто ж позволил вам судить?! – вышел из-за стола Дубровин. – Чудак-человек, что ж вы набросились на Соломина?

– А почему нет? Он не святоша и за одно только, что кажется мямлей, не заслуживает исключительного всепрощения. Что славного он сотворил в своей жизни? Вместо того чтобы получить высшее образование, он с юных лет становится торгашом. Потом вникает в скупку акций у физлиц – скупил, продал на бирже, скупил еще дешевле и продал еще дороже. В личных связях неразборчив, семьи не создал, смысла никакого не произвел. Знает только, что малюет и ездит по Европе, наслаждаясь своим собственным образом барина и романтического художника. Теперь же, видите ли, влюбился и грозит свою любовь раздуть до огромного пожара, который рано или поздно охватит не только дачные окрестности, но и нас самих.

– Да откуда вам знать? – буркнул Дубровин, снова садясь с еще одной бутылкой пива, которую достал из холодильника. – Довольно судачить о пустом. На правах старшего я прекращаю разговор.

Турчин тщательно соскреб со сковородки остатки картошки – себе и священнику поровну. Дубровин пошире открыл окно, посмотрел вверх и вздохнул:

– Ишь, упустил – осы под карнизом гнездо налепили. Надо будет как-то их побороть. Швабру взять, что ли? Как бы не искусали. Яков Борисыч, одолжите ваш пчелиный шлем с забралом?

– Берите, – торжественно сказал Турчин.

Помолчали. Было слышно, как гаркает Капелкин и визжат и носятся в парке с водяными пистолетами дети.

– Любовь нельзя победить, ей нельзя сопротивляться, она всё равно окажется сильнее человека, – тихо произнес отец Евмений. – Но не каждого человека она посещает.

– Извините ради Бога, о какой любви может идти речь в случае Соломина? Разве можно это постыдное чувство, унижающее и субъект его, и объект, отнести к этой высокой категории? Не смешите кур, святой отец.

– Даже ненависть есть любовь в том смысле, что она не что иное, как сильная нехватка любви, – сказал священник.

– Хорошо, отложим путаницу в терминах. Вы порицаете меня за намерение сделать из Соломина человека. Но отчего вы против трудотерапии? Я согласился бы его принять с повинной в качестве санитара. Пусть хотя бы месяц-другой попротирает пролежни и повыносит утки, пусть потаскает на себе дурно пахнущих старух – вот тогда я готов смириться с его претензиями на высокую и справедливую жизнь. Уверен, после этого он отучится от коронного своего безразличия, с каким встречает любое общее начинание. Благотворительность, видите ли, для него – составляющая моды: мол, жертвование нынче есть причуда богатеев, а не нравственное движение человеческого естества. Если вы хотите отпугнуть Соломина, достаточно завести разговор об общественной пользе, о преобразованиях, которым следует подвергнуть социум для его же блага. Но если вдруг среди вас окажутся любители ложных смыслов и заведут, как у них водится, разговор о природе любви, то пиши пропало, Соломина тогда от костра и беседы за уши не оттащишь. Особенно его волнует вопрос, испытывают ли животные любовь. И ежели в разговоре о социальных насекомых упомянуть исследования о том, претерпевает ли трутень или матка оргазм во время оплодотворения и как вообще механизм наслаждения регулирует партеногенез, непорочное, так сказать, зачатие, – тут уж он примет живейшее участие. А Левитан? Признайтесь, ведь и вы уже едва сдерживаетесь, когда он заводит речь о пейзаже, о личности Левитана, о его возлюбленных, был ли художник душевнобольным или не был… «Какое продолжение приобрело бы его творчество, если бы он не погиб так рано!» А сколько мучений пришлось мне однажды принять, когда он повествовал о пейзаже как об одном из двух способов «взглянуть в лицо Всевышнему»!

– А второй способ какой? – вдруг спросил Дубровин.

– Посмотреть в лицо человеку, – ответил за Турчина священник и, помолчав, добавил: – А мне кажется, Яков Борисович потому так озабочен судьбой Екатерины, что небезразличен к ней…

– С чего это вы взяли?.. – вскинулся Турчин, покраснел и отвернулся к окну.

XV

– Как вы можете, батюшка, с таким образованием верить в мироточивые иконы и изгнание бесов? Читали вы ту книжку Соловьева, что я вам дал?

– «Три разговора»? Нет, каюсь, грешный, не дошли глаза.

– Так я и думал. А вы почитайте, почитайте, прибавьте себе здравого смысла. Вот вы слушаете меня, слушаете, а потом едете в Оптину пустынь и докладываете обо мне своему духовнику, который запрещает вам читать мои книжки.

Отец Евмений в ответ только смеялся, качая головой:

– Строго меня судите, Яков Борисович… Я человек невеликий, мое дело – служить, а служаке думать не полагается. Если служака думать будет, ему или некогда будет исполнять, или обязательно что-нибудь не то исполнит. Ведь когда вы едете на велосипеде, не задумываетесь же о том, почему не падаете? А стоит только озадачиться физическими причинами вашего равновесия, как тут же сверзитесь с седла…

– Знаете, отец святой, вы мне снова Соломина напоминаете. Не пейте из этого копытца, говорю же вам! Вы точно, как он, твердите: моя хата с краю. Не учитесь плохому у этого изнеженного, порочного субъекта, – продолжал Турчин; священник, потупившись, улыбался и иногда взглядывал ему в лицо. – Распространенный тип, образец личностей, разрушивших великую страну ради красивой паразитической жизни. Кто, как не они, пустил по миру основную массу населения? Благодаря своей трусливой эгоистичности они пролили реки крови, опустошили страну, уморили миллионы людей.

Отец Евмений снова хмыкнул и замотал головой, улыбаясь. Он понимал, что соучаствует в злословии. Турчин прозвал Соломина «швейцаром», потому что тот часто вздыхал о красоте здешних мест, прославляя их: «Ах, совершенная у нас тут Швейцария! Ну, просто Шварцвальд…»

– Хватит веселиться, Остудин, – сказал Турчин, – прекратите юродствовать, наконец. Я рубля не дам за Соломина как личность. Он уже в зените взрослости, теперь только стареть, а всё никак не образумится. Завел себе молодуху, разврат принимает за эстетство и любовь, а у самого мозг давно высох, как грудь состарившейся красавицы.

Священник опять крякнул. Турчин поморщился.

– Да и пускай бы потихоньку загибался, никому не мешая, но я считаю, что за его стремлением к спокойному благополучию скрывается низкий сорт поведения, умственный вирус, который действует на окружающую человеческую среду подобно влаге, вызывающей ржавчину. В самой влаге, может быть, и нет ничего вредного, но, попадая в простое общество, Соломин подменяет собой подлинное лицо честного человека. Чему может научиться народ, глядя на этого празднующего беззаботность субъекта? Что народ способен подумать о тех, кто населяет нашу столицу? Вам он не рассказывал, как добыл деньги, на которые сейчас живет?

– Право, Яша, зачем судачить? – встрепенулся Дубровин. – Он же деньги эти не украл, он их заработал.

– Да ладно! Ты говоришь, заработал? Раздувал биржевой пузырь и занимался лакейским делом: на чужие, сомнительного происхождения деньги спекулировал акциями и получал с этого процент. Но недолго наш швейцар праздновал удачу. Его соратник оказался тайным игроком, этаким Германном. Он всё это время тоже играл значительной долей капитала на бирже, но втихую. Недолго веревочка вилась, и этот Сыщ – Сыщенко – спустил совместно нажитые чаевые и наделал долгов. Скоро к ним вместо старой графини явилась прокуратура. Сыщенко загремел в Бутырку, а наш неудачник явился к нам в Чаусово, потому что перетрусил еще много раньше и наделал заначек, на всякий пожарный случай. Но здесь-то никто не знает о его ничтожности. Здесь он проходит как помещик, честный и работящий первопроходец, спустившийся в провинциальную темень с целью вдохнуть в нее новую жизнь. Покоритель целины. Исследователь безжизненных просторов. С виду он ничем не отличается от других добропорядочных дачников, среди которых тунеядцев тоже хватает, но на деле это такой же никчемный, увы, человеческий феномен, с той же пустотной природой, как вся эта его биржа и подобные ей институты – злокачественные опухоли современного общества…

– Я не знаю, Яша, чего ты от него хочешь, – сказал Дубровин. – Он славный малый и рисует хорошие картины. Художник – такой же человек. Если следовать твоей логике, то придется всю богему извести. А ведь эта безвестная культура – чернозем цивилизации. Без работы этих художников, без их, можно сказать, подвига – ибо кто согласится за корку хлеба без какой-либо гарантии на успех беспрестанно находиться под пятой призвания, подвергаться нервозной зависти, быть мученически недовольным собой и страдать от неверия в свое дело, – без них не было бы Леонардо, Микеланджело, Бродского, Мандельштама…

– Достаточно! Что ты городишь? Какой из него Микеланджело? Какой Мандельштам? Он и акварельку-то складно намалевать не способен. Ему уж поздно учиться, о Боге пора думать, а то, чем он занимается – поисками каких-то особенных пейзажей, неких ликов Софии, – всё это мистицизм и белиберда. Пейзаж нынче, с развитием фотографии, вообще не имеет смысла. Да он дурит и себя, и вас… Шварцвальд! Швейцария! А вы все уши развесили… Шварцвальд-то к тому же в Германии. Но главное – он вводит в заблуждение народ, который, вместо того чтобы прихлопнуть его, как муху, напротив, любуется ее изумрудной спинкой. Я слышал сегодня в магазине, как продавщицы судачили о нем; можно подумать, Сезанн у нас поселился. К тому же его краля своим поведением родит в народе жалость к нему. Шляется по всему городу, а про него шепчут: святой!

– Яков, я тебя попрошу! – Дубровин стукнул по краю стола ладонью. – Прекрати злословить…

Отец Евмений закивал, но не отрываясь смотрел Турчину в лицо, словно читал по губам.

– Вот и вы его, Владимир Семенович, жалеете… Поймите, я не злорадствую. Я холоден как лед. Чем скорей такой тип – шлак времени – сгинет, тем чище станет наша многострадальная земля. Он как консервная банка в лесу – скоро ее ржа съест, а пока обрезаться можно. Немудрено, что ему сочувствуют: он и рубаха-парень, и денег одолжить не откажет, он озабочен начинаниями, привлекает средства в благотворительный фонд… Но я не считаю, что мы ему чем-то обязаны, наверняка он не забывает стричь купоны со своей сестрицы при каждом переводе. Он же привык комиссионерствовать, у него это в крови, как у прирожденного посредника.

– Замолчи! Замолчи! – замахал Дубровин руками и почему-то оглянулся на дверь. – Как смеешь говорить так зло о человеке, каков бы он ни был? Не пойман – не вор. Да и если б был с его стороны какой-то тайный умысел, не наше дело лезть в семейные отношения…

– Что ж, и овцы целы, и волки сыты, – хладнокровно произнес Турчин. – Как прочен пьедестал нашего швейцара и швейцарца! Он прекрасный симулянт, актерский тип, слывет за бессребреника, страдальца-художника. Между тем он и не догадывается, что́ есть настоящее искусство, что́ есть милосердие и честная жизнь. Только всё восклицает: «Надо спасать провинцию! Необходимо оживить прекрасные пустоши! Пейзаж есть национальное достояние! Нужно построить посреди этой красоты светлый город, населить его прекрасными людьми!» А где найти прекрасных людей? Можно подумать, этот деятель уже успел потрудиться на благо человечества достаточно, чтобы теперь внедрять свой опыт в пустырь провинции. Он, видите ли, следует заветам Руссо, Толстого… А сам-то поди никого из них и не читал, только наслышан от других…

– Петя начитан не хуже вашего, Яков Борисович! – вклинился Дубровин, ни на миг не забывая о своей роли адвоката Соломина. – Он ваших анархистов назубок знает.

– Знать-то он знает, а вот толку с его начетничества чуть. Да и не верю я… И сколько презрения в его суждениях о вещах, ради понимания которых он за всю жизнь не напряг ни одной извилины! Бродский, видите ли, для него – политическая функция Нобелевского комитета. Цветаева просто истеричка. Тернер, понимаете ли, намеренно использовал туман в своих картинах, чтобы покрыть недостатки в изобразительности многозначностью образа. И вы слушаете Соломина, вы им умиляетесь, хотя он и ластика тернеровского не стоит. Он создал вокруг себя карманный личный мирок со своими удобными ценностями, пренебрегает авторитетами только ради сокрытия собственного убожества, ради утоления умственного хамства, которое позволяет ему мнить о себе много значительного, позволяет ложиться спать без тени сомнения, смирения и скромности, а наутро бежать на реку и снова малевать берега, облака и реку, стоя в какой-то особенной, одному ему понятной точке, считая, что мир погибнет без этой его мазни.

– Я не понимаю тебя, Яша, ты придираешься к нему, – сказал Дубровин, вытянув губами полрюмки и глядя теперь на Турчина увлажненными под очками глазами. – У него бессонница! Откуда ты взял, что он такой троглодит? Художнику полагается иметь свое мнение обо всем, иметь свое личное видение мира. Без этого невозможно, и тот риск, что он берет на себя, вынося суждение о разных вещах, должен оправдывать его и вызывать уважение. Мне лично он не кажется зловредным. Мне вообще никто зловредным не кажется. Каждый человек несчастен по-своему и заслуживает жалости…

– Достаточно! – перебил молодой доктор. – С твоей философией можно сразу идти на кладбище, копать себе могилу и жить в ней, как в землянке, отринув будущее. Ты говоришь: ему полагается иметь свое собственное мнение. А когда он утверждает, что Шекспир его интересует более, чем кто-либо из его близких, из людей вообще, мне хочется перерезать ему горло. Что хорошего он привнес в этот мир? Он даже дом свой достроить не может – пятый год ковыряется, и это показатель того, как он относится ко всему; баба его в загуле, художество – греза, мечта… Все благие намерения ведут его в отхожее место. Зато когда речь заходит о том, чтобы сгонять в Москву за денежкой, – он тут как тут, первый помощник.

– Что ж ты такой зловредный, Яков, – махнул рукой Дубровин. – Ты и слона за одни его размеры засудишь…

– Нет, Владимир Семеныч, как его ни выгораживай, ты только вредишь ему. Вместо того чтобы назвать его картинки мазней и прямо объяснить несбыточность его художественных устремлений, ты потакаешь его упорству, разглагольствуешь с ним о живописи, вы читаете друг другу стихи…

– Ну, положим его картины не выдаются из ряда, но в них есть душа, если для тебя это слово обладает смыслом… – возразил Дубровин.

– Душа? – вопросил Турчин. – Для меня душа человека – труд человека… Вместо того чтобы внушить ему, что он должен прогнать свою сожительницу, ты входишь в подробности его пустых страданий, разделяешь с ним чувственную ахинею, о которой он тебе здесь повествует часами: «Люблю! Хочу!» Могу себе представить, как это гадко. У меня с юности привычка: когда знакомлюсь с человеком, я пробую представить, какое выражение на его лице могло бы быть во время занятия любовью. И если у меня это получается, значит, передо мной прямой и честный человек, отношения с которым у меня будут превосходные. А если нет, то с этим человеком у меня никогда не возникнет контакта. Глядя на Соломина, я без смеха не могу представить его за рулем автомобиля, не то что на бабе…

Отец Евмений осуждающе крякнул, а Дубровин снял очки и принялся ожесточенно тереть их салфеткой. Обезоруженные его глаза смотрели слеповато.

– А вот если бы вы, святой отец, вместо снисхождения потребовали от него, хоть на исповеди, обеззаразить, дезинфицировать нашу местность… Нам еще этого здесь не хватало – наркомании и разврата…

– Да что такое ты говоришь? – закричал Дубровин. – Эта девушка давно бросила употреблять отраву. Как ты смеешь!..

– Бросьте, Владимир Семенович, вы же медик, мы с вами понимаем, что наркоманы бывшими не бывают. Мне один такой пользователь, знаете, как описывал действие героина? Он сказал: «Представь, что твой давно умерший горячо любимый отец крепко прижимает тебя к себе, к самому сердцу…» Помяните мое слово – она сорвется, если уже не сорвалась, и приведет в наш благословенный край чуму.

Хорошо, здешние наркоманы уже вымерли все, но теперь с ней новая волна хлынет. И пока не поздно, требуется компанию эту, маляра и ведьму, обезвредить.

– Что ты несешь?! – пробормотал Дубровин. – Отец Евмений, гляньте-ка на него! Да ты, Яков, с катушек слетел!

– Я не знаю еще, как именно это осуществить. Но было бы логично потребовать от него продать дом и отбыть восвояси. Я не знаю, возможно ли в его случае перевоспитание? Как вы думаете, святой отец, вы сможете выгнать из него беса глупости и чванства?

– Человека нельзя исправить, пока он сам того не захочет, – сказал священник. – Вы стараетесь исправить жизнь отрицанием. Болезнь сустава не лечат с помощью ампутации… Да и горячность ваша говорит больше о вашей симпатии, чем об истинном положении…

– Уж позвольте мне свои симпатии оставить при себе. Я предельно объективен.

– Чайку еще? – спохватился Дубровин, протягивая священнику через стол чайник; отец Евмений подал чашку навстречу. – А ты, Яков, вместо того чтобы помочь человеку, требуешь от него сгинуть!

– Уехать ему было бы лучше. Чемодан, вокзал, Париж… Он же любит по Европе кататься. А ей – взять метлу и улететь.

Отец Евмений не сдержал улыбки и перекрестился, глядя на Дубровина, который стоял, качаясь из стороны в сторону, похоже, не соображая, куда поставить горячий чайник.

– Перестанем, Владимир Семенович, ты прав, довольно об этом, – сказал Турчин. – Но помни: смех, порожденный сатирой, облегчает, но не избавляет. Милосердие никто не отменял, но нынче очевидна необходимость рождения и развития нового антропологического типа, способного на сверхъестественную, еще не виданную жертву…

– Давно ли Ницше читали, Яков Борисыч? – осведомился яростно Дубровин.

– Ницше здесь ни при чем. Я говорю о новом типе святости, о новом типе сверхгероя, который сейчас, как никогда, становится востребован человечеством – из-за безысходности. В общем-то, это и есть признак мессианской эры, когда создание нового человеческого типа оказывается необходимым условием выживания цивилизации…

– Вы свою анархическую агитацию бросьте! – сказал Дубровин. – Грош цена вашим бесчеловечным теориям! Выеденное яйцо и то дороже стоит. Скажу вам вот что: вы прекрасный врач и развитая личность, но вас отравил Чаусов. Да, лично Григорий Николаевич! Я не знаю, как это приключилось и почему сам Чаусов никогда не договаривался до подобных дерзостей, но и он бы, я уверен, остерег вас от избыточных интерпретаций своего учения.

Дубровин ценил память о Чаусове, сам участвовал в ее увековечении и был убежден, что только сила личности этого ученого, только его созидательное могущество могли обеспечить столь долгую жизнь кормящей их всех усадьбы, которая уцелела и в революцию, и в войну, и в перестройку. Но доктор считал, что не следует допускать культа, и радовался, когда в скорописи добытых ими в РГАЛИ дневников Чаусова, которые были посвящены в основном делам хозяйственным, состояли из однообразных ежедневных распорядков и которые кропотливо расшифровывал Турчин, мелькала какая-нибудь черта, очеловечивавшая образ ученого. Особенно нравилось ему высказывание Чаусова о Сталине, которое появилось в записях 1950 года после замечания о том, что «кажется, калужские больницы очистились от лучших работников»: «Надоел этот тараканище хуже сраной жопы».

– Надоели вы мне, Яков Борисович, хуже этой самой… ну, сами знаете чего… – замялся Дубровин. – Пойдемте на веранду, я буду курить.

Священник подхватил чашку и блюдце с вареньем и первым устроился на веранде с распахнутыми на три стороны окнами у огромного стола, на котором они с Турчиным иногда играли в пинг-понг, вместо сетки поставив книги. Дубровин замял табаку в нечищеную трубку и наскоро жадно раскурил. Было очень жарко. Тюль на окнах висел безжизненно. Кузнечики оглушительно стрекотали на футбольном поле, на котором перед вытоптанными проплешинами стояли ворота с обрывками сетки. Турчин взглянул на термометр и произнес: «Тридцать два градуса!» – «Нажарило солнышко, неделю дождя не было», – отозвался Дубровин. Турчин дернул за веревочку, привязанную к языку висевшего над крыльцом судового колокола, привезенного Чаусовым из заполярной экспедиции. Священник доскреб ложечкой варенье, перевернул чашку вверх дном на блюдце и отер пот со лба. Звук колокола утих. Откинувшись на спинку стула, отец Евмений с наслаждением вдохнул косичку табачного дыма, дотянувшуюся к нему от Дубровина («Эх, восьмой год как бросил, а до сих пор курить охота…»), и всмотрелся в царившее в проеме двери полуденное небо. Особенная, свойственная только здешней атмосфере лазурь, над тайной которой бился Соломин, нависала над склоном, ведущим в долину Весьегожска, над крышами сараев, над плетнями, яблоневыми садами, за которыми тянулось поле, пересеченное электрическими столбами с сидящими кое-где у изоляторов коршунами; жаворонок над полем далеко-далеко, едва видно, взлетал и опадал «свечкой». Батюшка запел вполголоса, со сдержанной силой, светлей, чем он делал это на службе: «Не для меня придет весна, не для меня Дон разольется…», но Турчин вскинул на него взгляд, и отец Евмений осекся; это была у него единственная на все случаи жизни песня, которую он затягивал непременно и когда хорошо выпивал, и когда желал выразить что-то невыразимое.

Дубровин тоже сделал ему выговор:

– Не дай Бог, а вдруг и в самом деле не для вас, батюшка. Довольно уж песнопений этих унылых, с девичьими сердцами и прочим…

– Да чего уж! Если смерти бояться, так на жизнь силушки не хватит, – отвечал отец Евмений.

– Вам, святой отец, еще попадью искать и детушек рожать.

– Я монах, Яков Борисыч, вы запамятовали.

– Да бросьте вы свое монашество, одна глупость окаянная, а не служение. Неумно, святой отец, противостоять природе и упорствовать в воздержании. Вот вы попробуйте не работать рукой, если она у вас есть и здоровая. Пусть месяц она у вас плетью повисит, может, тогда образумитесь.

Дубровин подхватился в кухню ответить на телефонный звонок, вернулся и теперь лег на высокую кушетку, откуда ему открывалась сразу во всех окнах веранды полевая даль и ширь. В хозяйстве Капелкина оглушительно замычала корова. Дети вышли на поле с мячом. Дубровин засвистел погасшей трубкой. Он дотянулся и взял с этажерки толстую монографию по сахарному диабету; перелистал, нашел закладку – скоро книга опустилась раскрытыми страницами на его грудь, веки слиплись. Разговаривать не хотелось, и Турчин сошел с крыльца, а за ним спустился отец Евмений.

– Вы куда? Снова кузнечиков для голавлей ловить?

– Да я уж по росе наловил сто штук. Сейчас их не очень-то поймаешь. До заутрени крылышки у них мокрые, их легко словить – далеко не упрыгают.

– Поедемте тогда в больницу, я вас стану обучать работе с эхокардиографом. Сердце вам ваше покажу, объясню, как оно работает. И научу кой-чему. Надо, святой отец, учиться пользу людям оказывать. Одной молитвой не обойтись.

– Оно и можно было бы, – сказал отец Евмений, – но я хочу с мальчиками мяч погонять, мы с ними позавчера славно отыграли. Вы бы, Яков Борисыч, дали мне книжку по вашему прибору, я хоть инструкцию для начала прочитаю. А то сразу на сердце глядеть предлагаете. Может, мне не по себе свои внутренности разглядывать.

– Да у вас от жары бред приключился, – сказал молодой доктор. – Вам ряса в футбол помешает… Или боитесь, что нет у вас сердца?

– Есть. Болит иногда потому что, – сказал священник и разгладил рясу на груди. – Затем и хочу дать мотору лечебную нагрузку.

– Это я одобряю. Заодно выясним, что у вас там болит и почему, – сказал молодой доктор. – Жду вас после шести. Надо наукой интересоваться, святой отец. Господь никогда наукой не брезговал.

XVI

Катя ехала на велосипеде купаться, а за нею на расстоянии шагов в четыреста крутил педали Соломин с биноклем на шее. Река и пляж уже были полны дачников и отдыхающих, которых привозили лодочники с противоположного берега, где в сосновом бору виднелись кирпичные корпуса санатория. Туристы, стоявшие с палатками у воды, раскладывали шезлонги и раздували вокруг закопченного чайника огонь, чтобы завтракать. Движение на реке уже было оживленным; сновали моторки, пронесся водный мотоцикл, и в сторону Калуги прошел двухпалубный «Матрос Сильвер», славившийся своими кутежами. Две девочки, увязнув по колено в песке, хлопали друг с дружкой в ладоши, приплясывали и бойко распевали английскую песенку.

Катя с завистью посмотрела на девочек и прикрыла ладонью глаза, сдерживая блеск солнца, отраженного в воде. Сквозь пальцы она разглядела вдалеке знакомый катер, уткнувшийся в мелководье; на носу его полулежал мужчина в темных очках.

Ноги вязли в песке, по нему и велосипед нельзя было вести – зарывалось переднее колесо, и Катя толкала его в седло, только придерживая руль. Учительница истории Ирина Владимировна с детективом в черно-золотой обложке и двухлитровой баклажкой пива сидела на песке под зонтом и смотрела на эрдельтерьера, который носился у воды, то и дело влетая на мелководье и взметывая радужные дуги брызг. Под левой лопаткой учительницы виднелся глубокий шрам, выглядевший еще ужасней, оттого что в него запала лямка бюстгальтера. Собака подбежала к хозяйке и отряхнулась, за что получила оплеуху.

Катя кивнула Ирине Владимировне.

Сегодня она проснулась в сносном настроении, которое вдруг стало стремительно портиться и переросло в беспокойство. Едва успела умыться, как снова внутри вырос стебель тупой боли. Теперь ей не хотелось завтракать, не хотелось прижаться к плечу Соломина щекой, она казалась себе самым ничтожным, недостойным внимания человеком. Умом жалела Соломина, понимала, в каком он находится положении, но собственная незаслуженная боль была так велика, что обращать внимание на боль другого она была не в состоянии. Утром Катя хотела сказать ему что-то приятное, приласкать, но ничего не смогла поделать с собой – буркнула «Привет» и вышла на крыльцо…

В парусиновых бриджах и сандалиях, в желтой майке с надписью “Are you well adjusted?”[35], она теперь спешила к катеру. Не сказав ни слова обернувшемуся к ней таможеннику, Катя закинула за борт велосипед. Таможенник перешел внутрь, удобней переставил его за поручни – на плече из-под рукава показалась густая татуировка. Катя закурила, отвернувшись, а он встал за руль, дал газ и по забурлившему в кильватере потоку скользнул задним ходом на фарватер. Малым ходом миновал купающихся, и это было нестерпимо: слишком много глаз; наконец мотор взревел, она задохнулась встречным потоком ветра и, выбросив в воду окурок, беспокойно оглянулась на велосипед…

Минут через двадцать катер ткнулся в пустынный берег, оставив за двумя поворотами реки последнюю усадьбу и череду рыбацких стоянок. В тальнике закопошилась птица и, наконец освободившись от густых ветвей, взмыла с пронзительным криком, отводя угрозу от гнезда. Постепенно река успокоилась, и, пока таможенник вытряхивал из пакетика на стеклянный столик порошок, пока размешивал и разделял белую горку охотничьим ножом на две полоски, пока Катя вдыхала свою дозу с помощью прозрачного корпуса гелевой авторучки, пока прислушивалась к себе, мягко ослепленной покоем, пока смотрела с бессмысленной улыбкой на спутника, вдохнувшего со свистом свою порцию, несколько раз у берега ударила рыба. Потом таможенник расстегивал брюки, брал Катю за талию, стягивал с нее капри, и это было лишним, но ей было уже всё равно, и она смеялась в ответ на его прикосновения, которые становились всё более грубыми и даже болезненными, но она могла терпеть, так как в обмен на это у нее в переносье царило чувство неописуемой радости. Она пыталась это значение осознать, но снова никак не удавалось, и она перестала пытаться. И эта легкость, с какой она согласилась прекратить дознание, тоже вызывала у нее смех. Катя раскачивалась над бортом катера, и катер раскачивался, таможенник рычал, и она подумала, что опять вся будет в синяках. С ивняка на воду упала гусеница и поплыла, быстро-быстро извиваясь в ртутной выемке натянувшегося мениска, пока не появились у поверхности воды рыбьи губы, со второй попытки сцеловавшие ее с небес…

Теперь Кате снова было жаль Соломина и снова захотелось домой, чтобы поскорей донести до него это хорошее чувство, и таможенник, свирепевший сзади, уже не мешал ей, а, наоборот, понемногу становился источником наслаждения; только всё еще оставалась неясна первопричина хорошего ощущения, отчего оно возникло и развивается? И всё равно она вспоминала Соломина с благодарностью и была рада, что может испытывать эту благодарность; и ей даже захотелось всплакнуть, потому что в обычном состоянии она была неспособна на сострадание, мир представлялся безвкусным и опасным, как отдельный от нее хищный зверь, чьи лапы и клыки могли принадлежать кому угодно, даже Соломину, этому, в общем-то, доброму и безобидному человеку. И сейчас она могла наконец слышать запахи; она слышала запах речной воды и слышала запах таможенника – смесь крепкого табака, мужского одеколона, пота, псины; и она получала наслаждение только от того, что мир вдруг оказался насыщенным вкусами; и хоть зубы и губы ее иногда тыкались в деревянную обивку борта, она всё равно наслаждалась тем, что во рту оставался теперь различимый вкус крови и вкус кожи ее запястья, которое она закусывала с силой, чтобы не закричать.

После того как таможенник застонал и она освободилась от него, летучая легкость овладела всем ее телом. Она стянула с себя майку и кинулась за борт. Доплыла до бакена, развернулась и взяла наискосок, чтобы выгрести брассом против течения. Таможенник курил, подняв очки на брови, и теперь она отметила его крепкую фигуру, густые усы, напряженный загорелый бицепс и этот блеск карих масляных глаз, который разглядел и Соломин, прильнув к стволу ивы на том берегу и настроив бинокль…

Катер снова мягко прошелестел по песку, и снова мальчишки подбежали и встали перед ним, пожирая глазами его могучую и обтекаемую, как у касатки, форму. Катя выпрыгнула и, стоя по колено в воде, стала стягивать с поручней велосипед.

– Шевельнулся бы, что ли? – сказала она таможеннику.

Тот поднялся и помог ей.

– Завтра здесь, в десять? – спросила Катя, выводя велосипед из воды.

– Завтра пряников не будет. В пятницу вечером ко мне домой приходи.

– Сколько за понюшку возьмешь?

– Как обычно.

– А если нет?

– На нет и марафета нет.

– А все-таки?

Таможенник надел бейсболку и повернул ключ зажигания; мотор заурчал.

Катя повернулась и пошла по пляжу, порождая проистечение совершенства в мире, – грациозная, с плавными руками, вся тонкая и долгая, с густыми, еще мокрыми русыми волосами, собранными нефритовой заколкой, с золотыми скифскими кольцами в ушах в виде двух целующихся львов, отлитых по заказу Соломина в Пушкинском музее с подлинника из Сорочинского клада. Теперь она нравилась себе, и хотя мир и покой уже поблекли, она знала, что облегчение продлится еще часа два, и знание это питало ее беззаботность, которую хотелось куда-то направить, не дать пропасть даром. Ей уже не хотелось скорей увидеть Соломина – она боялась, что он легко разгадает причину ее хорошего настроения, и заранее стыдилась этого. Время растянулось и стало еще медленнее велосипеда, еле едущего по песку… Катя радовалась, что Соломин отправится в леса, он и раньше так делал, и расставание на три-четыре дня приятно ободряло обоих. Сейчас это было бы необходимой передышкой. Ей всегда было против шерсти от заботы Соломина, но так долго было плохо, что она замирала от любого человеческого прикосновения; когда губастый доктор в очках после осмотра погладил ее по голове, она заплакала: вспомнила, что последний раз ее гладила в детстве мать. Катя не чувствовала за собой вины из-за того, что не смогла соответствовать мечтам Соломина о полноценной совместной жизни, ради которой он так тратил душу, ради которой вы́ходил ее из ничтожности. Она испытывала благодарность, но что-то мешало преодолеть неприязнь, причину которой она искала и в прикусившей ее клыками хандре, и в самом Соломине. И нашла. Какая-нибудь развинченная гайка может запросто опрокинуть весь огромный, мощный и надежный механизм – Кате не нравилось, как Соломин пахнет. Он пах сбежавшим молоком и, кажется, красками, канифолью, что ли, и это перечеркивало его как любовника, останавливало влечение.

Пока она была на дне, пока не окрепла, ей не приходило в голову сопротивляться, поскольку не было воли; когда воля появилась, Катя готова была терпеть и стала учиться терпению. Но получалось из рук вон, и она затосковала. Промаялась всё лето, и вдруг как будто что-то ударило ей в сердце, и она помчалась в Москву, чтобы подтвердить предчувствие: Зеленый умер. Она удивилась себе: проплакала день напролет; а погибни Зеленый, когда они жили-были вместе, в ней ничего б не шелохнулось. Она шла по Крымскому мосту и вспоминала, как одно лето они часто ночевали на том берегу, в парке, на скамьях, как осенью прикармливали на балконе и ловили в силки голубей, как в зоомагазине, где не было сканеров на выходе, запихивали в рукава консервы с кошачьим кормом (Зеленый считал, что «Фрискис» вкусней шпротного паштета). С тех пор она будто выросла до неба – так оторвалась и измельчала действительность. Будущее время исчезло, настоящее стало невыносимым. Наконец Соломин перестал говорить о женитьбе, и ей полегчало. Но слабый инстинкт самосохранения предупреждал ее от возврата в прошлое – снова застрять в притоне, превратиться в животное… Беспокойство росло, и она ездила в Москву, не находила там себе места и возвращалась к Соломину, где была обречена. Однажды снова кинулась в Москву, но передумала и сошла, едва автобус отъехал от Весьегожска. Черный кубический джип, переваливаясь на грунтовке, поравнялся с ней и не стал обгонять; стекло опустилось, и Калинин посмотрел на нее поверх черных очков. На заднем сиденье раскачивалась овчарка с высунутым языком и стоячими ушами. Через десять шагов она взялась за ручку дверцы. «Собачка не укусит?» – «Скорей я тебя укушу». – «Смотри, зубы обломаешь», – отвечала Катя, взлетая с подножки на сиденье.

С появлением Калинина, немногословного таможенного офицера, любившего одиночество, марафет, пение канареек и рыбалку, у нее отпала нужда занимать деньги у Дубровина без ведома Соломина. Добрый доктор одалживал охотно, но проклятый Турчин не давал ей прохода. Теперь у Кати началась другая жизнь. Хотя она понимала, что это первый шаг в пропасть, но ей было всё равно. В глубине души она мучилась из-за Соломина, и чувство жалости иногда жгло ее, еще более усугубляя ту решительность, с которой она отвергала его. Вспомнив об этом, Катя закусила губу и сдалась песку, поглощавшему шаг, засыпавшему колеса, – бросила велосипед и села у воды. Она не думала о течении жизни, не думала о будущем, в котором всё так же сумбурно царил Соломин, то опечаленный и отчаявшийся из-за чего-то ей неведомого, то натужно воодушевленный, решительно шагающий в соломенной шляпе на затылке, с рюкзаком за плечами и мольбертом через плечо. По утрам ей не хотелось открывать глаза, и она берегла сонливость, ибо знала: когда завеса сна спадет окончательно, тяжелая хмурость одолеет всё тело, такая больная тяжесть, что гнетет сильней любой физической боли, и через час она будет согласна отдохнуть в аду… И хорошо, если это были выходные, потому что тогда она отправлялась к Калинину – в условленное место на реку или к нему в дом, где распевали канарейки и оглушительно лаяла овчарка, покрывая скрип кровати и ее собственное разгоряченное дыхание.

Люди на пляже, вопли детей, барахтающихся на мелководье, отвлекли ее от ожидания пустого дня, подавленного вечера и безвестной ночи. К ней из воды выбежал эрдельтерьер и схватил сброшенную босоножку зубами. Она не стала за ним гоняться, босоножку принесла ей хозяйка пса и плюхнулась рядом на песок. Учительница с мужем утром собирались на пляж, но мужнин дружок свистнул в окно и увел помогать менять сцепление на автомобиле. Теперь она была уже навеселе, и ей хотелось с кем-нибудь поболтать.

Ирина Владимировна была единственной из учителей, кто не боялся Турчина. Он заявился однажды в школу с негласной инспекцией – попросился присутствовать на уроке, и она позволила. После урока он передал ей несколько листков – список ошибок, допущенных авторами учебника для восьмого класса. Взглянув на листки, она взяла указку и, орудуя ею, как шпажкой, выгнала Турчина из класса. Больше он к ней не являлся, но писал гневные эпистолы в районо, пока оттуда не пришел сигнал, и Капелкину пришлось анархиста утихомирить.

Ирина Владимировна была бездетная пятидесятилетняя особа, грузная, в старомодных очках-бабочках с сильными линзами, несколько развязная и грубоватая, но знавшая всего «Евгения Онегина» наизусть. Благодаря этому она обладала статусом легендарности и неприкосновенности. Турчин язвил, что можно и попугая заставить выучить «Илиаду», но в школьной среде хорошая память считалась признаком высокого интеллекта. Ирина Владимировна была замужем за Пашкой-космонавтом, фрезеровщиком шестого разряда, который в советские времена работал на секретном подземном заводе под Калугой, где изготавливалась космическая техника. Сейчас он был нарасхват среди дачников как лучший работник – монтажник, строитель, плотник и столяр; жена гордилась мужем, ходившим на работу с инструментами, изготовленными им самим из неучтенного титана, из которого он когда-то выделывал фрезой детали спутниковых агрегатов (невесомый гвоздодер производил особенное впечатление).

Ирина Владимировна налила в пластиковый стакан пива, Катя кивнула и взяла.

– Чего не купаешься? – приветливо спросила учительница, допив свою порцию.

– Я уже поплавала; хотя еще охота, – сказала Катя, пробуя дешевое пиво и морщась от теплого дрожжевого духа. – С утра парит…

– Космонавт мой вчера на рыбалке был, температуру воды мерил – двадцать девять градусов. Говорит, рыба вся сварилась, река – уха. Пойду сейчас проверю.

«Как бы не потонула с таким балластом», – подумала Катя, поглядев на опустевшую баклажку.

Короткое тело учительницы было почти без шеи, на него было жалко смотреть. Катя подтянула колени, когда мимо, пританцовывая, пробежали девочки, и вздохнула: «Отчего же Господь так медленно убивает человека?»

– У Соломина мастерская дожидается вашего космонавта, – сказала Катя. – Брус во дворе лежит, до зимы использовать надо. Скоро Павел освободится?

– А я почем знаю? – настороженно хмыкнула Ирина Владимировна. – Как говорится, «теперь мила мне балалайка да пьяный топот трепака перед порогом кабака». Пьет, бездельник, пятый день. Хорошо хоть на рыбалку еще ходит. Сегодня тоже в гараж к дружку пошел, говорит, сцепление менять. Знаю я эти сцепления, пол-литра выжимной цилиндр… Пошли искупнемся!

Катя помедлила, но потом улыбнулась чему-то, встала и стала снимать с себя одежду – капри и майку, под которыми ничего не было; и, когда она это сделала, постепенно – сначала вокруг, затем всё шире и дальше, – весь пляж, казалось, замер, и только дети еще визжали и брызгались. С тихой улыбкой на губах, от бедра раскачивая стан, откинувшись назад, отчего сережки-кольца чуть замедлили качание, она шагнула в воду, и дети расступились, испугавшись, мальчишки-подростки застыли или нырнули от стыда, а Катя всё шла и шла, пока не свалилась в бочаг и, раздвигая течение брассом, поплыла на фарватер. Ирина Владимировна закрыла рот и, быстро-быстро мелькая пятками, кинулась в воду. За ней бросился эрдельтерьер, вытянул поверх воды голову и поплыл до самого буя, хотя раньше не осмеливался отдаляться от берега больше чем на несколько саженей.

Катя уже развернулась и, поравнявшись с учительницей, сказала:

– Соломин затеял использовать для строительства мастерской остатки векового сруба, что оставался на участке. Он желает оставить стропила, дверные косяки и ступеньки крыльца. Говорит, важно сохранить заклад от старого дома, для преемственности. Пусть Павел объяснит, может ли дерево столько служить.

– Отчего ж, смотря какая древесина, – отфыркиваясь, отвечала Ирина Владимировна. – В голодные времена, когда еще карточки были, Пашка зарабатывал мореным дубом. Ездил на лодке вдоль и поперек реки и возил за собой якорек – искал топляки, потом ставил маяки и возвращался на дизеле с лебедкой. Такой мореный дуб шел по триста баксов за кубометр, потому что сносу ему нет, железо – и то скорей сгниет.

– Вот пусть Павел и посмотрит, какой дуб, годится или нет.

– А ты девка, я гляжу, не промах. Скиданула всё да пошла вперед грудями. От молодца́, наша школа! – засмеялась учительница. – Ты скажи, подруга, таможня у нас славно работа́ет?

Обратно на пляж Катя застеснялась выходить и отплыла подальше в тальник, куда принесла ей одежду Ирина Владимировна; эрдельтерьер притащил босоножки.

– А твой – он банкир в Москве? – спрашивала по дороге в Чаусово Ирина Владимировна, любуясь Катей, понимая, что Катя – музейное зрелище, что такую красоту она еще долго не увидит вблизи.

– Он был финансистом. Теперь художник. Картины рисует. Ищет здесь такие места, где Левитан рисовал. И сам оттуда пейзаж точно такой пишет.

– Чего надумал! – удивлялась учительница.

Вдруг в кустах что-то зашуршало, и Катя прижала к себе велосипед. Послышался детский шепот: «Ребзя, глянь! Вон! Вон! Голая идет!»

– А ну марш отсюда, – командным голосом громыхнула учительница, и эрдельтерьер кинулся в кусты. Мальчишки с визгом брызнули врассыпную.

– Ах, милая, детство теперь становится всё короче; они перестают быть детьми раньше, чем перестраиваются физиологически, – вздыхала Ирина Владимировна, кивками отвечая на приветствия группы девочек-старшеклассниц.

– Жизнь вообще коротка, – сказал Катя. – И в этом ее главное преимущество.

– Спорить не буду. Иногда кажется, так давно не получала ни от чего удовольствия, что даже раза два-три чихнешь – и уже счастье, будто снова полюбила.

– А я хочу стать собакой. Как песика вашего зовут?

– Принц, – сказала Ирина Владимировна, и эрдельтерьер, услышав свое имя, посмотрел на хозяйку. – Он у меня лохматый, на варежки и носки я его отращивала, пора бы уж вычесать.

Катя обернулась на реку и увидела, как лодка таможенника пронеслась по плесу и скрылась за излучиной. И ей вдруг захотелось бежать на берег, кричать и звать Калинина, чтобы он взял ее с собой куда-нибудь – далеко-далеко по реке, из Оки в Волгу, по Волге в Каспий, куда-нибудь в Персию, Индию, чтобы позабыть себя, позабыть всех, кого знала, провалиться в солнечное забытье. И что-то на самом краю сознания мерцало в ней, крохотное белое пятнышко – не то звездная дыра в полотне ночи, не то маяк, который она когда-то видела в Ялте в детстве, не то она сама – девочка в белом платье и с бантами, бегущая по набережной, – но это пятнышко тревожно сообщало ей, что побег невозможен, что она дрянное, ничтожное существо, недостойное ни забытья, ни жизни…

Ирина Владимировна позвала новую подругу в гости, на рюмку клюковки.

– Космонавт, поди, еще сцепление прокачивает, так что посидим в безопасности и покое, – сказала она. – А я тем временем черта подстригу.

– Клюковка, говорите? – очнулась от мыслей Катя. – Пойдемте, распробуем вашу клюковку.

Они вошли в дом, и Ирина Владимировна накормила Катю чем Бог послал, а послал он ветчины, вареников, малосольной семги и моченых ягод терновника; потом учительница показала ей прошлогодние фотографии и рассказала, как они с Павлом ездили в Турцию, и какие турки приставучие, шагу без мужа ступить не могла, и как ей понравился один кальянщик, а Павел приревновал и не давал ей житья две ночи… А вот поездка в Пушкинские Горы, вот памятник зайцу, который перебежал Пушкину дорогу; а вот она с директором музея, который показывал ее всем знакомым ученым и академикам, рекомендуя как сказительницу «Евгения Онегина», и какой у нее был успех; а вот свадебные фотографии…

Но тут Катю охватил приступ ненависти к этой коренастой, хваткой, хотя, в общем-то, добродушной женщине; от гнева потемнело в глазах, и она едва сдержалась, чтобы не разбить пиалу с терном о лоб учительницы. Отдышавшись от приступа, несколько мгновений она не могла прийти в себя, глядя в упор на остановившуюся на полуслове Ирину Владимировну; потом хрипло проговорила:

– А где в Калуге аборт по секрету можно сделать?

– В Туле лучше, в Калуге по секрету нельзя, наша область; в Туле у меня сестра живет, муниципалка, она насоветует, – выпалила не моргнув глазом учительница.

XVII

В свободное от приема больных время Турчин читал, программировал – совершенствовал структуру базы данных пациентов – или пополнял ее по результатам дневного приема, навещал больных в палатах, продолжал возиться в реанимационной.

В щитовом его домике едва можно было протиснуться меж баррикад, составленных из книг, и гости, попрощавшись, пятились до дверей, боясь оказаться засыпанными при неосторожном движении. Кухня служила Турчину рабочим местом и содержала кроме плиты и шкафчиков два ноутбука и стационарный компьютер с дисплеем шире единственного узкого окна. Машины эти были соединены между собой и с еще одним ноутбуком, в спальне, в сеть, которую Турчин использовал сам и предоставлял для нужд одной научной ассоциации (с центром в Калифорнийском технологическом университете), что занималась параллельными вычислениями большой сложности.

Связав множество пользовательских мощностей в одну сеть посредством Интернета, эта ассоциация обрабатывала сигналы, поступавшие с нескольких радиотелескопов, – разбросанные по планете, они регистрировали электромагнитное дыхание Вселенной. Турчин рассказывал о дешифровке отцу Евмению и шутил, что пытается услышать с помощью компьютеров Бога.

– Достижения современной цивилизации дают нам вполне целостную картину мира, – говорил Турчин, разливая чай и доставая с полки миску с янтарным ломтем медовых сот. – Вычислительные науки, теория познания, теория эволюции и квантовая физика составляют фундамент знаний о Вселенной, и ни одну из этих наук невозможно полно понять без знания остальных трех. Новейшие достижения квантовых вычислений, на основе которых создан криптологический алгоритм, дешифрующий на этих машинах сигналы из космоса, – хороший пример связи между квантовой теорией и теорией вычислений. Так вот, четыре эти теории подсказывают нам, что подлинная Вселенная состоит из множества Вселенных. Физические законы для всего множества миров одни, а в каждом отдельном случае действует их аппроксимация. Примерно как права человека существуют для всех, а в каждой отдельной стране они реализуются по-разному. Математический образ множественного мироздания предъявляется квантовой теорией, но сама Вселенная и все объекты в ней просты, классичны, то есть всё содержимое мира можно измерить и описать числами. Это противоречит квантовой концепции, согласно которой невозможно судить обо всех параметрах объекта сразу. И чтобы объединить классическую и квантовую физику в одной структуре множества вселенных, необходимо рассматривать весь мир как классическое собрание, собор, где существует набор миров, наличие которых определяет вероятностный характер, размягчает детерминизм.

– Я уже не спрашиваю вас, где же Бог в этом рассуждении, вы всё равно мне не ответите, – улыбнулся отец Евмений.

– Кто же тогда всё это придумал, как не Бог? – пожал плечами Турчин. – Вы только вдумайтесь! Лейбниц писал, что мы живем в лучшем из возможных миров. Современная наука же утверждает, что наш мир не просто лучший – он не-воз-мож-ный. Вот пример. Всей неописуемо сложной и продуманной структурой живой клетки управляют всего три параметра: отношение масс протона и нейтрона, протона и электрона и постоянная слабого взаимодействия. Но как с помощью только трех вожжей удержать в беспрекословном подчинении табун из мириадов лошадей? Ведь непостижимо! И никакая эволюция никогда не достигнет такого абсолютно невозможного структурного решения. Я вам как врач говорю. Живой организм, пусть неразумный, – это святой храм. Впрочем, и это неважно. Вам Бог нужен, чтобы поженить человека со Вселенной. Мне этот брак кажется браком по расчету.

Отец Евмений покаянно закивал и озабоченно спросил:

– Скажите на милость, а как проверить существование вот этой всеобщей множественности, о которой вы говорите?

– Прежде всего нужно понимать, что к любой теории есть два подхода. Первый говорит нам: единственное, что требуется от теории, – давать предсказания происходящих событий. Второй настаивает принять теорию всерьез и рассматривать ее как объяснение того, что происходит. Можно сколько угодно критиковать анархизм, но практические результаты, извлекаемые обществом из него, говорят о высокой степени его пользы.

– Это в высшей степени эгоистическая точка зрения. Пренебрегая объяснением мира, вы пренебрегаете ближним прежде всего, – вскинулся отец Евмений.

– Вы преувеличиваете, солипсизм еще не эгоизм. Квантовая физика сообщает нам, что мир гораздо шире своего описания в рамках классической парадигмы. Например, она допускает существование искусственного человека, чье сознание и действия могли бы быть описаны алгоритмом, основанным на квантовых вычислениях. Если ввести в рассмотрение такого человека с правильной настройкой мышления, то естественный мир, который он будет наблюдать, окажется содержащим множественные копии этого наблюдателя.

– Очень интересно! – довольно заулыбался отец Евмений. – Тут как раз впору задуматься о том, что математическое знание всегда имеет в своей основе действия природы. Доказательство теоремы вызывает в мозгу физические процессы, так что даже самая чистая абстракция всегда зависит от знания законов физики, от того, как именно работают в процессе мышления наши нейроны или что там… уж не знаю, какие биологические структуры задействованы при создании мысли.

– Именно! Даже ваше знание Бога или, скорее, незнание о Боге зависит от физики. Притом что знание и истина – совершенно разные сущности. Всегда нужно задаваться вопросами, объективно ли верна или неверна теория и каково количество истины, то есть какова мощность множества истинных утверждений, содержащихся в ней, и что вообще нам известно об истине. Человечество на протяжении веков путало понятие истины и верной теории, и поэтому сейчас господствуют два лагеря, две точки зрения: «Вселенная постижима до конца» и «Мы никогда ничего о ней не узнаем».

– Вот потому вы и находитесь во втором лагере. Ваши анархисты убеждены: поскольку истину мы никогда не узнаем, то можем сейчас решить, какой она должна быть, и в соответствии с этим перестроить ради этой истины мир.

– Вы ничего не поняли, святой отец. Анархисты здесь ни при чем. Первый лагерь ничуть не лучше. Он считает, что истина уже познана и, следовательно, мир должен подчиняться определенной грамматике. Так что оба случая ведут к тирании. Человечество укоренено в одной фундаментальной ошибке: оно не делает различий между существованием и познанием. Ошибка состоит в тождестве мысли и существования, постулированном Декартом. Анархисты как раз считают, что теория способна давать объективное знание, но любая часть его может подвергнуться переосмыслению, изменению, необязательно усовершенствованию. Благодаря этой точке зрения человечество получило прививку от мрачных взглядов на мир, которые загоняют политику в тиранию, а науку приводят к застою… Батюшка, кагор уважаете?

– Грешен, не отказался бы, – вздохнул отец Евмений.

Турчин налил полстакана и поставил перед священником. Себе подлил чаю и одобрительно кивнул, когда отец Евмений выпил до дна и причмокнул, поставив стакан на стол.

– А я, знаете ли, последние годы стал замечать, что алкоголь развинчивает сознание, – сказал Турчин. – Неприятно… Дьявол заставляет нас мыслить неточно.

– Значит, вы нерусский человек, – улыбнулся отец Евмений.

– Это еще почему?

– Русский от вина умнеет, а немец глупеет.

– Философия слабаков, – поморщился Турчин.

Отец Евмений смутился от того, что позволил себе вольность, и спросил:

– Давно вы стали думать о множественности Вселенной как об основе принципиальной полифонии и об источнике терпимости, то есть воле милосердия к ошибке?

– Какая разница когда? – пожал плечами Турчин. – Тут особенно мудрствовать не приходится. Мысль эта выводится из одного только здравого смысла. А вот уж ему, здравому смыслу, стоит поучиться у Уильяма Годвина. Философ этот жил в XVIII столетии и замечателен не только тем, что первым сформулировал принципы анархизма.

Он сочинил немало чуши на экономические темы, но его философская и научная аргументация об образовании даст фору даже революционному Руссо. Для Годвина наука – искусство поиска ошибок в неокончательно верных теориях. Вместо битвы за незыблемую истину следует обратиться к критике утвержденных в реальности систем. В этом цивилизационная суть анархизма. Все незыблемые теории рано или поздно рухнут; как однажды показал Эйнштейн, не предметы притягивают друг друга силой тяжести, а сила тяжести есть следствие кривизны пространства.

– Но не всякая теория может быть столь кардинально пересмотрена, – заметил отец Евмений.

– Святой отец, вы же грамотный человек, в отличие от папы римского вы физику изучали и знаете, что общая теория относительности по точности предсказаний на семь порядков превосходит классическую теорию Ньютона.

– Не может быть!

– Двойка, святой отец, садитесь. Два балла! Даже первокурсник знает, что астрофизикам, которые двадцать лет наблюдали за пульсаром, чтобы измерить величину энергетических потерь, вызванных излучением гравитационных волн, дали Нобелевскую премию. Точность их измерений, подтверждающих общую теорию относительности, – четырнадцать порядков, в то время как вся инженерная цивилизация на нашей планете базируется на классической теории Ньютона, точность которой всего семь порядков, одна десятимиллионная…

– Интересно, очень интересно, – оживился отец Евмений. – Хочу вас спросить… Можно ли, в самом деле, с определенностью утверждать, что наш мир смоделирован, вычислен с помощью некоего мощнейшего суперкомпьютера? Или в нашем мышлении заложены ограничения на этот аспект познания?

– Любопытно формулируете, святой отец, не ожидал от вас такой просвещенности. Я был бы не прочь наняться в горний вычислительный центр, где Господь отлаживает программу, с помощью которой мы чувствуем и дышим, занимаемся любовью и болеем, лечим друг друга и убиваем, рожаем и едим суп. С одной стороны, если бы мы были результатом исполнения машинных инструкций, согласованных с законами физики, то не было бы способа узнать, так ли это. Но, даже изучив законы вычислимости, установленные в нашей Вселенной, мы всё равно выйдем за пределы вычисляющей нас системы, ибо существует теорема Геделя о неполноте. Суть ее в том, что не существует одновременно полной и непротиворечивой дедуктивной системы. Все предсказания находятся внутри множества истинных утверждений, а объяснения – чего угодно: существования, боли, любви – превосходят эти истины.

– Разумеется, жизнь всегда больше истины, – кивнул отец Евмений. – Господь больше Вселенной.

– Опять вшивый о бане… Нет в природе объяснений существования Весьегожска, отрицающих существование внешнего, остального мира. В то время как многие здесь живут так, будто цивилизации никогда не было и нет, словно у них какой-то свой личный центр, который вычисляет нас всех здесь поголовно, и отсюда проистекают и обреченность, и самодовольство.

– Уныние – яд, – вздохнул отец Евмений.

– Бросьте свои штучки, не блаженьтесь, вы же взрослый человек. Оглянитесь вокруг… Наблюдая за здешней жизнью, вы скоро поймете ее правила. И чем дольше вы будете их наблюдать, тем меньше вам потребуется усилий для принятия решения в той или иной ситуации. И это называется опытом. Но что вы скажете о цели вот этой жизни? Какое суждение вы вынесете об игроках? Каковы их намерения? Пусть вы найдете ответы на первые два вопроса, но на последний вы не ответите ни за что. Потому что внутри Весьегожска нет никакого способа объяснить, почему одни жители полны решимости выиграть любой ценой, а другие стремятся к тому, чтобы сделать жизнь как можно более интересной. Не говоря уже о том, что́ такое победа и что́ такое интерес. Таким образом, даже замкнувшись наглухо в этом проклятом Весьегожске, вы сможете узнать, что местная жизнь здесь изобретена где-то вовне.

– Очень вас понимаю, – сказал отец Евмений. – Ньютон был не только математиком и физиком, но прежде всего теологом и считал, что закон тяготения сочинен Всевышним.

– Вы снова меня не поняли. Как же вам объяснить… Я не имел в виду, что законы Весьегожска сочинены Богом. Самое важное – понимать, что законы эти не имеют сингулярностей, вывертов, то есть эксцентрики, наличие которой свидетельствовало бы как раз в пользу сочиненности этих законов и их эволюции во времени. Я объясняю жизнь с помощью принципиальной сотворенности ее законов и прихожу к выводу, что объяснения эти наилучшие. Представьте, что мы отлично разобрались в законах физики, наконец-то запустили суперколлайдер и решили все вопросы фундаментальной науки. И вдруг выясняется, что согласно этим законам нет верной теории, которая объясняла бы происхождение нашей Вселенной, но есть теория, которая объясняет создание нашей внутри другой, более обширной, но не наблюдаемой нами Вселенной. И это становится доказательством того, что мы с вами – всё человечество – суть вычисленные функции, результат калькуляций.

– Господи, помилуй, спаси и сохрани, – перекрестился шутливо отец Евмений. – Чего только не навыдумывают эти нехристи.

– Сами вы нехристь. Скажите-ка мне лучше, как ваша церковь относится к проблеме счастья? Должен быть счастлив человек или не должен?

– Счастье требует работы, – смиренно вздохнул отец Евмений. – А несчастье всегда само придет и кушать не попросит.

– Мудрено выражаетесь, святой отец, – сказал Турчин, подливая ему кагору. – Я же считаю, что религия, как и всякая утопия, эксплуатирует жажду счастья. Это кроме того что я ненавистник любой утопии, ибо считаю, что не существует тотально исправной системы. И потом, каким образом можно работать на Бога? Нельзя обучиться решению задач, решая их не для себя, а для постороннего. Счастье – это поиск ошибки и ее исправление. Это касается исправления и теории мира, и теории самого себя. Успех в этом деле и называется счастьем.

– Так это же совпадает с православным миропониманием! – воскликнул отец Евмений и поправил очки. – Не исправляя и не исправляясь, невозможно достичь царства небесного.

– Рано радуетесь. Нет никакого способа вычислить точку приложения усилия по исправлению. Нет общего пути, в то время как любая конфессия постулирует прежде всего всеобщность.

– «Любая непротиворечивая математическая теория содержит в себе сознающего ее наблюдателя и потому существует в действительности…» – пробормотал отец Евмений. – «Любая структура существует, а не только та, с помощью которой живо наше представление о Вселенной…» Как непросто вы выражаетесь, но, кажется, я все-таки понимаю вас. И, по логике, разум должен противиться чему-то в ваших рассуждениях или душа восставать против них. Но на деле я испытываю к ним сочувствие…

– Верно соображаете, батюшка. Хотите еще кагору?

XVIII

Во сне Соломину чудилось, что он – луна, с одного бока нагретая солнечным костром и облитая холодом темени с другого. Он ворочался и метался, пробуждаясь то от собственного стона, то от того, что обжигал локоть угольком, отлетевшим из костра. Очнулся от предрассветного холода, без памяти. Звезды бледнели и отступали, унося с собой уют небес. Разворошил угли, сдвинул на них несгоревшим концом бревно, подбросил веток – и тут ему почудилось, что-то кто-то смотрит на него, чей-то темный взгляд маячит над стремниной…

Костер разгорелся, отгородив темноту. Согревшись, Соломин стал засыпать, но вдруг вскочил, вслушался. Где-то на реке еще раз раздался стон – не то зов, не то жалоба. Соломин пошарил сзади по земле рукой, ища топорик. Стон послышался снова. Соломин выхватил из костра головню и влетел с разгону в реку по колено. Разводы зыби расходились над бочагом; в них, юля, впрягались воронки, тянули, опережали друг друга, таяли; оплывая торчащий вкось топляк, зыбь дробилась на змейки и, помедлив, поворачивала веером в маслянистую от блеска тьму. Река дышала. Вспученные поля на поверхности выдавали скрытое в глубине сильное движение. В отсвете головни безмолвно неслась гладь. Тень Соломина мерцала на ней гигантом. Внезапно тень оторвалась и скользнула вниз по течению: головня потухла.

Для свету размахивая под ногами углем, Соломин пошел обратно к стоянке. Теперь за спиной он чуял реку, ее одушевленную силу и таившийся взгляд, так испугавший поначалу, но сейчас мирный, все-таки принявший его в свою стихию. Дуга головешки следовала за взмахом руки. Он стал вертеть ею над головой, выписывая восьмерки, зигзаги, буквы, составляя из них свое имя.

Первые дни посреди заповедного безлюдья Соломин старался не маячить на берегу, остерегаясь рыбаков, снующего рыбнадзора, байдарочников, даже тракториста на луговой целине через реку и пастуха, обычно спавшего под ивой от полудня до заката, в то время как немногочисленное стадо его разбредалось вдоль излучины. Иные коровы норовили отыскать брод, и, случалось, буренка срывалась в яму. Погрузившись по рога и поворачиваясь, корова мычала, вытягивая из воды губы, пока течение не приводило ее к мелководью. С появлением стада начиналось нашествие оводов, от которых Соломин спасался дымом, завалив костер намоченным в реке лапником. Далекое урчание трактора мешалось с криками береговых ласточек, эскадрильи которых носились стежками над водой.

Полетели дни; поле осталось нераспаханным, пастух и коровы скрылись в роще. Соломина захватили заботы: надо было запасти дрова, окопать и замаскировать палатку, натаскать под нее молодой куги, сколотить и вкопать обеденный стол, скамейку, оборудовать таганком и жаровней очаг, устроить в укромном месте склад продуктов и посуды. Исполнив всё это, Соломин решил сделать холодную коптильню. Он присмотрел неподалеку подходящий участок глиняного обрыва, усеянного норами ласточек. От уреза воды следовало прокопать вверх, к лесу, дымоход достаточной длины – если полениться и прокопать накоротко, дым на выходе будет горячим и сварит рыбу.

Соломин поковырял глину, взял в руку, стал разминать в пальцах и обернулся к реке, над которой уже тек свет месяца, рассеивался в хмари. Позади над лесом еще держался отсвет заката; отступая, он грел полосу воды у берега – над ней еще кружились ласточки, заметая столбики мошкары, под которыми мельтешили блестками верховки. Глина была особенная – синяя, цвета моря, в котором отражается накатывающая из-за горизонта гроза. Жирная, как солидол, но нежней, она давала пальцам трения не больше, чем воздух крылу.

Наверху он прикинул, где поставит коптильню, содрал на том месте дерн и спустился к воде. Месяц, взбираясь к зениту, сжался, как кошачий глаз, и светил пронзительней. Соломин стоял по пояс в тумане. Ночной холод тек из леса и смешивался с восходящим от воды парным теплом. Во светлой мгле темнели рытвины, впадины, ямы, воронки… Послышался плеск весел, и из-за мыска показался по плечи в дымке рыбак. На время оставляя весла и нагибаясь, он скрывался из виду – по всему, ставил вдоль осоки жерлицы на щук-травянок.

Остерегаясь быть замеченным, Соломин пригнулся в туман, сполоснул руки и, припадая в белых потемках к земле, пробрался к стоянке, залез в спальник. Он лежал и прислушивался к замиравшему дыханию леса, к дроби капель по натянутому тенту, к сонным посвистам птиц, всматривался в медлительные лунные тени на коконе палатки, уравнивал глубоким дыханием биение вспугнутого сердца. Сон всё не шел. Соломин несколько раз высовывался в тамбур курить и видел, как месяц серебрит мертвенной таинственностью округу, как на краю опушки чернеют ели, как туман, выйдя из берегов, поглощает тальник… Наконец его сморил беспокойный сон.

На рассвете Соломин спустился к реке с десантной лопаткой в руке и впился в глину. Временами он встряхивался и, дивясь своей ярости, снова брался за работу. Сначала он вырубил костровую нишу, встал в ней на корточки и вогнал лопатку в нижний слой более плотной глины. Он кромсал ее ломтями и подгребал под себя, отпихивая дальше коленями и ногами, продвигаясь рывком. Чем темней становилось в лазе, чем сложнее было выбираться наружу, чтоб отгрести выработку, – тем яростней он вгрызался в откос. Соломин проникал в землю мощным нырком, и глина поддавалась, принимая его с глухою страстью. Чем глубже он уходил, тем ожесточенней вкапывался, словно вознамерился из земли добыть клад – разгадку своего несчастья. Стремясь проникнуть всё дальше, он забывал расширять лаз и терял мощность, поскольку не хватало места для замаха. Он зверел и пускал в дело все тело, ворочался буром, расталкивал локтями, подминал подбородком, коленями, вдавливался хребтом, загривком – и терся боками, уминая обманчиво податливый мякиш недр. Его слепок в глине наполнялся отторгаемой плотью – телесностью двойника, мешал ему, схватывая, скручивая в клинче, и Соломин боролся с ним, казалось, в безнадежной схватке. Он охаживал стенки по кругу, ввинчиваясь, врезаясь медленным кубарем, путая верх и низ, и только по плевку обретая направление вертикали, по слюне, стекавшей то на подбородок, то на щеку, то к переносью… Он получал от этой борьбы наслаждение. Даже сознание превратилось в некую мышцу, упорствующую своим напряжением проникнуть в эту тесную от желания внутреннюю тьму. За спиной, ходившей по стенкам лаза, маячил и набрасывался, наваливался тяжко его черный двойник. И когда ногти его входили под кожу, врастали, проникая к жгуту позвоночника, – Соломин ввинчивался с удесятеренной страстью, вновь взорванный желанием, стремлением пробиться в зеленое лоно.

Время от времени Соломин тюленем выпрастывался наружу, производя промер глубины своей работы. И каждый раз поражался несоразмерности ощущения того, что сделано, и реального положения дел. Внутри пещеры размеры ее казались внушительными. На деле вряд ли он преодолел хотя бы полтора своих роста.

Солнце уж вкатывалось в зенит, уже рыбак снимался с дальнего переката, а Соломину всё еще предстояло пройти до поверхности не меньше сажени. Перед очередным броском он откинулся на груду выработки. Подсохшая глина скоро стянула ему кожу на лице, сковала губы, обездвижила веки; чуть шурша трещинками, обдирая волоски при шевелении, она свела спину, бедра, локти, грудь. Чужая маска земляного чудища искорежила его черты. Он отлежался и кинулся в воду, пронырнул и застыл. Река обмывала его от глины, освобождала от коросты, и он, становясь новым, наконец понял, что делает там, внутри земли: космос крота хоть и сжат, ограничен лугом, опушкой, поляной, но для самого крота лабиринт норы обширен, подобно тому как внутренний мир человека может быть обширней бытийных мест его обитания.

И Соломин снова влился в глину. Он уже давно работал в потемках. День остался далеко позади. Облепленный грунтом, он снова смешивался с ним, проникаясь плотью его массы. Сплошь глиняный увалень, он продвигался к растворению в своем материале. Чтобы продлить себя, он старался не суетиться – не елозить, не транжирить силы на сладострастие. Движения его стали сдержанными. Теперь он больше работал лопаткой, чем телом. Жадно нарывал холмик себе под живот и степенно, толчками груди и солнечного сплетения, гусеницей преодолевал его. Он следил за дыханием, за его размеренностью, чтобы удержать приступы ужаса.

Для соблюдения ритма он считал тычки штыка. Три тычка – сантиметр. Еще три, пять, десять – и уже надо грести под себя. Постепенно он вновь утратил ощущение времени – и века понеслись навстречу, как пристанционные постройки в окне поезда… И все-таки он иногда срывался – начинал пятиться, натыкался сзади на пробку грунта, заходился ужасом западни, полоумно дрыгался, пробивая ногами, и, убедившись в свободном обратном ходе, снова швырял себя вперед, вновь и вновь биениями тела вминал себя в лаз, дико, беспомощно и бестолково ворочаясь в нем, как язык немого.

Вдруг штык ткнулся в пустоту и замер. Он вынул его медленно, будто клинок из тела возлюбленной. Лезвие света рассекло ему мозг. Слегка обровняв и расчистив стенки, он вылетел из промежины и прыгал над собственной могилой до тех пор, пока не зашатался и не завалился в траву.

Наконец Соломин подполз к дыре; присвистнул в нее и сплюнул. Ему не хотелось расставаться с такой славной работой. Он снова скользнул в нору – теперь с легким делом трубочиста: расширить, подровнять и выгрести пробки. Привычным танцем мышц он махом одолел половину лаза. Но на вершине дуги вышла заминка. Он подрыгал ногами: засыпь оказалась массивной и усилиями только уминалась, не давая ходу. Оторопь швырнула его вверх. Он ломился к лоскутку неба, в распор утыкая колени, локти, долбя скользкие стенки пятками, полосуя их ногтями, – хотя вот только что преодолел этот участок спокойно и был еще способен, стоя в распоре, орудовать лопатой… Он сорвался, рухнул – и его завалило.

Ангел недр разбился об него и наполнил объятия комьями плоти. Соломин попробовал пошевелиться. Глиняный идол бодал его в солнечное сплетение. Продохнув, Соломин разжал челюсти – и в рот ему ввалился тучный душащий язык. Он разжевал и проглотил поцелуй истукана.

XIX

Соломину повезло. Его услышал Капелкин, залетевший к нему на веслах с мешком сухарей. Он откопал «туриста» и вытащил с помощью срубленной березки.

Капелкин помог Соломину завершить строительство коптильни. Они пробили от осыпей лаз, наладили в пещерке очаг, настрогали на огонь горку ольховой щепы, нарубили слег и над поднявшимся из земли столбом дыма связали и укрыли шалашик, в котором Соломин подвязал кукан с натертыми солью четырьмя голавлями и подъязком – вчерашним уловом.

Капелкин работал молча, основательно, будто заботился о себе. Закончив работу, он выкупался и, обсыхая, пожимая илистый песок пальцами кривых ног, закурил.

– Ты это… Ольха нёбо режет, язык глушит. Погоди, я тебе попозже вишни вяленой завезу.

Соломин стоял понурив голову, только начав обдумывать то, что с ним произошло.

– А ты часом тут в округе следопытов не видал? – спросил Иван Ильич, достав из байдарки личный паек: банку тушенки, полбуханки, яблоки, литровую банку с мутным самогоном. – А то слух по деревням пошел… Говорят, ходят по лесу уроды в пилотках: кости, железо – оружие, каски – на продажу роют… Ну, давай по маленькой!..

– Будьте здоровы, – сказал Соломин, опрокидывая в рот кружку и давясь сивушным духом.

– В начале войны бои на том берегу шли, – продолжал Капелкин. – А на этом – тыл, огневая поддержка. Здесь наши потом партизанили, наступление готовили. Ты только в лес зайди – ноги переломаешь: землянки, окопы, фортификации. Понимаешь? Немец наводил понтоны и выкуривал партизан моторейдами. А мне мать рассказывала, как из Яблонова девчонкой бегала по льду летчика раненого искать. Видела, как истребитель задымил, как на болото спланировал. Куда там! Сдетонировал боезапас, не успел облегчиться. Зато трясина обсушилась. Так я мать послушал, а сам в тех краях на выходных пошарил и кусок пропеллера нашел. Потом из него весло сделал.

Щурясь от дыма, Соломин пощупал на кукане подъязка, проверяя, не потеет ли тот, холодный ли дым.

– Эх, хорошо тут у тебя! Если б не река и не лес, я б давно уж удавился, – продолжал отрешенно Иван Ильич. – Брешет Турчин про знания, нынче только природа очеловечивает. Река – она всё равно как родной человек, точно женщина. Она тебе и жизнь, и смерть, и мать, и невеста, и в дальнюю страну дорога. Река – свобода. Я как на реку выхожу – сердце умывается. Мне и рыбачить не надо: смотрю на течение, как широко, как протяжно несет оно воздух, небо, свет, будто песню безмолвную…

Соломин был смущен; суровый облик его спасителя не предполагал чувствительности. Впервые он слышал от Капелкина личное признание.

– Я сам озадачен давно, – подхватил он мысль Ивана Ильича, – каким образом сочетание террас, увалов, уклонов, седловин, многоярусных восхождений – всего, что составляет ландшафт речной поймы, – находится в соподчинении с течением реки. Так скульптурное тело подчинено сумме движений резца и ладоней. И оно несет на себе этот труд через века. Древняя река собрала воедино дух и простор породившей ее земли. Она собрала его по капле от каждого дождя, родника, ручья, речушки. Дрейфом русла и времени она намыла все эти реющие холмы. Река образовала пейзаж, который остается последней надеждой существования…

Стало смеркаться, Соломин проводил Капелкина: столкнул байдарку и остался по колено в реке, глядя на то, как, осторожно трогая веслом справа и слева от лодки воду, Иван Ильич скользит по отраженному в глади закату.

XX

Кристальный воздух над полями. Слышны выстрелы охотников. Бьют картечью – резко, с эхом и присвистом на излете. Хрустальная вода в быстрой лесной речке. Высокий берег, с которого видны рыбы. В небе самолеты чертят облачными следами кресты. След тает кучевой пашней. С дерева снимается и кружит над полем коршун.

В воздухе высоко стоит дымка. Рассеянный на ней свет обнимает каждый куст, каждую его веточку – предельная резкость на всем расстоянии, куда достигнет взгляд. Листья падают на воду, медленно кружатся и вдруг подхватываются стремниной. Пряди водорослей и изумрудные облачка тины…

Постепенно Соломин наладил хозяйство. Он сам от себя не ожидал, что у него хватит воли прожить столько времени на свободе. «И это только начало! – радовался он. – Дальше – больше, скоро я смогу совсем от нее, проклятой, освободиться. Господи, как же хорошо сознавать, что мир прекрасен, что он есть источник силы, что вокруг всё пронизано божественным духом – вот эти деревья, трава, река, облака…» Но как только Соломин вспоминал, что оставленная им Катя не способна испытать то, что испытывает сейчас он, всё смеркалось вокруг…

Капелкин подвез ему, как обещал, вишневых веток, каменной соли, пшеницы, риса, гречки, овса – по мешочку, обучил свивать верши, показал, как их ставить. Вместе они установили плетень: вбили в речное дно четыре слеги, нарезали прутья и после ныряли по очереди, плотно переплетая ивой шесты. Два дня Соломин сыпал под плетень моченую пшеницу с овсом, замешанными с глиной, приваживал рыбу. А после – пошла рыбалка! Поплавок стоял за плетнем неподвижно, поклевка была ясная, рыбу он, как Иван Ильич велел, не закармливал, держал подачками впроголодь. И только успевал куканы над коптильней подвязывать.

Соломин уже жалел, что никак не наладит режим, чтобы заняться эскизами. Но рыбалка помогла ему собраться с мыслями. Он ловил рыбу с чувством, что из непрозрачной глубины реки, которую сравнивал с подсознанием, может выловить особенную рыбу – причину своей боли. И он ждал эту большую особенную рыбу. Она представлялась ему в виде огромного замшелого, покрытого пиявками сома. И в один из вечеров Соломин, таясь от самого себя, поставил на ночь донку, на сомовий крючок которой насадил под спинной плавник плотву. Но сом не шел, и Соломин стал забывать обновлять живца.

Как-то на рассвете он вышел на реку, умылся, но еще не начинал рыбачить и смотрел спросонья на водную гладь. Царила вокруг особенная предутренняя тишина, только иволга в тальнике стала было распеваться своим сильным посвистом, но скоро смолкла. Река гладью шла под тонкой дымкой. И вдруг Соломину показалось, будто бы в отражении неба проступило женское лицо. Светлая улыбка плыла, относилась течением к середине русла, и вот уже проступила нагота плеч, груди, бедер, смыкавшихся влекущей тягой в лоно, – и он кинулся в реку, бешеным кролем разбивая гладь: не настичь, но рассыпать в брызги наваждение…

Лес вокруг Соломина рос и изменялся – жил, замещая воображение. За день поднималась на полвершка трава, утаивая оставленные утром на виду предметы. С каждой зарей распускались новые цветы, чуть менялись запахи, оттенки света, заливавшего на рассвете сосновую колоннаду. Вокруг хвойного муравейника менялся узор муравьиных трасс. Соломину нравилось поить шмелей кувшинковым нектаром, замыкая гудение мохнатых увальней в белоснежную атласную темницу; побуянив, побасив, они затихали, упоенно катаясь на просвет по росистому ковру тычинок, и после вылетали, едва сумев разлепить и просушить крылышки.

Соломин давно шел по следу Левитана, искал его сакральные точки зрения, loci amoeni[36]. Он стал строить свою мастерскую так, чтобы в каждом высоком окне стоял пейзаж: заглохший сад, обломанная грозой старая липа, показавшая тыквенно-желтую сердцевину ствола; косогор, с которого ярусы противоположного берега высятся протяжно, подобно органным октавным ступеням. Весной в момент вскрытия реки ото льда по этому косогору раскатисто гулял пушечный грохот, доносился вкрадчивый шелест шуги и треск сталкивающихся льдин. Если вглядеться, различались крыши Высокого.

Путь в Высокое вел через дальний бездорожный объезд, по понтонному мосту у Ольгина, но некоторые детали устройства усадьбы можно было разглядеть с помощью бинокля. Поговаривали, что Высоким владел некий таинственный магнат, о котором не было известно ничего, в округе даже слухов еще не родилось о том, кто за два года построил этот роскошный дом во фламандском стиле, с белоснежным ветрогенератором, с конюшнями, крытыми наподобие черепицы плитами солнечных батарей, с крохотной восстановленной часовенкой на древнем погосте, у которой так соблазнительно было навеки поселиться, и лестницей, возведенной от берега, – крутой, со многими пролетами, со скамейками, на которых по вечерам рассаживались с бокалами в руках гости. Однажды Соломин видел, как из ворот усадьбы выехали верхом две женщины, одна была на гнедом жеребце с длинной белой накидкой и в белой шляпке с вуалью; с тех пор его не покидало волнующее предчувствие, что эта усадьба волшебная, что там живут какие-то особенные люди, которые смогут помочь ему в тяжелую минуту. Когда-то в детстве на книжной полке в его комнате стояла модель парусника – тщательно выполненная, со всеми шпангоутами, реями, парусной оснасткой. И он воображал, что внутри каравеллы живут человечки-матросы, которые по ночам вылезают на палубу, чтобы прибраться и сверить курс. Вечером он клал им на кокпит гостинцы – крошки рафинада, а утром проверял, сколько осталось. И однажды половина крошек исчезла. На этой загадке – об исчезновении крошек сахара с лоскутика кленового шпона – и основывалась нерушимая вера Соломина в существование высших сил. И сейчас в загадке усадьбы Высокое его воображение черпало силы, как и тогда, в детстве, когда парусник несся под парусами, наполненными вдохновением, с грузом надежды в трюме…

Соломин любил поздней осенью жить в Чаусове, слушать по ночам, как срываются с веток паданцы, как прошивают листву и глухо бьют в землю; любил спуститься ночью с крыльца, проломить пальцем корку льда в бочке и, когда затихнет вода, увидеть двоящееся отражение звезды; любил наблюдать в бинокль за высокинскими наездницами на том берегу: крутозадые лошади, вздернув хвост и выдыхая клубы пара, неспешно выступали по склону, тронутому серебром измороси.

Соскучившись, ехал в аэропорт и брал билет в Ниццу, гулял по берегу моря, ездил в Париж, бродил по Лувру и д’Орсэ с блокнотом, постепенно заполнявшимся зарисовками. Соломин искал в природе и живописи «капли вечности» – так он формулировал это для себя. После истории с Катей он перестал бояться смерти, но стал опасаться своего безразличия к жизни. Временами ему чудилось, что люди совсем не имеют права на простую жизнь, что единственное оправдание человечеству – искусство. Ибо ничто иное не способно перевесить антарктиду ледяного ужаса и боли, которые производит существование человеческого сознания и тела. Родственность – смычка сознания и тела – представлялась ему в разделяемой ими боли. Теперь душевная немогота для него стала отчетливо физической, иногда ему даже хотелось выпить сильного обезболивающего. Он был уверен, что смысл жизни – в ее пустоте и быстротечности. А за всем этим – грозная вечность, в которой сгинуло множество поколений и сгинет еще, источая страх и морок.

И его озадачивало, что момент нравственного выбора стремительно угасал, становился едва зримым и пустым по сравнению с красотой; последняя благодаря этому пугала. Соломин порой не чувствовал самого себя и искал зеркало, чтобы поглядеться и убедиться в своем существовании; он искал пейзажи, в которых бы отражалась его душа, его содержание, не мог понять, почему он, столь невеликий во всех смыслах человек, испытывает порой такое неземное наслаждение от пейзажа и почему величина его чувства не может определять его величие как человека? Пусть он средний человек, пусть самый обыкновенный живописец, каких сотни и тысячи, но вот то великое чувство, которое он испытывает, глядя на работы Левитана, обязано делать его уникальным существом. Значит, и любой человек, если он способен откликнуться на искусство, есть личность уникальная! И пребывание на земле, хоть и напрасно, но необходимо, как гармонии необходим инструмент для ее извлечения.

Четырнадцати лет от роду он понял это, когда в июне сошел с перрона Московского вокзала и по Невскому проспекту выбрался к реке. Перед человеком, выросшим в промышленном Подмосковье, Питер явился первым окликом цивилизации. В ту поездку состоялось много прекрасного: и бесконечные пешие проходы по внутренним дворам и набережным, и поездка в Гатчину, где глаз обучался различению парковых стилей; и Пако де Лусия в яростном пламени фламенко на сцене «Юбилейного»; и поездка в Петергоф, где Соломин шел от станции по лесу и видел, как деревья постепенно выстраиваются в парковые шеренги, открывая дворцовые постройки, каскады фонтанов… И вдруг за Монплезиром – благодаря всего только одному шагу – распахнулась слившаяся с небом бесконечность Финского залива, от вида которого в восторге замерло сердце: дворец на берегу моря – разве не из «Аленького цветочка»? Когда он шел в сумерках мимо горок уцелевших за зиму листьев, по выметенной дорожке, мимо частично раздетых из досочных своих доспехов статуй, он вдруг почувствовал, как время обрело плоть и омывает его здесь, смыкая над ним несколько веков…

В Зимнем дворце Соломин долго искал камею Гонзага (марка с ее изображением была у него в альбоме). В конце концов выяснил, что камею забрали на реставрацию, и, довольный хотя бы тем, что подтвердилось ее существование, счастливо заплутал. Уже без сил он выбрался к «Горе св. Виктории» Сезанна. Ему понадобилось только несколько мгновений, чтобы осознать, что эта вспышка света была сокровищем, что солнечные пятна Сезанна реальней окружающего мира…

Вторую половину дня Эрмитаж анфиладными внутренностями нескончаемо плыл вокруг. Каждая картина, статуя, лестница вели в иное пространство. На следующий день он пришел смотреть только Сезанна, но всё равно заблудился по пути к нему, как муравей в шкатулке сокровищ. В результате оказался у статуи спящего гермафродита и долго ходил вокруг нее, не веря своим глазам, поглощенный этим странным образом, чья суть – в совмещении влечения и недоступности.

Так он потом и ходил по Питеру – не доверяя зрению. И до сих пор не вполне верил, что этот город существует, – настолько казался ему вычеркнутым из разума страны и в то же время некогда созданным для решительного формирования ее разума, стиля. Странное соположение жилого и нежилого, не предназначенного для жизни и тем не менее населенного, слишком немыслимого и в то же время доступного, как некогда в Аничковом дворце революционным матросам оказалась доступна рубаха Александра III – рукава до полу, – странное замешательство от неуместности и красоты, понимание того, что красота умерщвляет желание, простую жизнь, – вот это всё сложилось и выровнялось у Соломина в образ великого города.

XXI

С Ленинграда и Сезанна началось для него искусство, затем Левитан, пред которым Соломин теперь преклонялся, чью картину «Над вечным покоем» уравнивал с «Плачем Иеремии». У Соломина была идея: он собирался доказать, что полотна Левитана – поскольку они словно линза, один из хрусталиков взора Всевышнего – написаны из точки, которая находится не на поверхности земли, а словно левитирует – парит по эту сторону изображаемого. И притом неважно, что́ Левитан изображает: стихотворение ненастного дня, заросшую кувшинками запруду и сосновый бор на той стороне, косогор с темными березами, кланяющимися под порывами ветра, обрушенную бревенчатую церковь, стемневшие от ненастья луга, пасмурное небо, сходящееся с глухим течением реки, тучи, ползущие над землей, касающиеся ее косыми дождевыми клочьями… Кто еще способен выразить самую суть порожденного пейзажем ментального ненастья? Кто способен так передать тоску, обращенную в незримость?

Левитан дважды стрелялся от этой нестерпимой боли, но выжил, ибо знал, что меланхолия оставит его и позволит продохнуть, почувствовать снова иллюзию нового начала, влюбленность; иначе бы не промахнулся. Его увлечения привносили в безмятежность окрестностей Чаусова многословные штормовые сцены: преследование женской фигуры, бегущей по тропке через васильковое поле ржи, ломанье и выкручивание рук на краю речного обрыва, из-под которого в вечерний час вылетают с пронзительным криком и кружат над водой ласточки-береговушки, женские слезы, упреки, равнины безразличия, овраги бегства. Чаусов умолял приятеля не приезжать к нему с женщинами, и Левитан послушно следовал просьбе. Но в отсутствие Чаусова однажды в имении произошло ужасное. В Левитана стреляла молодая соседка Григория Николаевича, владевшая деревней Яворово, Анастасия Георгиевская, народоволка и анархистка, поклонница учения Чаусова, которая приревновала господина пейзажиста к своей младшей несовершеннолетней сестре Марии. То был последний визит Левитана в эти края; тогда, на исходе века, ему оставался только год жизни, оборвавшейся вместе с сердечной мышцей.

И всё же, всё же иногда на картинах Левитана появлялась улыбка. Вопреки всему: унылому детству, нищете, бесприютности, этому вечному не стуку, а шарканью – пф-тук, пф-тук – больного сердца, – он был способен к кристальной ясности хрусталика, к чувству полета – пусть и в облаках над куполами, над небом в озере, над лесом, прочь, прочь по облачной бирюзе – за горизонт…

В год смерти Левитана Чаусов привез с Цейлона мангуста и выпустил его на волю со словами: «Беги, беги, фараонова крыса, найди мне Исаака!»

«Вот и я теперь похож на эту царскую египетскую крысу, я не способен к жизни в этих широтах, – думал Соломин. – Пока не настали холода, нужно найти себя, прийти в чувство, выбросить из головы Катю, всю эту жизнь, решиться куда-то бежать, бежать… Но куда? По ту сторону полотна? Отринуть всю прошлую жизнь, забыться? Но отчего же, отчего больше не спасает ни искусство, ни природа? Куда пропала сокровенная мудрость, тонкая, дышащая гармония всего окружающего?..»

Соломин ходил по грибы, ставил верши, пробовал охотиться, развешивал силки на куропаток, в которые сам попадал ногой, позабыв о ловушке; копал землянку, рыбачил, старался занять себя чем угодно, только бы сжечь тревогу отчаяния. Временами он вспоминал, что надо рисовать, и долго бродил по мокрым лугам, переходил вброд лесные речушки, выбирался из болота, терялся в Карагановском лесу среди столетних елей, густых настолько, что в ливень сухим высиживал под ними; заночевав однажды на болоте, видел блуждающие огни.

Когда-нибудь он поселится на Кипре или в Марокко, непременно замрет где-нибудь под отвесным солнцем и сочными галактиками южного неба, на пустынных в дневные часы улицах, под древней крепостной стеной, за которой дышит могучее море. Только под яростным солнцем он сможет очнуться от лунной ночи средней полосы России, от ее тишины, прозрачности, легкости, дали, означенной двумя-тремя стоящими на пригорке березами…

XXII

Соломин любил место, куда вывез его Капелкин. Называлось оно Святые горы: когда-то здесь на месте надбрежных каменоломен, откуда известняк везли на баржах в Москву, размещался пещерный монастырь. Вся округа на Святых горах состояла из высотных перепадов, перемещаться по которым возможно было только наискось – напрямки приходилось слишком круто. И порой Соломину казалось, что вся поверхность земли состоит из каменных дуг, будто под ногами закруглялся сам земной шар, а человек здесь всегда смотрел, словно с вершины, милосердным умиленным взглядом.

Соломину казалось важным, что последним пейзажем Левитана стал вид развалин храма, из которых поднимался дым. «Не куст в снегу, а храм куста в снегу…» – бормотал он строчку из письма Левитана к Георгиевской, найденного Дубровиным в бумагах Чаусова. В том же письме Павловский монастырь представлялся Левитану «миражом Иерусалима, необыкновенным чудом, занесенным воздушной линзой из-за многих тысяч километров…». Соломин снова и снова ездил в этот монастырь, чтобы попытаться добиться на палитре той же лазурной бледности, которая царила в небесах над этим благословенным речным краем и на фресках безвестных мастеров XIV века.

В Павловском монастыре во времена Левитана работал замечательный монах-иконописец Лазарь, с которым художник пробовал сойтись, но неясно было, получилось ли. Соломин и в Москве шел по следу Левитана: ходил в Большой Трехсвятительский посмотреть на Лапинскую ночлежку, в очереди в которую стоял пьяница Саврасов, учитель Исаака, изображенный Маковским; здесь же стоял флигель, откуда его выносили в последний путь. Три дня Соломин писал тот же переулок ровно с того же места; в здании ночлежки теперь располагалась школа, и дети на переменах высыпали в переулок, заглядывали художнику в этюдник, сопели, подтрунивали: мол, непохоже получается. В деревне Соломин одно время практиковался в портретах, хотя люди и животные у него не выходили: ему не хватало умения стерпеть точность лица и фигуры, особенно четырех ног парнокопытных, в которых он вечно путался. Не было у него в этой работе необходимого для успеха ощущения легкости и полета; к тому же пейзаж казался ему более высоким искусством, поскольку требовал широты и глубины выразительности и не шел на поводу у точности. Тем не менее он сделал несколько портретов Дубровина и отца Евмения, но особенно ему удался портрет соседа – полковника авиации в отставке Николая Ивановича Гуленко. Полковник на свою военную пенсию отстраивал дом, экономя благодаря натуральному хозяйству: держал коз, кроликов, птицу. Соломин ходил к нему, сажал его посреди двора на табурет и давал в руки белоснежного козленка. В другой раз Соломина в полях за Наволоками застал с этюдником знакомый чабан-дагестанец и попросил изобразить его – в телогрейке и рваном треухе. Чабан работал на ту самую ферму, которая на Курбан-байрам снабжала всю область жертвенными животными. Подспудно Соломин мечтал запечатлеть и Турчина, чтобы избыть свой страх перед ним…

Он был зачарован Левитаном. Однажды на этюдах ему привиделась гигантская прозрачная фигура человека в сюртуке и с ружьем наперевес; у ног его вился жаворонок, за ним шла прозрачная вислоухая собака. С тех пор гигант этот не раз возникал перед Соломиным; он присаживался перед ним, пока тот стоял над этюдом, или, приподняв в приветствии шляпу, проходил мимо, в несколько шагов пересекая поле; и всякий раз Соломина охватывала жуть, но в то же время близость огромных этих ног, обутых в ботинки со шнуровкой, внушала ему уют: великан присматривал за ним, и в этом для Соломина содержалась некая уверенность, что то, чем он занимается, имеет смысл. Хранитель пейзажа, чья суть была в трудно вообразимом изображении прозрачного на прозрачном, обитал в этих краях только летом, и только в солнечную погоду можно было его увидеть. Лишь однажды после ливня, когда туча с резко обрывающимся краем прошла над рекой и лилово стала над лугом и лесом, показав от края до края невысокую сочную радугу, Соломин видел, как гигант вошел под нарядную арку и, озарившись со спины низким солнцем, растворился в густых сумерках ливневой кисеи.

XXIII

Соломин понемногу обжился на берегу; даже собаки, проходившие мимо на прикормленные места, к нему попривыкли. Старик и малец в плоскодонке у того берега сыпали сети, на закате выбирали дырявые, разводили прорехи руками и укладывали в лодку вместе с рыбой. Рыбы было немного – она висела серебряными ложками в бурой веревочной путанице. Дед шел на веслах, малец, лет шести, разинув рот, сидел на корме, глядя, как дедушка немощно, еле поднимая весла, идет против течения, прижимаясь ближе к берегу, чтобы воспользоваться обраткой – отраженной от бровки русла обратной струей.

Однажды налетел на старика рыбнадзор – «казанка» с двумя движками выскочила из-за поворота – и сразу к лодке. Детина в защитной униформе в мегафон заорал:

– Держи к берегу! Сдавай сети, а то протокол составлю! Чему несовершеннолетних учишь, старый хрыч?

Дед что-то неслышно отвечал. Детина явно стушевался, но все-таки принял в охапку негодные сети с уловом. После еле завел моторы, и «казанка» неспешно отвернула против течения на стремнину.

Дед потихоньку подгреб к берегу и пошел, как обычно, с усилием вдоль. Соломин любовался лицами старика и его внука. «Таким лицам нужен Репин, Сорока, Венецианов, Крамской», – думал он.

– Что, обобрал, сволочь? – спросил Соломин, когда лодка поравнялась с ним.

Дед беззубо улыбнулся:

– Ага! Говорю: оставь, пожрать охота… Куда там!

У мальчика было солнечное, открытое, чуть испуганное выражение лица, выцветший дырявый пуловер; точно такой, зеленый, в горизонтальную белую полоску, тридцать лет назад Соломин носил зимой и летом.

Навещал Соломина и Юран – малахольный из Вознесенья, бывший механизатор. Он с детства повсюду искал клады и знаменит был тем, что разорил могилу барыни Софьи Васильевны Чертопраховой, захороненной на церковном погосте в своей деревне Михалеве, за что в советские времена получил условный срок. Старухи Юрана побаивались, Соломин его недолюбливал: тот вечно не вовремя появлялся, как призрак, – глухой ко всему, ибо уши его были заткнуты наушниками миноискателя, гантелей которого он поводил туда и сюда, подобно летаргическому косцу. Сейчас Юран, рослый мужик с узким неприятным лицом и полосками грязи под крепкими, как у крота, ногтями, успешно промышлял черной археологией, вышагивая по местам жестоких боев в окрестностях заброшенных деревень, некогда, в начале прошлого века, полных жизни. Соломину он однажды поведал по секрету: «Под Сухиничами есть лес, где от костей белым-бело. “Трехрядка” Жукова, известное дело». Время от времени Юран обходил усадьбы и предлагал добычу: немецкие каски, пряжки, пуговицы, эсэсовскую символику… Юран сам себя называл «черным следопытом», а Турчин дал ему прозвище «расхититель домовин».

Однажды, когда, сидя на берегу и глядя на закатное солнце, льющееся сквозь сосновый борок, Соломин разминал в руке комочки земли, снятой с травяных корней, ему пришло в голову, что возвышенное чувство приподнятости над землей, несмотря на все неурядицы, преследовавшие его последний год, объясняется тем, что ему теперь не страшно в эту землю лечь. Именно так: ему не страшно превратиться в этот конкретный набор минеральных веществ, в сок этих растений – осоки, папоротника, бузины, берез, осин и сосен… За свою жизнь Соломину приходилось брать в руки очень разную землю: и Муганской и Калмыцкой степей, и кубанских и ставропольских полей, он разминал в пальцах и тамбовский чернозем, и глинозем Стрелецких курганов под Астраханью, и землю скудной вологодской равнины, и сухой прах каменистого плато Мангышлака, и желтый лесс поймы Луары, и илистую чернь болотистых зарослей Миссисипи, – и теперь он был уверен, что никакая иная почва, кроме той, что сейчас он подносит к лицу на ладони, вдыхая ее мглистый, покойный запах, не вызывает в нем этих предельно родственных чувств: сгинуть в ней, удобрив, взойти в корни растений и вновь спуститься в перегной и воспарить в парной дымке на рассвете в атмосферу, в облако, двинуться в сторону Средиземноморья – вот такая необъяснимая тяга покорила молекулы, из которых он состоял. Он назвал ее про себя тягой ландшафта…

XXIV

Капелкин имел тяжелое наследие в Калуге, от которого, по сути, бежал в Весьегожск, где и прижился. С детства он занимался в фотографическом кружке, в армии был штатным фотографом, хорошо зарабатывал на дембельских альбомах, а после стал начальником кинофотолаборатории при Калужском машиностроительном заводе и одновременно вел кружок кинофотолюбителей во Дворце пионеров. С детьми объездил всю область и под Чаусовом на берегу Оки много лет подряд устраивал летние лагеря. Дети занимались съемкой закатов и рассветов, купались по ночам, экспериментировали с астрофотографией, а бездетный Капелкин отдыхал душой и от города, и от жены. Но с перестройкой размеренная жизнь Капелкина получила пробоину. Жена бросила его и ушла к директору Угорского заповедника. И всё бы ничего, жизнь есть жизнь, но однажды Капелкин узнал, что директор заповедника вошел в сговор с мошенниками и под видом оздоровления реликтового леса, многие тысячелетия произраставшего в пойме Угры, разрешил им вырубать гектары корабельных сосен. Даже просто стоять рядом с этими соснами было захватывающим делом: гигантский, чуть со скрипом раскачивающийся, покрытый розоватыми чешуйками ствол уводил взор в небо, и голова кружилась от такой высоты.

Капелкин ринулся в бой и за серию репортажей в местной газете был до полусмерти избит в собственном доме ворвавшимися бандитами. Милиция предложила ему уехать из города, и Капелкин, после того как вышел из больницы, сдал очередной материал в газету и отбыл на всё лето в Весьегожск, отлежаться под орляком. Так он и попал воспитателем в Чаусово, где пригодился его многолетний педагогический опыт. В родной город путь ему был заказан.

Недавно он разоткровенничался с Соломиным и рассказал ему историю с заповедником, после чего повел на заветное место под Наволоками, которое почитал своим и куда чаще всего вывозил детвору разгуляться. Соломин поразился его рассказу, полному страстной мечты преобразить действительность. Идеи Капелкина были немыслимыми и по художественной своей силе напоминали цунами, которое, случается, выбрасывает далеко в пустыню корабли и оставляет их посреди песков подобно воплотившимся миражам. Капелкин мечтал о том, чтобы здесь, на дремучем берегу Оки, построить нечто вроде Голливуда. Он мечтал сделать верховья Оки проходимыми для океанских лайнеров, пропахать ее русло земснарядами, чтобы новый киноцентр был доступен из любой точки мира. Он говорил, что здешние места – лучшие декорации для съемок фильмов о России. Тут и природа такая, что, по его выражению, «от красоты аж зубы ломит», и человеческий материал пока еще не весь вымер. Взять, к примеру, недавний фильм «Ермак»: сцены с казаками, плывущими по дремучим лесам на струге, следовало снимать именно здесь, а не на Енисее – вышло бы во сто крат дешевле и живописней. Капелкин хотел явиться на «Мосфильм» и уговорить дирекцию приехать посмотреть окрестности, подивиться удобству: вот тут, указывал мечтатель, будет лодочная станция, в ней, в спасалке, на самой макушке, буду жить я, маяк себе поставлю; а отсюда по рельсам на лебедке будем спускать катера и лодки. Вон там, у пристани, выстроим гостиницу, а здесь, на косогоре, возведем павильоны…

– И охота тебе такую красоту портить? – пожал плечами Соломин.

– Красота требует жертв, – вздохнул Капелкин. – Красота без человека – пшик. А если так дело и дальше пойдет, человека совсем не останется, одна дикая пустошь. Когда одни динозавры были, они никому не были нужны. Вот и вымерли.

Кроме Капелкина к Соломину приходили еще люди, с некоторыми он выпивал. Захаживал Павел, сборщик грибов из Страхова, сдававший в приемный пункт до полуцентнера в неделю лисичек. Он с утра уходил в лес, прихватив в магазине четвертушку, ржаной хлеб и плавленые сырки. Павел считал пагубой пить в одиночку, и, хоть Соломин норовил лишь смочить губы, всё равно непременно выходил к нему после полудня, чтобы выпить-закусить и поспать часок на лежанке из лапника, скинув сапоги.

Еще поднимался к Соломину на стоянку бакенщик, рассказывал последние новости, например, про утопленника, который оступился и рухнул в Дугинский омут: ловил с берега, вываживал рыбу и увлекся – черпанул воды в забродники, они его на дно и затянули. «На второй день всплыл, вода нынче теплая», – добавлял бакенщик, разминая папиросу.

Да еще рыбак один из Калуги проводил на том берегу двухнедельный отпуск. Явился к Соломину на огонек, рассказал, что на самом деле Оки существует две – одна подземная, другая наземная, обычная, всем видимая. И что подземная Ока в три раза полноводней. Если глубоко на Святых горах спуститься в бывшие каменоломни, обнаружится подземное озеро, которое имеет сообщение с рекой. А если вдруг разлом какой карстовый в пойме образуется, то вся Ока может в него сгинуть. И, скорее всего, именно это сейчас и происходит, потому что год от года река мелеет, будто кто-то присосался к ней и пьет под землей. Владимир, так звали рыбака, ловил голавля особенным способом, Соломину интересно было смотреть. Владимир бросал горсти еще зеленого овса в реку и тут же взбегал на высокий берег, шел по течению, примечая в бинокль, где на масляной от солнца реке ударит по овсу рыба, – и тогда бросался с удочкой вниз, к этому месту.

Еще к Соломину захаживал деревенский дурачок Вася Цветастый. Добрая душа, он шатался по лесу, побирался по дачам, собаки его знали и гоняли, а он их боялся и неустанной пулей летел прочь. Прозвище он получил потому, что подшивал к одежде цветные лоскутики. Ходил пушистым стеганым чучелом и приставал к каждому: «Дай тряпочку!» Соломин заготавливал для него лоскутки и не стеснялся его спроваживать: «Иди, Вася, к Богу, иди, милый».

Но больше всего Соломин любил, когда к нему приходил Матвеев, древний дед, бывший пограничник. Одиночеству он предпочитал рыбалку и являлся к Соломину не лясы точить, а по делу: лишившись недавно двух пальцев, Матвеев испытывал трудности с привязыванием крючков и ремонтом снастей. Намучившись на плесе, он наконец снимался с якоря и выгребал к Соломину. Раза два оставался ночевать, и Соломину довелось выслушать его историю.

– Старуха моя как бутылку у меня увидит, так дьявол ей в ножки кланяется. Кляла меня на чем свет стоит. Аж за нее неудобно. Я военный, она учительница, а сейчас старость и нищета одолели обоих. Под Рождество я на нее обиделся, ушел в лес, сел на пенек, и ноги отнялись. Хотя и выпил-то всего ничего, черноплодки пузырек, да, видать, понизилось давление, ослаб; черноплодка – она в том и коварна, что сам вроде трезвый, а с ног валит. Сижу на пеньке, снег сыплет, тихо, хорошо, а встать не могу. Тогда взял я и заснул. А старуха моя дома злится. И соседям сказать боится – стыдно, и дочери не позвонить – та живет в Москве и незачем беспокоить понапрасну. А я тем временем проснулся, ресницы смерзлись, разлепил, но встать всё равно не могу. Мороз набирает силу, обещали за двадцать, утром передавали. Это я помнил. А еще почему-то вспоминаю, как служил в горах, как прошел диверсант, как была объявлена тревога в погранзоне. Диверсант этот имел азиатские черты лица, он появлялся там и тут, и никто его не мог поймать, потому что он, как говорили, обладал гипнотизерскими способностями; даже фоторобот очевидцы едва сумели составить. Так диверсант этот и ушел непойманным, как вьюн из пальцев, за ним только систему тревоги пришлось чинить. Очень тогда попало всему офицерскому составу двух застав. И вот видится мне в лесу, будто этот диверсант теперь стоит передо мной и улыбается. Мать честная! Вдруг диверсант этот исчез, а за ним вот так на морозе – снег подсвечивает и всё видно, как при луне, – баба голая стоит. Вот те крест! Красивая, груди, бедра, а талия – ладонями всю обхватишь. И вдруг, глядя на бабу эту, мне жить захотелось. До этого мне было всё равно. А тут вдруг как приспичило. Заволновался, потянулся встать. И рухнул. Обратно на пенек не залезть – ноги не держат, руки еле-еле выпрямить могу. И вот я лежу и вспоминаю, как пришел на обед домой и после обеда лег с женою. А было это, как раз когда искали повсюду того диверсанта. И вот лежим мы тихо-тихо; воздух только шевелит тюль, за окном зной полуденный – и вдруг жена мне пальцем показывает на пол, а я гляжу – на полу тень человека, мужской силуэт. Я сразу понял, что это диверсант. Кому бы еще понадобилось пробираться к нам во двор незамеченным. Я ей рот ладонью зажал, а сам потянулся к кобуре. Но тут кровать скрипнула, и кто-то спрыгнул с веранды на гравий; я только успел выскочить, как он уж через забор перелетел. Велел жене никому не говорить и после этого случая завел собаку. Вспомнил я тот случай и потихоньку перевернулся и пополз на руках и коленях. Зачем? Сам не знаю. А в это время старуха моя пошла меня искать. Зашла в лес, покричала меня, позвала, да и села тоже на бревно, потому что решила: «Тогда и я с ним замерзну. Я прогнала его, я не нашла его, я его заморозила, вместе с ним я и уйду». А я все-таки выполз на дорогу. Водитель на «газели» едет, смотрит, а на дороге человек стоит на карачках – я самый. Николай его звали, водителя-то. Из Калуги ехал к бабе своей в гости в Ферзиково. Погрузил он меня и отвез в Весьегожск к твоим докторам в больницу. Оклемался кое-как, но два пальца раздуло и почернели. Доктор, с родинкой на щеке, через неделю мне их и обрезал. А то, говорит, дед, помрешь совсем. Старуха так и не пришла ко мне в больницу. Дочке сообщили, та приехала и говорит: матери нет нигде. Я из больницы вышел, сам нашел ее. Сидела под деревом, вся заиндевела. Синица сидела у нее на носу, бочком, клевала ей глаз. С тех пор один живу. Хочу одного только: лечь с женой. Соседи обещали похоронить.

– И я вам обещаю, – сказал Соломин.

– Присмотри, – кивнул старик, дрожащими обрубками подбирая из кострища головешку, чтобы прикурить.

XXV

Но чаще Соломин сидел над рекой в одиночку. Он думал о том, что вот он рос, рос и вырос похожим на ребенка – с немужественным телосложением, с добрым пухлым лицом и нестрогим доверчивым выражением. За всю жизнь он нарисовал одну серьезную, хотя и примитивистскую картину: рослая женщина стоит у комода, и к ногам ее жмется голенький младенец, такой же щекастый, как и автор. Эту картину Соломин дорабатывал на протяжении последних пятнадцати лет. Мог часами выписывать ручку на ящике комода, циферблат часов с маятником, прорисовывать стопку выглаженного белья, ноготки младенца, распущенные волосы матери…

На рассвете в полном безветрии после ночной грозы над кронами деревьев встали столбы пара и – там, тут и здесь – двинулись над лесом. В то утро Соломин отправился далеко в лес. Раньше в вылазках за дровами, по грибы он старался не увлекаться, держа на примете флаг, поднятый Капелкиным над стоянкой, но в тот раз, не столько соскучившись рекой, сколько ради расширения кругозора, Соломин решил хорошенько оглядеться на верхних ярусах древней речной поймы. Он поднялся зигзагами по уступам и к полудню вышел лесом на край поля. За луговиной виднелись крыши деревни Страхово, о названии которой он судил по карте. Дальше идти не решился, но, устав на подъеме, возвращаться не спешил.

Раскрывшийся во весь горизонт вид останавливал дыхание. То восходящий, то ниспадающий во всю ширь раскатистый пейзаж, чуть плывя в солнечной мути, закруглялся под ногами, как будто бы Соломин выбрался на фокусную поверхность широкоугольного объектива. Позади и справа лес, уходя верхушками деревьев под ноги, круто спускался по перепадам к реке. Самой реки видно не было, но излучина ее угадывалась по углу раствора возносящихся на том берегу заливных террас; они перемежались сизыми перелесками вдали. Слева и впереди веером раскрывалась череда березовых рощ; складываясь, она переходила в чащобу, теснившую деревню на близком горизонте.

Лик ландшафта, его чаши, наполненной полднем, лишил Соломина душевного равновесия; он пожалел, что не взял с собой этюдник. Хотелось разбежаться и, оттолкнувшись, взмыть по пластам восходящих потоков над этой распахнутостью, обмереть от покачивающегося под крылом простора, слыша только секущий шорох ветра и звонкий трепет ткани…

Соломин завалился в траву. Он лежал, и ему казалось, что земля потихоньку проваливается, унося его еще глубже – под атмосферный столб. Перевернув бинокль, он рассматривал кузнечиков, брызгавших с травинки на травинку, свои ступни, будто по рельсам в обратной перспективе отлетевшие на край поля…

Солнце вкатилось в лузу зенита и замерло. Сенной дух обволакивал духотою, утягивал в сон – незаметно, будто вор лодку с причала. Соломин заснул с открытыми глазами, и солнечная синкопа, обжав ему голову, безопасно потащила, помчала куда-то по воздушным кочкам.

Вдруг он услышал странный, скачущий звук, будто кто-то быстро косил траву, стремительно приближаясь.

Соломин прижался ухом к земле и тут же вскочил.

Солнечное поле, качнувшись, снова расстелилось перед ним. Громадная тишина, мерцавшая волнами стрекота, переливами птиц, трепетом их перелетов, царила над пестреющей от обилия цветов луговиной.

В этой тишине со стороны деревни на него неслась прыжками собака. Уши ее были прижаты азартом злобы.

Соломин упал ничком. Толстые лапы ударили его по спине, шершаво заерзали – и горячее дыхание впилось в затылок.

Он замер.

Собака завыла и залаяла.

Наконец она сошла с добычи и улеглась рядом.

Соломин повернулся к ней лицом. Она живо лизнула его в ухо.

Это была стройная короткошерстная легавая сука, вислоухая, пегой масти. Белые, ярко-рыжие и коричневые пятна покрывали ее шкуру, как латы. На груди у нее был то ли небольшой лишай, то ли потертость – как у ездовых собак от упряжи.

Он ждал, когда из деревни появится хозяин собаки. Или отзовет ее – подаст голос, посвист, или она сама отправится восвояси. Но собака сидела, шумно дыша и высовывая длинный язык, и иногда клацала зубами на шмеля, обхаживавшего стебли цикория. Соломин подумал, что там, в деревне, она что-то натворила и теперь прячется. Он протянул руку к ее носу. Она дала потрогать. Похоже было, она никуда не торопится. Соломин разглядел ее подробней, и причудливая форма пятен на ее шкуре напомнила ему карту.

Он подождал еще и не оглядываясь стал спускаться лесом обратно к стоянке. Скоро услышал за собой шорох рассекаемого папоротника – собака увязалась за ним.

Она поселилась недалеко от стоянки, под орешником, куда Соломин натаскал травы. Но общались они редко. Только на время дождя она ползком забиралась под тент, в тамбур палатки. Принадлежа к охотничьему племени, проблем с добычей она не испытывала. Рыбой собака брезговала, кашу отвергала, даже не понюхав. Не кормить же ее рафинадом?

Время от времени собака исчезала в чащобе, возвращалась, когда ей вздумается, и заваливалась на лежанку под лещиной, сыто зевая. Положив голову на лапы, она всё время присматривала за Соломиным то одним, то другим глазом. А когда он дольше обычного пропадал на берегу, расставляя донки, верши, увлекшись блеснением судака на бое или разделывая крупного жереха на балык, то рано или поздно обнаруживал ее у воды.

Однажды он возился с очагом коптильни, раздувая огонь. Внезапно услышал шаги по воде, плеск, чавканье, скачки… Он вынырнул из-под завесы дыма. Собака нервничала, металась по кромке, то и дело порываясь войти в реку. Вот она напряженно застыла, в стойке потянулась на тот берег, вдруг завыла, заскулила, мотнулась – и кинулась в воду; засучила лапами и бережно понесла над поверхностью страдающую морду. «Такое красивое существо – и так жалобно плавает, по-собачьи…» – подумал Соломин.

Но она не уплыла на тот берег, как Соломин втайне надеялся. Собака сделала круг над бочагом, выскочила, вывалялась в глине, закидываясь на спину, ерзая и повизгивая. Превратившись в бесхвостого голубого волка, снова скакнула в омут. Сделала две петли и зашла на третью. Черная вода в бочаге медленно кружилась. Ему показалось, что собака не может выплыть. Он бросился в воду, но она подалась от него, завершила круг и выскочила. Соломин поспешил за ней на берег. Его обдало брызгами, и они зашипели на углях под коптильней.

Соломин иногда тешил себя мыслью, что собака выбрала его хозяином, но отчего-то она не очень-то с ним церемонилась. Не ласкалась, не обнюхивала, не укладывала на колени голову, а только неотрывно следила за ним со своей лежанки.

Никогда не отпускала его в лес одного. На первых порах он радовался ее компании, решив, что все-таки она друг, но вскоре разочаровался. В походе то и дело случалось, что собака вдруг забегала вперед и принималась прыгать, лаять, рычать, не пуская дальше. Соломин пугался и поворачивал вспять, думая, что она беспокоится о покинутой стоянке. Но собака и назад его не пускала, с еще большим упорством.

Ждать, покуда она сама куда-нибудь двинется, не имело смысла. Она садилась рядом и могла просидеть хоть до ночи. Он пробовал шаг за шагом двигаться в разных направлениях, терпеливо и последовательно, покуда не натыкался на ее пренебрежительную мину, с которой, затихнув, она пропускала его вперед, на всякий случай поводя пастью у штанины. Тогда приходилось доставать планшет, линейку и перекладывать азимут, поворачивая в обход; но вскоре этот спектакль повторялся снова. В результате если Соломин все-таки доходил до намеченной цели, то, благодаря своей строгой спутнице, следуя по очень странным траекториям. Напрасно он гадал, кто она ему – конвой или вожатый?

Однажды после похода на Дядино Соломину пришло в голову вывести по реперам на карте свой точный путь в обе стороны. Линия вышла похожей на меандр. Но, вглядевшись пристальней, Соломин содрогнулся.

Ему вдруг показалось, что он сумел прочесть в этой линии слово, и слово это было: СТОИ.

Он повертел в руках карту. Слово СТОИ смотрело в него хотя и коряво, но отчетливо печатными знаками, наподобие тех, какими старушечьи пальцы вписывают индекс в пунктирные прямоугольники на почтовых конвертах.

Наконец стало очевидно, что собака выбрала Соломина и не хозяином, и не жертвой, а, подобно соскучившейся по своим пастушеским обязанностям, отлученной от стада овчарке, пустой овцой.

Иногда целыми днями она где-то пропадала. Смутно обеспокоенный таким непростым соседством, Соломин всякий раз надеялся, что вот теперь-то она не вернется. И сердито радовался, когда наконец слышал ночью, как она сопит и возится, обнюхивая стоянку после отлучки.

Но только тогда он смирился с Ланой, когда дал ей это имя. Он придумал такую кличку – Лана, хотя она и не отзывалась на нее. Ему казалось, что обтекаемая, стремительная, ладная форма звучания этого имени неплохо подходит красивой, сильной собаке. Кличку он дал ей скорее для успокоения: ведь невозможно долго жить бок о бок с безымянным существом, особенно если оно себе на уме. Это напоминает о том, что ты сам однажды можешь утратить имя.

Волей-неволей со временем он капитулировал перед строптивой Ланой, перестал перечить ей в выборе маршрутов. Отныне он не рвался вслед за стрелкой компаса, а, попридержав шаг, отпускал вперед собаку – следопытом, лишь изредка подправляя суммарный вектор их блужданий. Но всё равно, случалось, в иных, ничем не примечательных местах Лана мешкала, вставала как вкопанная, водя носом и косясь надзором – куда ты, мол, сейчас подашься? Наконец Соломин решался, и тогда она либо сама забегала вперед, либо терпеливо, не огрызаясь, загоняла его наскоками в какую-нибудь особенно темную, сырую, едва проходимую лощину.

Таким образом, не он ее приручал, а она его наставляла. Да он и этому был рад. Но как ни старался развить отношения, с ее стороны это было пределом доверия.

Лана была иногда забавна. Например, Соломина веселило то, как она ловила бабочек. Клацала им вслед зубами – и завороженно дышала на них, оглушенных, пока они не оживали. Лана боялась грома и с приближением грозы начинала поглядывать вверх, подвывать и вдруг принималась торопливо рыть в песке яму; в нее она тщательно укладывалась, притянув зубами ивовую ветку над собой. Еще его потешало, как Лана скакала и лаяла, приветствуя сомнамбулического ежа, повадившегося к Соломину на стоянку за выпивкой. Даже после объявления «сухого закона» еж приходил – не клянчить, рыская внаглую под тентом, а просто так: полазать вокруг, посопеть под ногами, влажно потыкаться сопелкой в ладони. Лана рычала и гавкала на ежа и поддевала его лапой – жестом, очень похожим на тот, каким Соломин вынимал из золы печеную картошку.

Вообще живности вокруг Соломина было хоть отбавляй. Лось вдруг с треском в полный рост вставал из орешника. Неподалеку от стоянки косули выходили на водопой, и он мог любоваться их пугливой грациозностью, тем, как они осторожно ступали копытцами по кромке воды, как тянули за питьем шейки, как легко взлетали обратно в чащу по обрывистому склону.

На вечерней зорьке в реке появились рыскающие морды бобров. На бобровых плантациях следовало быть осторожным, чтобы не напороться на острые, сгрызенные зверьми осины. Но отыскать бобровые дома или плотины Соломину не удавалось, так что он стал полагать, что они селятся совсем не здесь, а где-то на островах, ближе к Велегожу.

Случалось, реку переплывали змеи. Вздев перископом желтую располосованную головешку с мигающим языком, стремительными извивами хвоста они оставляли на воде зигзаг ряби. Часто, увлекшись охотой, на отмелях кувыркались облезлые водяные крысы. Соломин распугивал их, стреляя из лука хворостинами. Ежей было столько, что после дождя непременно в канаве встретишь колючего утопленника – плавучий седой затылок. Зайцы, кроме испуга, никаких других хлопот не доставляли. А вот от барсуков и лис Соломин был вынужден подвешивать продуктовые запасы на куканах высоко над землей или укладывать на полоки, навязанные из жердей на ветвях. К тому же Соломин боялся лис, считая всех их бешеными; но досаждали они только в отсутствие Ланы.

Соломин рассказал Капелкину о письменах Ланы, о прозрачном великане. Тот выслушал не перебивая и высказал мнение, что, может, и есть на земле прозрачные великаны, он их лично никогда не видел, но жизнь научила его ничему не удивляться. А собака эта, скорее всего, сбежала от охотника, и надо повесить в Страхово у сельсовета объявление, что найти ее можно на берегу. Так считал Капелкин.

Он подумал еще и сказал:

– Вот только не знаю, как она волков не боится.

– А что, здесь волки есть? – поежился Соломин.

– Тю! Каждую зиму волки всех собак по деревням подъедают, а он не знает! Уж который год отстрел разрешен. Этой зимой бешеный волк порвал завуча в Барятине. А прошлой осенью я забуксовал под Лопатином. Октябрь льет и поле месит. Смеркалось уже. Тащить некому. Пошел на край леса – соломы взять, подложить под колеса. Только нагнулся, гляжу – два фонаря на меня из-под березки. Присмотрелся – зверь, вроде овчарки. Нет, соображаю, глаза-то раскосые. И горят, глыбко-глыбко, как у кошки. Пошарил понизу, швырнул ком. Ни с места, стоит – не шелохнется. От зенок не оторваться: горят. Я так и обмер. Тогда я на попятную, тихо-тихо, а меня аж колотит. В машине на заднем сиденье ружье. При себе – ни ножа, ни монтировки. Пока пятился, жизнь перед глазами вся прошла, от и до. И чего, казалось бы, робеть? Зверь – он не человек. Человек-то страшнее. А тут… Детсад, натурально. Только об одном думаю – спиной бы не повернуться. Вдруг – ткнулся задом в радиатор. Прыгнул в машину, зарядил. Выхожу и краем, краем загоняю. Тут волчара как прыснет. Бесшумно. Как не было. Только повернулся – и нет его. Ну, я, чтоб пар выпустить, саданул по лесу вдогонку, из двух стволов-то. Куда там. Только листья с куста облетели. Вот как ты говоришь – прозрачный человек: был – и нету. Прозрачный волк, получается. А потом зимой завуча в Барятине, значит, порвал. Та от него сумкой отбивалась, на уроки шла. Тетрадки, плащ – в клочья, вся оборванная, очки кровью измазаны, страшное дело. В больницу привезли, штопать, живот колоть… А волчка того на силосной яме сожгли. Чтоб не разнесло заразу. Так-то здесь без ружья гулять.

XXVI

В пасмурные дни лес затихал, берега наваливались из-под низких то несущихся, то зависающих облаков, река мрачнела, отделившись от неба, от его гаснущего блеска, и тогда Соломин забирался в палатку. Прикрывшись спальником, он бесцельно лежал, погружаясь в невидимую точку. Косматые разрывы облаков засвечивали ее бирюзой, порыв ветра заметал взмахом сосновой ветки.

Ему казалось, что он спит с открытыми глазами. Через откинутый полог палатки виднелась река, несущая круги, расплывающиеся от капель дождя. На том берегу выбиралась из кустарника отставшая от стада корова. Дымка тумана поднималась от воды и, сгустившись повыше, вдруг темнела завесами образовавшихся капель. Ширина и плотность расходящихся кругов на реке менялись вместе со звуком дождя. Если дождь усиливался, река словно бы останавливалась, сокрушенная потоками. В траве поблескивали лужицы, воздух мутнел, и веки слипались, отдаляя шум ливня.

Соломин просыпался от тишины. Лужи на склоне сливались, как капли на стекле, исчезали. Птица вспархивала над стоянкой, пользуясь затишьем. С полога палатки, провисшего под линзой набранной воды, стекала струйка. Она истончалась, становилась прерывистой. Тогда Соломин подпирал посохом полог и медленно выталкивал воду.

Чтобы очнуться, вытягивал перед собой руки и разглядывал их до тех пор, пока они не превращались в руки его матери. Закрыв глаза, он подносил их к губам…

Один раз по реке сквозь протяжные валы ливня прошла баржа. Из-за плохой видимости она двигалась бесконечно, словно поглотив фарватер. Сгон толкаемой ею по ходу воды обнажал широкой полосой отлива прибрежье. Заросли водорослей и подводной травы, казалось, обнажали макушки водяных. На мелководье в ямках закипали мальки. Порожняя, баржа вздымалась высокой суриковой осадкой.

Соломин не искал примет окончания ненастья. Развидневшийся просвет над горизонтом мог снова затянуться, будто опускалась штора. Дождь усиливался без предупреждения, как если бы вверху взмывал норовистый водяной конь, до того пущенный шагом под ослабленными поводьями. Потоки ливня в самом деле складывались во вздыбленные вихри проносящихся коней, тачанок, пик, знамен, дуги мелькающих сабель…

Непогода могла затянуться и на два, и на три, и больше дней, и Соломину казалось, что дождь шел и будет идти всегда. Сны во время дождя почти не отличались от того, что он видел за приподнятым пологом палатки. Низкое – ниже деревьев, ниже лобной кости – небо. То исчезающая, то проясняющаяся река. Мокрые стволы сосен. Чешуйки коры, дрожащие от струек. Склоняющиеся под накатами дождя ветки, кусты, трава. Вьющийся всё тоньше и тоньше дымок над шалашом коптильни. И рядом – горка сизой глины, которую потоки, размывая, окатывая, превращали в силуэт сидящего на корточках человечка.

В первый день дождя бубенцы донок изредка позвякивали поклевкой – то настойчиво, то устало, – покуда рыба дочиста не подъедала наживку или не затихала, обессилев. Наступала ночь, но и она не приносила облегчения. Соломин засыпал, как рыба на крючке…

Мысль потеряться грела Соломина. Одичать он не боялся. Не боялся и раствориться среди лесных духов. Он видел себя спустя месяцы, годы отощавшим до летучей легкости, идущим по лесу, бесконечному, как небольшая, сплошь лесистая планета, сопредельная человеческому телу. Все расстояния этой планеты измеряются в дневных переходах. Вот он выходит на край поля. Полежав в траве, послушав, как ветерок ходит-бродит, грохоча сухими листьями кукурузы, как строчат кузнечики, пинькают медведки, как жаворонок полощется в гортани воздушного великана, он встает и идет по заросшему луговыми травами суржику. Рука перебирает щуплые колосья. С каждым шагом что-то приподымается через грудь над чертой земли – и ни на толику не опускается обратно. Он весь окружен высоким воздухом. Гора воздуха высока настолько, что, подняв голову, он чувствует, как земля закругляется под подошвами, так что боязно. Он проходит по нежилой деревне, заглядывает в заглохшие сады, снимает с дичка два яблока, морщится и выбирает двор; ночует на сеновале. Через треугольник в провалившейся крыше проплывают звезды. У порога стоит бочка, наполненная дождями. Вдруг поверхность воды вздрагивает от слетевшего с притолоки паучка. Сквозь сон кисло пахнет слежавшееся прелое сено…

XXVII

В десятых числах октября, когда открылась охота и по реке в звонком стылом воздухе стали доноситься выстрелы, Лана исчезла. Соломин три дня поскучал, но решил, что собака увязалась за охотниками, и понял, что и ему пора возвращаться.

Готовясь отбыть, Соломин прощался с рекой, с деревьями вокруг стоянки, гадал, как изменится здесь всё за время его отсутствия, вернется ли он когда-нибудь? Собирал и перекладывал газетами этюды, упаковывал краски и кисти, блокноты, жег мусор, засыпал и окапывал кострище, разбирал коптильню, зачищал стоянку, стараясь уничтожить все следы своего пребывания, – и отчего-то явственно вспоминал первые свои дни в Чаусове. Он тогда был полон восторга, и ему всё вокруг казалось прекрасным и счастливым: и местные, и дачники принимались им за жителей какого-то небывалого солнечно-цветочного города, некоей утопической коммуны. «Как легко, оказывается, добраться до счастья! – восхищенно думал он. – Как же я раньше не догадался поселиться в этом чудесном месте?! Здесь всё вокруг цветет и полнится уютом, всё говорит о лучшей, насыщенной смыслом жизни…» Но прошло время, впечатления поблекли, за грядками и клумбами он увидел людей – замкнутых жителей зазаборья, скупых на приветствия, у которых отсутствовала патриархальная святость соседства. Затем случилась Катя, и Соломин поймал себя на мысли, что теперь его последняя отрада – пейзаж, что настроение теперь зависит не от его усилий, не от творческого успеха, а от погоды. И уже отстроенный дом, на который он когда-то никак не мог нарадоваться и где готов был целовать каждый кирпич, каждый шуруп, казался ему не таким прекрасным, а похожим на дома других дачников Весьегожска. Раньше ему казалось, что каждое окно дарит прелестный пейзаж: просеку, заречную даль, дубовую рощу, жестяные лоскутья крыш… Теперь окна словно замазаны белилами. И высокий солнечный свет, которого он добивался при постройке, и стоящая посреди стола большая синяя фарфоровая миска, наполненная водой, в которой плавали желтые кувшинки-кубышки, и камин, и тронутые древоточцем балки, и массивные перекрестья, вынесенные в пространство дома, и пол из лиственницы, и резная лестница на открытый бельэтаж – всё это уже не обещало счастливого будущего.

Под занавес Капелкин побыл с ним два дня и помог свернуть хозяйство; мешок с копченой рыбой они привязали на нос байдары и весь день летели вниз по течению.

Кати дома не оказалось, но в холодильнике Соломин нашел еще не прокисший салат и свежий хлеб. Как только ему стало ясно, что Катя никуда не делась и где-то поблизости (Капелкин ничего ему не рассказывал по его же просьбе), внутри у него оборвалась струна и тяжесть придавила сердце.

Пока плескался, фыркал и оттирался мочалкой в душе, пока потел в сауне и потом снова мылся, Соломин решил, что дома не высидит, и отправился в Высокое. Раньше он прилежно изучал старые усадьбы в округе и, вполне преуспев в краеведении, третий или четвертый раз теперь ехал в Высокое, в надежде застать нового хозяина отреставрированных развалин.

Он миновал Весьегожск и убедился, что джип Дубровина, с красным крестом под стеклом, стоит на своем месте в больничном дворике на пригорке вместе с «буханкой» неотложки, в то время как машины пациентов стоят рядком в грязи и лужах.

Никого, кроме сторожевых псов, в Высоком не застав, он помахал рукой в камеру видеонаблюдения над чугунным кружевом ворот и выехал на лесную дорогу. Осень теплела кленами по рощам и перелескам, как погасший костер – углями под золой. Меланхолия набегала, накрывала крылом лобовое стекло, поклевывала темя и ласковым палачом обнимала за плечи. Морось, рождаясь прямо над верхушками деревьев, еще не успев набрать полетом из облачной пыли капельного весу, ложилась на стекло. Заезженные дворники поскрипывали на излете дуги и только размазывали влагу. «Слезы мешают видеть», – думал Соломин. Ему захотелось заморозков и первого снега.

Прошив леса, он нежданно заплутал в Ферзикове. Разбитые проулки, слякоть, накренившиеся заборы, заглохшие яблоневые садики… Двухэтажные кирпичные бараки с деревянным черным хламом удобств… Разве может счастье жить в этой местности? Кругом промозглость, от которой укрыться можно разве только смертью, да и то, кажется, ад совпадет с округой. У прохожих в Ферзикове рыхлые лица цвета неба, цвета земли, на которую пролито молоко. Опухшая от лени молодка в халате и тапках на босу ногу набирала воду из колонки. Зевнула, пустив пар изо рта, бессмысленно глянула, замотала курдючным задом и, расплескивая воду, замелькала белыми, в венозных жилках коленными холмиками. Соломин нажал на газ и вскоре снова влетел в леса. «В краях, в которых господствует такая осень, – думал в отчаянии Соломин, – нельзя быть счастливым, радость и мысль здесь не по климату, а счастье – скорее кровавое бегство, чем серый покой…»

Он проехал Барятино, дальше кончился асфальт, потянулось бездорожье, яма за ямой, колдобина за колдобиной, и за спиной его запрыгали, закачались калечные дома, мохнатая от струпьев штукатурки и поросли в кладке слепая церковь с ополовиненной разрухой колокольней, подвижные опухшие физиономии, озирающиеся вокруг палаточного шалмана, – единственные лица в этой усадебной пу́стыни. Он бежал от этих лиц, от этого расцарапанного оголившимися ветвями земляного воздуха, жал на газ, заставляя линию горизонта ожесточенно плясать и подрагивать в зеркале заднего вида.

Соломин вспомнил, как Турчин однажды рассказывал, что, если в семье рыбы-клоуна умирает женская половина, горе вдовца вызывает перестройку организма и он превращается в самку, – и почувствовал, как исказилось и стало мокрым от слез его лицо.

XXVIII

Катя вернулась на следующее утро и встретила его в кухне: «О, привет!» Она достала тарелку и обернулась. Соломин после трех месяцев голодовки чувствовал себя подтянутым и окрепшим, и ему показалось, что Катя оглядывает его даже с некоторым удовольствием. И он попробовал к ней приблизиться, прикоснуться.

И она не уклонилась, как обычно, не повела плечами (о, как он ненавидел этот жест); ему показалось, что прислушалась к себе, как отзовется ее тело на прикосновение, и только потом продолжила делать то, чем занималась, – ссыпать в чашку мюсли; залила их молоком и повернулась к нему с ложкой в руке. Соломин стоял покрасневший, и оттого еще более густым казался его загар; он склонил голову ей на плечо, потянулся губами; она отвернулась, но не отстранилась, и тогда он скользнул губами по волосам, уткнулся в шею. Она попробовала высвободиться, мягко, но Соломин уже погрузился в сон желания, густой, как мед, и почувствовал, как желание передалось и ей и теперь понемногу сводило их вместе в новое существо. Он подхватил ее на руки и в одно мгновение перенес к лестнице. Здесь она спохватилась, решив, что ничего хорошего из этого не выйдет, что всё станет еще хуже. Но он, теряя самообладание, опрокинул ее на пролете, задрал майку и, чтобы показаться не просящим, а властным, способным владеть собой и ситуацией, придал своим рукам, лицу выражение силы, рванул пуговку ее капри – взвизгнула разодранная молния, и Катя поняла, что сейчас проще согласиться, и отвела колено от его паха…

Соломин отпал от нее, не проронившей ни звука, а только раскрасневшейся, и откинулся навзничь. С потолка над лестницей свисал стеклянный шар, усыпанный осколками зеркала, и чуть вращался, тронутый сквозняком. Соломин тяжело дышал и старался дышать еще глубже, чтобы не разреветься. Она дотянулась, провела кончиками пальцев по его волосам, и в мозгу Соломина отчетливо пронеслось: «Вот теперь… вот теперь я точно погиб».

XXIX

Погруженный в переживания, Соломин зашел вечером в больницу и стал дожидаться Дубровина в закутке с кофеваркой. В щелки жалюзи на окне амбулатории он видел, как тот возится с пожилой больной, обвешанной проводами и датчиками, как корова доильными трубками; женщина с усилием крутила педали, охала и боялась умереть от перенапряжения. Монитор судорожно пикал ее пульсом, а на экране сокращалось черно-белое, как полная луна, огромное сердце. В закуток с книгой в руках вошел Турчин и сначала бровью не повел, ставя ее на полку, но после того, как Соломин пошевелился и кашлянул, обернулся и воскликнул: «Поглядите-ка, наш декабрист из ссылки вернулся!»

Турчин вышел, Соломина снова охватило волнение, и он, не дожидаясь, когда освободится Дубровин, выбежал из больницы. Часа два ходил вдоль пустынного низкого берега реки по блестевшей от луж тропинке, вышагивал через колышущиеся под ветром черные травы; они уже не благоухали, как летом, и достигали ему до плеча. Он не торопился идти домой, потому что никак не мог решить, началась ли у него с Катей новая жизнь или новая боль. Закоченев совсем, решил, что теперь, после возвращения из похода, он совершенно обновленный человек и ему нечего страшиться горя, он выдержит всё… Он вернулся домой, тревожно поглядывая на темневшее издали окно Катиной мансарды, и, согревшись коньяком, мгновенно заснул.

Пока его здесь не было, произошло немногое, но существенное. Дубровин ездил к сестре Соломина хлопотать об усыновлении, и Наталья помогла: мальчик теперь пристроен, опекунство оформлено, и приемные родители из Бельгии как раз накануне приезжали в Чаусово благодарить за хлопоты. За время отсутствия Соломина таможенник Калинин сошелся с отцом Евмением, стал помогать в строительстве храма и дал денег на купол и кровлю. Анархисты, чья последняя смена закончилась в середине сентября, по просьбе Турчина задержались на неделю и перекрыли крышу. Скоро состоится водружение креста, отлитого и позолоченного тоже на таможенные деньги; осталось только дождаться прибытия автокрана.

Всё это Соломин узнал от Дубровина, после того как снова сбежал из дома, потому что всё еще боялся встретиться с Катей и обнаружить ее равнодушие. Ему хотелось продлить счастье неведением, и чуть свет он уже бросал камушки в раму окна, приоткрытого в спальне доктора.

– Кто там? Чего надо? – прохрипел Дубровин.

– Это я, Владимир Семеныч. Прости!

Через минуту показалось заспанное ошеломленное лицо Дубровина. Он никак не мог нацепить очки и морщился от того, что дужкой попадал в зажмуренный глаз.

– А! Вернулся, горемыка? – сказал он, еле разлепив веки.

– Пошли купаться!

– Купаться?.. Куда уж, октябрь на дворе!

– Шучу, шучу, – засмеялся Соломин и уселся на подоконник, на котором и узнал обо всех новостях и о самой последней; она-то и определила весь этот начавшийся субботний день. Оказывается, помимо вышеупомянутого в отсутствие Соломина стряслось удивительное происшествие. Во время дежурства Турчина во двор больницы въехал джип, и санитарка побежала звать доктора. За рулем джипа находился плачущий человек лет сорока пяти. На пассажирском сиденье с ремня безопасности свисал голый мокрый мертвец. Водитель кинулся на Турчина:

– Доктор, спасите его! – кричал он, показывая на пассажира. – Плачу любые деньги!

Турчин дотронулся до сонной артерии.

– Он мертв.

Когда Турчин велел санитарам нести тело в морг, человек схватил его за грудки, и подоспевший Дубровин едва отбил коллегу. Так врачи познакомились с владельцем усадьбы Высокое, Шиленским Валерием Аркадьевичем, который привез к ним своего двоюродного брата, сердечника: будучи у кузена в гостях, получил обширный инфаркт при купании после бани в холодной реке.

Через неделю Шиленский приехал извиниться и привез с собой ведро со льдом, в котором были зарыты бутылка брюта и банка черной икры. В тот же день он вдохновился подвижническими делами Дубровина и Турчина и познакомился с отцом Евмением. Еще через неделю он явился с корзиной раков и пакетом денег, предназначенных для ремонта хирургического отделения. В конце визита Шиленский попросил проверить состояние его сердечно-сосудистой системы. Во время теста он поставил рекорд – двадцать восемь минут крутил педали под нагрузкой – и похвастался своей антихолестериновой диетой (только овощи и рыба на пару, никакого майонеза). Так и завязалось знакомство; вот только Шиленский, владелец шарикоподшипникового завода, на котором трудились японские роботы, оказался чрезмерно брезглив: никогда не ел за чужим столом и после того, как подавал руку, очень вялую, словно выдавливающуюся из рукопожатия, немедленно отворачивался, доставал гигиеническую салфетку и с неподвижным лицом протирал палец за пальцем. Это создавало некоторые неудобства, особенно при попытке продемонстрировать начатый ремонт хирургии и выпить и закусить вместе.

– И как раз сегодня, – рассказывал Дубровин, зевая и помешивая щепкой в кофейнике, – отец Евмений венчает Шиленского с суженой, рабой Божьей Анастасией. Сейчас семь, и скоро начнется переполох, потому что венчание в девять. А после нас, обитателей Чаусова, просят прибыть в Высокое. Надеюсь, и ты с нами…

– А невеста кто? – спросил удивленный Соломин, полагая про себя, что и невеста у этого необычного человека должна быть знаменитостью или по крайней мере экстравагантной особой.

– Это целая история, – сказал Дубровин, снимая кофейник с конфорки, – долго рассказывать.

– И Турчин поедет?

– Поедет. И тебе, мой милый, следовало бы.

– Я-то там зачем?

– Познакомишься с новыми людьми, нынче не время для отшельничества. Нельзя чураться соседей, нам вместе здесь век вековать, надо знаться друг с другом… Кстати, как ты отдохнул? Капелкин рассказывал о твоих подвигах.

– Я с Катей, кажется, по-новому…

– В самом деле? – испуганно посмотрел на него Дубровин.

– Как она здесь без меня? Как вела себя? – раздельно произнес Соломин.

– Прекрати… Я ничего не знаю.

– Меньше знаешь, лучше спишь, – улыбнулся Соломин, вставая. – Вот и мне пора уйти в несознанку.

Он вышел от Дубровина и под моросящим дождиком пошел к церкви, у которой застал отца Евмения, со стремянки развешивающего над входом в притвор канитель и еловый лапник.

– Бог в помощь, батюшка! Праздник грядет?

Священник слез, оправил подоткнутую рясу и, смущенно улыбаясь, подал Соломину руку.

– Венчание сегодня.

– Персона важная?

– Все человеки – венцы эволюции… Как поживаете? Давно прибыли?

Соломин помог отцу Евмению закончить убранство, и вместе они едва успели выпить чаю, как в половине девятого Чаусово запрудили отполированные автомобили с забрызганными свежей грязью крыльями. У церкви выстроились гурьбой мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях и меховых накидках. Повсюду засновала выгрузившаяся из микроавтобуса с корзинами и подносами обслуга. Разносили шампанское и тарталетки; новенький щебень, которым был густо усыпан двор перед церковью, похрустывал под проворными ногами. Фотограф – худая, коротко стриженная девушка, – осыпая жениха с невестой щелканьем затвора, меняя на ходу объективы, припадала на колено, взбиралась на скамейку, заходила за угол и щурилась оттуда, поглядывая то в видоискатель, то на дисплей, то на небо, по которому шли, как льдины, облака, в разрывах поражая взор пронзительной лазурью.

Жених – светловолосый стройный человек средних лет, с холеным матовым загаром и серыми глазами – вышел из лимузина и подал руку невесте, высокой красавице брюнетке с васильковыми глазами и тугой косой, убранной в кольцо на голове. Повсюду лился белый атлас и рассыпались кружева, блестели черным шелком лацканы, и новобрачные раздавали всем огромные витые свечи. Венчание прошло быстро, Соломину стало приятно на душе от праздничного настроения многих хорошо одетых, ухоженных людей с дорогими часами, выглядывавшими из-под манжет. В церкви появился Дубровин в мешковатом костюме и белой мятой рубахе, без галстука. Пришел и Турчин, в белом халате, – заглянул с дежурства. У отца Евмения всю службу в бороденке светилась улыбка, и Соломину приятно было смотреть на его отточенные действия, на его праздничный, приподнятый вид. Под конец в толпе произошло движение, и широкоплечий Калинин, потеснив многих, продвинулся в первые ряды. Соломин впервые увидел его так близко, и у него испортилось настроение.

После кружения с венцами все вышли во двор, и Дубровин подвел Соломина знакомиться. Он поклонился невесте и поздравил жениха.

– А вы и есть тот самый левитановский отшельник! – воскликнул приветливо Шиленский. – Как замечательно! Говорят, вы славитесь тем, что создаете иконы из пейзажей, без людей. Это правда?

– Ничего подобного, – покраснел Соломин.

Он хотел еще что-то сказать, объяснить, что он совсем не мнит себя живописцем, но Шиленский продолжил:

– А у меня в коллекции есть Левитан, есть. И Поленов есть. Кое-что насобирал с миру по нитке… Ни в одном каталоге не найдете. Могу похвастаться, когда приедете в гости. Приезжайте!

– Неизвестный Левитан? – пробормотал Соломин.

– Да, незавершенный автопортрет с собакой.

– Автопортрет?..

Тут снова выступил из толпы Калинин, и Шиленский окинул взглядом его выдающуюся внешность.

– Поздравляю, искренне, – сказал Калинин.

– Благодарю, очень рад, – кивнул ему Шиленский, перехватывая из руки в руку две венчальные иконы, подаренные ему и невесте отцом Евмением. – Господа, друзья! – обратился новобрачный, приподнимаясь на цыпочки и оглядываясь на Дубровина и склонившего голову священника. – Прошу всех вас пожаловать вечером в Высокое на скромное празднование. Съезд гостей к четырем часам!

Машины спустились кавалькадой с виража, опоясывавшего береговой откос, на котором возвышался белый нарядный храм Вознесения, и исчезли в проулке.

Соломин обедал у Дубровина, и тот убедил его ехать с ними к Шиленскому.

– Все-таки нам тут в одиночку не справиться, – заключил Дубровин, – нужно дружить с местными силами. Шиленский вполне влиятельная фигура, и его соседская помощь может пригодиться.

– Лучше врагов орда, чем один такой друг, – отвечал Турчин. – Дружба и деньги очень даже благоухают, Владимир Семеныч. Сколько раз я говорил, что нельзя на бандитские деньги ни храмы строить, ни людей лечить. Необходимо отделять будничное от святого. Моральная неразборчивость ни к чему хорошему не приведет. Маленький шаг в пропасть ничем не отличается от шага большого…

– Откуда вы знаете, как заработал деньги Шиленский? – вскипел Соломин. – Вам бы только обвинять да обличать. Все у вас плохие, все у вас воры. Третьего не дано: или перед вами подлец, или святой. Падшие у вас милости никогда не дождутся.

– Соломин, уймитесь, – проговорил Турчин, не глядя на художника. – В нашей стране чем больше воруешь, тем праведней становишься. Прямо-таки цивилизация из бреда фантастов об иной планете, где царят законы, обратные нашим благодетельным обычаям. У нас, в самом деле, человека в тюрьму сажают только тогда, когда он мало наворовал. Наворовал бы больше, тогда сумел бы и фемиду умилостивить, и общество, и власть. Вы по таким законам хотите жить?

– Перегибаете, Яков Борисыч, – не согласился Дубровин. – Кто вчера по National Geographic смотрел передачу о леопардах? Помните, как две гиены отняли у молодого леопарда антилопу? Мне безразлично, на какие деньги будет оборудовано хирургическое отделение. Мне нужно, чтобы оно функционировало. И при этом сотворенное ими добро не умалится тем, что некогда они, эти деньги, стали источником зла. Что было, то было. Нельзя зашоренно смотреть на мир…

– Ах, оставьте, Владимир Семенович, не придирайтесь к словам, – возразил уже спокойней Турчин. – Впрочем, расширение кругозора явно лучше его сужения, так что поеду с вами, погляжу на жизнь властителей новой жизни…

Соломину во время обеда пришла в голову смелая мысль, и он пришел с ней домой, поднялся в мансарду и постучался к Кате. Она открыла не сразу, заспанное лицо ее казалось заплаканным.

– Разбудил? Прости…

– Ничего, – зевнула она. – Что надо?

– Я с докторами еду на свадьбу в Высокое. Хочешь с нами?

– Не знаю, – снова зевнула Катя и закрыла дверь.

Через час она спустилась в столовую с мокрыми после душа волосами, в белой блузке с длинными рукавами из тонкой гофры и в джинсах, попросила сделать ей кофе.

– Я поеду в Высокое, – сказала она, доставая из холодильника йогурт. – Только веди там себя прилично. Не то…

– Не то – что?

– Сам знаешь.

XXX

Условились ехать цугом, потому что Калинин, везший Турчина и отца Евмения, не знал дороги. С Соломиным ехали Дубровин и Катя, слушавшая плеер с закрытыми глазами. Навстречу вдруг попались новенькие комбайны, лоснившиеся, как жуки; они покачивали каруселями лезвий, заметавшими всю ширину дорожного полотна.

– Луноходы! – воскликнул Турчин, когда с ними поравнялись колеса последнего комбайна и Калинин стал выбираться с обочины.

В ногах у священника стояла корзина с копченой рыбой, которую снарядил в подарок ото всех Соломин. Катя потребовала везти рыбу отдельно, и Калинин молча взял из рук Соломина корзину и переложил к себе в машину; сам он вез в качестве свадебного подарка старинные солнечные часы из бронзы.

– Побер-р-регись! – подражая вокзальным носильщикам, кричал Соломин, когда им встречались отставшие от колонны комбайны.

– В следующем году я отправлюсь в экспедицию на Игарку, – рассказывал Турчин отцу Евмению. – Чаусов в 1932 году искал там следы новгородцев. Они бежали от опричников Ивана Грозного в Иерусалим. Новгородцы шли без компаса, перепутали юг и север и вышли к ледовитому морю, которое решили обойти с востока и все-таки достичь Иерусалима. Вот почему поселения их растянулись по всему побережью. Моя задача – добраться до Игарки, чтобы изучить пока еще бытующий диалект олушей: так называется вымирающее племя новгородцев – олуши. Сейчас я исследую этнографический этюд Чаусова, где описаны похоронные обряды и традиции строительства домов у олушей. У меня уже есть в команде лингвисты и шерпы, зову с собой Дубровина и, будь я уверен хоть сколько-нибудь в Соломине, позвал бы и его…

– А вы позовите, попробуйте. Вдруг он примет вызов. Ему важно отвлечься от себя, – сказал священник.

– Ваша правда. Надо двигаться. Как станешь, увязнешь или рухнешь. Года порой достаточно. Я тоже засиделся… Всё ж таки боюсь, что Соломин обузой будет. Мало знает, немногое умеет.

– Походные навыки – дело нехитрое, наверстает этнографию, историю. Зима на носу, скоро дома сидеть без дела скучно станет, вот и возьмется за самообразование.

Отец Евмений вздохнул и перекрестился.

– Эх, как все-таки охота найти окно в прошлое, одолеть века! – продолжал Турчин. – Я в детстве любил мечтать о машине времени. Нет соперника благороднее и сильнее, чем время. Выйти на берег Ледовитого океана и вглядеться в горизонт, чтобы за ним узреть мираж Иерусалима? Взглянуть Христу в глаза? А?

– Для этого духовное зрение требуется, – отвечал священник.

– Святой отец, опять вы за свое? Вы же все-таки грамоте обучены. Зачем отрицать достижения науки, разрушающие миф прививкой достоверности? Религии, если она хоть как-то видит свое место в цивилизации, необходимо внять научным достижениям. Доколе она будет вставлять палки в колеса будущего?

– Я тоже считаю, что наука должна стать инструментом и источником духовного опыта, – вздохнул, потупившись, отец Евмений.

– Представьте на минуту то, что пережил Чаусов в Юго-Восточных Каракумах. Песчаная буря, пришедшая туда из Афганистана, в несколько часов перенесла на сотни километров миллионы тонн песка. В одном из мест исчез бархан, и под ним открылся караван в сотню верблюдов – с поклажей, погонщиками, охраной. Все они некогда погибли во время такой же бури. Под сухим раскаленным песком их плоть высохла и стала нетленной. Караванщики лежали в единой связке. Чаусов сделал беглый набросок, взял несколько вещей из оснастки. А через месяц, когда он вернулся, на этом месте высился новый бархан… Григорий Николаевич пишет, что именно тогда ему открылось окно в прошлое!

Доехали до развилки. Соломин, не включив сигнала поворота, газанул перед автобусом, и Калинину пришлось выполнять напряженный обгон, чтобы не упустить из виду головную машину. Скоро съехали на грунтовую дорогу, потянувшуюся мокрой дугой по полю. Переехали по мостку, сбитому из шпал, широкую канаву, и вот показался обрыв, за которым открывалась излучина реки. Дорога местами шла над самым краем и свежей колеей огибала участки оползней. По склону обрыва росли сосенки и видны были еще не засыпавшиеся щели недавних обвалов. Проехали заставную арку из березовых столбов с досками, прибитыми поверх, и надписью «Усадьба Высокое».

– Тоже мне миллионер, этот, как его… Шиленский? Не мог дорогу проложить… У нас везде так: в своей хате рай, за порогом яма. И чего я за вами увязался! Катя, вернемся домой.

Катя не отвечала, поглощенная музыкой, дребезжавшей в наушниках.

– Да ты оглянись, как душа ликует и летит кругом, – сказал ему Дубровин, когда впереди показались ворота усадьбы. Она стояла на белокаменном утесе, вниз и вправо открывался на другом берегу луг, а за ним дубрава – Соломин писал ее этой весной еще голой, хотя поля озимых и березовые рощи уже вспыхнули изумрудом. Внизу блестела река, почти черная от низко бежавших облаков.

– Уж глухо сердце стало, – ответил Соломин. – Отшельничество, слияние с природой отныне не снадобье. Если раньше сетовали, что только перед смертью красота природы переживается остро, то теперь технические достижения цивилизации способны дать уму и душе куда больше, чем аскеза пейзажа. Прогресс предлагает воображению немыслимые ранее инструменты…

Навстречу машинам из-за ворот усадьбы вылетели два поджарых ротвейлера и залаяли на разрыв желудка. Никто не решался выйти и нажать кнопку звонка. Усадьба была обнесена каменным забором, сложенным из дикого известняка, добытого из подножия утеса; внизу виднелась банька на понтоне, причал с катерами, а у того берега кланялся во все стороны на волне красный бакен. Соломин наконец отстегнул ремень и, увидав, что Калинин уже нажал на кнопку и треплет за загривок пса, поскорей выбрался наружу. Он сорвал с обочины и растер в пальцах верхушки мокрых трав, поднес ладонь к лицу, вдохнул полынный дух. К северу за рекой, километрах в трех, белела крупинка белокаменной Вознесенской церкви. От ее порога открывался вид, который Соломин считал шедевром и не понимал, почему Левитан прошел мимо него. Нагорный погост у этой церковки был наилучшим местом для вечного пристанища – гора воздуха и света, полная дали, проплешин песчаного карьера, перелесков, подсеченная клинком реки… В прошлом году Соломин наконец перестал бояться смерти и даже иногда завидовал мертвым; когда читал о том или ином художнике, то непременно вычислял возраст, в котором тот умер, и если на момент смерти он был младше его, то Соломин вздыхал про себя: «Как повезло! Будь я на его месте, я бы теперь уже столько-то времени лежал на Вознесенской горке…»

Наконец ворота открылись, и автомобили спустились по гаревой дорожке меж древних лип, среди которых попадались деревья в два обхвата, обломанные грозой. Дорожка привела к петлевой горке подъезда, на которой их встретил немолодой широкоплечий мужик с породистым суровым лицом и боксерским свернутым носом; он представился:

– Виктор Кириллыч меня звать. Машину ставьте прямо по ходу вниз, за конюшней.

Обратно возвращались, наслаждаясь высоким простором усадьбы, с трех сторон которой проглядывала в аллеях глубина речного берега. Недавно отреставрированный главный дом, примечательный памятник классицизма, был окружен одичавшим парком. Каскад из трех террас вел к реке. Вдоль дорожек были расставлены античные слепки, уже убранные на зиму в деревянные ящики с одной стеклянной стенкой. На краю последней террасы над обрывом стояла подпорная стена с балюстрадой. Здесь располагался павильон, от которого к реке спускалась лестница; пролеты ее крепились на стальных балках, вбитых в отвесный каменный склон.

Соломин едва угнался за Катей – она оживилась, оглядывая усадьбу. Отец Евмений с Дубровиным отклонились в сторону видневшейся слева часовенки. Турчин с Калининым отстали у конюшни и гаража. Катя сделала несколько шагов по ступеням вниз, постояла, посмотрела на реку, на видневшиеся кровли Весьегожска и устремилась к главному дому. Соломин ахнул, кинулся за ней.

Главный дом продолжался двумя портиками, балюстрады на которых вели в верхние этажи флигеля. Соломину захотелось немедленно пробраться наверх и посмотреть, какой открывается оттуда вид. Меж портиками с увитыми гирляндами колоннами располагалась клумба с астрами, а у каждой колонны портика в кадках стояли апельсиновые деревца, украшенные световой мерцающей паутинкой.

Львы с человеческими лицами лежали у схода в парк; здесь, под тепловыми газовыми зонтиками, стояли гурьбой гости. Держа бокалы с шампанским, они жались к жаровням с бараньими тушами и тушками гусей. Холодный воздух разбивался вокруг горелок и жаровен и струился вверх облачками жидкого стекла. Центр фасада выдавался полуротондой овального зала, в котором сервировались столы и сновали официанты, зорко присматривавшие за гостями. Камердинер, которого они повстречали на подъезде, хриплым густым басом обратился к Соломину, не узнав его:

– Виктор Кириллыч меня зовут; сюда нельзя, господин хороший, к столу позовут через часик, а пока на улице закусите.

– А где можно посмотреть картины? – спросил Соломин. – Левитан меня интересует.

– Картины? А вон туда, в галерейку пройди, там висят, – махнул рукой в сторону анфилады камердинер. – Только чур руками не трогать и вплотную не приближаться, издали смотри, не то сигнализация сработает.

Через несколько минут, быстро миновав бережно подсвеченные палестинские этюды Поленова, Соломин стоял перед небольшой картиной с табличкой «Автопортрет с собакой. Перелесово. 1892 год». На ней была изображена осенняя роща, раскисшая дорога, блестевшая лужами в колеях, а на обочине стоял охотник с ружьем и пестрым глухарем, притороченным к патронташу. В ногах у него сидела собака, белая легавая с рыжими подпалинами. Лицо охотника с огромными печальными глазами выражало странническую гордую неприкаянность, обездоленность, но не оно поразило Соломина. А поразило то, что, мгновенно узнав Лану, он понял: перед ним тот самый прозрачный великан, которого он видел в полях, над лесом… Мурашки побежали у него по спине, и он поспешил прочь.

XXXI

Соломин отправился искать Катю и нашел ее на скамейке в арочной перголе, пересекавшей террасу по направлению к реке. Положив ногу на ногу, она курила, отрешенно глядя в дальний конец растительного тоннеля. Низкое солнце теплело сквозь облетевшие и подстриженные плети девичьего винограда, чьи оставшиеся листья еще кое-где пунцовели сквозь решетку.

– Ты не голодна? – спросил Соломин, едва приходя в себя после сделанного открытия.

– Нет, – ответила она, очнувшись, и Соломин заметил, что глаза ее блестят от слез. – Я приду сейчас, иди, – сказала Катя и отвернулась. Она вдруг пронзительно пожалела Соломина, впервые за долгое время.

«Господи, но почему, почему Левитану понадобился автопортрет?.. Зачем он был ему нужен?..» Пораженный Соломин еще минуту смотрел, как дым от Катиной сигареты стоит в лучах заходящего солнца, и повернулся, чтобы идти.

– Постой, – услышал он за спиной.

Катя подошла к нему, взяла под руку, и они вместе вернулись к дому.

Дубровин, Турчин и священник сидели отдельно, почти не обращая на себя внимания гостей. Гости стояли группками там и тут или сидели в огромных креслах и на диванах в льняных чехлах. Время от времени они подходили к жаровням, где официанты отрезали для них куски мяса. За спинкой кресла Турчина стояла корзина с рыбой, из которой тусклой медью выглядывала голова большого, с лопату, леща. Гости, казалось, плохо знали друг друга, поскольку компании почти не смешивались и гости не раскланивались. Дубровин уплетал баранину, Калинин отошел положить себе еды и не вернулся, примостившись где-то в сторонке. Соломин отправился за выпивкой, принес себе и Кате и сел с ней под газовый рожок.

Слышался негромкий ропот, откуда-то доносился хриплый шепот Дайаны Стенвей и блюзовый перебор клавиш. Рядом с их столиком вдруг застрекотал в траве одинокий, еще живой посреди октября кузнечик.

– Эх, хорошо буржуям жить! – сказал Турчин, делая большой глоток вина. – Друзья, посмотрите, как хорошо! Какой покой!

– И правда хорошо, – сказал Соломин, который и так не отрывался взглядом от речной дали, от панорамы уже тонувшего в сумерках берега и согласился ради этого задника терпеть присутствие Калинина. – Даже слишком хорошо. Человек этого недостоин.

– Петр Андреевич, не желаете ли испросить кистей и красок у хозяев и написать этот вид? – спросил Турчин. – Или у вас всё снаряжение с собой, как у коротышки Тюбика?

– Такое сразу не нарисуешь, – отвечал Соломин. – Тут, прежде чем браться, хорошенько подумать надо. И потом, если рисовать без людей, получится совсем другое. Люди задают своей незначительностью масштаб величия. А людей брать в картины я еще навык не выработал. Впрочем, в пейзаже они и не нужны.

– Разве? – спросил Турчин оживляясь. – Если исключить человека, природа лишится своей одухотворенности. Без человека природа слепа и бессмысленна.

– Я предпочитаю человека только по эту сторону холста. На холсте ему делать нечего. Портрет – дело нехитрое, слишком он на литературу похож. Как ни рисуй, как ни пиши, всё равно наврешь. Портрет всегда карикатура, литература всегда выдумка.

– Господи, что такое? – встрепенулся Турчин. – Владимир Семеныч, что он несет?!

– Мальчики, не ссорьтесь, – нерешительно сказал Дубровин.

– Литература, говорите, ложь? – взвился Турчин. – А как же «Анна Каренина», которая достоверней и полнокровней многих жизней? Как же быть хотя бы с этим романом, в котором Бога больше, чем в любой церкви, а души и плоти больше, чем в ином живом человеке?

– Пожалуй… – согласился Соломин, которому расхотелось устраивать дискуссию в гостях и при Кате. – Хотя, – спохватился он через минуту, – тот же Лев Толстой говорил, что вся его литература – это пустая игра. Китти и Левин такие же пустышки, как тряпичные куклы на театре.

– Будто бы? – презрительно сказал Турчин. – «Анна Каренина» – блеф, а ваши пейзажи, значит, соль земли, да?

– Я ничего о своих картинах не утверждал; картины мои тоже игра, но более честная, открытая, без пафоса и презумпции веры в слова… Впрочем, достаточно об этом, – махнул рукой Соломин. – Владимир Семеныч, вы обещали рассказать о невесте, – сменил он тему, глядя, как молодожены, попозировав перед камерой в обнимку с мраморным львом, спустились вниз и стали осыпать гостей лепестками астр, беря их щепотью с подноса. На невесте уже было другое платье, и Шиленский переоделся, сменив белый фрак на черный смокинг.

Просыпались лепестки и на Соломина с Дубровиным, и улыбка невесты озарила всех. Шиленский передал ей поднос и присел на подлокотник кресла к отцу Евмению.

– Очень рад видеть вас, друзья, надеюсь, вам понравится праздник, – сказал он, оглядывая всех и задерживаясь взглядом на Кате. – Всё хорошо?

– Просто отлично. Красиво и вкусно, – сказал Дубровин.

– Как самочувствие, батюшка?

– Благодарствую, – улыбнулся отец Евмений. – Закусываем полегоньку.

– Прекрасные у вас здесь виды, усадьба уникально расположена, – вставил Соломин. Но Шиленский вдруг что-то вспомнил и снова обратился к священнику:

– А что, батюшка, давайте вам колокол выплавим. Недавно я вычитал состав Царь-колокола – четыре с половиной пуда золота, полтонны серебра, остальное медь и олово. Мы в такой же пропорции выльем, тонны на три, так что гудеть будет по-царски. Ну как, годится? Три тонны колокольня ваша выдержит?

– Может, и выдержит, да куда нам колокол такой, Валерий Аркадьевич? До Москвы дозваниваться? – возразил Турчин.

– Ничего, пусть знают наших, – сказал Шиленский. – Вы только представьте, как вдарим! Да как пойдет звон по всей этой шири… – Шиленский развел руками. – Ну что, отче?

Отец Евмений сначала только промычал что-то, пожимая плечами. Потом вздохнул и ответил:

– Ежели не обременителен вам такой подарок, то мы его примем с превеликой благодарностью.

– Тогда по рукам, – сказал Шиленский, дотронулся до плеча священника и отошел к жене, которая тем временем вывела к гостям нарядных детей – мальчиков-двойняшек и девочку лет трех.

– Так откуда дровишки? – напомнил о своем вопросе Соломин.

– Это странная история, – отвечал Дубровин. – Чужая жена, больше года отбивал ее у какого-то осетинского водочного магната. Вроде Елены Троянской. Магнат выкрадывал ее, возил аж в Новую Зеландию развеяться, а непокорная жена вообще от пищи отказалась. Тогда тот собственноручно привез ее к Валерию Аркадьевичу. Так она и не сдалась и чуть не померла, будучи тридцати восьми килограммов веса.

– Ничего, отъелась, – сказала Катя, оглянувшись на невесту.

– «Крейцерова соната», – покачал головой Соломин.

– При чем здесь Толстой? – грозно спросил Турчин.

– Скорее, Бетховен, – отозвался Соломин. – Значит, наш Парис не промах… – продолжал он. – А что здесь размещалось в советское время?

– Туберкулезный санаторий, – сказал Дубровин.

– Как же ему удалось занять такую роскошь?

– В Азии неподкупны только мухи, – съязвил Турчин. – Кроме того, Шиленский столько хлопот претерпел с этими руинами, чтобы в точности восстановить исторический облик, что впору отдать ему должное.

– О, да я не верю своим ушам, неужто вы полюбили буржуев?

– Я не изменяю своим взглядам, но не могу не отдать должное труду Шиленского над данным памятником архитектуры.

– Что вы говорите? А вам не жалко больных? Где они будут теперь реабилитироваться? Того гляди он и чаусовскую усадьбу отреставрирует, вместе с вами… вместе с нами. Посмотрим, как вы тогда запоете. Не для того ли он подбирается со своим колоколом? А? Батюшка? И что вы скажете о таможеннике, который делится с вами взятками?

– Он делится не со мной, а с людьми, – вздохнул отец Евмений. – И потом, мы все умрем, всё позабудется, а храм еще века простоит.

– Да, да, верно говорите, отец святой, – закивал Дубровин, который смущенно следил за развитием спора. – Ах, как верно! Всё позабудется. Ничто не вечно – ни человек, ни его глупость, ни его зло…

– Вечность – главное зло, – сказала Катя. – Вечность придумал очень злой Бог. Доброе существо не могло придумать такую казнь. И если, как вы говорите, Бог добрый, он должен быть пустотой.

Все посмотрели на нее. Она попросила у Соломина сигарету и замолчала, выпуская дым и посматривая через плечо на реку.

Соломин сначала обрадовался тому, что Катя заговорила; но, поняв смысл ее слов, пожалел, что взял с собой. Он оставил компанию и пошел по направлению к оранжереям, ярко освещенным изнутри и похожим на заросшие водорослями аквариумы.

– Пойду невесту поздравлю, – сказал Дубровин и, подхватив корзину с рыбой, отправился искать молодоженов. Турчин увязался за ним, и они долго бродили по лужайкам, обходя группы гостей, удивленно косившихся на благоухавшую корзину.

За оранжереями на самом краю обрыва стояло примечательное сооружение – со стенами из одного стекла. Возле него прохаживался толстяк с красным добрым лицом и взъерошенными мокрыми волосами. Увидев их, он восхищенно ткнул кулаком с зажатым в него бокалом в сторону дворцовой постройки, цель которой, очевидно, состояла в том, чтобы зимой и летом любоваться из нее на реку с высоты утеса:

– Каков Монплезир, а?

За столиком остались только отец Евмений, Катя, и скоро к ним присоединился Калинин. Подошел официант и предложил еще шампанского. Калинин составил с подноса несколько бокалов и один осушил залпом. Мощный, с тяжелым взглядом из-под угольных бровей, в пиджаке и свитере, с пятидневной щетиной, Калинин любым своим движением обращал на себя внимание: он словно не находился в компании, а присутствовал; немногословная мужественность, которую Соломин про себя относил к недостатку интеллекта («просто ему нечего сказать…»), даже некоторая его заторможенность и покоряла, и отстраняла окружающих; речь его была отрывиста, и если он соизволял, то отвечал низким голосом; но чаще от него можно было добиться только мрачной улыбки.

– Что же, скоро домой поедем? Или дождемся, когда отобедают? – спросил отец Евмений.

Калинин закурил и ухмыльнулся.

– Дым голод гасит, – пояснил он.

– А митрополит мой зовет табак фимиамом дьявола – уж не знаю, откуда он это взял, – сказал отец Евмений.

– Брус на стройке еще есть? – спросил Калинин.

– Четверть куба только осталось.

– Подвезу завтра, – кивнул Калинин. – Без проблем.

Вдруг над головой зашипело, заскворчало, засвистели ракеты, и стемневшее небо озарилось фейерверком. Повсюду зажглись и заструились потоками искр римские свечи, откуда-то снизу, от основания утеса, била салютная артиллерия, в небе расцветали георгины, пионы, пульсировали, мерцали и гасли шары одуванчиков. Откуда-то зазвучал вальс, на площадку выбежали жонглеры, покатился клоун в колпаке верхом на педальном колесе. Катя пошла посмотреть на факира, который вертел вокруг голого торса огненное кадило и то и дело плевался столбом огня. Калинин последовал за ней; встал из кресла и священник.

Речная даль дрожала в отсвете огней. Катя находилась в хорошем расположении духа. Утром она плакала, чего с ней давно не бывало; ей вдруг стало жалко себя, сочувствие к самой себе поразило ее. Раньше ничего, кроме безразличия или ненависти к себе и окружающим, она не испытывала. Сейчас ей хотелось быть нарядной, как невеста, хотелось детей, домашнего уюта, даже к Соломину, о котором могла не вспоминать по месяцу, она испытывала сегодня благодарность и искала его глазами в толпе.

Стали разносить коньяк и сигары. Камердинер ходил с позолоченной гильотинкой и тарелкой с дольками мятного шоколада. Циркачи подожгли смоченную в керосине веревку, начали ее вертеть и прыгать меж огненных дуг. Клоун взял из рук официанта поднос и покатил прочь. Катя шагнула под огненную арку, попрыгала и отошла в сторону. Ей пронзительно захотелось как-то выделиться среди этих красивых людей – элегантных мужчин и дам в вечерних платьях; ей казалось, что она красивей всех, и, если бы не эта простая одежда, она была бы в центре внимания. К ней подкатил клоун и, балансируя, протянул поднос, с которого она попыталась взять бокал, но клоун откачнулся назад и, чтобы не потерять равновесия, ушел в вираж. Она кинулась за ним, и он ей подыграл – двинулся навстречу, но в последний момент снова отъехал. Катя подалась за клоуном и не отстала – загнала его к балюстраде и сняла с подноса бокал. Она раскраснелась – ей показалось, что все вокруг смотрели на нее и любовались.

Когда отгремел фейерверк и многие поднялись в дом, чтобы сесть за столы, Катя взобралась на парапет, оттуда на льва и, обняв его, допила коньяк. Внизу у жаровни священник срезал с обглоданного барана кусочки. Дубровин слил коньяк из нескольких бокалов в один и подошел к нему. Соломин в кресле задумчиво смотрел вверх – на звезды и пляшущие язычки пламени на раскаленной горелке. Турчин, скрестив руки и присев на перила балюстрады, глазел на безлунный горизонт и думал о том, что ночь сегодня снова будет без сна, потому что Пеньков, хозяин избы, у которого он снимал половину, опять проснется среди ночи и, пока не похмелится, станет кашлять, кричать и ловить несуществующих кошек. На опустевшей террасе официанты прибирали посуду и сворачивали жаровни. Лампы потускнели, и темень над обрывом сгустилась, но, когда глаза привыкли, стала прозрачней и глубже. На той стороне реки чернел лес, среди звезд, мигая, полз самолетный маячок; из-за леса показалась огромная розоватая луна, и, когда внизу прошла моторка без огней, у противоположного берега зарябила вода, а треск мотора еще долго стихал в хрустальном воздухе. Отец Евмений рассеянно ходил по террасе меж столов и помогал Дубровину искать корзину с рыбой, которую Шиленский куда-то брезгливо задвинул сразу же после вручения, – зачем пропадать добру? Он остановился над обрывом и оглянулся на дом, вознесенный в шаре света; оттуда доносились Вивальди, звон посуды, ропот тех, кто вышел покурить.

«Как страшно, – подумал священник. – Река подле этого утеса течет десятки, может быть, сотни тысяч лет. Звезды светят над ней из глубины миллионолетий. Жизнь человечества – поденка, упавшая в реку. Но только человек способен увидеть красоту созвездий, реки. Господь видит людскими глазами. Только в человеческих глазах река способна отразиться…»

Два работника привели из конюшни оседланных лошадей и остановились у входа в парк на дорожке. Оттого что свет фонарей едва достигал их, нельзя было рассмотреть рабочих и лошадей всех сразу, а видны были то тщательно заплетенная грива гнедой, то короткая щетка серой лошади. Вдруг обнаружилось, что один из работников – миловидная женщина, одетая в жокейский костюм и кепи, а другой – сухопарый, с мелкими чертами лица парень. Они о чем-то спорили; при этом она похлопывала нервно плеткой по голенищу, он разводил руками. Лошадь его кивала головой и, позвякивая удилами, натягивала уздечку. Внезапно зазвонил мобильный телефон, и девушка, выслушав, сказала: «Хорошо, Валерий Аркадьевич». – «Отбой?» – спросил ее спутник. «Возвращаемся». Они вскочили в седла и галопом понеслись по аллее; попадая на камни, копыта цокали, как кастаньеты; наконец стук их стал глуше, пропал… И отец Евмений вспомнил, как он мальчишкой мечтал покататься на лошади. Он жил в дальнем подмосковном городишке, по которому, случалось, вечером проносились конокрады – парни лет четырнадцати, уводившие совхозных коней. Грохот копыт по асфальту пронзал затихшие к вечеру окраины. Все, кто был во дворе, выбегали, страшась, на дорогу, чтобы поглядеть в спины всадникам. Именно тогда он понял, что лошадь – демоническое существо, и всадник без головы Майн Рида, оседлавший мустанга, потом подтвердил это впечатление…

– Батюшка, как успехи? – послышался голос Дубровина.

– Да что-то не видать вашей рыбы, – отозвался отец Евмений, углубляясь в поиски, но скоро снова забыл о корзине, представляя то, о чем рассказывал сегодня Турчин. Оказывается, олуши с Игарки поклоняются явлению природы, которое называется «гладь». Гладь – это совершенное безветрие, когда река стоит без морщинки, и легкий туман стелется над ней, и замирает всё – человек и зверь, птицы и растения; всё сокрыто абсолютной тишиной и недвижностью, называемой гладью. Когда гладь наступает, человеку запрещено двигаться. Пешие останавливаются и становятся на колени, а кто на реке – глушат лодочные моторы и пристают к берегу, чтобы тоже стать на колени. Пока не минет гладь – поднимется ли ветерок или птица крикнет и просквозит туманную толщу, – человек не должен обронить ни слова. Такое поведение во время глади почитается у олушей за молитву. «Как красив и загадочен этот обычай! Соломина можно понять, когда он ищет Бога в безлюдье… А еще, – подумал отец Евмений, – хорошо бы на Игарке построить храм…»

Калинин и знакомый его – присутствовавший среди гостей мэр Весьегожска Лодыгин, плечистый, стриженный ежиком, – спустились выкурить по сигаре. Калинин поискал по карманам перочинный нож, чтобы отрезать кончик сигары, а Лодыгин отправился за гильотинкой в большой дом. В это время от реки по лестнице поднялась Катя и остановилась в павильоне, чтобы отдышаться и вглядеться в речную мглу.

– Как живешь? – спросил Калинин, подходя к ней и бросая зажженную спичку; он затянулся и сплюнул крошку табака.

– Нормально.

– А я думал, пресно, – сказал Калинин, выпуская дым и щуря глаза.

– Кому пресно, а кому и сытно, – сказала Катя, немного помолчав и оглядываясь, не спускается ли обратно Лодыгин.

– Слыхала? На сто косарей свадебку закатили.

Калинин придвинулся к Кате и приобнял ее сзади, прижимаясь всем телом и выпуская дым в ее волосы.

– Так что? – проговорил таможенник сдавленно. – Может, вмажемся, как думаешь? На пару косичек хватит.

– Не хочу, – Катя пошевелилась, чтобы разжать объятие.

– Красавица, что ж ты, задолжать решила? – медленно проговорил Калинин, еще сильнее вжимаясь в нее. – Это ты сейчас такая смелая, а как придет нужда, на коленях приползешь. Но ты смотри, я тогда злой буду. Когда тебе охота была, я не отказывал, а теперь игрушки врозь?

– Сказала же: не-хо-чу, – повторила Катя, чувствуя, как к отвращению примешивается страх.

– «Я белочка, я целочка»? – усмехнулся Калинин; помолчал и, ослабив хватку, добавил: – Я выводов пока делать не буду, подождем, когда ты другую песенку запоешь. Гуляй пока.

Катя вырвалась, но он придержал ее и, шлепнув по заду, пошел навстречу Лодыгину, спускавшемуся с двумя складными стульями в руках.

Немного погодя в павильон вошел Турчин и встал у перил, глядя на звезды. Только через несколько минут он вдруг заметил Катю.

– И вы здесь. А я все глаза на Венеру проглядел, – сказал он, кивнув на горизонт, над которым слезилась яркая звезда.

Турчин заговорил с ней впервые, и она растерялась. Он был недурен собой, и ум его был ей заметен, но Кате он не нравился, потому что однажды застал ее и Калинина на берегу; она не опасалась его, но сейчас, когда теплота смыла с сердца ледяную корку бесчувствия, присутствие Турчина вызывало у нее душевную боль.

– Как вам эта свадьба в зверинце? – спросил он, помолчав.

– Мило и красиво, – отвечала она и добавила небрежно: – Да, здесь сейчас был Калинин, он говорит, что в сто тысяч обошлась.

– Троглодиты. Вот оно, счастье поработителей.

– Но тогда почему вы здесь? – спросила Катя. – Зачем в гостях злословить о хозяевах?

– Приличие – удел существ, у которых вместо ума домино. Вы действительно способны сочувствовать этим капиталистическим обезьянам?

– Эти обезьяны больницу отстроили. На их деньги вы людей лечите.

– Да не оскудеет рука дающего. Это раз. А то, что они отдают в народное пользование, даже милостыней назвать нельзя. Это два. Сначала разграбили страну, а теперь мы им за церкви да больницы в ногах должны валяться?

– Не в ногах. И не валяться. Но помалкивать хотя бы, – сказала Катя; ей вдруг пришло в голову поближе познакомиться с Турчиным, чтобы понять его. Ей по нраву были его категоричность и резкость, она сама была такая по натуре, но сегодня ей хотелось чистоты, хотелось быть чистой и душой, и телом.

– А я и помалкиваю, когда надо, – смягчившись, сказал Турчин. – Вы ведь не побежите сейчас докладывать Шиленскому о моем мнении?

– Не побегу, – улыбнулась Катя. – А не принесете ли вы сюда чего-нибудь выпить?

– А то как же! – засмеялся Турчин. – Уже принес. – Он распахнул куртку и достал из рукава плоскую флягу коньяка, а из карманов бокалы.

Катя выпила залпом, и ей захотелось найти Соломина и выпить с ним.

– Давайте позовем Соломина, – сказала она.

– Э-э, нет, – отказался Турчин, налил себе и выпил. – Я с этим господином даже в чисто поле не выйду, не то что чокаться.

– Отчего вы его не любите? – спросила Катя, снова беря бокал.

– Не люблю? Я не могу любить мужчин. В отличие от женщин. Считаю, что Соломин есть некий безусловный вред, соблазн, который запросто может приобрести эпидемический характер. С такой натурой страну не построишь, человека не вылепишь.

– Бросьте, он совершенно безобиден.

– Вот в том-то и дело, что совершенно. Пацифизм и правило другой щеки растлевают человечество беспомощностью. Когда айсоры, ассирийцы, народность такая, спасаясь от резни, бежали из Персии в Месопотамию, на снежном перевале они бросали стариков и детей. Они делали это, чтобы народ выжил. Наша страна сейчас на краю пропасти. Мы на ледовитом перевале. И при этом вы требуете от общества взвалить тяготы на Соломиных. Швейцар наш не старик и даже не ребенок. Ни рыба ни мясо, в мозгах одна лень да краски. Бездарность и беззубость проповедуются им в качестве необходимых качеств строителя Царства Божия на земле.

– Вы преувеличиваете, – сказала Катя, чувствуя, как пьянеет; она вдруг стала противна самой себе, поняв, что неясная мысль сблизиться сейчас с Турчиным и его этой близостью задобрить, чтобы он не думал о ней плохо в связи с таможенником, – только притворство, а ее подлинное желание состоит в том, чтобы позаигрывать с ним, а может быть, и сойтись. – Надо идти, – сказала она. – Дубровин зовет.

Наверху праздник продолжался. Гости высыпали из столовой, повсюду на террасах зажглись фонари, официанты раздали пледы и расставили плетеные кресла и шезлонги. Здесь угощались десертом и мускатом; и многие находили, что финики, начиненные орехами с маслом, ужасно вкусные, а мускат – идеальный напиток под эту закуску. Как это водится на всех празднествах, компании смешались, расстегнулись воротнички и началось общение; то и дело слышались взрывы смеха, от которых мужчины сгибались и не сразу приходили в вертикальное положение; невеста сняла туфли и стала гоняться за женихом; детей увели спать, и некоторые дамы, кутаясь в пледы, уже вытянулись в шезлонгах. Соломин и отец Евмений сидели возле осоловевшего Дубровина, к ним подошел Турчин, спустилась Катя. Сигарный дым клубился и плыл над террасами. Кто-то решил прогуляться к реке, и Шиленский предупреждал каждого, что лестница крутая и длинная, для спортивного нрава. Катя осушила еще бокал и забыла про Калинина.

– Как прекрасно быть среди веселья, среди достатка и уверенности в будущем, – сказал Соломин. – Но всё это не так уж и по мне. Мне нравится сидеть и сторожить поклевку, но так, чтоб река уходила за поворот в высоких лесистых берегах и солнце слепило на плесе.

– Разве? Чего ж вы навсегда там не остались? Зачем мучаете себя среди нас? – произнес Турчин.

Соломин покосился на Катю; он никогда не понимал, за что Турчин не любит его, причина неприязни составляла для него тайну и возвращала в детство, когда дети враждуют, основываясь на необъяснимой антипатии или просто выбирая слабого, для того чтобы впервые попробовать вкус власти; ему досадно было, что Турчин принялся за него в присутствии Кати, и унизительное чувство обиды вдруг обернулось яростью; кровь бросилась ему в глаза, захотелось поднять стул и разбить его о наглеца, но Соломин постарался как можно ровнее сказать:

– В Чаусове уединение всегда под рукой, тем более скоро зима, не самое уютное время года для пребывания в природе… Вот вам я не позавидую, врачи обречены на общение с людьми.

– В самом деле, ветеринар избавлен от мизантропии, – сказала Катя. – Вы никогда не жалели, что не стали Айболитом? – обратилась она к Турчину.

Соломин поразился тому, что Катя его поддержала. Чувство благодарности взволновало его, и он услышал собственное сердце. Но он не был согласен с ней и с подозрением относился к людям, которые кичились своей любовью к животным; считал, что, любя животных, они обделяют любовью людей. Его раздражали Катина любовь к кошкам и отчужденность от людского мира, и он сказал – только для того, чтобы быть последовательным:

– Любовь к ближнему заповедана, а любовь к животным выведена в Библии опосредованно. Я прав, отец Евмений?

XXXII

Часам к одиннадцати гости стали рассаживаться по машинам, чтобы ехать домой. Оказалось, Калинин уже уехал. Турчин что-то горячо рассказывал отцу Евмению. Соломин нашел Дубровина дремлющим в шезлонге, и вместе со священником они довели его и усадили в машину, где доктор тотчас заснул. Долго искали Катю и нашли сидящей на скамейке на втором пролете спуска к реке в обществе рыжебородого толстяка с серьгой в ухе и хорьком на коленях. Катя гладила хорька и порывалась отпустить его с поводка на волю. Она была пьяна, но от помощи Соломина отказалась – вырвала руку и скрылась за дощатым ящиком с гипсовой Дианой, державшей лук, согнулась пополам, и Соломин подал ей салфетку.

– А ваша дама набралась, – сказал Турчин, когда Соломин усадил наконец Катю на переднее сиденье.

– С кем не бывает, – благодушно заметил отец Евмений.

– Женщинам вообще пить не полагается, – заявил Турчин. – Не к лицу им искажать образ Богоматери.

– Друзья, поедемте уже, прошу вас… – очнулся Дубровин.

Соломин, раздраженный агрессивностью молодого доктора, своими мыслями о будущем и состоянием Кати, едва сумел сосредоточиться на вождении.

– Так вот, – продолжил Турчин прерванный разговор со священником. – Анархический проект не для двух извилин, и в этом его – наша – слабость. Мы почти лишены поддержки народных масс. Но не беда, Маркс тоже остался непонятен Макару Нагульнову. К тому же правые силы становятся всё популярней в Европе, а глобализация дышит на ладан – еще немного, и мы получим требуемое: набор замкнутых национальных экономик с пассионарной горючей смесью отчаяния и желания реванша. Вдобавок капиталистическая реставрация погрузила многие республики Советского Cоюза в феодализм, в тяготы натурального хозяйства, под гнет буржуев и чиновников, в омут диких религиозных культов, попирающих заповеди Моисея, Христа, Магомета и Будды. Это и составит наше подкрепление с Востока. Китай и Америка пока не в счет, мы пойдем на них войной после главного события – превращения Европы в анархический союз государств.

– Широко шагаете, доктор, – хмыкнул Соломин. – Даже смешно как-то.

– Смейтесь, смейтесь, мы тоже посмеемся после вас, – Турчин взглянул в глаза художника, отраженные в зеркале заднего вида, и снова обратился к отцу Евмению. – Либерализм и большевизм – главные соперники анархического коммунизма на правом фронте. Большевизм – полумертвая сила, и либералы представляются нам, новым правым, главной напастью. Либерализм навязывает свое видение человека, провозглашая царство индивидуализма в мире и тем самым лишая человечество какой-либо социальной структуры. Либерализм питает буржуазность и убивает коллективизм. Предшественник либерализма Адам Смит утверждал, что у торговца нет родины, ибо он селится везде, где умножается его прибыль. Либерализм уничтожает народы, полагая конечной целью создание общества, совпадающего с рынком, где коммерческие ценности становятся единственными. Господство либерализма повергает общество в гражданскую войну, в социальный дарвинизм, когда каждый сам за себя, а каждый другой – враг. Мы хотим вернуться к естественному положению вещей, когда человек являлся продуктом общественных функций. Наши доисторические предки по сути были членами анархических ячеек. За спиной каждого из нас тысячи лет родовой жизни и десятки поколений людей, воспитанных социумом истинно свободных людей. Если мы и причастны к какой-либо метафизике, то к той, что обращена к истоку беспамятства, к нашим предкам. В нашем «я» дремлют и бунтуют их гены, природа родового существования, природа внимания к ближнему, природа, устанавливающая законы добрососедства и гостеприимства, когда сосед и гость становятся на тот же уровень, что и родственник, а то и выше. В патриархальных горных селениях Абхазии дверь кухни всегда должна быть приоткрыта, а дом построен так, чтобы огонь очага был виден с дороги. Наши гены вопиют против индивидуализма, утверждая противоестественность либерализма с точки зрения человеческого устройства. Метафизика анархизма состоит в коренной связи отдельного существа со всем, что было, есть и будет. Будущее личности преобразится социальным инстинктом.

– Как убоги эти ваши социальные сказки, – буркнул Соломин и включил дальний свет. – Благодаря таким басням в XX веке десятки миллионов людей легли в землю, чтобы удобрить ее для прорастания подобных бредовых идей. Но ничего, кроме бурьяна, не выросло.

Турчин не реагировал на слова художника и продолжал:

– И теперь о главном в существе современности. Интернет есть следствие и причина социального инстинкта человечества. Открытые технологии, социальные сети – прообраз структуры будущего общества. C одной стороны, Интернет взялся из ниоткуда, из требования надежности, из идеи взаимозаменяемости и взаимопомощи, осуществляемой между единицами информационной структуры. С другой стороны, мировая сеть явилась воплощенным в реальности социальным инстинктом, заложенным в нас и позволившим человечеству оказаться в будущем. Стирая границы между государствами, Интернет сохраняет национальную своеобразность и уникальность личности. Сеть – лучший инструмент для совместного труда и борьбы против буржуазной доктрины коммерческого либерализма. Волей-неволей весь мир, покоренный сетью, оказывается подчинен эволюции в сторону горизонтальной системы самоуправляющихся регионов, населенных бесклассовыми федерациями трудящихся. Это всё равно как если бы человек-человечество оставил бы свой вертикальный скелет, который подавляет низы – двигательные его опоры, и приобрел бы новый горизонтальный – птичий остов, позволивший бы ему, человечеству, летать… Эх, да что говорить, сеть – идеальный способ создания некогда утопического союза эгоистов, о котором мечтал Чаусов. Разумеется, в его времена такие чудеса были немыслимы и непредставимы. Хотя Чаусов верил, что когда-нибудь, когда человек изменится, станет чище, умней, такой анархический союз возникнет естественным образом.

– Родовое общество состояло не только из помогающих друг другу индивидов. Оно еще состояло из родов, кроваво враждующих друг с другом на протяжении веков… – сказал Соломин, сворачивая с объездной дороги вокруг Весьегожска на Чаусово.

– Вражду родов проще прекратить, чем вражду индивидов. В трущобах Мумбая, засыпанных мусором, живет около миллиона человек, и на каждые полторы тысячи жителей приходится одна уборная. При этом люди там составляют очень дружный социум и процент счастливых людей там выше, чем в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Это и называется «парадокс трущоб».

– А, наконец-то я вас понял! – воскликнул Соломин. – Вы весь мир предлагаете превратить в трущобы. Какая великолепная мысль!

– Умрите, несчастный. Не утруждайте свой высокохудожественный мозг непосильными задачами, – ответил ему Турчин и снова обратился к священнику. – Наша цель в том, чтобы народ наконец стал узнавать себя во власти. Один из близких нам примеров справедливого устройства общества – греческий полис, в котором свобода была продуктом сознательной работы объединенного народа, добивавшегося реализации своей воли в вязкой среде противодействия аристократии и капитала. Чаусов делает попытку решения капитальной проблемы анархизма: каким образом можно осуществить абсолютную свободу индивида, то есть его полную независимость от внешних человеческих установлений. Григорий Николаевич первым представил состоятельную критику распространенной в начале века либеральной теории «дружных робинзонов». Буржуазная доктрина, представляющая мир как сотрудничество автономных личностей, казалась неуязвимой. Чаусов в своей работе «Против Дефо» показал, что на деле Робинзон не только пользовался общественным достоянием – навыками выживания, но в действительности не протянул бы долго в здравом рассудке на своем острове. Примеры изучения состояния заключенных в одиночной камере и случаи, когда детей вскармливали дикие звери, не оставляют в этом никаких сомнений…

– Вы еще молоды, Яков Борисыч, – сказал вдруг проснувшийся от начавшейся на бездорожье качки Дубровин. – И вы не привиты курсом истории КПСС. Иначе б вы не энту… энтузиазничали при изучении политических теорий.

– И я! И я! И я того же мнения, – пропел Соломин.

XXXIII

– Вот она какова, красавица наша, – говорил Турчин, заходя к Дубровину, который позвал его пропустить по рюмочке на сон грядущий. – Видели вы, как назюзюкалась эта Грета Гарбо Весьегожского уезда? Глаза бы не глядели.

– Уж лучше алкоголь, чем наркотики. Это я вам как врач говорю, – зевнул Дубровин.

– Она, видите ли, предлагает мне стать ветеринаром. Что, коллега, не желаете ли присоединиться ко мне лечить Белок и Стрелок? Отдохнем от людей, а? От такого племени – художников и наркоманов – уж точно впору отдохнуть. Эскапистское трусливое сознание. Вместо того чтобы изменять мир, они бегут на край Вселенной и желают отдыха. Притом ладно бы не отсвечивали и стремились слиться с пейзажем – нет, им непременно нужно заявить о своем превосходстве, влезть на пьедестал, объявить свой внутренний мир единственно верным образцом для развития мира внешнего. Навязывая свои нездоровые фантазии разуму других, они требуют для себя почета и уюта. В этом подлинная суть художественного метода – властвовать над зрением и умами, прославляя себя как святого. Или страдальца – судя по вот таким ничтожным созданиям, которые выдают за страдания пьянство, похоть и самодовольство…

– Мне трудно сейчас быть неголословным, – сказал, зевая, Дубровин. – Но, поверь мне, ты не прав. Ты невзлюбил его за что-то, чего сам не понимаешь, а ее и вовсе понапрасну клянешь. Она бедная, несчастная девушка, заслуживающая всего лучшего, и сострадания в первую очередь.

– Бросьте, самая что ни на есть развратная девка, пустая и злобная. Владимир Семеныч, когда вы видите пустое существо, неизвестно чего ради и притом за чужой счет живущее, почему вы должны испытывать к нему сострадание большее, чем к той же Жучке, которая хоть и ничтожна, но за корку сторожит лучше охранной сигнализации?

– Что же ей делать, милый мой? – всплеснул руками Дубровин. – Удавиться, что ли?

– Работать. Санитаркой, медсестрой, уборщицей, кем угодно, лишь бы помощь была обществу.

– Твоими устами мед пить, – вздохнул Дубровин, разливая коньяк. – Ты как вундеркинд – много разумного толкуешь, но на практике беспомощен, как и другие дети… Не обижайся. Многое ты верно излагаешь. Особенно то, что общество разобщено хуже некуда и неспособно самому себе сочувствовать. Здесь я согласен. В обществе проводимость боли настолько низка, что это приводит к угрозе существования его организма…

– В том-то и дело! Ужас в разомкнутости, разобщенности частей общества, через которые должен быть проложен системный путь реакции. Рабочий неспособен сочувствовать чиновнику. Чиновник неспособен сочувствовать продавцу или таксисту. Научный работник абстрактен для нефтяника. Полицейский и врач предельно абстрактны друг для друга. Кроме отсоединенности периферической системы управления есть не меньшие проблемы с центром обработки сигналов. Проблема в его принципиальном бесчувствии. Если мозг лишь только приказывает частям тела, не реагируя на их обратные сигналы, то рано или поздно он утрачивает с ними какую бы то ни было связь по причине их физического уничтожения. Мы – тело социума – неспособны испытывать боль, и, следовательно, у нас нет механизма запуска инстинкта самосохранения. Так что собой представляет общество, находящееся в таком состоянии? Сколь долго может продлиться его существование?

– Согласен, – вздохнул Дубровин. – Что ж, выпьем за наше безнадежное дело! – Старый доктор опрокинул рюмку и, поправив очки, печально сказал: – Одна из самых ужасных фотографий, которые я в своей жизни видел, – это фотография камбоджийца, насаженного на кол, после того как ему была введена доза морфия. Через несколько минут человек должен умереть от кровотечения, открывающегося в результате разрыва внутренних органов. Но на его устах при этом застыла удивительная, почти блаженная улыбка. Это и есть иллюстрация нашего общества… его тела.

А что, – добавил он, грустно помолчав, – она и в самом деле на Грету Гарбо похожа, ты это верно подметил. Та же беспощадная красота и беззащитность…

XXXIV

Приехав домой, Соломин втащил Катю в дом, помог раздеться и уложил у себя. «Скажу, что наверх не смог внести…» Он тосковал из-за того, что смалодушничал перед Турчиным. Ему казалось, что он заискивал перед ним. Слышала ли Катя их спор в машине? «Она спала, но, кто знает, может, и различила сквозь сон…»

Он приник к ее губам и учуял горячий спиртной дух; наклонился, приложил щеку к бедру, поцеловал щиколотку. Подошел к окну и вгляделся в черный мокрый сад, подсвеченный отсветом лампы над крыльцом. Мокрая дорожка, ртутные желоба кровли… Соломин вышел в столовую, вынул из шкафа бутыль Jameson и приложился. Когда древесный дух стал исчезать в горле, а в грудь ударился горячий шар опьянения, он вошел в спальню, встал на колени и губами нащупал прохладные волосы, скользнул, приник к ключице. Катя пошевелилась и нашла его голову, притянула к себе. Их дыхания слились – но вдруг она очнулась и оттолкнула его.

Он уже не мог совладать с собой, она поняла это и зашептала горячо ему в ухо:

– Слушай… слушай… ты… скажи мне… Ты… ты хотел бы, чтоб я стала… девственницей?

– Каким образом? Зачем? – обомлел Соломин.

Катя привстала. Он смутно видел ее профиль, блеск глаз сквозь ниспадавшие пряди.

– Я хочу быть чистой. Понимаешь? Я чистоты хочу… Я хочу оставить свою жизнь и найти себя в другой. Я представляю ее: яркий свет, пшеничное поле, я иду по нему, ищу цветы, васильки… и такие еще меленькие, белые… а вокруг светло, и необычно светло, будто видно сквозь стекло, а я вся новая, без пятнышка…

– Да что ты говоришь такое? – Соломин едва сдерживал себя, чтобы не повалить и загрызть… – Хочешь виски?

– Принеси.

Соломин дал ей со льдом, сам хлебнул из горлышка и снова потянулся к ней, приник к локтю, чувствуя, как внутри поднимается и проходит через темя сильный стержень, полный алмазных созвездий и тугого хлопанья голубиных крыльев.

– Музыку хочу слушать, – отдернула руку Катя.

Под кайфом она становилась доступней, и было время, в самом начале, когда Соломин даже потворствовал этому, но однажды, когда понял, что ей всё равно, что любит она не его, а набор химических формул, приливших к ее опийным рецепторам, ему стало мерзко. Пьяной она была весела и глумлива, преображалась, становилась другим человеком, хватала его за руку, когда возражала, и говорила с улыбкой, как блаженная. Ему нравились ее прикосновения – всегда, любой частью тела или одежды.

Она швырнула ему плеер, он поймал и воткнул переходник в гнездо усилителя. Рев наполнил комнату. Жесткий ритм ударных и бас-гитары, хрип саксофона подхватил Соломина. “Taxi, taxi, hotel, hotel. I got the whiskey, baby. I got the whiskey. I got the cigarettes”. Катя раскачивалась из стороны в сторону на кровати и взяла его за руку, приглашая. Он потянулся к ней, но ей хотелось танцевать, и она слетела с кровати, взяла из шкафа шелковый шарф и закружилась, выписывая струящиеся фигуры.

Послушали еще несколько песен. Соломин обнял ее и стал целовать.

– Дурачок, постой, постой, – радостно и торопливо прошептала она, освобождаясь, – давай еще выпьем и поговорим. Мы же давно с тобой не говорили по душам. Как хорошо, что сейчас можем. Тебя так давно не было…

Соломин и сам рад был поговорить, только не знал, что ему делать со своим возбуждением. Но Катя так нежно взглянула на него и погладила по голове, что он почувствовал слезы.

– Что ж, давай говорить, – прошептал Соломин.

– О чем? Выбирай, – восторженно сказала Катя и закуталась в шарф. – Да чего ж ты шепчешь? От кого нам скрываться?

– От кого скрываться? А в самом деле, что это я? – сказал в полный голос Соломин. – Будто мы секретничаем. Впрочем, ты и есть моя самая большая тайна.

– Я – тайна? Я тайна, – засмеялась Катя и покрыла голову, завернув шарф наподобие хиджаба.

Соломин снова потянулся к ней обнять, но она отстранилась, всплеснула руками:

– Ой, а у нас еще виски недопито…

– Послушай, может, лягушонку хватит?

– Что значит «хватит»? Лягушонку нужно столько, сколько нужно. Бухло мне доктор прописал. Лучше пить, чем курить. А ты… – Вдруг Катя посмотрела на него озлобленно и быстро произнесла: – Ты самый добрый. Самый лучший, самый милый, я тебе ничего, кроме беды, не принесла и не принесу. Но я скоро уйду, ты потерпи, скоро с глаз долой, я обещаю.

У Соломина заломило в груди, и он в отчаянии застонал.

– Но я хочу быть с тобой. Что мне нужно для этого сделать? Стать как ты? Давай я тоже буду колоться, и мы станем одной командой, давай я ринусь за тобой в этот омут – коротко, но поживем. Спустим все мои деньги, продадим дом, переедем куда-нибудь попроще… Почем нынче доза? Тыща, две? Давай! Я готов!

Катя молчала.

– Так что, по рукам? – взревел Соломин и распахнул шкаф. – Давай начнем немедленно. Где у тебя шприц? Дай причащусь. А что? Ты думаешь, я шучу? Ты узнаешь сейчас обо мне что-то новое… Здесь нету. И здесь… А может, свеженького долбанем? – обернулся Соломин. – Может, сходим куда, а? Куда обычно ты ходишь за зельем? К таможеннику, да? Признавайся! – Соломин вдруг сел на край кровати и, закрыв лицо ладонями, беззвучно зарыдал.

Катя молчала.

– Или мне тебя убить? – открыл он лицо. – Имею право! Жил в Италии в XVII веке композитор, который застал невесту с любовником, убил обоих, и потом всю жизнь грустил и вдохновлялся раскаянием. И музыку писал. Музыка без слов. Живопись тоже без слов. Никто не узнает, про что она. Вот и я погрущу. А? Как тебе? – нехорошо засмеялся Соломин и вскочил на ноги.

– Петя, ты спятил? – испуганно произнесла Катя.

Он стал выдергивать из комода ящики, вываливал их содержимое на пол, но только в трех что-то было, остальные он задвигал, пустые. Наконец в самом нижнем что-то стукнуло, и он вынул в кулаке ампулы, поднес к свету: «Новокаин».

– А покрепче нету? – сказал Соломин, и тут в глазах у него потемнело. Он швырнул и растоптал ампулы и с ревом кинулся на Катю. Подмяв, он схватил ее за плечи, не зная, что делать, как выразить свою ярость, и то обнимал, прижимал к себе с безумными, мокрыми от слез глазами, перекошенным ртом, то снова тряс; вдруг он сообразил что-то, осмысленность блеснула в его глазах. Не выпуская из объятий, он проворно обмотал шарф вокруг ее шеи, повалил и потянул за оба конца.

Катя вырвала из-под его тела руки и стала колотить по ушам, впилась в них ногтями. Нащупала глаза, стала давить, но Соломину удалось укусить ее за запястье. Высвободила ноги и заколотила пятками по его пояснице. Соломин, с красным лицом, вдруг ослабил зажим. Катя закашлялась, захрипела, а он тем временем шарил по ее телу… Снова обрела силы и стала отбиваться. Наконец он поймал ее руки и получил удар в пах, от которого озверел окончательно и в припадке ярости затянул шарф… Враз ослабела, и он начал стягивать белье с обмякшего тела. Когда же продышалась, то стала ему помогать, и обнимать, и кусать в плечо, и всё произошло мгновенно и бесчеловечно.

Она заснула у него на плече – впервые в жизни. Заснула беспробудным детским сном, будто ничего не было. Во сне вытягивала губы и что-то беззвучно шептала, словно пробовала на вкус собственное дыхание. Соломин, опустошенный, тоже провалился в сон, но вдруг подскочил от мысли, что сейчас проснулся не он, а кто-то другой. Он сел на кровати, глядя на раскачивавшиеся черные ветки яблони за окном, на блестящие капельки на карнизе, отражавшие свет фонаря, – и задохнулся волной захлестнувшего его ужаса.

Соломин не переносил жестокость в любом виде: ни по отношению к животным, ни по отношению к людям, – и считал, что на женщину ни при каких обстоятельствах нельзя поднимать руку. Он понимал миролюбивых буддистов и десять лет был вегетарианцем. Другое дело, что на доброту у него почти никогда не было сил. Лишь раза два с Соломиным случались припадки гнева, во время которых он выходил из себя. Однажды в детстве его всю зиму третировал во дворе один хулиганистый малый, на два года старше. Соломин стойко терпел обиду, как вдруг во время игры в хоккей после подножки он кинулся на обидчика, повалил и колотил его клюшкой, пока та, к счастью, не сломалась. Другой раз соседский забулдыга убил на шапку пса, которого дети подкармливали, и Соломин насыпал сахару в бак его мотоцикла. И это все злые дела, которые ему довелось в своей жизни совершить.

Соломин прислушался к Катиному дыханию, тихонько оделся и выбрался наружу. На траве лежал иней, и Соломина тут же пронизал озноб. Быстрым шагом, глубокими вдохами едва сдерживая дрожь, он миновал белевшую церковь. Над черной полосой леса мигал красный маячок трансляционной вышки. В сторожке у отца Евмения светилось окно. «Хорошо верующим. Читай себе псалтирь от всех напастей и в ус не дуй», – подумал Соломин.

Он отпер дверь заднего хода имевшимся у него на связке ключом и проник в дом. Поежился, миновав в вестибюле силуэты супругов Чаусовых, с животной тоской в тусклых лицах, которую снова отметил, когда снимал ключ с крючка на вахте. Соломин поднялся в амбулаторию, включил настольную лампу, запустил терминал, расстегнул пояс и, выдавив на ладонь немного геля, сунул руку под рубашку. Растерев на груди гель, он туда же сунул пластиковую гантельку и, поводив ею по ребрам и грудине, нащупал сердце. На экране сокращалось нечто, похожее и на эмбрион и на большое, неуклюже скачущее животное.

По коридору прошаркал в туалет Капелкин и, заметив свет под дверью, заглянул на обратном пути в амбулаторию.

– Ты?.. Полуночничаешь?

– Не спится. Вот смотрю, где тут душа под ребрами.

– Иди спать, – сказал Капелкин. – А если поломаешь прибор? Анархист тебе тогда глотку вырвет… А мне глаз.

Он заметил безумный взгляд Соломина и спросил:

– Случилось чего?

– Пойду я, – сказал Соломин, глядя в одну точку и опуская крышку терминала. – Пойду…

У Дубровина форточка была открыта зимой и летом, и еще с улицы Соломин услыхал, как доктор смачно храпит.

– Владимир Семеныч, прости! – позвал он. – Владимир Семеныч!

Храп осекся, послышался кашель и окрик:

– Кто там? Что случилось?

– Это я, Владимир Семеныч. Извини меня.

На веранде мигнул и задрожал, разгораясь, люминесцентный фонарь и показался Дубровин в китайском, с павлинами, халате.

– Милый мой, что стряслось? – спросил он, кряхтя и откашливаясь спросонок. – Пожар, что ли? Заходи…

– Спасибо, доктор, – Соломин шагнул на веранду и схватил Дубровина за руку. – Владимир Семеныч, – сказал он дрожащим голосом, – ты доктор, ты скажи, что со мной? Я погибаю! Никогда со мной такого не было, мне чудится, что кто-то вместо меня теперь живет. Спаси меня, я спятил, мне страшно… Я не ручаюсь за себя! Меня в больницу надо… Забери меня!

– Да подожди ты про больницу. Ты о чем? Чего дрожишь?

– Дай валерьянки или еще чего у тебя есть… Водки дай! Имеется?

– Постой, постой… – повернулся и пошел в комнату Дубровин. – Что ж такое-то? Что стряслось? Третий час уже, милый мой!

– Прости, не хотел тебя тревожить, я в большой дом сначала пошел, сил не было у себя оставаться, – сказал Соломин, понемногу приходя в себя от звука собственного голоса. – Ты, Владимир Семеныч, единственный, кто мне сочувствует немного… Надеяться мне больше не на кого. Полчаса назад я понял, что за себя не ручаюсь. Во что бы то ни стало меня нельзя сейчас оставлять одного. Я или с собой что сделаю, или с другими. Мне нужно что-то предпринять. Хочешь – клади меня в больницу, хочешь – не клади. Вот, я весь здесь. Я сдаться пришел.

– О Господи… Час от часу не легче… – проговорил Дубровин и, ежась, обхватил себя руками. – Сплю себе и вижу: дирижабль колокольню нашу сносит; а потом ты кричишь… Так что случилось-то?

– Говорю же, боюсь себя, – сказал Соломин, но уже менее уверенно, так как присутствие Дубровина дало ему точку опоры в реальности. – Я только что ее чуть не убил. Понимаешь? Что делать? Скажи мне, Владимир Семеныч! Я боюсь домой идти. Вдруг снова дам промах, но теперь уже роковой?

Дубровин сложил руки на груди, откинул голову назад и задумался.

– Что ж… Так-так-так… Прямо-таки чуть не убил?

– Душить стал, еле опомнился.

– А сейчас с ней что?

– Спит.

– Но ведь опомнился. Сумасшедшие никогда не осознают, что спятили. Так что брось. У меня останься. Тебе нужно выспаться.

– Спать не могу, дай мне снотворного, наркоза дай, у тебя же есть что-то такое, да? – сказал Соломин, чувствуя огромное облегчение после слов Дубровина. – Уколи меня чем-нибудь, сил моих нет… Только, пожалуйста, Турчину не говори, – добавил он, едва сдерживая зубную дрожь. – Или дай чего покрепче. Есть у тебя выпить?

– Да уж… Можно и выпить. Только ты выпьешь таблетку, а я выпью коньяку.

Дубровин подошел к буфету, вынул бутылку коньяка и коробку с лекарствами, выбрал баночку, дал Соломину две таблетки и подал стакан воды. Соломин взял стакан дрожащими руками и расплескал на грудь.

– Жить мне тошно, Владимир Семеныч, – сказал Соломин, вытирая рукавом мокрые губы. – Надо что-то делать. Там, на реке, жил себе и жил, ничего не знал и был спокоен.

– Так чего ж ты вернулся? – пожал плечами Дубровин и поднес к губам рюмку.

– Так холодно же. Как зимовать-то?

– В землянке тепло, – снова пожал плечами Дубровин.

– А что? Может, и вправду совсем уйти, землянку вырыть… – обрадовался Соломин.

– Погоди! Не торопись. Чего ж ты дрожишь? Сейчас полегчает… Вот тебе плед, на плечи накинь. Ну, давай я еще тяпну, и спать… А что, как тебе свадебка-то вчерашняя? Славно погуляли. А?

– Да. Спасибо, Владимир Семеныч, за приют и заботу. Мне вроде легчает. А может, и мне нальешь?

– Тебе нынче нельзя, алкоголь и психоз несовместимы, – сказал Дубровин, зевая. – А хорошо в Высоком, а? Это тебе не в землянке отсиживаться. По весне еще затопит…

– А что если Шиленского попросить меня приютить? Ну хоть в сторожке какой, в баньке на берегу… – сказал Соломин и закутался в плед поплотней.

– У Шиленского? Куда там! Просить я не возьмусь. Ты можешь в больнице у нас отлежаться. Мы тебе воспаление легких диагностируем, месяц-другой в терапии проведешь. Заодно и полегчает.

– Турчин возмутится.

– Ничего. Пускай. А ты санитаркам помогать станешь, он и смилостивится…

– Добрый ты человек, Владимир Семеныч, – сказал Соломин, вдруг разом скисая и начиная судорожно зевать. – Утихомирил ты меня…

– У Шиленского мне Монплезир дюже понравился… А оранжереи? У него одних орхидей – джунгли. Ты видал?

– Видал. Благодарю тебя чрезвычайно. В ноги кланяюсь.

Глядя на размякшего, сникшего Соломина, на его исцарапанное детское лицо, Дубровин вспомнил Турчина, его извечную взвинченность, беспокойство, и пожалел обоих; оба они показались ему беззащитными детьми, стоящими перед многоголовым драконом, пышущим звездным огнем.

– Ты к сестре съезди, посоветуйся, – сказал он. – Нельзя так, живете как чужие. А вы кровь одна.

– Съезжу, обязательно, – пробормотал Соломин и открыл глаза. – Мне денег надо достать…

– Зачем тебе деньги? У меня одолжи…

– Мне много надо. Катю хочу на лечение отправить. В Германии пятьдесят тысяч берут за курс в реабилитационной клинике.

– Столько у меня нет, – вздохнул Дубровин. – Только учти: реабилитация в случае героиновых наркоманов есть фикция. Сейчас она в ремиссии, и суть ее жизни в борьбе за эту ремиссию. В клиниках берут деньги за надежду, а не за выздоровление…

– Да. Но мне нужно ее отправить… Только теперь это все мои деньги… А мне еще в Германии жить, при ней.

– Попроси у Натальи.

– Разговора нет. Не даст. Ты попроси.

– Милый мой, а с какой стати?

– Да… Если сказать, что для Кати, она и тебе не даст. Но ты скажи, что для больницы…

– Не глупи, – покачал головой Дубровин.

– Что же делать?.. Что же делать?.. – пробормотал Соломин.

Дубровин сходил за дровами, чиркнул спичкой, и в камине затрещал и зачернел дымком свиток бересты, скручиваясь и пламенея. Затем налил себе и Соломину по рюмке. Соломин выпил и, схватив бутылку, хлебнул из горла, еще и еще. Дубровин крякнул и насилу оторвал у него бутылку. Помолчали.

– Ты бы и с Турчиным уж больше не задирался, – сказал доктор. – Оба вы по отдельности хорошие ребята, а как сцепитесь – словно собака с кошкой, хоть водой разливай. Детский сад, право слово.

– Что ж? Раз просишь, и с анархистом по-хорошему можно, он зла никому не желает, – сказал безвольно Соломин и вздрогнул, вдруг вспомнив события вчерашнего вечера. – Помириться с ним? Но как? Не раз я пробовал с ним сойтись, ничего мне не стоит и сейчас попытать судьбу, но он презирает меня. Насильно мил не будешь… Именно так ты любишь говорить?..

Соломин снова схватил бутылку, и Дубровин только успел поднять брови, как тот вылил остатки коньяка себе в глотку.

– И в то же время мне не в чем его упрекнуть, – продолжал Соломин, то понемногу впадая в сонливое состояние и едва ворочая языком, то снова возбуждаясь. – Если уж на то пошло, то я точно такой же анархист, как и он. И ты анархист. Все мы анархисты, потому что стремимся к автономности, а Турчин зачем-то еще хочет эти автономности включить в улей. Я предпочту остаться трутнем… Турчин честный малый и многого добьется в жизни, уже добился. Он волевой человек, этакая реинкарнация Чаусова, его совершенный продолжатель. И, я уверен, его ждет большая будущность. Но не в политике – думаю, вряд ли он туда сунется, в политике и органах правопорядка в России выживают только люди, склонные к насилию. А Турчину в его теориях насилие претит. На практике же – кто знает? На самом деле он такой же лишний человек, как и я, только признаться себе в этом не может. Эта его идея о новгородцах, алкавших Града Небесного на берегу Ледовитого океана, – это ведь грезы князя Мышкина, декорации бреда. Чаусов также – при всей своей энциклопедической серьезности – имел странность: искал какого-то черта в озерах Якутии… Они оба такие же беглецы от реальности, как и я. Только Турчин не пользуется восточным правилом уклонения. Если враг сильней тебя, отойди в сторону и дай ему упасть самому. Кутузов отошел в сторону и сдал Москву, спасая солдатские жизни, а Наполеона потом рассосала калужская зима. Турчин же – он как Жуков, бросавший на штыки неприятеля целые армии, загонявший их на бойню заградотрядами. Турчин не пожалеет себя, и ладно бы если только себя – других он тоже не пощадит ради своих фантазий. Нет, с ним мы никогда не сойдемся. Причина не только в темпераменте. Скажи: ты веришь в него? Что он вообще здесь делает?

– Он талантливый и добросовестный врач. Устремления его подвижнические. На нем всё терапевтическое отделение. Он реально помогает людям. А вечерами совершенствует свою квалификацию чтением книг и участием в диагностических форумах.

– А я убежден, что здесь больше театра, чем подвига. Он караулит здесь Чаусова. Он ведь главный по этой части, посмотри, как его анархисты превозносят. Начинал рядовым, а как остался при больнице, так на следующий год и вознесся в предводители. Работать в провинции – это поза, демонстрация жертвенности. Ему прежде нужен весь этот анархический балаган, а потом уже врачевание. В Москве конкуренция высокая, и ему неохота закалять амбиции в агрессивной среде. А здесь у него никаких конкурентов, все дороги открыты. В провинции любой отличный от нуля уровень за версту видать. Здесь с ним весь город здоровается, пожарные и милиционеры, мэрия и коммунальные службы в струнку вытягиваются. Он пьяным садится за руль, потому что каждый постовой в округе знает его «форд». В Москве же на его свист ни одна собака не отзовется. Я ему глаза мозолю, потому что существование мое отрицает саму суть его природы. Я – доказательство бессмысленности его идей, устремлений, вождизма, желания перестроить общество. Я для него трутень и не подлежу долгой жизни в его улье…

– Это ты хватил, братец, – улыбнулся Дубровин. – Полно тебе, передо мной тоже мэрия в струнку вытягивается и Шиленский лебезит, однако же в отношении меня ты таких выводов не делаешь. Пойми, дружочек, у всякой правды, у всякой сущности как минимум две стороны. Где ты видел живое существо с односторонней границей между ним и миром? Потому у любого добра есть издержки.

– В случае Турчина издержки эти велики, – сказал Соломин, снова беря и ставя обратно пустую уже бутылку; его развезло.

– И потом ты преувеличиваешь его кровожадность. Ты говоришь о нем так, будто он жертва абстракции или руководит бомбистами. Он только еще учится, и его врачебные знания больше его знаний о жизни…

– И, надеюсь, об анархизме тоже. О, как раздражают меня эти умники-общественники. Почему еще остается в человечестве болезненная убежденность в том, что существует точная модель чего бы то ни было – жизни, науки, общества? Попытка втиснуть в форму живое существо оборачивается мукой, как в «испанском сапоге». Неужели нельзя наконец свыкнуться с индивидуальным пошивом?

– Ты поверхностно судишь о его воззрениях. Чаусов… то есть Турчин… они как раз предлагают такое переустройство, при котором искушение идеальной моделью будет невозможно.

– Владимир Семеныч, ты, верно, плохо понял… Впрочем, я вообще сомневаюсь, что там есть что понимать. Лучше давай еще выпьем…

– Больше нету.

– Для меня всё это звучит как евгеника в национальном масштабе… Я вижу, и тебя Чаусов перепахал.

– Не объявляй непонятное несуществующим… Давай спать. Оставайся у меня – ложись в кабинете.

– Спасибо… – сказал грустно Соломин. – Разумеется, с точки зрения человека труда, я – пустое место. В детстве… хотел стать врачом… И единственное, о чем жалею в жизни, – о том, что им не стал. Но какое бы ни было мое место, я буду отстаивать свое право на жизнь.

Соломин уже еле ворочал языком и клонил голову, но упорно продолжал, пересев на диван:

– Я не без недостатков. Пусть даже я ничтожество. Но у меня есть мысль. Ручаюсь. Ровно одна. Но сильная. Люди вообще чаще всего умирают, так и не обдумав ни одной хоть сколько-то стоящей мысли… И я хочу довести свою мысль до предела. Пусть никто ее никогда не поймет. Но человек и без того в пределе всегда одинок. По существу, рядом с человеком нет никого, кроме смерти. Смертность человека искупает его перед лицом общественных функций. Но в то же время я вижу, как страдает Катя. Она не притворяется. Она искренне полагает жизнь хламом. Другое дело, что и чужая жизнь для нее хлам. Так становятся убийцами. А она и есть убийца… Пусть за это отвечает ее болезнь, а не ее существо, но как можно смириться с тем, что нравственное суждение зависит от биохимической проблемы мозга? Кажется, я уже брежу… Как же меня развезло… И Турчин твой тоже калека…

– Ложись, милый мой, я пледом тебя укрою, – сказал Дубровин.

– Да… Я сейчас. Так поговоришь с Натальей насчет денег? Умоляю!

– Попробую… – вздохнул Дубровин.

Соломин попытался встать, но не смог и положил голову на валик дивана.

– Благодарю… – пробормотал он, закрывая глаза. – Благо… Ты спас меня…

Дубровин поднял его ноги на диван, укрыл и, вздыхая и почесываясь, прошаркал в спальню, откуда скоро послышался храп и свист, но Соломин уже ничего не слышал.

XXXV

На третий день после свадьбы Шиленского дверь веранды в доме Соломина отворилась и порог переступила Ирина Владимировна, которая, привыкнув за время отсутствия хозяина к бесцеремонности, хотела было пройти к Кате наверх, но увидала Петра Андреича и остановилась.

– Сама-то наверху? – сказала глухо учительница и показала большим пальцем на потолок.

Соломин натягивал холст и, чтобы ответить, выплюнул гвоздики в свободную от молотка руку.

– Катя? – спросил он удивленно.

– А то кто ж? – пожала плечами учительница.

– Дома, – ответил Соломин, снова принимаясь за дело.

Ирина Владимировна затопала по ступеням и перехваченным одышкой голосом позвала:

– Ка-ать! А Кать! Это я. Ну-ка выйди на минутку.

Катя спустилась, и они пошли за дом, на футбольную площадку, где мальчишки с воплями гоняли мяч, и сели в траву за воротами. Игра велась в одни ворота двумя командами. В противоположной штрафной зоне стоял отец Евмений с подоткнутой рясой и, растопырив руки, следил за метаниями мяча.

– Ну, слушай сюда, у меня новости, – сказала Ирина Владимировна, закуривая и выпуская вместе со словами дым. – Я придумала, мы тебя лечить будем.

– Это еще зачем? От чего лечить?

– Как от чего? Я с доктором нашим говорила.

– C Дубровиным?

– С ним самым.

– Чего ради?

– Слушай сюда. Мне тебя жалко, девка. Не могу смотреть, как ты сохнешь. Я тебе подруга или кто?

– Допустим, – кивнула Катя, которую в отсутствии Соломина Ирина Владимировна несколько раз зазывала к себе и к которой сама являлась без спросу, желая выпить рюмочку-другую не в одиночестве, а как полагается, в компании.

– Так вот, расспросила я доктора насчет наркоманов. Как лечить их. Он мне растолковал.

– Да кто вас просил? Чего вы лезете?

– Милка! Ты не кипятись. Лучше послушай, – сказала Ирина Владимировна и нервно затянулась; под нижним веком у нее ожил тик и, натянуто улыбнувшись, она перешла на горячий шепот: – Ты можешь выздороветь, дорогая. Доктор объяснил: наркоманы болеют, потому что у них душа болит. Но ведь это же прекрасно! То есть прекрасно не то, что ты болеешь душой, а то, что это, как любую болезнь, можно вылечить. То есть не любую болезнь, конечно, вылечишь… Я другое хотела сказать. У кого рак, так и это тоже можно исцелить, я знаю как. Но у тебя же не рак, не дай Бог! У тебя…

– Еще хуже. Рак убивает. А я сама хочу сдохнуть.

– Да типун тебе на язык. Ты что говоришь-то? – махнула рукой учительница.

– А кто вам сказал, что я хочу выздороветь?

– Ты обязательно, обязательно хотела выздороветь.

– Да ничего я не хотела, – возразила Катя. – Какая в том нужда? Как есть, так и живу. А вы сами, что ли, счастливы? А любого с улицы спроси – счастлив он?

– Так ведь не о несчастье доктор говорил. Он говорил, что у наркоманов душа болит. Мол, если нога или рука болит, понятно, что надо делать: выпить нужно обезболивающее. А если душа болит, то никакой анальгетик не поможет, и поэтому нужно что-то покрепче.

– Ничего не понимаю. Мне-то от всей этой премудрости какая польза? Сытый голодного не разумеет. Вы никогда не поймете, чем я страдаю, и я никогда не смогу объяснить. Если что-то и болит, так ровно в том месте, где душа к телу крепится. Ну а лечить такое можно только ампутацией.

– Не говори так, девка. Не гневи Бога, – пробасила Ирина Владимировна. – Возьми себя в руки. Прозрей!

– Чтоб прозреть, нужно, чтобы глаза были. Мир ради одной души не исправишь.

Катя вдруг задумалась: а что, если она и в самом деле больна? Тогда надо искать лекарства. Нужно что-то делать с собой, бороться. Детство ее прошло не хуже и не лучше, чем у других, но с юности она стала терять вкус к жизни. Жизнь стала пресной, прежние радости перестали приносить удовольствие, и она решила, что взрослый мир отвратителен и достоин только бунта. Долгое время она держалась за воспоминания о детстве как лучшем времени жизни, но постепенно решила, что и детство – хлам, что всё вокруг вообще ничего не стоит. Марафет давал облегчение и включал цвет, и без него было непонятно, как жить. Но случился Соломин, и в ней что-то затеплилось, потому что никто никогда ее не любил; но и Соломин ей стал отвратителен, отчего она еще больше теряла доверие к этой яме, звавшейся белым светом. Особенно становилось тяжко весной, когда появлялось долгожданное солнце, яркое сильное солнце, от которого жарко становилось губам, щекам, но которое на поверку не пробуждало ничего внутри и казалось таким же безвкусным, как и зима.

«Надо мне вылечиться, выйти замуж за Соломина, родить ему детей… – Но вспомнила про Калинина, и ей стало тошно. – Еще одних страдальцев?..» – подумала она и сказала сквозь зубы:

– Кто бы еще сказал, как лечиться… Доктор делал назначения, да всё мертвому припарки.

Ирина Владимировна снова жадно закурила, и с минуту на ее лице жило выражение загадочности и некой новости, которой она сейчас собирается поделиться.

– В общем, так, девка. Слушай сюда. Я тебе сейчас такой рецепт пропишу, ты у меня как огурец станешь. Дело верное, только ты меня выслушай. А то, я боюсь, не поверишь.

Указательным пальцем она стряхнула ожесточенно пепел с сигареты и сказала шепотом:

– Когда мне двадцать лет было, у меня туберкулез нашли. Хотели легкое резать. По санаториям замучилась ездить. Ничего не помогало. Ни травы, ни барсучье сало, ни нутряное. Пока меня в пещеру не сводили…

– Пещеру?

– Так я ж говорю… в Настасьину пещеру. Слушай сюда… Пещера есть в лесу над Оленушкой. Она целебная, но помогает только бабам. Туда спокон века девок деревенских водили, у которых прыщи были или которые родить не могли. Да и самых малых деток матери таскали – водой умыться, чтоб с лица воду пить, чтоб дочка красивая вышла. У входа в пещеру монах один тайную часовенку устроил…

– Вы же сказали, что пещера женская. Мужчина там зачем? – спросила Катя.

– Опять не поняла. Он не мужик, он монахом был и не лечился там, а освящал. Но то до революции было. После революции монахов расстригли, и тропка заросла. Вход в пещеру найти трудно, он узкий и на крутом склоне, там пьяный лес растет…

– Пьяный? Бурелом, что ли?

– Бурелом само собой, а пьяный – это когда над оползнями деревья во все стороны танцуют. Мать мне говорила, что колхозы деревню извели. Так что никого не осталось, кто про эту пещеру ведал. Только баба Варвара – она колдуньей слыла, травы знала, в Парсуках жила, вот она одна помнила, в каком месте к Оленушке идти надо, чтобы вход найти. Сама она не могла спускаться – там склон крутой, а ноги у старухи – спички и не гнутся… А когда меня разрезали, зашили, через год посмотрели и обнаружили, что очаг снова развился, и хотели еще раз резать… Глянь… – Учительница повернулась боком к Кате и задрала майку, чтобы показать под лопаткой свой безобразный шрам. – Мать решила меня хоронить, но вспомнила, что свекровь ей рассказывала, как болела псориазом и как ее мать с колдуньей Варварой водили ее в пещеру и оставляли жить на три дня. Мать пошла к Варваре, принесла ей банку медицинского спирту… мать у меня медсестра была, имела доступ… Пришла, значит, в ножки бабе Варваре поклонилась, говорит: помирает девка. А та: еще банку неси и девку веди, прихвати только свечей три десятка и теплой одежды. Пришли мы с мамашей, баба Варвара тогда нас повела, повела, подвела к Оленушкиному свалу и велела спускаться вниз до середины, искать в каменюках лаз. Еле нашли, полдня ползали. Она сказала – на середине, а ты спускаешься, ползешь, но там дна не видно, один бурелом…

– А дальше? – спросила Катя жадно.

– Нашли наконец. Еле влезли. Мать мне постель устроила. Иконку поставила, свечи зажгла и велела ждать ее.

– И что? Высидели?

– А куда ж я делась? Я тогда молодая была, пожить хотелось. Сейчас, честно признаться, не так хочется. Не то чтобы совсем не хочется, но помирать боязно.

– А мне уж и не боязно, – сказала Катя.

– Тут я тебя не понимаю, честно тебе говорю, не лукавлю, – отрезала Ирина Владимировна. – Высидела, как миленькая. Молиться я сильно не молилась, но на меня в этой пещере сон напал. Я укуталась получше, три кофты натянула и на лапнике заснула. Просыпаюсь – не пойму, где я. Страшно стало, но еще страшней одной в лес выползти. Свечу зажгла, пошла гулять по пещере, а она бездонная, и где-то вода шумит. И кругом там сосульки такие – и сверху и снизу, красота и жуть.

– Сталактиты…

– Они самые.

– А дальше что было?

– Погуляла я, помолилась, как умела, и снова спать легла. Лежу и не понимаю, сплю или не сплю, только слышу – где-то далеко, что ли, вода капает. И чуть снова глаза сомкну, так и забываюсь. Больше уж гулять не ходила, лежала, пока мать за мной не пришла.

– И что, помогло?

– Через два месяца снова рентген сделали – а в легком у меня очаг рассосался, как не было…

– Да ну?

– Врач говорит: чудо. А мать молчит, плачет и крестится.

– Здорово.

– Вот я и говорю, тебе тоже нужно в пещере посидеть.

– Мне не поможет.

– Тьфу! Говорю тебе, сходи!

– Не знаю…

– А я знаю. Нам нужно только пещеру эту отыскать. Я помню примерно, где вход. За перекатом, где Оленушка сохнуть начинает. Еще баба Варвара говорила, что если кто совсем болен, кто помирает, тому нужно не просто три дня и три ночи в пещере молиться, а пройти ее насквозь…

– Как это?

– Найти другой выход. Проползти всю пещеру и выйти наружу. Вот только никто не знает, где он. Говорили старики, другой выход на ту сторону Оки выводит.

– Так далеко?

– Далеко или близко, а жить захочешь, по воде аки посуху пойдешь… Доверься мне. Я зря болтать не стану.

Учительница проговорила это уже не требовательно, а прося, в глазах ее навернулись слезы от воспоминания; она протянула свою пухлую руку Кате и сказала тихо:

– Ты верь мне, выкарабкиваться нужно.

У Кати в груди стало тепло, и она обрадовалась состраданию к себе, давно позабытому; Соломину – при всех его чувствах к ней – не удавалось возбудить ничего, кроме раздражения. В Ирине Владимировне она увидела неутоленное материнское чувство и отозвалась на него. Она обняла учительницу и уткнулась ей в плечо.

– Ничего, девонька, ничего, мы еще дадим прикурить, мы еще пройдемся на каблуках, – растроганно произнесла Ирина Владимировна.

– У меня и туфель-то нету…

– А мы купим. Мы в Москву съездим и купим и туфли, и кофту.

– Мне капри новые нужны, – всхлипнула Катя.

– Что за капри?

– Это брюки короткие, типа бриджей.

– Хорошо, милая, и капри тебе купим. Ты это… Ты Соломина-то приголубь. Больно уж дикий он у тебя. Мужики злыми от баб становятся. От их нехватки. И тебе самой польза для здоровья. В пещеру мы непременно сходим, а вообще жизнь любовью лечат. Другого средства нет. Если б я своего космонавта не баловала, сама долго не протянула бы. Я на тебя смотрю и себя горемычную поминаю, какая была и чего вытерпела. Деток Бог не дал – сначала казалось, что и к лучшему, что поживем в удовольствие, а сейчас тоска заедает, сейчас ребячье сердечко вместо своего должно стучать, а нету такого счастья.

– В пещеру надо было идти, за детей просить.

– Твоя правда. А вот не вспомнила я, грех такой – не вспомнила про пещеру, потому что не слишком-то и хотела, когда могла родить. А когда захотела, так и срок прошел, и всё равно не вспомнила. А тебя жалеючи – будто очнулась.

– А чего меня жалеть? – вздрогнула Катя. – Я ведь мерзкая, грязная, ничтожная, меня удавить мало.

– Да что ж ты такое говоришь? Грех какой… В чем себя обвиняешь? Жизнь грязней человека, душа чистая, ты как утром проснешься, так и говори: Господи, душа моя чиста… Я понимаю тебя. Сама я в молодости погулять забыла, всё себя соблюдала, да только сейчас сожалею, что вволю не нагулялась. Но перебарщивать тоже не стоит. Коли голышом на пляже разлеживаться, так кругом дети, стыдно. И с таможенником тоже на виду гулять стыдно. Да и не на виду, Катюх, сама подумай… Соломина мне, как дитя, жалко. Неразумный он, даром что большой в размерах. А ты бы с ним помирилась, и оттого польза тебе привалила бы. И ничего, ничего, что через силу… Постой, постой, ты меня послушай, – сказала Ирина Владимировна, заметив, что Катя отстранилась, желая что-то возразить сквозь слезы. – Ну и что, пускай, пускай не мил, всему привычка требуется. Стерпится – слюбится, недаром люди поговорку придумали. А ты сначала во вкус войди – вообрази, что любишь больше жизни, начни стараться, приготовь ему что-нибудь вкусненькое, а то живешь на иждивении. Небось никогда и посуду не мыла? И в комнате кавардак, будто кто разграбил. А ты уют постарайся навести, я тебя научу варенья кулинарить, соленьями баловаться. У меня самой в погреб как зайдешь – будто на выставку: пятьдесят банок одних огурцов, а с салатами охотничьими и помидорами в соку – сама никогда не считала. Пусть за зиму Пашка и половины не слопает, однако же не в том дело, а дело в хозяйстве. В самоуважении. Меня Пашка, знаешь, как ценит за Пушкина? На руках разве не носил в молодости, да и сейчас, как вернется с работы, хвать бутылку, а я ему: «Брось, Паш. Давай-ка лучше я тебе почитаю». И он поест, посидит и на диван заваливается. А я и рада: настроение хорошее, что жену послуша́лся, а в нашем бабьем деле настроение – оно же и вдохновение, и я ему с выражением главу-другую и прочту. Эх… «У ночи много звезд прелестных, красавиц много на Москве, но ярче всех подруг небесных луна в воздушной синеве…» Вот и ты выучи что-нибудь, Омара Хайяма, например, он особенно у мужчин с интеллектом котируется. Я знала одного, в Железноводске познакомилась, в доме отдыха, на заре, так сказать, юности. Он мне всё на аллеях его читал. Как начнет – остановиться не может. Я слушала, слушала, а потом «Евгением» его и покрыла, он только рот открыл. А ты когда последний раз книжку в руки брала? Небось, в школе еще?

Катя, недавно только перечитавшая «Героя нашего времени», который, правда, ей снова, как и в восьмом классе, не понравился, отстранилась от Ирины Владимировны и хотела возразить.

– Ты современная и неграмотная, – не слушая, продолжала учительница, – как вся молодежь. Книги вам не нужны, потому что книги обращены в будущее, а грядущее вам не нужно, вам достаточно Голливуда и пива. Петр Андреич образованный – картины пишет и книги читает, так ты бы постаралась, показала ему, что не лыком шита. Прочитай книжку и заведи с ним разговор на тему. Он тебя на руках носить станет. Верь мне! Мужчина особенно любит, когда женщина хочет быть на него похожа. Я, например, на рыбалку с Павлом хожу и космосом его интересовалась, закон Кеплера знаю, по которому планеты по эллипсам летают, и в Калугу к Циолковскому в музей мы ездили чуть не каждый месяц, как в церковь… А что ты вместе с Соломиным делаешь? Ходила ты с ним рисовать когда-нибудь? Помогала мастерскую обустроить? Я Пашечке и котлет нажарю, и картошки наварю, и за пивом сбегаю, разве только пылинки с него не сдуваю. Зато он ко мне тоже нежность имеет. И не только на Восьмое марта. А ты для Петра Андреича чистая рана. Мало того что он тебя из грязи вынул и отмыл так, что прямо загляденье, так он еще души в тебе не чает, нянчится и мучается, больно смотреть на него…

– Но если б только я могла полюбить, – всхлипнула Катя, – если бы только я могла!.. Мне свет не мил, не то что люди…

– Бедная ты моя, бедняжечка, – заплакала и Ирина Владимировна, и отчего-то ей стало жалко не только Катю, но и себя. – А дальше будет только хуже, ты еще узнаешь; дальше только старость и болезни, дальше мучения, и хорошо, если смерть поспеет; да и после нее еще неизвестно, сколько мучиться. Торопись, девка, жить, не откладывай, обратись к мужу своему, и Бог поможет, свыкнешься, всё устоится, всё перемелется – и горе, и беда…

– Я попробую, – сказала Катя, размазывая слезы по щекам. – Да он сам не захочет…

– Это еще почему? Говорю же, он души в тебе не чает…

– Не захочет. Я грязная!

Катя хотела рассказать Ирине Владимировне о том, как вчера, когда она возвращалась с реки, встретила Турчина и как согласилась с ним прокатиться на лодке послушать последнюю, еще не улетевшую на Гибралтар иволгу. Они долго искали птицу в тальнике и наконец нашли по пронзительной трели, и Катя озябла на реке, и Турчин отдал ей куртку и обнял. Ей с ним было интересно, и вернулась она домой за полночь; и хотела еще сказать, что сколь бы ни чувствовала она себя виноватой и обязанной перед Соломиным, всё равно сил нет у нее с ним быть… Она хотела во всем этом покаяться Ирине Владимировне, но волна ненависти к себе снова захлестнула ее, и стало совсем невыносимо.

– Свалю я, – сказала она. – Всем от этого только лучше станет.

– В Москве тебе точно каюк. От Соломина ни на шаг не отходи. Что делать тебе в Москве? На вокзалах мыкаться? По рукам пойдешь.

Катя помолчала и вдруг спросила:

– А в пещеру сходим?

– Непременно, милая. Обязательно сходим. Дай вот Пашечке день рождения справлю, тогда и соберемся.

– Тяжело там идти? На ту сторону…

– Тяжко, милая. Тяжко там идти, но не тяжелей, чем живется… В пещере и завалы есть – сквозь них протиснуться надо, а кое-где и поднырнуть нужно будет. Девки болезные, кто в эту пещеру исцеляться ходил, те с собой бычьи пузыри брали.

– Это еще зачем?

– Раньше-то аквалангов не было. Свежий пузырь, только что из туши, надуваешь и под подол или в обнимку. Нырнула, и, когда воздух в легких закончится, пузырь этот и продышаться даст, и на плаву удержит…

– Я с матерью помирюсь, – сказала, помолчав, Катя. – Учиться пойду.

– С мамкой родной никогда не поздно замириться. Только она тебе не в помощь. Соломин – вот твоя пристань. Мать твоя сама еле концы с концами сводит. Никуда тебе нельзя отсюда. Учиться можешь у Соломина. Он много знает. К докторам нашим санитаркой устроит. Глаза боятся, руки делают… Ладно, пойду я. Завтра приходи ко мне, обмозгуем как и что, план действий составим. Угощу тебя вкусненьким. Ну давай, милка.

Учительница приобняла Катю, чмокнула ее в висок и пошла через опустевшее футбольное поле.

Катя вернулась домой, вошла в комнату и стала ожесточенно убирать разбросанные вещи, раскрыла шкаф и снова разрыдалась, кинулась на кровать. Ее колотил озноб, она натянула на себя еще одну майку, надела штормовку, но всё равно не могла согреться и, завернувшись в плед, спустилась вниз, в комнату к Соломину, где надела его свитер, вернулась к себе и залезла в постель.

Ей удалось забыться, и приснилось, как некие механизмы рождали гигантские полупрозрачные скорлупы, из которых вылуплялись нетопыри. Соломин поднялся к ней, когда Катя сквозь сон отбивалась от ударявших в нее с лету птеродактилей. Он склонился над ней и дотронулся до мокрого лба, до щеки. Она приоткрыла глаза и потянулась губами к его руке.

– Я грязная, – сказала она, поцеловав ему ладонь. – Мне жить нельзя. – Вытянула руку из-под одеял и приложила свой палец к губам. – У таможни дозу возьми, – прошептала она. – Подыхаю…

Соломин не шевелился. Он сидел на кровати и держал руку на ее холодном мокром лбу, убирал кончиками пальцев налипшие на него волосы.

…Очередной прыжок летучего гада достиг цели, и, погружая ее лицо в горячую вонючую пасть, нетопырь обхватил ее тело режущими перепончатыми крыльями.

…Соломин сел в машину и скоро подъехал к дому Калинина. Накрапывал дождь, и дворники, поскрипывая, проясняли часть раскисшего луга и начало леса, выхваченные светом фар. В доме Калинина погас свет. Соломин выключил фары. Не заглушая мотора, он вынул из бардачка пистолет, завернутый в старый Катин свитер, и вышел из машины. Подойдя к калитке, вздрогнул, услышав, как громыхнула цепь и собака с громовым лаем ударилась в забор. Он постоял в раздумье, так и не развернув оружие, и, когда над крыльцом зажглась лампа, сел в машину и нажал на газ. «Куда уж теперь. Отчалил пароход. Теперь только вплавь».

Когда он вернулся, Катя металась в постели. Обхватив изо всех сил колени, мычала сквозь стиснутые зубы. Соломин дал ей транквилизатор, постелил себе на полу и долго не мог заснуть, представляя, что плывет в северных водах в трюме корабля, связанный по рукам и ногам, а на палубе пластают только что загарпуненного, еще живого кита. Туша лоснится, кровь брызжет, всюду липко, и Турчин двуручным тесаком с хрустом вспарывает белесую брюшину и прислушивается, как чавкает клапаном огромное дымящееся сердце…

Утром Дубровин, еще заспанный, с бледным припухшим лицом и погасшей вонючей трубкой, вышел от Кати. Стоявший у двери Соломин вопросительно поднял брови.

– Абстиненция. Жестокая. Похоже, что метадоновая… Во всяком случае, уколов на венах нет. Кто-то ее надоумил самостоятельно лечиться. Метадон, кокаин. Если у тебя хватит мужества, я бы советовал ее обездвижить.

– Наталье звонил? – спросил Соломин. – Даст денег?

– Милый мой… Звонил… Правда, по другому поводу. Она в Англии, вернется в субботу, – вполголоса сказал Дубровин. – Но я говорил тебе… Маловероятно.

– Обмани ее, – резко сказал Соломин.

– Как ты себе это представляешь? – напряженно спросил Дубровин.

– Ради меня. Если не увезу ее, погибнем оба.

– А что… у тебя совсем в загашнике не осталось?

– Осталось. Но я по миру тогда пойду. А для Натальи это пустяки, через пару дней она и не вспомнит… Господи, ну разве мне тебя учить, ты сам лучше знаешь, какие тут у вас расходные статьи. Придумай что-то.

– Невозможно! У меня каждая копейка сочтена и подо всё отчет подведен. Всё – до последней пеленки, до последнего шприца, когда куплен и когда использован.

– Владимир Семеныч, миленький, делай что хочешь, но добудь мне денег. Лучше всего у Натальи. Дело это наше, семейное, если что – я ответственность на себя возьму. Если б я лично умирал, она бы и миллиона не пожалела. А на Катю ни копейки не потратит, хоть она моя кровиночка, понимаешь?

– Петя… Не заставляй меня врать.

– Постарайся, доктор, ты ведь добренький. Ты гуманист, ты не дашь нам сгинуть… Или у Шиленского одолжи.

Дубровин промолчал, сел и, тяжело вздыхая, выписал рецепты. Соломин, отвезя его домой, вернулся, связал полотенцами обездвиженную успокоительным Катю, запер комнату и поехал в Калугу за лекарствами.

XXXVI

– Здравствуйте, коллега, что это вы, будто с пожара? – сказал Турчин, увидев в дверях Дубровина, с выбившейся из-под свитера рубахой и ошеломленным выражением лица.

– Беда, Яша, сущая беда, посоветоваться надо, – сказал Дубровин, вытирая лоб ладонью и садясь у кухонного узкого столика, заставленного железными каркасами с компьютерной начинкой, на которую был направлен мерно жужжавший напольный вентилятор. – Здравствуйте, батюшка, – кивнул он, заметив отца Евмения, сидевшего под яркой лампой и разглядывавшего соты и сонных пчел в застекленном улье. – Ума не приложу, что делать, может, вы надоумите. Одна голова лучше, а три еще… тоже лучше… Или как там?

– Одна хорошо, две лучше, – улыбнулся отец Евмений.

– Вот именно, – вздохнул Дубровин.

– Но если нули складывать или перемножать, то всё равно нуль выйдет, – заметил Турчин, поднося к свету электронную плату и что-то высматривая в узоре ее пайки. – Так что стряслось-то? Никак Соломина опять спасаешь?

– Его самого.

– Пусть уж отмучается. Чего ты с ним возишься? Если в морг, значит, в морг. Ты, Владимир Семеныч, давно с ним в реаниматологии упражняешься.

– Яков Борисыч людей любит тайно, не на словах, – улыбнулся отец Евмений. – Это он вслух такой резкий, на самом деле большой доброты человек, счастлив отметить.

– Да знаю я, – махнул рукой Дубровин. – Пускай себе мелет… Но послушай, Яша, пропадает человек… Я ручаюсь за него…

– На что мне твое поручительство? По мне пчелы достойней этого мужеского существа. Вот я их на зиму и занес к себе, буду наблюдать анабиоз и подкармливать. С пчел и то пользы больше, чем от твоего художника. Во-первых, знание, во-вторых, мед. А от наблюдения Соломина ни знания не прибавится, ни еще какой выгоды. А вы, святой отец, когда о доброте кого-либо судите, не забывайте, что понятие альтруизма выработано обществом на основе общей пользы.

– Да что ты со своей пользой носишься как с писаной торбой? Ты знаешь, что такое жалость? Это когда жалко и ничего взамен не надо. Когда в тебе говорит человеческое…

– Владимир Семеныч, ты не прав, курилка. Жалость – это фантом, пустая сущность, дурман и наваждение, затуманивающее практическую суть вещей. Если все будут только и делать, что жалеть друг друга, скоро не останется никого на свете. Ибо общество с такими качествами напрочь лишится инстинкта самосохранения и вскоре исчезнет. В природе тому множество примеров. Есть вид муравьев из Южной Америки, которые проникают в чужой муравейник, убивают матку и вместо нее подсаживают свою царицу. Окончательный захват происходит естественным путем. За чужой маткой порабощенные муравьи продолжают ухаживать, как за своей, а новые муравьи родятся уже не захватчиками, а хозяевами. Впоследствии, когда приходит пора захватывать следующий город-государство, оккупанты берут с собой в поход порабощенное племя. Еще чудеса гуманизма насекомый мир демонстрирует во время убийства двумя-тремя десятками шершней нескольких тысяч пчел: шершни откусывают им головы, пробираясь к меду. Подобным образом эти существа ведут себя многие миллионы лет. И ничего страшного! Обходятся без жалости и те, которых завоевывают. Они нисколько не скорбят о своей участи, а принимают бой или подчиняются силе.

– Я давно подозревал, что твои насекомые – фашисты, – мрачно сказал Дубровин и, понурившись, стал водить ладонью по столу. – Если бы не человек, мир не стоил бы существования… Неужели, Яша, нет в животном царстве примеров альтруистического, бесцельного поведения?

– Я однажды видел, – сказал отец Евмений, – как ворона крутит сальто на проводе. В Москве, в переулке на Сретенке. Воздушная линия была протянута от крыши к крыше, на уровне седьмого этажа. Сидит, сидит, и вдруг – раз, как крутанет. И снова сидит. А другой раз видел, как ворона играет с собакой: клюнет ее в кончик хвоста и отбегает. Клюнет и отбегает…

– Но это городские животные, – возразил Турчин, – это совсем другое дело. В городе все сумасшедшие, то есть разумные, – и собаки, и тараканы, и бабочки, и моль.

– А в диком царстве разве добро не есть функция содружества разных видов, образующих природный организм? – спросил отец Евмений. – Есть там и поэзия. Разве пение соловья и дельфинов не избыточно и, следовательно, не поэтично?

– В природе есть всё, но нет жалости, – сказал Турчин. – Жалость вредит не только развитию, но самой жизни. В науке о живом есть вопросы и поважней твоей жалости.

– Это какие же? – сердито буркнул Дубровин.

– Да сколько угодно, – пожал плечами Турчин. – Кто знает, как люди сызмала делятся на политических левых и правых? Кто виноват? Не видовое ли это уже отличие? Или почему правшей больше, чем левшей? Как изменялась пропорция правшей и левшей по мере развития цивилизации? Как неандертальцы и кроманьонцы делились на сено и на солому? А в Древнем Египте? Правда ли, что прогресс провоцирует рост доли левшей? А как в животном мире обстоит дело с нарушением симметрии?..

– Ладно, ладно, – махнул рукой Дубровин. – Твоя взяла. Только про жалость мне голову не морочь, нужна она человечеству, еще как нужна. Ты лучше про Соломина послушай. Пропал бедняга! Он просит у меня пятьдесят тысяч, чтобы Катерину отправить на лечение в Германию.

– Раз ты такой добренький, ты и дай, – хмыкнул Турчин. – У тебя как раз полные закрома, не надо по сусекам скрести…

– Да в том-то и дело, что нет у меня ни гроша, – сокрушенно проговорил Дубровин, поднимая пальцами очки и потирая переносицу.

– Знаю, что нету, – взревел Турчин. – И у меня нету. Ни у кого нету. Зато у него самого есть, ведь не с пустыми же руками он стремится в свое светлое будущее!

– В том-то и дело, что если отдаст, то жить не на что, по миру оба пойдут. Вот и просит придумать статью расхода и испросить эту сумму для него у Натальи Андреевны.

– Ну?..

– Я и подумал, а что, в самом деле, если соврать во спасение человека… двух человек… И его, и Катю спасем, если добудем денег. Например… Например, давай новый ультразвуковой монитор предложим Наталье Андреевне приобрести?

– Владимир Семенович, увы, старческое слабоумие вас не минуло, – сказал Турчин. – Вы полагаете, я стану вам потакать и покрою ваше безумие?

– Ты не понимаешь, Яша, – горячо сказал Дубровин. – Мы же потом отработаем. Давай поедем в Калугу, дадим рекламу в газету, развесим объявления и станем чаще работать по домашним вызовам. Как минимум двести-триста долларов за выезд. Я тебе обещаю, что по области пять – семь в неделю мы отработаем, и за год, а может, и раньше мы отобьем всю сумму.

– Да как же вы, безумец, не понимаете, что рискуете не только своей репутацией! И ладно бы еще, что моей! – вскричал Турчин. – Вы же ставите на карту благое дело, касающееся большого числа людей, их здоровья, благополучия… В конце концов, под вашей ответственностью дети. И вы готовы рискнуть ими только ради того, чтобы кинуть в топку своего милосердия пятьдесят тысяч долларов, предназначенных для мнимого спасения конченой наркоманки?..

Дубровин сокрушенно молчал.

– Шиленский, – тихо произнес отец Евмений, – привез вчера деньги на колокол. Тридцать тысяч. Я могу попросить его пожертвовать их для спасения души Екатерины.

На лице Дубровина мелькнул испуг.

– Вы оба решительно спятили, как я погляжу, – спокойно сказал Турчин. – Нарекли меня извергом и тут же лишились разума. Владимир Семеныч, коллега, вам ли не знать, что спасение наркоманов – в руках самих наркоманов? Что если есть у него воля к жизни, наркоман выживет, а если нет, туда ему и дорога, ибо ни на что иное он неспособен, кроме распространения этой заразы. Вы предлагаете нам пожертвовать репутацией ради еще одной эфемерной попытки исцеления чужого нам человека. А о детях, которых мы наблюдаем, вы подумали? А о больнице? А о том, что тем самым мы компрометируем благотворительность как таковую, – вы подумали об этом?

– Так я ведь и говорю, давайте попросим Шиленского, – сказал отец Евмений.

– Я сам к нему съезжу, – робко сказал Дубровин.

– Это еще зачем? – вскинулся Турчин. – Вы лучше оба пойдите к Соломину и упросите его отдать свои кровные на лечение своей крали. Посмотрю я, как у вас это получится.

– Зачем ты так, Яша? Чего ради человека мучить? Мы с тобой – хочешь не хочешь – заработаем, а художнику каждая копейка дорога.

– Ой ли? Заработаем, говорите? – презрительно возразил Турчин. – А кто позапрошлой зимой чуть не замерз в метели под Алексином? – Турчин обратился к отцу Евмению: – Видите ли, святой отец, позвонила добрая женщина нашему сердобольному доктору и попросила съездить с эхокардиографом к своей матушке, у которой не то инфаркт, не то приступ стенокардии. Сказала: вы, миленький, до Тулы доезжайте и оттуда позвоните мне, я вам, говорит, дальнейшие указания, как проехать, дам. Слово за слово, так наш доктор до Мценска и добрался, посмотрел старушку, нашел инфаркт, сделал назначения и, не выпив даже чаю, отбыл. Обратно ехал уже ночью, решил срезать и после алексинского моста заплутал в чистом поле. Батарейка телефона села, машина забуксовала, бензин закончился, и под утро он прибыл в Колосово по пояс в снегу. Потом мы его от плеврита спасали, а это с его пристрастием к курению оказалось нешуточной задачей. Так что? – заключил Турчин. – Легко нам копеечка дается? Поди не за-ради Бога, не то что спекулянтам и Левитанам, да?

– Давайте я Шиленскому позвоню, – сказал отец Евмений.

– Святой отец, – возразил Турчин, – разве вы не понимаете, что после этого звонка вам не только ни копейки не видать от вашего благодетеля в будущем, но и уже выданное на колокол у вас отберут? Вы бы лучше молились за заблудшую овечку, и то бы больше пользы принесли.

– Не даст Шиленский, – схватился за подбородок Дубровин. – Я не видал еще ни одного богача, который бы не считал денег. А мы можем на колоколе этом сэкономить как-то?

– И что? А потом остаток стибрить в пользу утопающих? А вы саму королеву спросили, хочет она выздоравливать или ей и так прекрасно и чем скорей откинется, тем лучше?

– Не смей так говорить о живом человеке!.. – рявкнул Дубровин и, увидев, что Турчин стушевался, добавил: – Не знаю я, братцы-кролики, что делать, решительно не знаю…

– Да, загвоздка какая… – вздохнул отец Евмений.

– Никаких трудностей, – воскликнул Турчин, – утешайте себя тем, что, когда будет звонить ваш колокол, вы будете знать, по ком он звонит. Я тоже не железный, знаете ли. Я, может, даже влюблен в нашу барышню…

Дубровин и священник подняли глаза на анархиста.

– А что тут удивительного? Я не скопец. И не чужд человеческого. Я имел счастье плавать с ней недавно на лодке слушать иволгу. И меня очень тронуло общение с этим существом…

Дубровин молчал, подняв брови. Отец Евмений, сообразив что-то, потупился и защелкал четками. Наконец Дубровин произнес:

– И при этом ты против того, чтобы она выжила?

– Нет, Владимир Семенович. Я не против. Я очень даже за. Но сделать это она должна не за чужой счет.

– Отец Евмений, вразумите его, – взмолился Дубровин.

– Да, батюшка, сделайте милость. На вас благодать, дайте моему разуму каплю, чтобы и я тоже понял, почему мы ради одного человека должны лишать сотни детей и весьегожцев квалифицированного медицинского обслуживания?

– Благодать здесь ни при чем, Яков Борисович, – сказал священник. – И без нее понятно, что сердце ваше полно любви и болит этой любовью за Екатерину. Поступать здесь следует по чести, и вы правы в том, что стоите на этом.

Турчин налил себе стакан воды и стал медленно пить.

– Я поехал к Шиленскому, – сказал Дубровин, встал и вышел в сени, но оглянулся на Турчина и, прежде чем хлопнуть дверью, погрозил ему кулаком: – Чтоб ты был здоров, Яша, бисов сын!

XXXVII

На другой день Ирина Владимировна явилась в больницу с угощениями, оставшимися от празднования дня рождения супруга. В столовой терапевтического отделения сдвинули столы и заставили их тарелками с кулебяками, пирожными, салатами, яблоками, картошкой, вялой сливой, поставили банки с охапками астр и георгинов, выставили батарею дешевого коньяка.

Коренастая санитарка Лариса Мелентьевна, потряхивая свежей завивкой, раскладывала вилки, нарезала хлеб. Турчин знал, что она не слишком нуждается в нищенской зарплате, поскольку муж ее, дальнобойщик, прилично зарабатывал и даже регулярно вывозил жену с младшими детьми в Турцию и Египет. Он приглядывал за ней, чтобы убедиться в чистоте ее намерений, поскольку, например, относительно заведующей санблоком – худющей циничной Алевтины («Хорошо работаем: прошла неделя – ни одного жмурика…» – в таком духе она докладывала диспозицию в реанимации) – ему многое было ясно: отец ее держал борова, которому она ведрами таскала столовские объедки.

За застольем присматривала Надежда Петровна, старшая медсестра, строгая, с волевым лицом и тонкими губами, оплот обоих докторов, устранявшая все трения с районным начальством и содержавшая в безупречности больничную картотеку, которую вела в разработанной Турчиным клиентской базе данных. Дубровин ее побаивался, и побаивался с удовольствием, потому что она охотно разделяла с ним ответственность, считая работу его и Турчина служением и великим благом, посетившим Весьегожск и его жителей.

Когда зашли Соломин с Катей, Алевтина была уже навеселе. Стыдясь отца Евмения, она прикрывала ладонью щербатый рот и шепотом рассказывала Ирине Владимировне, как голубь полчаса топтал голубку на подоконнике, потешая больных. Ирина Владимировна хохотнула и, махнув рукой, продекламировала: «Наталья Павловна сначала его внимательно читала, но скоро как-то развлеклась перед окном возникшей дракой козла с дворовою собакой и ею тихо занялась». Закончив, она подняла подбородок и оглядела всех присутствовавших за столом.

– Ой, Ириш, как же я тебе завидую, – воскликнула Лариса Мелентьевна. – Мыслимо ли, столько стихов знать!..

Несколько раздраженный застольем Турчин, превозмогая брезгливость, опрокинул рюмку и почувствовал облегчение. Вдруг спросил грозно:

– Пироги по палатам разнесли?

– А то как же, всех попотчевала – и пирогами, и тортом, и балычком, – кивнула Ирина Владимировна.

Катя повертела в руках стакан с коньяком, дотянулась до бутылки и удвоила порцию.

Застолье приближалось к той кондиции, когда должны были последовать народные песни. Их страшно боялся Соломин, у которого кустарные песнопения вызывали приступы ярости и стыда за исполнителей. Он явился сюда, чтобы повидать Дубровина, который только что пришел и, приняв от Алевтины рюмку, опрокинул разом и протянул, чтобы наполнить снова, но теперь уже первым делом чокнулся с Катей.

Старый доктор казался растерянным. После третьей он оживился и протер очки лоскутиком замши, поданным Надеждой Петровной. Она всегда носила что-то в кармане халата специально для доктора, чья рассеянность не позволяла иметь под рукой ничего, кроме курительной трубки. Оглядев собрание, он привлек к себе внимание и, всплеснув руками, сказал:

– Верите ли, братцы-кролики, какие новости Шиленский сообщает. Оказывается, у нас в области объявились робингуды. Представьте себе, некая шайка заходит в банк, грабит его без жертв, садится в машину и, когда улепетывает, выбрасывает часть добычи на дорогу. И не всё сразу, а потешаясь – частями, понемножку, так что можно отследить, где они мчались, а местным жителям достается вполне поровну. Весь ограбленный городок с ума сходит – бросаются не в погоню, а пятисотенные собирать… И потом еще гуляют неделю, славословят грабителей и превозносят ратные их подвиги. Началось всё с Козельска, затем два ограбления в Сухиничах, потом настал черед Малоярославца, Жукова, Девятерикова, и пошло-поехало… Даргомыжск! Панфилово! Юферово! Талалаевск! Раздолье! Шиленский говорит, губернатор уже два раза призывал главного оперуполномоченного. И ведь подумать только! Они не столько грабят, сколько глумятся. Поговаривают, частные лавочки по всему югу области позакрывались. Все держатели касс – и строители, и фермеры – свезли наличность в столичные банки, а сами не кажут носа в конторы вторую неделю. А государственные кассы больше уж никто и не стережет, а если стража на месте, то ждет не дождется, когда освободители нагрянут и поделятся с неимущими. Шиленский, торжествуя, передавал слова нашего главного волостного правоохранителя, которыми он воспользовался при докладе губернатору: «Грабежи сопровождаются народным воодушевлением, покрывательством и всеобщей заинтересованностью в безнаказанности преступников, коих кое-где почитают за героев…»

– А Шиленскому-то чего торжествовать? – пожал плечами Турчин. – Когда полыхнет, у него первого амбары займутся. У нас всегда героизировали криминал. Оно и немудрено в стране, где половина народонаселения вечно подвергается экзекуции, а вторая от нее пока что дух переводит.

– Согласен, – тихо сказал Соломин. – Только в нашей стране могла иметь успех кинокомедия об уголовниках.

– Это какая же? – спросила робко Алевтина.

– «Джентльмены удачи», – ответил за Соломина Турчин. – Шестьдесят пять миллионов зрителей смеялись над фразой «Кто ж его посадит?! Он же памятник!».

– А «Девчата»? – спросила Ирина Владимировна. – Там ведь все на лесоповале работа́ют!

Сообщение о банде робингудов вызвало всеобщее оживление. Оказалось, каждый уже что-то слышал об этом, но не доверял слухам, а теперь, услыхав от доктора, все убедились в их справедливости. Выяснилось, что племянник подруги Надежды Петровны в Щурове на подобранные после грабежа грибзаготконторы деньги купил себе мотороллер. Гул голосов усилился, и Соломин заметил в нем нотки ликования. Теперь раздражение его стало еще сильнее, потому что гвалт застолья и всеобщая озадаченность необычайными событиями, напоминавшими карикатуру народного восстания, мешали ему потихоньку прокрасться к Дубровину, чтобы осведомиться о деньгах. Он откинулся назад и громко, с вызовом спросил:

– Что ж, товарищ Турчин, а не присоединиться ли вам к этой шайке? Дабы возглавить бунт и использовать наконец энергию масс, кристаллизовать ее или канализировать, как вам больше нравится? Ведь не о том ли вы мечтали на деле, развивая замысловатые ваши теории? Не пора ли раззудить плечо, Яков Борисович?

– Я подумаю, – отвечал Турчин, внимательно вглядевшись в Соломина. – Но, кажется, умельцы эти и без меня управятся.

Ирина Владимировна стала разливать коньяк себе и Алевтине, и Катя протянула свой стакан.

– Как знать, как знать, – возразил Соломин. – Я бы на вашем месте не упускал шанса. Помяните большевиков! Успех Ульянова состоял в решительности захвата власти, когда на это у него не имелось ни сил, ни ума, да и дерзости едва хватило. Но ведь хватило же! Созывайте своих анархических соратников, пускай докажут готовность к делу. Уверен, через неделю народные массы вынесут вас на пьедестал и…

– Да что ж вы радуетесь, Соломин? Случись такое, вам уж более никто не даст писать картинки. Кончится ваш Левитан одним махом.

– Как знать! Искусство ближе к вечности, чем что-либо.

– Опять слова… Когда петуха вам пустят и по миру отправят, вам не до умствований станет.

Что значит «опять»? Готов доказать. Смотрите. Умершего человека нельзя сфотографировать. Но его можно нарисовать по памяти или воскресить словами. А это как раз и значит, что, позволяя языку искусства говорить собой, вы причащаетесь вечности. Так что Левитан не кончится… Тем более, чем мы с вами отличаемся по существу? Я верю, что мироздание изменится, если человеческое существо проникнет сквозь точку озарения, сквозь пейзаж в неживую материю, которая, будучи оплодотворена творческим усилием, благодарно отзовется, и Творение станет более полным. Вы же верите, что мироздание способно к совершенству путем самосовершенствования индивидов, благодаря чему должна будет возникнуть самоорганизующаяся анархия. Одинаково безумные идеи!

– Опять вы бредите, – поморщился Турчин и отвернулся от Соломина. – А что, Владимир Семеныч, – обратился он к Дубровину, – много ли бунтовщики украли?

– Не знаю… Шиленский урон не называл. Только сказал еще, что последние два раза робингуды использовали машину, выкрашенную в точности как инкассаторский автомобиль…

Все снова загалдели. Соломин встал, подошел к Дубровину и шепнул ему на ухо:

– Прости, Владимир Семеныч, можно тебя на минуточку?

Дубровин, понурив голову, пошел за Соломиным, который провел его через коридор к окну.

– Дело совсем худо, – сказал мрачно Соломин, глядя сквозь стекло на почти голые ветки. – Она теперь еще и сопьется, сам видишь. Ты говорил с Натальей?

– Говорил. Отказала. Я еще кое с кем говорил о твоем деле… Туго пока. Никто с деньгами расставаться не хочет, а богатые особенно.

– Да я отдам! – вскричал Соломин. – У меня деньги вложены, их нельзя вынимать еще год, иначе я все проценты потеряю. Но отдам непременно, клянусь честью…

– Почему ты не хочешь сам у сестры спросить?

– Да чего уж теперь… – задумался Соломин. – Она ведь отказала. Ты хочешь, чтобы я еще раз унизился?

– Я считаю, что твое дело семейное и решаться должно полюбовно. Впрочем, я попробую еще у кое-кого спросить.

– У Шиленского?

– Шиленский отказал уже. Даже слушать не стал… Кажется, его робингуды сильно беспокоят…

– Что же делать? Что же делать?.. – постукивая кулаком по подоконнику, произнес Соломин.

– Петя, милый… – сказал Дубровин, беря его за локоть и краснея. – Прости меня за прямоту, но послушай старика… Прошу тебя, давай найдем в Москве лечебницу, мы постараемся, а?..

– Как же ты не понимаешь, что здесь ничуть не дешевле, а наверняка и дороже, и кругом сплошные шарлатаны, а не наркологи? Здесь лечиться исключено!

– Но… почему бы тебе все-таки не плюнуть на проценты?

– Как можно совсем остаться без денег? Ты же сам знаешь: планируешь дело на одну сумму, а выходит вдвое дороже…

«Это правда…» – подумал Дубровин. Он вспомнил разговор с Натальей Андреевной, пригрозившей лишить больницу довольствия и накричавшей на него за то, что посмел потворствовать ее брату. Он втянул голову в плечи и сказал скрепя сердце:

– Мужайся, Петя. Мне ли тебе объяснять, что есть ситуации, в которых помощи ждать не от кого… даже от Бога.

– Не от кого… не от кого… – повторил Соломин, погружаясь в напряженное размышление.

Дубровин, тяжело вздыхая, выбил трубку и в смятении вернулся в столовую, где немедленно выпил еще коньяку.

«Деньги… деньги… снова проклятые деньги, – думал Соломин, возвращаясь в столовую, где раскрасневшаяся от выпивки Катя стояла у окна и, прикусив губу, что-то искала в мобильном телефоне. – Опять спасение в деньгах…»

Соломин механически налил себе коньяк, глотнул и задохнулся им, закашлялся. Беря салфетку и вытирая рот и подбородок, он думал: «Дом продать? В землянку съехать? Полярники жили в брезентовых лачугах, печки работали на солярке, снаружи минус пятьдесят, буря… И я проживу…» Надежда Петровна протянула ему тарелку с салатом и пирожком, Алевтина попросила передать корзинку с хлебом, но он не ответил и продолжал думать, как проведет зиму на берегу, сожалел о том, что красками на морозе не попишешь, а как было бы прекрасно писать с середины реки – с недоступной раньше точки… «Я-то проживу, – заключил он. – А как же Катя?..»

За столом снова зашла речь о робингудах, и Соломина вдруг как ударило: этой зимой, когда вторую неделю стояли морозы, он проезжал через Весьегожск и у магазина, у подвального окошка, из которого била струя пара, увидел двух греющихся молодых бичей. Один, опухший, краснорожий, был без шапки и варежек. Соломин подивился беспечности бича, развернул машину и, остановившись, вышел, чтобы отдать ему свою шапку и перчатки. Он разговорился с бичами и, слово за слово, начал их ругать: умолял бросить пить и взяться за ум.

– Да чего уж, – вдруг, улыбаясь, ответил бич в новой шапке, глотнув из горла и передавая бутылку приятелю. – Скоро народ залютует, недолго мучиться осталось. – При этом он шевельнулся и приоткрыл полу, из-под которой вороньим крылом коротко блеснул ствол обреза.

Тогда Соломин поразился этим словам, какой-то их близостью и в то же время противоположностью Турчину, Чаусову, тому миру, в котором он видел себя… Это круглолицее беззаботное существо, хлеставшее водку на жутком морозе в облаке пара, показалось ему соприродным тому времени, в котором он пытался себя понять, как если бы это был не человек, а гений места, некий дух-хранитель ландшафта, куда Соломин пытался проникнуть умом и душою… Простота и добродушие, с которыми спитой, с лицом-подушкой парень, гроза бездомных собак, почитавший собачатину за деликатес, отнесся к своей и мировой судьбине, поразили Соломина. Но он никак не мог понять: почему это человеческое существо тронуло его в самое сердце, опрокинув неколебимые в понимании его – Соломина, Турчина, Чаусова, даже милейшего Дубровина ценности.

Теперь он снова вспомнил эти слова: «Скоро народ залютует…» Поразительно! Недели две назад, выйдя из леса с лукошком, он остановился на шоссе у знака второстепенной дороги, указывавшего съезд на лесопилку, и увидел оцинкованный крашеный лист, который весь был изрешечен картечью и просвечивал небом, как сито. Охотники никогда, хоть и в безлюдье, не стали бы баловаться, охотники – народ серьезный. Значит… не тот ли это бич, который где-то, если жив, ходит в его шапке…

«Бунт… Деньги… Бежать… – думал он сейчас, снова глотая коньяк и зачем-то вытаскивая из кармана перочинный нож. – Катя…» И ему вдруг стало легче. Будоражащий, полубезумный страх перед неким бунтом обезболил его навязчивую мысль о бегстве с Катей за границу, будто вся ее болезнь коренится в России; заместил его стремление спрятать ее ото всех – от болезни, от Калинина, от беды, куда-то подальше, в некое отсутствующее будущее. Еще час назад ему казалось, что он прекрасно сознает свое положение и всё упирается только в деньги. Он, словно снова став маленьким мальчиком, требовал у сестры игрушку и не понимал, почему она считает ее опасной. В детстве сестра была с ним строга и не раз запирала в уборной до прихода родителей. Соломин не воспринимал ее иначе, как источник угрозы. Наталья тоже не оставалась в долгу и видела в своем братце извечную помеху всему разумному. Стойкий рефлекс, выработанный обоими тридцать лет назад, отравлял их отношения. С возрастом неприязнь оказалась затерта дежурной теплотой, особенно после смерти родителей, но тем ужасней были ссоры, тем острее обида.

После разговора с доктором Соломин вдруг понял, что никакая Германия никого не спасет. Ни его, ни тем более Катю. И его нежелание вдуматься в свое положение говорит о том, что никакого будущего у него нет. Сейчас он предпочитал лгать себе и не думать о том, что рушится его иллюзия счастливой и полной смысла жизни, к которой он стремился, ради которой унижался и терпел, отказывал себе в насущном и переступал через нравственные барьеры. Бросить Катю? К этому он был не готов, тем более не понимал, каким образом это устроить: в хоспис ее не сдашь. Недавно он ездил в Москву за деньгами – на текущем счете оказалось раза в три меньше, чем он себе представлял. Этого он тоже не мог осознать, хотя некогда планировал траты, рассчитывая только на себя… От попыток понять, куда были спущены деньги, у него болела голова, и он, морщась, гнал эти мысли прочь. Теперь он предпочитал пребывать в плену ложного убеждения, что Катя поправится на сестрины деньги и ее жизнь составит его счастье… «Бунт… Деньги… Ганновер. Мангейм. Тюрингер. Где-то там… Альпы посмотрим. В горах красиво. В горах всё отстоится. Я буду рисовать…» Перспектива остаться совсем без денег, с одной лишь страстью к покидающей его и засасывающей, будто воронка, Кате, без возможности посвятить себя поиску сакральных точек приводила его в ужас.

Прибрали со стола и стали разливать чай из оглушительно шумящего электрического самовара. Разговор давно разладился, и Соломину стало обидно, что ничего не удалось решить о робингудах, словно они должны были его спасти. Турчин мрачно поглядывал на Катю, которая отошла к окну ответить на тренькнувшие эсэмэски. Алевтина, особенно возбужденная разговором о грабежах, сложила руки на груди, откинулась на стуле и, набрав в грудь воздуха, затянула своим резким сильным голосом: «Слышь, братишка, вишь за лесом могила? Иль помрем, иль повиснем, раз мать нас родила…»

Отец Евмений внимательно слушал говорившего ему что-то вполголоса Дубровина и время от времени, качая головой, покряхтывал. Отечная старуха заглянула в приоткрытую дверь и позвала Надежду Петровну к лежачему больному.

«Я люблю вас. Не пейте много», – прочла Катя в последней эсэм-эске. Она посмотрела на Турчина из-под челки, улыбнулась одними уголками губ и достала сигарету, которую долго не могла прикурить плясавшей в руке зажигалкой. «Дурачок какой, – подумала Катя. – Милый дурачок. У него мужественный торс. Настоящий Аполлон, но ребенок».

Вчера вечером Катя вдруг затосковала, припадок черноты свалился на нее, и, потеряв покой, она рванулась к Калинину. Там с ним вместе распробовала новую партию зелья. Таможеннику поставки шли от знакомых, заведовавших конфискатом, всегда очень чистые: он не был настоящим дилером, просто любил красиво откинуться, а заодно и удружить приятелям. После вмазки они поехали в Высокое, где угощались с хозяином и его женой. Вернулась под утро. Соломин не спал. Он ни о чем ее не спросил, а когда проснулась, накормил завтраком и позвал с собой в больницу. И вот она здесь, уже пьяна. Вчерашнее веселье еще не освободило ее тело. Легкость и возбуждение от обилия красивых, шикарных вещей, мебели и богатого общества, в котором ее принимали по-свойски, еще наполняли ее грудь. Жена Шиленского увела ее примерять платья, блузки, юбки, драгоценности… Они обе скакали полуголые перед зеркалом, и Катя радовалась сначала с грустью, потом со злостью, вдруг поняв, что вот эта козочка – ее ровесница, жена миллионера – полна будущего, выстроенного ее могущественным мужем, в то время как Катя ощущает себя старухой, брошенной в вонючую пропасть, полную разложившихся трупов и отбросов. Сейчас она смотрела на Соломина, и беспощадное чувство поднималось у нее в груди. Она вспоминала, как Калинин с Шиленским, играя в шашки, раскурили в кальяне терьяк, пустили по кругу и как после этого ей стало отчаянно хорошо; что-что, а она давно умела ценить каждую минуту беззаботной легкости. Раньше она колебалась, и порой ей казалось, что Соломин прав: ее порочность греховна; но теперь знала: пусть лучше она сгорит в огне порока, но не даст тьме поглотить себя.

Она снова посмотрела на Соломина и мысленно попросила у него прощения. И вдруг вспомнила, как учительница говорила о пещере, где можно исцелиться от чего угодно. Может, попробовать? Она хотела позвать учительницу, сказать, что готова, и поскорей, прямо сейчас, пока не стемнело, пока не передумала… Но Ирина Владимировна о чем-то говорила со старшей медсестрой, и Катя стала смотреть на улицу. У перекрестка остановилась машина, она узнала джип Калинина. Вспомнила вчерашние развлечения и послала ему эсэм-эску: «Сегодня дома?» Ответ пришел тут же: «Завтра. После семи. Высокое». Она прочитала, припомнила, что Шиленский просил Калинина привезти партию особенно чистого марафета, и сейчас, наверное, Калинин отправился за товаром. «Скорей бы уж дожить до завтра, – подумала Катя, – подохнуть проще…» Она посмотрела на Соломина и снова подумала о пещере, но желание поскорей найти ее затмилось другим, более острым, – завтра развлечься в Высоком…

Пришла еще эсэмэска. «Когда я увижу вас?» – это от Турчина. Он держал мобильный под столом и тщательно избегал смотреть на нее. «Очень надо?» – «Да. Завтра в шесть у пристани». – «Ваша взяла», – ответила Катя.

Турчин наклонился к запьяневшему Дубровину и тихо спросил:

– Прости, Владимир Семеныч, добыл ты Соломину денег?

– Куда там! Шиленский даже слушать не стал. А Наталья Андреевна пришла в неистовство. Такое кричала… стыдно повторять. Обвиняет во всем Катерину, желает ей смерти. Брата своего единокровного не любит. Как люди живут? Ведь вместе росли! Одна семья! Хотя бы в память о родителях смилостивилась. Эх!..

– Каин Авеля тоже не жаловал.

– А?.. Каин, ты сказал? Не жаловал? Не то слово, – закивал Дубровин и обратился к отцу Евмению: – А скажите, батюшка, что же это мы живем не по-братски? И существуем-то мы вяло, скупо, мельтешим и мельчим, нет душевной широты в нас… Единственное, на что сил хватает, – на ненависть… Я человек, далекий от мистики, вы меня знаете, но с возрастом всё чаще задумываюсь о роке. Проклятие царит над нашей страной, будто ангел-хранитель ее оставил и обратно своим присутствием освятить не желает. У нас теперь совсем людей нет кругом. Вокруг Сибирь одна. Люди в нехватке. И Бога нету. А каково детям без отца-то? Наедине с климатом, непригодным для жизни?

Отец Евмений повесил голову и задумался, краснея, будто это он лично виноват был в том, о чем говорил Дубровин.

Соломин смотрел на Катю, с ногами забравшуюся на подоконник и что-то набиравшую на мобильном телефоне, а перед глазами его стояло свекольное лицо того молодого бича с обрезом. Его добродушно-глуповатое выражение вызывало доверие и жалость. Заплывшие веки, почти совсем без ресниц, часто-часто моргали и жмурились.

«Завтра в 18:00 у пристани. Есть разговор. О Германии», – Турчин проверил, не опечатался ли где, и нажал «отправить».

Катя ответила на эсэмэску жены Шиленского, которая написала, что муж ей утром подарил английского гнедого скакуна и седло дорогой кожи, украшенное стразами: «Стразы?! Завидую! Дашь прокатиться?» После этого пришла эсэмэска от Турчина, и она вспомнила, что Соломин что-то говорил ей о Германии, будто они вместе поедут туда зачем-то… Катя поморщилась и выбрала «удалить».

XXXVIII

Соломин достал мобильный и набрал: «Пойдем домой»; Катя прочитала, посмотрела на его злое лицо и снова уставилась в окно.

Соломину вдруг самому пришла эсэмэска: «Веселей, художник! Где же ваши кисти?» Петр Андреевич посмотрел на Турчина, и его замутило, кровь прилила к лицу, и захотелось обрушить на молодого доктора рукомойник – оторвать сейчас от стены и расколоть глыбу фаянса о голову этого надменного наглеца. «Издевайся, издевайся…» – подумал Соломин, сжимая кулаки.

Турчин вышел в коридор, и Соломину пришла еще эсэмэска: «Даже для бегства нужно мужество. What power art thou, who from below[37]».

Соломин вскочил, чтобы выбежать к нему, но дверь распахнулась и в столовую ввалился Капелкин. Всклокоченный, взволнованный, с перемазанным грязью лицом, он оглядел сидящих за столом и выдохнул:

– Допрыгался… Воды…

Турчин встал в дверях, Ирина Владимировна схватила бутылку минералки и опрокинула ее в бокал с остатками вина. Капелкин выпил и шумно задышал.

– Беда. Я виноват. Если кто спросит – я виноват, и всё тут. Христом Богом заклинаю… Так и скажите: Капелкина под нож правосудия.

– Иван Ильич, – взял его за плечи пьяненький Дубровин, – прошу тебя, скажи, что случилось?

– Семеныч, трезвей давай, собирайся, – сипел Капелкин. – Ты, Борисыч, давай, дуй в милицию, пусть в МЧС звонят, в Калугу, куда хочешь, скажи, водолазов надо и страховку высотную…

– Иван! – крикнула Ирина Владимировна. – Что случилось-то?!

– Королев, Коваленко, Евсюхин записались у меня по грибы за Яворово. Всё им дал: карту, компас, проверил спички, сапоги, как азимут выставлять, инструкция у меня специальная есть перед дальним выходом… всё как всегда… Отпустил. Прибегает в обед Коваленко, орет благим матом: «Миха с Петюней нашли над Оленушкой дыру, полезли и провалились». А что оказалось? Нашли пещеру. Нащепили лучин, и фонарик у них был. Разведать решили. Лезут. Скоро воду нашли, но не тут-то было. Наших разведчиков голыми руками не возьмешь. Разулись и портки закатали. Тут Коваленко струхнул и обратно вылез. Ждал их часа два, вернулся домой… Я к вам, упал вот… – Капелкин стал счищать с запястий грязь, Алевтина сунула ему салфетки.

– Так, – сказал Турчин, – я в милицию, ты, Иван Ильич, бери фонари… Соломин, есть фонарь у вас?.. Веревки берите… Я к вам МЧС выведу.

– Куда приведешь? Пещеру-то кто покажет?

– Коваленко приведет… Где он? А я обратно тогда сразу…

– В школе Коваленко, послал его мыться, греться…

– Оставьте ребенка в покое, – вдруг сказала Ирина Владимировна, – он и так намотался. Я покажу. Это Настасьина пещера. Знаю где.

– Откуда? – вскричал Дубровин, сидевший, сокрушенно обхватив голову руками.

– Некогда сейчас, Владимир Семеныч, – сказала учительница, – под Макарово одна дыра отродясь была. Иван Ильич, иди с Богом, торопись…

Турчин помчался в отделение, оттуда милицейский газик отправился вслед за машиной Соломина, в которой сидели Дубровин, Катя, отец Евмений и Ирина Владимировна, которая показывала дорогу. Яворово проехали в сумерках. Учительница направила Соломина через поле, мимо развалин церкви, затем потянулись еще квадраты полей и перелески; время от времени раскисшие колеи, блестевшие от садившегося солнца, разбегались в разные стороны, но Ирина Владимировна уверенно указывала дорогу. Она поднимала палец к виску и, подумав, говорила: «Так, от Холостого поля вниз до Лысой горки, миновать Митину рощу и дальше понемногу на Макаровский перекат…» Наконец остановились, учительница велела всем оставаться в машинах, а сама прошлась вдоль леса, погружавшегося вслед за склоном далеко вниз. Видимо, что-то разглядела в деревьях и, махнув рукой, стала спускаться…

Теперь они шли по лесу, по распадку, около версты. С края леса поднялась туча оглушительных галок. Склон набирал крутизну. Осенний воздух леденел вокруг, опавшие листья скользили под ногами. Голоса раздавались далеко и звонко. Отец Евмений подоткнул рясу и передвигался с необычайной проворностью. Соломин держал Дубровина под руку, Катя легко пробиралась вслед за учительницей. Спуск показался Соломину бесконечным. В лесу было темно, дна русла, сколько ни вглядывайся, – не разглядеть. Дубровин устал и, цепляясь за стволы деревьев, то и дело останавливался передохнуть. И только когда вверху почти не осталось неба, внизу замигал огонь и послышались голоса.

Вокруг костра переминались двое мальчишек, голышом; на протянутой ветке они держали над огнем дымящуюся мокрую одежду. Увидев взрослых, заплакали. Трусы скользнули в костер, и белобрысый мальчишка голой рукой вырвал их из огня вместе с углями.

Капелкин сел на корточки, притянул к себе детей, не желавших отпустить ветку с одеждой. Лицо его стало мокрым от слез, он улыбался и бормотал: «Вот я вас, окаянных… Вот я вас… Как бы я родителям вашим отчитался?..» Капелкин снял куртку, закутал одного, на другого натянул свой свитер Турчин. Пацаны, стуча зубами, собрали рюкзак, отдали милиционеру. Турчин и Капелкин посадили детей на закорки и стали карабкаться вверх. Дубровин сел у костра и вытянул ноги, чтобы передохнуть. Ирина Владимировна отошла в сторонку и куда-то исчезла.

Катя постояла у костра, в который Соломин со священником подбрасывали ветки, потом сделала несколько шагов и оглянулась. В темноте горячо трещал костер. Где-то над головой громыхала и скрипела вспугнутая сойка. Далеко щелкнул выстрел, и отзвук его прошел вверху раскатисто и резко. Соломин вскинул голову. Здесь, в узком глубоком ущелье, доверху заросшем буреломом, охватывало ощущение полной отъединенности от остального мира; казалось, всё, что здесь может произойти, никогда не станет достоянием яви… В лесу уже пахло зимой, и, уловив этот льдистый вкус в воздухе, Соломин поежился, потому что от этого вокруг стало еще неуютней, глуше и нелюдимей. Он подбросил веток в костер и посмотрел на Катю, чье лицо при отсвете пламени казалось еще прекрасней и нереальней.

– Катюх, – послышался откуда-то голос Ирины Владимировны. – Сюда иди! Сюда, скорей… Только осторожно, не провались. Шагай сюда на мягких лапах. Вот она, родимая.

– Кто? – спросила Катя, идя от костра на голос учительницы. – Где вы?

– Сюда, тихонечко ступай, сюда, чуть бочком повернись, бочком, круто здесь. Вот она, в точности здесь, вот и ступени тут вырублены. Сюда петлями дорога раньше спускалась, камень тут добывали. А над урезом поверху и напрямки шла тяга рельсовая, тачки с камнем подымали… Вот так, потихоньку, руку давай.

Катя спустилась в какую-то яму, поскользнулась, схватилась руками за склон, но Ирина Владимировна удержала ее, и вместе по твердому склону они пошли легко вглубь, пока Катя не почувствовала над головой близость камня. Что-то зашаркало в темноте, Катя шарахнулась, и по лицу ее овеяло чем-то мягким и теплым.

– Нетопыри, не бойся… – произнесла Ирина Владимировна, снова крепко беря ее за руку. Катя чиркнула зажигалкой, но пламя ослепило и погасло раньше, чем она успела что-либо увидеть.

– Мне страшно, – сказала Катя.

– Чего тут страшного? – спросила Ирина Владимировна. – Тебя здесь не съедят. Наоборот, одарят. Где-то дальше часовенка была… Там полати, полки в камне выщерблены. Эх, молода я была… Здесь всё время спать охота, просыпаешься от того, что вода капает. Кап. Кап. И вроде капли стучат, но слышится грохот, будто великан идет.

– Тихо как… – прошептала Катя.

Раньше здесь камень добывали, удобно было из пещеры: готовый забой, знай только расширяй. А то, что для баб она целебная, поняли, когда случай вышел. Трех рабочих здесь завалило. Не вернулись домой. А ходов здесь прорва – многие километры и, говорю же, на ту сторону реки выбраться можно. Так вот, завалило мужиков тут. Стали искать, где завал, чтобы откопать, да найти никак не могут. Пока искали, жены здесь ночевали. А одна баба сильно убивалась, болезная была, психически и вообще – бездетная и малокровная, но больно уж муж ее любил, и она его, значит. Вот она и решила помереть здесь, у могилы мужа. Когда поиски прекратились, она отсюда не ушла, навсегда осталась. А то перед Пасхой случилось, и никто здесь долго не работал. Неделя прошла, приходят рабочие, думали, схоронят Анастасию и в забой пойдут. А ее нет нигде. Стали искать, кричали – нет как нет. Послали снова камнерезов, у них карта пещеры была. Но куда уж – там, может, десятки верст лабиринт накручивает, поминай как звали. И вдруг Настасья через несколько дней сама приходит. Еле живая, но живая – и говорит, что прошла пещерами под рекой и сейчас ее от Калачева рыбаки алексинские привезли. Так что́ ты думаешь? Настасья помирать раздумала, похорошела вся за полгода, скоро сватать ее стали, вдовушку при хозяйстве, и она пятерых детей новому мужу нарожала. С тех пор и повелось у местных, что целительна эта пещера. На мужиков не действует, а девок из гроба поднимает. Камень тут скоро бросили добывать, и стало это место как святое. Из-под берега на Оке камень добывать было легче, потому что сразу его на барки грузили и в Серпухов и Коломну сплавляли. А потом всё забылось… Худо, когда чудо забывается. О чуде память жить должна непременно…

Катя и учительница выбрались из пещеры и подошли к костру.

– А вы куда пропали? – обрадовался Соломин. – Мы вам кричали, кричали…

– Отлучались по делу… женскому… – ответила Ирина Владимировна, отряхивая подол куртки и поправляя вязаную шапочку.

Костер догорал, Дубровин всё так же сидел на бревнышке и смотрел на угли. Снизу, из темноты, где блестели лужи в ямах и мокрые камни, вылизанные течением Оленушки, поднялся отец Евмений. Увидев женщин, он улыбнулся:

– А-а-а, вернулись! Пора уж обратно…

– Вот вам и зима пришла, – Катя присела у костра и вытянула к огню руки.

– Пришла, родимая, уж саван соткала, – вздохнул Дубровин, поглядывая вверх, куда струились искры. Старый доктор сидел перед костром, широко открыв глаза, не мигая, будто внутри него огонь горел.

– Холод собачий, – сказал Соломин, – ледянистый воздух как раз сюда, в низину стекает…

– А в пещере тепло… – заметила Катя.

– Вот Христос в пещере-то и отогрелся, – сказал, улыбаясь, отец Евмений. – В пещерах всегда матушка-земля согреет, в беде не оставит. Это только в аду холодно, там совсем нет никаких чертей, которые бы грешников зажаривали. В аду вообще никого нет, кроме души неприкаянной и холода. Мне так кажется, грешному, – священник перекрестился. – В аду потому холодно, что зиму еще как-то можно терпеть, в огне же просто сгоришь, и всё тут – мука недолгая. А холод медлителен, вкрадчив… Когда всё кругом промерзает, а снега еще нет, дует ветер, тогда и воцаряется вокруг самый настоящий ад. И только снег может убелить душу…

– Вы правы, батюшка… – согласился Соломин. – Ад – это то, что вокруг, то, что мы выбираем, и самое страшное, что всё это не покинет человека и после смерти. Я бы себе желал не рая и наслаждений, а прозрачности, чистоты и покоя… Кстати, хотел спросить. Мне недавно приснилось, что я убил человека. Меня не сон смущает. Меня смущает, что я не умер во сне от стыда… Как религия к снам относится? Виновен ли человек в своих снах?

– Не виновен, – ответил священник. – Человек отвечает за поступки. А сон – это сгусток нечистоты. Старцы говорили: «Человек во сне жив только на одну десятую». Это значит, что человек на девять десятых во сне мертв и, следовательно, пребывает в средоточии нечистоты, ибо нет более нечистой вещи, чем небытие.

– Небытие стерильно, – сказала Катя.

– Тебе-то откуда знать? – спросила учительница. – Жить надо, барахтаться. Как лягушка в кувшине молока.

– А если там не молоко, а вода? – спросила Катя.

– Тогда нужно так барахтаться, чтобы вода закипела и выкипела, – сказал священник.

Помолчали. Свет от костра дрожал на лицах людей. Каждый из них хранил свою тайну. Вверху ничего не было видно, лишь огромный столб темени уходил в небо. Соломин сходил по нужде и поскорей вернулся… Вдруг снова забеспокоилась сойка, и крик ее словно придал всем силы.

– Однако же пойдемте, братцы-кролики, – сказал Дубровин. – Помогите мне подняться, что-то спину прихватило.

Наверху долго шли к машине меж черных деревьев, качавшихся тяжело на ветру, будто, вздев вверх руки, они взывали о помощи; взошедшая луна бежала за облаками. Зябли пальцы, щеки, и казалось, нет конца и края этому черному лесу, и вся земля заброшена в мрачную темень, и утро не наступит никогда…

Забрались в машину, и все повеселели. На отца Евмения этот спуск в неизвестность, к Настасьиной пещере, где обитал когда-то молчальник Иоанн, произвел большое впечатление. «Кругом места нехоженые, задичавшие за столетие, – думал он, – и люди так грустны и одиноки, слабы и малы, что жаль их беспросветно». Понемногу священник согрелся в машине, укачало его на ухабах и разморило в тепле. Он видел во сне, как летит орел, тяжело, шумно взмахивает крыльями, а в когтях несет то Соломина, то Катю. То бросает одного, чтобы подобрать другую, то снова подхватывает – и никак не может поднять обоих… Шум от крыльев превращается в ветер, и снова холодно… Как же холодно и как не хочется в ад, думает во сне отец Евмений и понимает, что это дверь автомобиля открылась и Дубровин зовет его: «Батюшка! Батюшка! Не желаете ли по рюмочке для согреву?» И когда шел священник вместе с доктором к дому, то оглянулся и заметил вдалеке одиноко горящий фонарь, раскачивавшийся на ветру. Фонарь напомнил ему костер, и он снова подумал, как тогда, у пещеры, что вот так же Христос сидел когда-то в Иудейской пустыне ночью перед огнем, грел руки, мимо катился в темноте, шурша, будто дух, шар перекати-поля, и вокруг стояла такая же холодная страшная ночь… Священник вздрогнул от вновь охватившего его душу чувства оставленности, и ему показалось, что времени не существует, что всё, что когда-либо происходило и произойдет во Вселенной, собрано в одну точку и она размещается где-то между его лопаток – точка, полная темноты и света.

Отца Евмения это чувство отпустило, только когда он уже поднимался, крестясь, на веранду старого доктора. Дубровин, отпирая дверь, зевал ужасно, а войдя, вдруг оживился, потер руки и стал собирать на стол, приговаривая: «Проклятый лес, проклятая осень, разве возможно добро в таком климате? А? Я вас, батюшка, спрашиваю… Разве можно в таком климате душе без рюмочки, разве можно ее, родимую, не призреть – не смягчить, не отогреть?»

ХXXIX

Соломин с Катей подвезли Ирину Владимировну и вернулись домой. Соломин разжег камин и устроился возле него с литровой бутылкой виски. Катя вышла из ванной в столовую, затягивая поясок халата. Он оглянулся и показал ей бутылку:

– Будешь?

– Давай, – сказала Катя и, устроившись рядом на мохнатом ковре, приняла из его рук стакан.

Себе Соломин налил до краев и сосредоточенно выпил залпом. Катя посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала. Соломин налил еще и выпил.

– Чего творишь? – спросила Катя.

– Ты же не даешь мне своего зелья, так я решил, что пить буду, чтобы спиться, – сказал Соломин, уже затяжелев от хмеля.

– Солнце мое, ты же не умеешь пить!..

– Кто тебе сказал? Я научусь, – Соломин стал снова наполнять стакан.

– Хорош, дядя!.. – прикрикнула на него Катя. – Натяни вожжи!

– Тпр-ру-у… – пьяно засмеялся Соломин и потянул невидимые вожжи, держа в руке стакан.

В окно кто-то постучал, и раздался заглушенный стеклом крик Ирины Владимировны: «Молодежь, не спите?»

Катя впустила учительницу.

– А мне не спится что-то, – сказала та, разуваясь у порога, – решила вас настигнуть. Может, посидим, согреемся?

– Да тут один уже согрелся, – сказала Катя, кивнув на камин.

Ирина Владимировна оглядела комнату и взглянула на повесившего голову Соломина.

– Что ж закручинился, казак? – спросила она, заметив ополовиненную бутылку.

И тут к горлу Соломина подступила судорога. Он поставил стакан на пол и, сдерживая рвотный позыв, попытался встать.

– А-а-а-а, – застонал он. – А-а-а-а…

Попробовал удержаться и схватился за горло, но тошнота разрывала ему грудь и голову, и второй рукой он зажал себе рот.

«Господи, даже напиться не могу, – подумал он с испугом. – Какой позор…» Он боялся пошевелиться, чтобы не стошнило на ковер, но ему становилось всё хуже, правая рука его судорожно шарила по ковру в поисках стакана. Он заметил, что у Кати выражение гадливости сменилось озабоченностью и она куда-то исчезла.

«Как же совестно, как смешно, – думал он, чувствуя, как холодеет от дурноты лицо. – Стыд и срам! Куда ж я… не зная броду…»

Катя возникла с тазиком и подставила ему под подбородок; он не решался отнять руку, ему было стыдно, но вот блеснула кружка, и он сделал глоток, чтобы тут же опорожниться в тазик, однако легче не стало… Вот вода пролилась за шиворот и потекла под рубашкой, он снова глотнул из кружки и снова разрядился, но уже мимо, на ковер; вот Катя потянула за руку и помогла встать, чтобы отвести в ванную, и там ноги его подкосились, и он, опустившись на колени, прижался щекой к холодному борту ванны.

– Пей, пей, герой, – говорила Катя. – Ничего, бывает, попьешь водички, прополощешься, как рукой снимет. Пей, пока в кровь не вошло…

– Всё хорошо… – сказал Соломин, размазывая губы по эмали. – Уйди. Прошу. Мне стыдно.

– Что мне, всю ночь над тобой стоять? Пей, глотай. – Она открыла кран с холодной водой.

– Не волнуйся, милая, – Ирина Владимировна присела на край ванны и погладила Соломина по голове. – С кем не бывает, это даже хорошо, что такой нежный. Мой бы так! Не дождешься от моего космонавта прояснения. Сколько бы ни выпил, всё как в бездну, безвозвратно. Давай-ка лучше пойдем отсюда, не будем мешать, дело это интимное; а мы лучше поговорим с тобой.

– Не стану я говорить, – сказала Катя, выходя из ванной и прислушиваясь к стонам Соломина. – Не время.

Наконец шум воды в ванной стал перемежаться жуткими звуками: Соломина выворачивало наизнанку, и он стонал от слабости.

Когда всё закончилось, Соломин стал мыть ванну.

«Что ж теперь мне делать? – думал он. – Позорище какое, как я был гадок и мерзок. Спрятаться, с глаз долой… Впрочем, надо держать удар…»

Он умылся, почистил зубы, посмотрел в зеркало и, радуясь чувству легкости, вышел из ванной.

– Простите великодушно, немного не рассчитал, – произнес и осекся. В гостиной никого не было, а на галерее был зажжен свет, и за стеклом в плетеных креслах сидели Катя и учительница. – А вот и я, – сказал он, выходя на галерею; ему стало больно, когда он заметил, что Катя не глядит на него и выражение ее лица исполнено беспощадного равнодушия. – Что-то мне как-то вдруг нехорошо сделалось, наверное, отравился чем-нибудь в обед…

– Оклемался? – сказала приветливо Ирина Владимировна. – А мы тут полуночничаем.

– Спать пора, – сказала Катя.

– Всё, всё, всё, – подхватилась Ирина Владимировна. – Ухожу, ухожу…

Проводив учительницу, Катя налила себе виски и, выпив залпом, понемногу разговорилась с Соломиным. Здесь, на защищенной от ветра галерее, горел и грел раскаленный газовый зонтик; высокая луна, отчетливо пробивавшаяся из-за облаков, мертвенно освещала черный сад внизу, далекие холмы за ним, и у самого горизонта, где уже виднелось чистое небо с перистыми засеребренными облаками, блестел стальной изгиб реки. На галерее были расставлены на полу эскизы, которые сейчас своей яркостью, летними цветами и просторами согревали взгляд. Катя стала рассматривать их, и Соломин следил за ней, пытаясь по тому, как долго она останавливалась на той или иной картине, догадаться о ее впечатлении.

– Тебе что-то нравится? – спросил он.

– Вот пруд этот с мостиком и кувшинками ничего. Люблю кувшинки.

– Они медом пахнут, я тебе сорву непременно, – отвечал растроганный Соломин.

– Медом?

– Сладко пахнут, такие ароматные, что даже осы на них садятся, чтобы полакомиться нектаром. – Соломин замер от желания, вдруг охватившего его, когда Катя закурила и, выпустив дым, посмотрела на луну. Пряди дыма потянулись над ней, и с ними вместе поплыл лунный свет, а в потемневших глазах ее зажегся черный огонь.

Он потянулся к ней, осторожно обнял, и она не отстранилась…

Потом они лежали навзничь на циновке, под тепловым шатром, спускавшимся от докрасна разогретого газового зонтика. Катя курила, а Соломин всматривался в разгоравшийся при затяжке уголек, выхватывавший ее губы, подбородок… Несколько минут назад Катя столкнула его с себя, еле стерпев его напор, и он теперь беззвучно плакал в темноте, весь сосредоточенный на прикосновении своего плеча к ее руке, на этом крохотном лоскутике тепла. Он чувствовал, как горячи на щеках слезы, и удивлялся тому, что они текут без остановки.

– Почему мы давно не говорим друг с другом? – прошептал Соломин, облизнув соленые краешки губ. – Если бы мы говорили, то у нас обоих была бы какая-нибудь жизнь. Жизни без разговоров не возникнет… А так… Я живу один. И ты одна. Мне страшно. Очень страшно. Я изо всех сил пытаюсь выудить из мира хоть какой-то смысл. Вырвать его с боем. Ты думаешь, мне сладко жить? Если бы не красота, меня бы здесь давно уже ничто не удерживало…

Катя молчала.

– Не молчи. Прошу тебя, не молчи, умоляю…

Она сделала над собой усилие и сказала:

– Понимаешь… Мне самой страшно. Но только по-другому…

– Как?..

– Иногда мне кажется… Только не говори никому… Я мертвых вижу.

– Как это? – не сразу понял Соломин.

– Ну, не мертвых, не тела, а души умерших… Они кругом, их немного, но они появляются или ты их встречаешь где-нибудь… В лесу их можно встретить. Они прозрачные, но темные такие, как тени. Объемные тени. И у погоста их немало. Они или бродят как потерянные, или на камушке сидят. В лесу они что-то делают – ходят, ищут яму поглубже. Лягут в нее, свернутся там клубочками, а засы́пать себя сверху не могут – они же бесплотные. Лежат и ждут, когда ветер листвой засыплет, когда снег пойдет…

Соломин сокрушенно молчал.

– Это ничего, – сказал он наконец. – Я тоже однажды что-то такое видел. Какие-то, как ты говоришь, неясные тени…

– Правда?

– Ведь мне приходится подолгу всматриваться в пейзаж… Невольно станешь наблюдательным.

– Значит, ты их тоже видел? – недоверчиво спросила Катя. – А какие они? Опиши подробней. Есть на них одежда?

– На каких-то есть, а некоторые нагие ходят. Если видят, что ты их заметил, сразу в тень прячутся. А однажды я в поле с мольбертом стоял. Жарко, пить охота. Меня и разморило. Заснул прямо у мольберта. Просыпаюсь, а на мне верхом призрак нагой сидит – девушка солнечная…

– Как это – солнечная?

– Полная света. Вот такая же призрачная, прозрачная, как те, что из тени сотканы, только эта – из света. И мне так страшно стало, я как закричу – а голоса нету, кричу, и только сипота в горле… Оказывается, во рту так пересохло, что и язык повернуть нельзя…

– И что потом было?

– Ничего. Я глаза от страха закрыл, она и пропала.

– Значит, я не одна такая, – сказала Катя.

– Конечно, не одна, – продолжал фантазировать Соломин. – Я еще Левитана – прозрачного великана – видел.

– А ты, когда рисуешь, что еще видишь? Зачем вообще ты рисуешь?

– Понимаешь, – с воодушевлением сказал Соломин, – пейзажи Левитаном писались очень необычно. Его точка обзора никогда не находится на земле. Она всегда над землей, левитирует. Его уровень глаз всегда выше деревьев. Я это доказал. Думаешь, зря я здесь столько исходил вдоль и поперек, ища левитановские ракурсы? И еще. Никто не замечает, что левитановская оптика – оптика глаза, лишенного век. В Китае была такая изощренная казнь, когда человеку обрезали веки, это совсем не то, что отрезание ушей или носа. Ты присмотрись: ведь то, что пишет Левитан, нельзя увидеть простым глазом, это непременно должен быть глаз, вынесенный на открытый воздух. А еще мне нравится думать, что зрение Левитана – это зрение прозрачной пчелы, ее наливные рюмочки глаз видят всё вокруг. В детстве я смотрел как зачарованный, когда мать открывала окна и чистила стекла газетой. Весна, солнце, обнаженная земля благоухает, журчат под наледью ручьи, а бабушка, постукивая рамой, натирает газетой, – очень важно, что газетой, потому что свинец в печатной краске придает особенную хрустальную прозрачность стеклу, – и я застывал перед оконной рамой, будто пейзаж – сараи, гаражи, хоккейная коробка, железнодорожная насыпь, посадка перед ней – был бриллиантом, а рама – оправой. Причем мне неинтересно было смотреть в проем окна, без стекла, а хотелось именно через стекло, которое обретало уникальную прозрачность. Мне кажется, искусство – это взгляд на действительность именно через необыкновенно прозрачное сияющее стекло… Левитан прекрасно это понимал и пользовался искривленным полным хрусталиком, не ограниченным ве́ками. Без век, потому что стекло должно быть абсолютно прозрачным – и не иметь границ. Если ты приглядишься, как глаз смотрит, ты заметишь: непременно по краям есть затемнение, непрозрачность, и это с неизбежностью оказывает влияние на способ изобразительности художника. И когда я рисую, я воображаю себя – свои глаза – в виде прозрачных пчел: они собирают нектар зрения, летают над землей и накапливают под брюшком и на лапках свет-пыльцу, оплодотворяют зрение и приносят на холст мед видения. И однажды мне стало понятно, что и ночь соткана из прозрачности, что слепота – это ослепление светом, что мое стремление стать переполненным светом и лазурью небес и есть на самом деле желание смерти… Что смерть – ночь – она и есть такое толстое стекло, совершенно прозрачное, в нем ты застываешь и видишь всё…

– А какие они, эти пчелы? – спросила Катя.

– Их почти не видно, они заметны, только когда блеснут на солнце, когда чуть ослепят тебя бликом, – и оттого, что слепят, их толком нельзя разглядеть. То есть пчелы эти, с одной стороны, – воплощенное зрение, а с другой – частички слепоты, вот той прозрачной ночи-смерти, о которой я только что говорил.

Соломин задумался. Он был поражен, что впервые ему удалось поговорить с Катей на тему, которая его волновала.

– Но откуда вообще ты можешь знать, что это пчелы? – спросила она. – А вдруг что-то еще?

– Дело в том, что существо это приносит мне на холст зрение, как в рамку улья мед…

Катя отвернулась и закрыла глаза.

– Ты сумасшедший, – сказала она, – это тебе к доктору нужно, а не мне.

Они разошлись по спальням, а когда Соломин далеко за полдень проснулся, Катя исчезла.

XL

В одиннадцатом часу Катю разбудила эсэмэска: «Есть». Она умылась, села на велосипед и поехала к Калинину. Тренькнул домофон и впустил ее в калитку; овчарка, гавкнув для приличия, завиляла хвостом. Таможенник сидел голый в кресле перед окном от пола до потолка и неподвижно смотрел вдаль – на морщинившуюся от ветра реку. Еще был виден след от перетяжки на его локте. Резиновая трубка и футляр от шприца валялись на распластанной шкуре зебры, на которой стояли узкие ступни таможенника.

Катю особенно трясло по утрам. Часов до двух-трех она не находила себе места и готова была выть от тупой, стиравшей все чувства душевной боли. Порой она не желала просыпаться или просыпалась с испугом и сразу же начинала прислушиваться к себе, и с этого момента ее уже больше ничего, кроме собственного самочувствия, не занимало. Душевная боль, не имевшая ни причины, ни места приложения, владела ею по утрам безраздельно.

Она ухмыльнулась, заметив стеклянный, не узнающий взгляд Калинина, и быстро оглядела комнату. Взяла со стола новый шприц, сорвала обертку, вынула из штатива, стоявшего со спиртовкой на столике, пробирку, вытянула шприцем остатки бурой жижи и, подняв жгут, обмотала руку, ловко перехватив другой конец зубами…

Прошло полчаса… Катя нашла себя на полу и, приподнявшись на локтях и смеясь чему-то, подползла к Калинину. Слегка царапая его ноги ногтями, она, игриво раскачивая задом, потянулась вверх и, исполненная благодарности, встала перед ним на колени. Он очнулся от прикосновений и, увидев перед собой сладострастно искаженное лицо Кати, притянул ее голову к животу, сорвав заколку, пятерней впился в волосы…

Катя проснулась первой и еще сквозь сон почувствовала холодок. Ее охватила тоска, и захотелось к чему-то теплому, материнскому; она вспомнила о Соломине и снова почувствовала приступ безжалостности. Встала, пошарила на столе.

– Есть еще? – спросила она перевернувшегося на живот Калинина.

– Шиленскому кристаллы обещал.

– Поедем?

– Пройдемся. Башку проветрить надо… А тебе не хватит? У меня-то отпуск кончится, я и тормознусь…

– И мне недолго коротать, – отвечала Катя, натягивая джинсы. – Идем?

Они заперли калитку и пошли к реке.

«Чему быть, того не миновать… – думала Катя. – Пускай…»

Они спустились к пристани, постояли перед серенькой водичкой, разогнанной на плесе в высокую ветреную волну, на которой ванькой-встанькой раскачивался обшарпанный суриковый бакен. Пока Калинин расплачивался за стоянку и отвязывал катер, Катя видела, обернувшись, как по разбитым размокшим ступеням, вырубленным в склоне лопатой, поскальзываясь, торопливо идет Турчин.

Она вспомнила о его эсэмэске, когда Калинин со швартовым концом в руках прыгнул на нос и завел мотор, потащивший судно на стремнину малым задним ходом. Турчин остановился, пристально глядя на Катю. Она отрицательно покачала головой.

«Тварь. Твари… – подумал Турчин и закусил губу, чтобы не заплакать. – Зачем? Зачем?..»

Он вернулся в Чаусово и прошелся мимо дома Соломина, заглянул в окна, увидел, что художник стоит в мастерской перед окном, что-то тщательно поправляя кистью на холсте.

«Проклятая… Бедная… – бормотал Турчин, испытывая стыд при воспоминании о том, как злословил о Соломине из-за того, что тот искал для Кати денег. – Когда-то же веревочка совьется?»

Он снова спустился к берегу и всмотрелся в пасмурное полотно реки, под серым небом уходящей стальным отливом в излучину, за поворотом которой исчез катер Калинина.

«Всё равно надо с ней поговорить, во что бы то ни стало, – думал он. – Пусть спасет себя сама, а нет – пусть с глаз долой, не то, разлагаясь, заразит округу…»

Он не выдержал и поехал в Высокое. Вышел из машины перед воротами и замер, прислушиваясь. Через минуту услыхал шорох и жаркое сопение, и из-под ворот, с пробуксовкой, вылетели два пса, но Турчин уже захлопывал дверцу «Нивы», в которую врезалась псина, и она, встав на задние лапы, с громовым лаем заслюнявила стекло. Однако Турчин не уезжал, он включил и снова выключил зажигание, провел ладонью по волосам, чувствуя, как щеки горят от ревности и досады. Ворота сдвинулись, и в щель, подтягивая живот, протиснулся камердинер с огромным сторожевым фонарем. Собаки успокоились, Турчин опустил стекло; толстяк наклонился к нему и сказал вполголоса:

– Кириллыч меня звать. Забыл чего, уважаемый?

– Нет… – сказал Турчин. – Впрочем, да, забыл. Эта… как ее… Катерина, подруга художника Соломина, здесь находится?

– Какой такой художник?

– А таможенника тоже нету?

– Друг, все наши дома, – усмехнулся Кириллыч. – Таможенного терминала тут нету, здесь люди живут.

– Ясно, спасибо, – процедил Турчин, заскрежетал стартером и газанул на развороте так, что усевшийся было ротвейлер еле успел подхватиться прочь и рявкнуть.

XLI

Решив идти ва-банк, Соломин помчался в Москву к сестре просить денег. Там подвергся расследованию, получил отпор, учинил скандал и теперь ни с чем в отчаянии возвращался в Чаусово уже затемно. Он заехал к себе и, не найдя Катю дома, отправился к Дубровину, сам не зная зачем; но оставаться наедине со своими мрачными мыслями ему было невыносимо. Он был оглушен последними событиями, а поездка добавила к этому тяжкому состоянию еще и ощущение стыда от того, что он так по-детски, истерически нападал на сестру. Теперь он совсем не знал, что делать, и думал, что разумней всего было самому бежать куда-нибудь. Но как всё бросить? Что Катя будет здесь делать одна? При мысли, что его дом, святая колыбель его мечты об умной, полной смысла и творчества жизни, превратится в притон, лишала его возможности рассуждать дальше. И всё равно всё упиралось в вариант бегства – от себя. Он представлял, как последует совету сестры и уедет за границу, как кончатся у него деньги и после он приедет на поклон к Наталье, с охотой унизится перед ней, разыграет возвращение блудного брата… А вдруг Наталья умрет? Хотя с чего бы… Но вдруг случится что-нибудь такое, что лишит его последней опоры…

Придя к Дубровину, он застал у него священника и Турчина. Они играли в «Эрудита», и Турчин сосредоточенно выкладывал карточки с буквами.

«Зачем анархист здесь? – подумал Соломин. – Теперь и не поговоришь…»

– А, Петя, проходи, милый, садись, – обрадовался ему Дубровин. – Играть с нами будешь?

– Извините ради Бога, Владимир Семеныч, не хочется мне сегодня, – отвечал Соломин. – Здравствуйте!

– Здравствуйте, – улыбнулся отец Евмений.

Турчин кивнул Соломину и сказал:

– Святой отец, что-то вы долго думаете.

Священник углубился в игру. Соломин снял куртку и сел на диван, оглядываясь и привычно поеживаясь и принюхиваясь. У Дубровина дом был полон подарков от пациентов: тарелки, блюдца, чайный сервиз, нож (гравировка «На долгую память из Узбекистана»; на обратной стороне – минареты, мечеть, дувалы); почти все предметы быта были убогие, жалкие, никчемные, врученные бедняками бедняку; даже дареные шахматы были отвратительные, играть ими было невозможно, потому что в каждой фигуре, даже в коне, проглядывал женский силуэт, – больной преподнес после выздоровления, сообщив со значением, что фигуры вырезаны заключенными на зоне. Плохо обожженные чашки, чайники, чай из которых припахивал землей, плошки и горшки убогого кустарного изготовления, тоже дареные, – всё в доме Дубровина вызывало раздражение.

Присутствие Турчина всегда сковывало Соломина, и теперь, поняв, что поговорить не удастся, он думал о том, чтобы уйти; но сразу ретироваться было неудобно… Прошло сколько-то времени, игроки стали подводить итоги. Турчин вдруг посмотрел на Соломина и спросил:

– Как самочувствие? Что-то вы неважно выглядите.

– Ничего вроде, спасибо, – ответил Соломин смущаясь. – А что значит «неважно выгляжу»?

– Как будто вы ежа съели и теперь боитесь про это думать.

Соломин отвернулся и подумал: «Вот сволочь!»

– Просто я ездил в Москву, – сказал он как можно беззаботней, – а столица всегда выматывает, чувствуешь себя мочалкой, пока не выспишься хорошенько. Уж и не знаю, как я там раньше жил, уму непостижимо. Нынче только подъезжаешь ко МКАДу, как сразу охота развернуться. В этот город теперь и непонятно как въехать. Пробки на въезде, пробки на выезде. А я к тому же слыхал, что только четверть москвичей пользуется автомобилями, а столица уже – сплошная апоплексия.

Соломин говорил, нанизывал слова, и ему стало не по себе. Все смотрели на него так, словно не доверяли тому, что он говорит. Ему захотелось внимания, милосердия.

– Вы отчего-то не любите меня, – сказал Соломин, глядя прямо в глаза Турчину, – а мне всё хочется доказать вам свою состоятельность. Ваш кумир Чаусов ратует за отсутствие власти, свободу от принуждения, свободу ассоциаций, взаимопомощь, разнообразие, равенство и главное – братство. Так где же ваше ко мне братское чувство?

– Испытывать к вам братское чувство без принуждения невозможно, – пожал плечами Турчин.

– Так вы спрашиваете, как мои дела? – не смутился, а, напротив, оживился Соломин. – Что ж, отвечу искренно. Дела мои неважные. Я попал в переплет и никак из него не выберусь…

– А что такого безвыходного в вашем положении? – спросил Турчин.

– Яков Борисович, прошу тебя, – поспешно сказал Дубровин.

Соломин не знал, что отвечать. Слова Турчина, их беспощадность упали в душу и плеснули через ее край. Соломин вспомнил, как был счастлив во время последнего разговора с Катей.

– Как же мне не кручиниться, раз вернулся домой и не знаю, где жена моя?

– Не жена она вам, – сказал Турчин. – А испытывать чувства по отношению к животному столь же безнравственно, как и бить это самое животное.

– Это кто животное?

– Мальчики, умоляю, прекратите! – взмолился Дубровин.

– Какие же мы мальчики, доктор? – сказал, распаляясь, Соломин. – Нам уж о смерти как о покое пристало думать. Так кого вы, Яков Борисович, животным только что назвали?

– Сожительницу вашу.

– Позвольте спросить почему?

– Но ведь она же потеряла облик человеческий. Вам изблизи это незаметно, со стороны виднее.

– Ваше счастье, что вы находитесь в доме Владимира Семеновича и я не могу вас побить. В любом другом месте я к вашим услугам.

– Не будет никаких услуг. А насчет зоологии вы сами попробуйте отстраниться и посмотреть на себя со стороны. Если не умрете со смеху, то кое-что поймете.

– Что вы себе позволяете? Что я такого понять должен?

– Я только говорю правду, не более.

– Какая правда? Насмешку над ближним вы считаете правдой?

– Вы мне не ближний и не дальний. Но правила общежития на вас распространяются. Справедливо или нет, но вы вхожи в наш круг и обязаны соответствовать нашим представлениям о приличии и здравом смысле.

– Как у вас язык поворачивается учить кого-то жизни? – стушевался Соломин; он начал догадываться, к чему клонит анархист, и ему вдруг стало так страшно, как не было никогда в жизни.

Дубровин встал и, разведя над столом руками, сказал:

– Друзья… Не в моем доме.

– Что значит «не в вашем доме», доктор? – вскричал Соломин. – Не в вашем доме должны унижать человеческое достоинство! А вы только что позволили это сделать. Не в вашем доме должны глумиться над человеком, взывающим к пониманию и милосердию! И вы допускаете эту ситуацию, а теперь призываете меня выйти вон и остаться в униженном и оскорбленном состоянии?

– Что такое, милый мой? – искренне не понял Дубровин.

– Вы говорите о правилах общей жизни. Но в то же время попираете элементарное право просящего. Если у меня нет денег для поддержания жизни любимого мною человека, возможно, самого важного человека в моей жизни, то это не значит, что мое обращение за денежной помощью является поступком оскорбительным. Взывающий к милости не может быть осужден. Общество, в котором это возможно, недостойно не только благополучия, но и какого-либо уважения…

– Что ты, Петя, что ты, милый?.. – всплеснул руками Дубровин. – Мы все тебя любим и уважаем, зачем ты так?

Дубровина охватило чувство, будто он только сейчас осознал, что именно происходит с Соломиным, как он страдает и что́ в действительности Катя для него значит. И ему стало не по себе от того, что ранее его душа пребывала в относительном покое при виде мучений этого человека.

– Так вот, если хотите знать, я потерпел крушение. Полное фиаско. Моя жизнь опрокинута и никому более не нужна – ни мне самому, ни тем более кому-то еще; в ней нет ни ценности, ни хоть какого-то смысла. Я в мизерном положении и предпринять ничего не умею. Моя последняя надежда на благополучный исход рухнула сегодня…

– Что случилось? – спросил Дубровин.

– Разве это важно? Разве можно лишать человека презумпции боли?

– Чтобы помочь, необходимо не теряться в догадках, а знать наверняка… – сказал отец Евмений.

– Денег сестра мне не дала. Вот и вся беда. На этом финита ля комедия: ни вперед, ни назад…

– Само отсохнет, – вдруг сказал Турчин.

– Что отсохнет? – изумился Дубровин.

– Любовь-морковь, – потупился анархист.

– Что бы вы понимали в любви, – махнул рукой Соломин и сел на свое место.

– Кое-что разумею, – сказал Турчин, твердо, испытующе глядя на Соломина.

Отец Евмений встал и, сцепив в волнении руки, прошелся взад и вперед; вдруг его как будто что-то осенило, и он застыл, глядя в лицо Соломина.

– Да ничего вы не понимаете, – продолжал Соломин. – Да, я горяч, можете презирать меня за это; темперамент у всех разный – иной пройдет и не заметит, а другой от царапины душой изойдет; но не в том дело, а в чувстве, в смысле существования. Вы человек холоднокровный, вы динозавр, рептилия, для которой писк и вопли теплокровных кажутся обеденной увертюрой, у вас от них только аппетит разыгрывается…

– Что ты, что ты, Петя? – спросил, задыхаясь, Дубровин. – Прошу тебя, не кори Якова. Он прекрасный человек, он не хочет тебя обидеть, никто не хочет…

– Нет, это я тебя умоляю, Владимир Семеныч, – отвечал Соломин. – Это я прошу тебя не выдавать желаемое за действительное. Научись не прекраснодушничать хотя бы внутри себя.

– Да как ты смеешь! – воскликнул Дубровин краснея. – Я не позволю никому говорить обо мне в таком тоне, – крикнул он, хватая дрожащими пальцами воздух. – Я объективен!

Отец Евмений, будто испугавшись доктора, опустился на стул и перекрестился, бормоча молитву.

Словно покинув собственное тело, Соломин видел со стороны себя, и всю комнату, и то, как Турчин отступил два шага от стола, зло улыбнулся и встал, сложив на груди руки, терпеливо ожидая, когда у Соломина кончится порох и можно будет взять ситуацию в свои руки; Соломин опасливо зыркнул на него и, распознав угрозу, потупил взгляд.

– Петя, сядь, успокойся, – сказал Дубровин. – Одна голова… прекрасно, но три лучше. Сядем, обмозгуем, в обиду тебя не дадим. Хоть и без лапы, но выберешься из капкана…

Соломин вдруг сразу обмяк, плюхнулся на стул, втянул голову в плечи, разглаживая джинсы на коленях, и пробормотал:

– Да чего уж теперь, чего из пустого в порожнее, выхода уж нет, теперь остается только жрать то, что подано.

– Будто бы? – спросил Турчин.

Соломин вздрогнул и с ненавистью взглянул на молодого доктора, сложившего руки на груди, – на его высокий лоб, бесцветные водянистые глаза, на крупные холеные ногти.

– О чем с вами говорить, с рептилией, даром что анархист… – сказал Соломин, махнув рукой, с презрением в голосе, которое далось ему с трудом.

– Скажите на милость, неужто вы в самом деле думаете, что мне и рассказать вам нечего? – спросил холодно Турчин.

– Всё, что вы можете рассказать, для меня давно не новость.

– Нет уж, я расскажу, я не сторож чужим тайнам.

Соломин настороженно смотрел на Турчина, на самом деле желая услышать то, чем грозился молодой доктор.

– Секрета большого я не выдам: сожительница ваша сейчас вместе с таможенником предается пороку в Высоком.

– Ну и что? – быстро ответил Соломин, багровея и вставая со стула; будто в тумане он видел теперь людей в комнате, стены; он покачнулся и вынужден был сделать несколько шагов, чтобы не упасть.

– Милый мой, Яшенька, что ты такое говоришь? – всплеснул руками старый доктор. – Зачем ты такое сказал?

– Очень просто, – холодно и раздельно сказал Турчин. – Я желаю, чтобы вы лишились своих иллюзий относительно обсуждаемой персоны и исключили ее из списка человекоподобных созданий. Невозможно долго горевать из-за смерти обезьяны в зоопарке. Вот и нам всем пора успокоиться и перестать сеять плевелы. Я правильно говорю, святой отец?

Отец Евмений сокрушенно молчал. Соломин, не услыхав слов утешения, понял: то, что до сих пор из инстинкта самосохранения разум предпочитал относить в раздел пустых тревог, стало теперь реальностью. И другие люди стали свидетелями его личного ужаса. Соломин испытал острое чувство стыда и непреодолимое желание вновь остаться наедине со своим не объективируемым страхом… Слезы брызнули у него из глаз, и он выбежал прочь.

«О, как грубо, гадко, невыносимо. Одно странно – отчего же я еще жив? Отчего не разорвется сердце? Отчего еще могу шевелиться, думать? Вот сейчас ведь что-то еще соображаю, хотя бы то, что понимаю весь ужас своего положения, но все-таки как удивительно, что после такого еще можно дышать…»

XLII

Дома он налил себе в пиалу виски, выпил залпом и ничего не почувствовал. Еще налил до краев, выпил, почувствовал тепло в груди и разразился рыданиями. Он плакал, с ясностью представляя себе спокойное лицо Кати и выражение бесчувствия на нем, когда она войдет в дом. Он представил ее штормовку, гольфы поверх колготок, безупречные ее коленки, короткую юбку, подрагивающие длинные пальцы с красными от холода кончиками, нащупывающие ползунок молнии на куртке… В груди у него взошла сила – огромная, жаркая, как медведь. Зверь вышел из берлоги и навалился на Катю, обнял и стал не то целовать, не то грызть. Соломин вспомнил во всех подробностях свадьбу Шиленского, всё, что там происходило: как невеста Шиленского развязно хохотала над какой-то глупостью, сказанной Калининым, как таможенник о чем-то переговаривался с хозяином, отойдя с ним в сторону, и как к ним подходил этот здоровенный мужик, телохранитель Шиленского, которого потом он видел у реки, когда тот выключал фонари на лестнице и приговаривал: «Домой пора, господа, пора домой, хорошего помаленьку…»

Соломин уже не сомневался в том, что ему нужно делать. Теперь он всё время видел себя словно бы со стороны и понимал, что это страдание его раздвоило; а еще он понял, что у него был ровно один шанс избавиться от этой раскалывающей сознание боли.

Кое-как забывшись, утром Соломин вскочил в тревоге и отправился к отцу Евмению; не застал его дома и пошел на заутреню. Церковь была почти пуста, и он тихо постоял в уголке со свечкой в руке, истово крестясь и вглядываясь в темные иконы, стараясь уловить взгляд ликов, на них изображенных, но никто на него не смотрел.

Он дождался, когда отец Евмений запрет двери, и тихо сказал ему, что желает поговорить.

– Пойдемте на рыбалку, на реке и поговорим… – попросил Соломин.

– Помилуйте, – удивился священник, – но сейчас не клюет, разве на червячка со дна.

– Червяка? О, я специалист по червякам. Я, как никто в мире, знаю, как чувствует себя червяк на крючке, – отвечал Соломин со странной усмешкой.

Они пошли к Соломину, взяли удочки, которые он хранил в баньке, и накопали в клумбе с астрами красных червей. Когда всё было готово, Соломин взошел на крыльцо, открыл дверь и позвал: «Катя! Ты дома? А?.. Не возвращалась, загуляла где-то…» – сказал он священнику и как будто кому-то еще, снова странно улыбнувшись и поведя шеей и плечами, словно его душил тесный ворот. Священник всмотрелся в него, помрачнел и, взяв из рук его удочку, в задумчивости отворил калитку.

Клева не было. Соломин часто присаживался на корточки, умывался речной водой, приговаривая: «Холодная какая! Оно и понятно, какой тут клев, весь рыбец в ямы скатился». Стоя с удочкой и то и дело перебрасывая вверх по течению поплавок, Соломин словно позабыл о священнике и, переминаясь с ноги на ногу, иногда прикладывал палец к неудержимо дергавшейся щеке. Отец Евмений присел на поваленное бревно и спросил:

– Как вы себя чувствуете, Петр Андреич?

– А?..

– Плохо спали?

– Я?.. Ничего, ничего, слава Богу. Живы будем – не помрем.

– Вы знаете, я виноват перед вами вчера оказался. Мне хотелось вступиться за вас, но показалось, что слова мои окажутся несвоевременными. Вы простите меня, я очень сочувствую вашему положению и молю Господа о мире в вашей душе.

– А… вы об этом, – словно очнулся Соломин. – Всё хорошо. Всё выйдет как положено. Теперь уж по-другому и быть не может.

Священник хотел разговорить Соломина и расспрашивал об охоте на раков с помощью распотрошенной, ободранной от кожи лягушки, рассказал, что собирает гербарий и энтомологическую коллекцию, и недавно обнаружил: марлевый сачок для маскировки выгодно красить марганцовкой, подходящей специфическому зрению бабочек.

Поднявшись с реки и распрощавшись с отцом Евмением, Соломин вошел к себе во двор и, постояв немного, швырнул удочки на газон и кинулся обратно. Но священник уже исчез из виду, будто растворился в воздухе, а ведь ему нужно было еще миновать косогор, пройти наискось задичавший палисад…

– Так тому и быть… – пробормотал Соломин, закусил губу и снова решительно вошел во двор, где его удивил вид раскиданных на газоне снастей.

В одиночестве им опять овладела мучительная тревога; она свела ему живот, и он долго сидел в кухне на стуле, раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь продышаться.

XLIII

– Остается только удивляться предсказанному развитию ситуации. Стихийные течения в народной жизни рано или поздно должны были кристаллизоваться. Что вы думаете, батюшка, о робингудах? Нравятся они вам?

Отец Евмений, думавший о чем-то своем, поднял голову и, припомнив, что спрашивал Турчин, ответил:

– Заповеди соблюдай и делай что хочешь. Люди же эти занимаются грабежом.

– Снова у вас закон царствует над справедливостью. Я понимаю нравственные положения в первую очередь подлежащими постоянному переосмыслению, постоянному усилию мысли. Ибо если Господь ввел временное в вечное, то и бесконечное обязано зависеть от конечного.

– Человек есть организм сложный, – сказал священник, – но если разбираться в деталях, то можно выявить его биологическую закономерность. Вода, напротив, вещество простое. Но как сущность вода сложна и многообразна.

– Нет простых истин и однозначных положений. Всякой глубокой истине противоречит другая, не менее глубокая истина, и противоречие это называется соотношением дополнительности. Взять хотя бы основу иудео-христианской цивилизации – Ветхий и Новый Завет. Оба этих текста как раз находятся в отношении взаимной дополнительности.

Священник снова отвлекся от размышлений и посмотрел на Турчина.

– Господь наш иудей и Богоматерь иудейка; я всегда прихожанам объясняю, что изначально церковь была синагогой.

– И все-таки робингуды меня сильно занимают, гораздо сильней, чем ваш Соломин с его лягушкой. Движенье их бунтарское будет только шириться и наконец выразит народный гнев.

– Легко сломать – построить трудно.

– У нас, – повысил голос Турчин, – приходится приветствовать любое проявление народного самосознания, включая рождение детей хаоса.

– Наша страна и так страдает от эпидемии пустоты, у нас мало людей и много пустынь. Десятая часть населения собралась в одной Москве, где сытно, остальные прозябают по медвежьим углам. И вы всё равно хотите разрушать?

– Прежде всего мы разрушим рабскую ментальность. Часто отпущенные на волю рабы возвращаются к хозяину, ибо для них свобода – это как суша для рыбы, отвергающей свою эволюцию. После отмены крепостного права российское сознание неприкаянно бредет по истории, всё время в поисках нового хозяина, нового деспота – идеологического или догматического, всё равно, – лишь бы избежать самостоятельного мыслительного усилия. Вот эта родовая травма российского типа души и ума особенно волновала Чаусова. Ее и призван изжить анархизм. По сути, это и есть единственная цель русского анархизма. Любое движение начинается с преодоления, с нарушения границ, так что робингуды вполне закономерны в нашей ситуации…

– Но откуда вы знаете, что́ у этих парней в головах? Вдруг там нет ничего, кроме жажды наживы?

– Чего ради об этом волноваться? Снявши голову, по волосам не плачут.

– Широко шагаете… – пожал плечами отец Евмений. – Вам бы с верой малые дела вершить, а не революции устраивать.

– У нас своя вера. В разум мы верим и науку, там Бога больше, чем в ритуалах. Уж на месте топтаться мы точно не собираемся. Нужно двигаться, святой отец, стремиться вперед! Вот вы как плаваете – кролем? брассом? Главное в плавании – скольжение, стремление вперед, в этом залог стиля. То же и для самосознания: ему необходимо устремляться в будущее, нельзя оглядываться назад. Почему, скажите на милость, жена Лота обратилась в соляную статую?

– Она ослушалась заповеди Бога.

– Опять вы не смотрите в корень. А почему был установлен запрет на оглядку? Да потому что нельзя стоять на месте. Прошлое заразно!

– Ох, и ловко вы рассуждаете, – усмехнулся отец Евмений.

– Не сложней арифметики, – пожал плечами Турчин. – Взять, к примеру, нашего живописца. Вот кто дает нам пример добровольного порабощения и гибели через одну только несвободу от самого себя, от своих низменных желаний. Вот кто у нас жертва рабского состояния души и тела. Ждать нам от него особенно нечего, он даже муху прихлопнуть не способен, не то что выбросить в болото свою лягушку. Ничего не поделаешь! Если человек не понимает, что есть простые принципы, основанные на силе воли и здравом смысле, следуя которым можно привести себя к деятельному сотрудничеству с мирозданием, то свою голову ему не пересадишь. Горбатого могила исправит.

– Гордый вы человек, Яков Борисович, простите меня за прямоту, – тяжело вздохнул священник. – И гордитесь вы не перед кем-то, а перед собой.

– Кто? Я? Да я агнец чистый, кротость моя чрезмерна даже для эмпиреев, помилуйте. Любой другой на моем месте давно бы уже подался в тираны или начальники. Или возглавил этих робингудов… А вы в самом деле думаете, что я отравлен гордыней?

– Немножко есть, – смущаясь, сказал священник. – Но вы добрый человек, и это главное. Доброта всё смоет. Однако жив человек не намерениями, а поступками…

– И что, – перебил озадаченный Турчин, – по-вашему, я должен извиниться перед Соломиным?

– Прощения попросить никогда не вредно. Я у него сам хочу просить.

– Вы-то перед ним чем провинились?

– Недеянием…

Тут в больничную библиотеку вошел Дубровин и, приоткрыв окошко, стал раскуривать трубку.

– Соломин не являлся? – спросил доктор, хлюпая забитым смолой мундштуком.

– А должен был? – спросил Турчин.

– Беспокойно за него что-то. Зря ты его вчера мучил. К чему?

– Да что вы на меня все напали? Переживет, никуда не денется. Правда глаза колет, но не выкалывает. Вернется его краля, глядишь, к концу недели у них уже снова любовь да морковь.

За окном начинался дождь; набежала особенно лиловая туча, стемнело, и Турчин протянул руку и зажег лампу.

– Вы не могли бы съездить к Шиленскому? – обратился к Дубровину отец Евмений.

– Это еще зачем? – удивился Турчин.

Дубровин поправил очки и молча выпустил струйку дыма.

– Не знаю сам… – сказал священник. – Болит у меня сердце за Петра Андреича.

– Шиленский не тот человек, с которым можно говорить по душам, – сказал Дубровин. – Давеча я был у него, и снова к нему ехать хлопотать… о чем?

Небо дрогнуло молнией, и раздался близкий трескучий гром.

– Сейчас ливанет! – сказал Турчин. – Переживать нечего, Левитан ваш с лягушкой своей наверняка уже дома.

– Не поеду я никуда, – сказал Дубровин. – Надо оставить человека в покое. Что мы лезем к нему, как в коммуне?

Утром он был у Соломина, пил с ним чай и пытался ободрить, журил в шутку, что тот слишком серьезно принимает происходящее. Соломин сидел перед ним со странным стеклянистым взглядом, погруженный в тяжелое созерцание и одновременно чем-то обеспокоенный. Художник почти не слышал его, и Дубровин, надеявшийся до своего прихода, что Катя вернулась и теперь он сможет поговорить с ней, внести свою миротворческую лепту, понял, что она всё еще где-то куролесит. Выйдя от Соломина, он решился позвонить Шиленскому, но телефон того был отключен, а на автоответчик записывать сообщение он не стал.

– Не надо лезть человеку в душу, – повторил Дубровин. – Надо отпустить ситуацию, дать ему переварить ее, пусть залижет раны. Только я всё равно не понимаю, зачем ты ему на вид поставил таможенника этого? Неведение – иногда лучшее снадобье. Зачем?

– Я предложил ему встретиться наконец с самим собой. Часто люди живут до самой смерти и себя не знают. И тогда они живут во сне и сон свой навязывают другим. А я не хочу жить в летаргическом сне сомнительного Левитана, даже своему собственному сну я предпочту действительность. Впрочем, хватит об этом. Для меня это дело решенное.

Вдруг дождь обратился в ливень, и водосточная труба загудела и захлебнулась от хлынувшего в нее потока. Дубровин прикрыл окно.

– Ну и потоп! – сказал отец Евмений. – Хотел было идти уже, теперь переждать придется.

Выпили кофе. Дубровин положил перед собой лист бумаги и стал авторучкой вычищать на него трубку.

– И всё равно… мне неспокойно, – вздохнул старый доктор.

– Оснований для волнения нет, – сказал Турчин, беря его за плечо. – Скоро они утихомирятся оба. Он свезет ее на Казанский вокзал, а она, может, через месяц или два вернется к нему вся в синяках и грязи. Но тут уж я лично сопровожу ее куда-нибудь подальше, на еще какой-нибудь вокзал, в Орел, скажем. Авось там сама и отсохнет. Кстати, а не знаешь ли ты, есть у нее какой-то документ, подтверждающий личность?..

– Тебе зачем?

– Не для чего, в общем-то. Скоро от нее один только паспорт останется. А если и его нет в природе, то…

– Живодер ты, Яша.

– Нет, я просто честный человек.

Сверкнула молния и осветила перепуганную кошку, прятавшуюся от непогоды под балконом первого этажа хирургического отделения.

Ливень ослабел внезапно, лишь в тишине вода хлестала из водостоков.

XLIV

После ухода Дубровина Соломин несколько часов просидел на одном месте, глядя на то, как сороки ссорятся, перелетают по деревьям и крышам, садятся на забор, снова куда-то улетают и снова возвращаются. Листья в саду почти уже облетели, ковры девичьего винограда покраснели и стали просвечивать, в воздухе протяжно тянулись последние паутинные паруса.

Соломин вспомнил, что в юности его очень успокаивало шитье. На первых курсах института он любил водные походы, и баулы для транспортировки разборных катамаранов приходилось шить цыганскими иглами с дратвой из брезентовых полотнищ. Он достал две простыни и сшил их вместе мелким крепким стежком в две нитки. После этого залез в образовавшийся мешок и подумал: «Мне мал, а ей как раз».

Он снова сел к окну и стал смотреть на птиц, теперь хорошо заметных в облетевшем саду. Убьет ли он себя или ему удастся после задуманного выжить, совершенно неважно. В случае если он сумеет пережить задуманное, тюрьма его не страшила: у него был перед глазами пример Сыща, способного в заключении читать, писать, существовать; Соломин вспомнил, что на последнем свидании Сыщ выглядел даже бодрым, худоба была ему к лицу. А если станет невмоготу, он всегда найдет возможность закруглить весь этот концерт…

Придя к решению, он понемногу стал успокаиваться, и наконец слабая жила некой ясности пробилась сквозь завалившие его горы горя. Увлекавшая бездна стала еще черней, но более он не сопротивлялся падению. Когда же поднялся на стремянку и открыл тайник, замаскированный под вентиляционную отдушину, блеснула молния, и все пять высоких окон ослепли молочным бельмом. Ему стало не по себе, и, видя, как закланялись в саду под ветром старые яблони, как замотались в плетях дождя мокрые ветки, на которых только что прыгали птицы, он вынул пистолет из ниши и стал спускаться по стремянке, с неловкостью нащупывая, будто во сне, каждую следующую ступеньку.

Соломин понимал, что время перед смертью священно. Оно не должно быть растрачено зря: тут полагается совершить что-то особенное, важное, подумать о чем-то значительном, что до сих пор не приходило в голову, обдумать всё с точки зрения прожитого, исполненного, достигнутого, взвесить количество горестей и счастья, благословить или отвергнуть мир… Соломин сел за стол, развернул тряпку, положил перед собой пистолет и попробовал сосредоточиться.

Он стал рассуждать понемногу и понял, что у него нет никаких особенных, под стать моменту мыслей, но что его невеликая жизнь все-таки ценна чем-то важным. Его стремление разгадать Левитана хоть отчасти и смехотворно, но в нем, пожалуй, ничуть не меньше смысла, чем в честном труде инженера, учителя, фермера. Его желание разгадать тайну красоты, которая кроется в пейзаже, – ничуть не менее важная задача, чем географические, геологические исследования… Затем он спросил себя, кому бы он хотел написать перед смертью? Родители давно умерли… Дубровину? Священнику? Сыщу? Сестре? Что бы он хотел сказать им? Он встал, вырвал из альбома лист и написал дрожащей рукой: «Владимир Семенович! Простите, что обращаюсь к вам с этой запиской…» Соломин хотел извиниться за неудобства, за то, что навязывался с разговорами… Но более он ничего не находил нужным сказать. Написать священнику? Благословить «мир без меня»?.. При мысли о сестре ему захотелось написать что-то обидное, из чего следовало бы, что именно из-за нее произошло то, что произойдет. Он перевернул лист и вывел: «Наташа!» Но тут он представил, как она прочтет и порвет записку, смахнет слезу, поджав губы, и с ненавистью посмотрит в окно…

Дождь схлынул, и Соломин подошел к окну, открыл его, но услыхал только мертвенный холод, будто окно вело в подземелье; пора освежающих летних гроз прошла, теперь гроза рождала только сырость и зябкость. В саду было тихо и загадочно, будто деревья, пожелтевшие астры, смородина, крыжовник, дуги-плети золотых шаров – всё это было живым единым существом, которому предстояло скоро замереть, почернеть и сникнуть, укрыться на долгие месяцы под снегом.

– Осень… – пробормотал Соломин и втянул ноздрями холодный воздух; всем существом своим он почувствовал тоску увядания, и ему стало покойней от согласности природы и того, что сейчас происходило с ним. – Всё осмысленное в мире – осень.

Он вспомнил, как жадно в детстве ждал первого снега, как ходил с мальчишками на заводские склады воровать горбыль, которым перекладывали железобетонные плиты, чтобы сколотить позади дома хоккейную коробку, – и вот этот запах сырой занозистой сосны, смешанный с духом размякшего дерна (шестивершковые гвозди, входящие понемногу под спорые удары молотка, намертво пришивали борта к столбам), – всё это составляло его личный символ ожидания белизны, морозца, матового ледка по лужам и тонкого снежка поверх… Зимы он давно уж не ждет, весна более не трогает сердце ожиданием, нет у него более никаких простых радостей, ради которых человек и держится еще за свою жизнь. Ничего-то он в жизни не добился, ничего не построил, ни дом не довел до ума, ни мастерскую, всё мечтал о каком-то высоком покое, невыполнимом единении с миром – с рекой, с вечностью, через которую река протекла и намыла эти величественные берега, эти высоты, небо над ними…

«Что из сделанного хоть как-то отлично от нуля?» – спрашивал он себя, перебирая в уме пейзажи, свои точки проникновения в мир… Первую половину жизни он учился, вторую – зарабатывал на жизнь, на будущее, в которое откладывал все свои ожидания, стремления, торопился накопить, чтобы осталось время исполнить. Кому принес он пользу своими спекуляциями на бирже? Что еще он представлял собой, кроме простого винтика в финансовом механизме?

Он вспомнил, как, завладев Катей, он просыпался каждое утро с радостью обладания немыслимым сокровищем. Но уже тогда он догадывался, что богатство это не принесет ему счастья. И его снова окатило ледяным огнем: Катя не с ним, а где-то в чужих руках… Соломин обернулся и посмотрел на стол, где лежал вороненый кусок металла, способный разрешить его отчаяние и ужас.

Он озяб у окна и закрыл его, но никак не мог унять возбужденную холодом нервную дрожь. Вымыл руки горячей водой и долго держал ладони под краном; у него стучали зубы, хотелось плакать, выть… Взял в руки мобильник, чтобы набрать номер сестры, потребовать, чтобы она увезла его, но передумал и бросил телефон на пол. Сел на корточки и прикусил запястье, чтобы физической болью как-то отвлечь себя от боли душевной.

Ему вдруг представилось, что боль его размером со Вселенную, а Вселенная вся воплощена в Кате. Он посмотрел на пистолет и рассмеялся, осознав, что с помощью пули нельзя ничего поделать со всей Вселенной – с ее звездными туманностями, облаками космического газа и черными дырами. Катя предстала божеством, какому поклонялись доисторические люди, боявшиеся грозы и еще не освоившие огня. Божество это не допускало никаких переговоров, его нельзя было ублажить жертвами… Больше терпеть он не мог. «Она лучшая, она святая, святая», – бормотал он. Ему хотелось броситься Кате в ноги, обнять их и молить о милости. Он присел к столу и взвесил в руке браунинг. «То, что нас свело, то и разведет», – подумал Соломин и с силой сжал рукоять.

Соломин вынул обойму, вставил обратно, вытянул руку и поискал в кухне цель. Навел на висевшую на стене разделочную доску и нажал курок. Доска раскололась пополам и упала на пол, открыв выбоину с отверстием в стене. Соломин вернул на место предохранитель и сунул пистолет за пояс, сдвинул его на поясницу.

Постояв перед дверью, поднялся к себе в спальню, вынул из шкатулки пачку денег, сунул в карман куртки и, уже выходя, остановился перед фотографией, на которой он обнимал Катю за плечи, а она тихо, светло улыбалась, смущенно глядя в объектив фотоаппарата, установленного на носу лодки на автоспуск. Блики на реке и капелька солнца на мокром весле…

XLV

Отец Евмений поднялся на косогор и оглянулся, чтобы всмотреться в высоченное облако, похожее на остров. Окруженное понизу небольшими полупрозрачными облачками и освещенное с одной стороны солнцем, оно реяло над стальным разливом реки, над островком, разделявшим излучину, над заливными лугами и черневшей озимой пашней, над одинокой сосной, страшно раскачивавшейся у деревенского погоста, по которому были расставлены обращенные в разные стороны шестиконечные кресты.

«Как высоко, аж сердце заходится», – подумал священник и снова заспешил к дому Соломина. Задыхаясь от быстрого шага, он сбавил ход у старого колодца и вдруг увидел, как художник выходит из калитки и садится в автомобиль. Священник только хотел окликнуть его, только поспешил шагнуть шире, как споткнулся о торчавшую из земли проволоку. Всем телом он ударился оземь, едва успев повернуться и подставить плечо. От страшного удара, выбившего ему сустав, он не мог говорить несколько секунд и сгибался и разгибался в поясе, а на глазах помимо его воли выступили слезы.

Тем временем Соломина след простыл. Отец Евмений, придерживая одной рукой другую, доковылял до калитки, открыл ее и скоро вывел на дорогу соломинский велосипед.

Только на выезде из Чаусова он смог кое-как, преодолевая боль в переставшем слушаться плече, подоткнуть рясу, взобраться в седло и поспешить в Высокое. Раскисшая колея не давала разогнаться, а когда удавалось катиться под уклон, он посматривал по сторонам, наблюдая кромку леса, поле, всё обезображенное кротовьими холмиками; молодой месяц тоненько поднимался над верхушками деревьев, и рядом с ним уже мигала тускнеющая звезда. С края поля поднялась туча дроздов и принялась полоскаться в воздухе, будто гигантское полотнище. Птицы подготавливались к перелету в южные края, и зрелище это в вечернем небе выглядело печальным прощанием со здешними краями. Впереди пошла низинка, в ней заблестели колеи, и священник, превозмогая ломоту в суставе, крепче взялся за руль, готовясь избежать коварного непролазного места.

Отец Евмений страшился, что опасения его оправдались и Соломин едет теперь в Высокое. А еще, поглядывая вверх на колеблющуюся синхронно, будто рыбий косяк, плотную стаю дроздов, он вспомнил, как Соломин удивлялся: отчего, говорил он, природа вообще способна отражать человеческие эмоции, человеческую душу со всей ее величественностью и равнодушием и делает это с необыкновенной точностью, аккуратностью, чего совершенно невозможно ожидать от неживой, бесчувственной материи. Даже наше воображение не способно представить нам хотя бы толику той палитры чувств, каковая содержится в самом простом пейзаже…

«Бедные, бедные люди, как людей-то жалко, Господи, спаси их и сохрани от самих себя! И от Себя сбереги их, Господи, не казни, но милуй…» – судорожно подумал священник. «Ай!» – вскрикнул он, едва удержав велосипед в равновесии, когда переднее колесо попало в лужу.

Боясь рухнуть, отец Евмений спешился и повел велосипед через низинку, по щиколотку промочив ноги. Священник с самого начала знал, что ничем хорошим история Соломина и Кати не кончится. Теперь он корил себя – и твердил, шептал твердыми губами покаянный псалом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей…» Он страшился своего понимания и предчувствия, но в то же время что бы он мог поделать? Лезть к Соломину в душу? Утешить его? Всё обернулось бы мучительной неловкостью; тем более священник опасался самого себя, искуса, в который он бы мог ввергнуться в случае вмешательства в семейное дело людей, ему не близких и ни разу не приходивших к нему на исповедь. С насмешливым Турчиным ему было уютней и проще, стезя художественная не слишком внушала уважение отцу Евмению, считавшему, что иконопись есть вершина изобразительного искусства, а в чрезмерном почитании природы таится уклон в язычество. Но не это было главным препятствием, а Катя. Священник всем сердцем любил эту девушку, она снилась ему в горячечных снах, и не одну ночь он провел в коленопреклоненных жарких молитвах за здравие ее души и тела. Не было еще женщины, встреченной им в мире, чей облик так полно раскрывал для него образ Богоматери. Мучения его не всегда были чистыми, духовник даже однажды велел ему подумать о том, чтобы расстричься для женитьбы… Как-то раз в гостях у Дубровина он узрел над Катей нимб и потом вспомнил об этом видении, когда застал у Соломина на мольберте ее снимок, на котором она держала, подобно ангелу, руки на коленях и чистота и открытость взгляда ее граничили с невыносимой, сжигающей святостью… Портрет этот, хотя и фотографический, напоминал икону, и священник стал уважать дело Соломина, решив, что художник непременно использует эту фотографию для своей картины.

Отец Евмений собирался срезать километра четыре, двигаясь непролазной для автомобиля тропой, петлявшей к Высокому вдоль берега по лугам и перелескам. Тяжело ему было на сердце, и вину свою он считал огромной. Он старался блюсти себя и соответствовать сану, тем более что печать любви крепко сжимала его сердце. Строгость эта питала невмешательство и робость, но сейчас всё отринуто им и он только страшно боялся опоздать.

В лесу тропу пересекала дорога с лесопилки, вся разъезженная гусеничными тягачами, волоком в сцепке тащившими с лесоповала деревья. Священник сбавил ход и скоро увяз в бороздах грязи, откуда выбирался, встав из седла, сморщившись от усилия, которое нужно было прикладывать к педалям из-за налипшей на колеса жирной земли, с шипением и скрежетом срезаемой краем крыла. «Миленький, ну давай же, я очень тебя прошу, миленький, ну пожалуйста!» – запричитал отец Евмений, обращаясь к велосипеду, и это помогло: он вырвался на твердую тропу и припустил, высоко задирая коленки под рясой.

XLVI

Метрах в ста от ворот Соломин пристегнулся и утопил педаль газа; двухтонный Defender, подскочив несколько раз на колдобинах, протаранил ворота, но, выломав ряд досок, застрял бампером в кованой оправе, а колесами в направляющих, по которым ворота сдвигались вбок. Задним ходом выехать не получалось. Соломин заскрежетал раздаточной коробкой и, включив блокировку дифференциала, врубил понижающую передачу. Колеса горели от пробуксовки, салон наполнился едким дымом, машина рвалась, раскачивая остовы створов, но сойти с места не могла. Соломин выключил мотор и несколько раз дернул ручку – двери оказались заблокированы. Тогда он откинул спинки сидений, пробрался на задний ряд и, повозившись с рычагом, открыл багажник. Едва высунувшись наружу, он услыхал горячее дыхание и мягкий топот. Из-за машины со стороны калитки вырвался ротвейлер, за ним другой. Соломин приспустил заднюю дверь и нащупал за поясом пистолет. Он передернул затвор и встретился глазами с Кириллычем, который стоял перед машиной с «глоком» в руке.

– Убери собак, – прохрипел Соломин.

Кириллыч не шелохнулся. Псы остервенело лаяли и набрасывались на дверь. Соломин открыл щель пошире. Выстрелы прозвучали раздельно, хлестко и далеко понеслись над полем и рекой.

Первому псу он попал в глотку. Второму под левую лопатку.

Услыхав выстрелы, отец Евмений слетел с велосипеда, бросил его и побежал, но потом вернулся, подобрал и снова помчался к усадьбе.

Кириллыч взревел и кулаком размозжил стекло. Соломин толкнул дверь. Он распрямился как пружина и, ударив головой охранника в живот, сшиб его с ног. Кириллыч тяжко грохнулся оземь. Первым поднялся Соломин; он наступил на руку охранника и выдавил из нее «глок», вытряхнул обойму и кинул «глок» в заросли за забором.

Кириллыч медленно, старчески поднялся и подполз к псам. Толстяк гладил то одного, то другого и плакал.

Соломин обошел его и направился к калитке.

– Петр Андреич, не на-адо!

Священник бросил велосипед и, сделав несколько шагов, грузно бухнулся на колени перед Соломиным.

Художник остановился, постоял несколько мгновений и, поморщившись от досады, со всей силы швырнул пистолет в отца Евмения. Священник откинулся головой назад и схватился за лоб: из рассеченной брови брызнула и скоро залила половину лица кровь. Вид крови отрезвил Соломина, он сделал несколько шагов к священнику… передумал и скрылся за калиткой.

XLVII

Парк был пуст. Соломин припомнил праздник, то, как позвякивали бокалы и лопались фейерверки. Внизу текла река. Он остановился и несколько мгновений смотрел на реку, на великое ее, много раз виденное продвижение в берегах, на небо, которое она несла и возносила над собой… Он пошел к спуску с утеса и вдруг услышал слабые звуки музыки. Двинулся к оранжереям, но танго доносилось от долгого узкого здания – Монплезира. Он подошел поближе и увидел, как на самом краю утеса в застекленном от пола до потолка пространстве кружится нагая Катя. Он был поражен ее наготой и смешался на секунду. Катя плыла и кружилась, держа в руках газовый шарф, который увлекала за собой, и время от времени заворачиваясь в него. Соломин осмотрелся и увидал, что в левом крыле Монплезира стоит огромная ванна на золоченых ножках и в ней лежат, запрокинув головы, мужчина и женщина. Рядом стоит кальян, пылающий угольком в чашке, и женщина, вынимая из губ мундштук, тонкой струйкой пускает дым в потолок. По розовой коже, просвечивающей сквозь волосы на затылке, Соломин узнал в мужчине Шиленского. Соломин снова обратил свой взор к Кате и обнаружил, что она стоит перед стеклом и смотрит на него удивленным, боязливым взглядом. Только что владевшее ею выражение блаженства куда-то подевалось. Перед ним была перепуганная и страдающая Катя, прикрывающаяся шарфом.

Она поискала глазами что-то на полу и, подняв с него вазу, кинула ею в Соломина. Стекло вспыхнуло белыми трещинами, но не разбилось. Катя скользнула куда-то и выскочила к Соломину, прыгая на одной ноге, вдетой в штанину. Она схватила Соломина за руку и, улыбаясь сквозь слезы, застегнула куртку.

– Забери меня, – тихо сказала она, глядя ему в глаза.

XLVIII

Они еще издали услыхали треск и гул и увидали столб оранжевого пламени. Горела машина Соломина. Художник всмотрелся в черный силуэт Кириллыча: охранник оттаскивал куда-то в сторону труп ротвейлера.

Отец Евмений со страшным окровавленным лицом встретил их словами:

– Свят, свят, свят, Господь Саваоф.

Катя по дороге домой всё подходила к священнику и пробовала оттереть ему платочком щеку и подбородок.

– Ага, ага, так начумазился, что народ пугать мной можно, – отвечал священник и послушно останавливался перед ней.

Дома были за полночь. Легли, но уснуть не могли, Катя крепко обнимала Соломина даже в забытьи, а он не мог уснуть от волнения и замирал, чувствуя на плече ее горячее дыхание, прислушиваясь к каждому ее шевелению, слабине или укреплению объятия; он старался представить ее сны, если они ей снились…

День прошел в болезненности. Он не мог подняться. Катя была в беспамятстве, а на следующий день у нее началась ломка.

Он отнес ее в ванну, выкупал, принес обратно, и вот тогда всё и началось. Она металась, будто в ней очнулось железное насекомое и рвалось теперь наружу.

На третий день Соломин вошел в спальню с ножом в руках и перерезал веревки, которыми привязал ее к ножкам кровати.

– Держи. Как это делается? – он протянул ей шприц и пакетик.

Катя разорвала пленку и вынула конвертик.

– Откуда? – спросила она, стуча зубами.

– Есть места.

– Чистый?

– Чего стоят гарантии?

– Где взял?

– Украл.

Катя долго не могла попасть в вену: дрожали руки, тело ее непроизвольно содрогалось, отдаваясь судороге, начинавшейся от ступней.

Час спустя она вышла из ванной и села в халате на кровать, теребя в пальцах обрывок веревки.

– Ты отведешь меня?

XLIX

К пещере они спустились, когда уже смеркалось. Соломин развел костер, и они посидели перед огнем на прощание.

Над ними стояла высокая ночь, и небо, освободившееся от облаков, было полно загадочно мигающих звезд. Соломину казалось, что здесь, на дне глубокого оврага, они находятся на самом донышке мира.

– Сколько нужно выдержать там? – спросил он.

– Сколько понадобится. Главное – перейти под землей реку на ту сторону.

– Но в той стороне если и есть ход, то он залит водой. Река лишь наполовину движется по руслу, остальное течет под землей, и наверняка пещера там затоплена.

– Значит, поплыву.

– Не надо ходить. Я прошу тебя.

– Ты поможешь мне, – сказала, подумав, Катя, – если отпустишь.

Она поднялась, шагнула поцеловать Соломина и, включив фонарик, проворно исчезла в пещере.

L

Соломин выждал ночь, утром расчистил кострище и лег на прогретую землю, кое-как заснул. Вечером доел последний кусок хлеба, поджаренный на костре, и сам полез в пещеру. Переночевал под часовенкой, а когда проснулся, отправился в путь.

Труд этот оказался не для его сноровки и комплекции – как же трудно ему было протискиваться по каменюкам в узкие щели завалов, через которые пролезть можно было, только выдавив из легких последний глоток воздуха. Кое-где становилось широко, и три-четыре свободных шага казались ему роздыхом. Он был поражен тем, как казавшееся ему до того точкой подземное пространство превращается в обширные дебри. Скоро более или менее ясная, но чрезвычайно разветвленная система штолен, которую он утомился метить зарубками камень об камень, понимая бессмысленность этого дела для успеха возвращения, свелась к неширокому карстовому разлому; он то сужался, то расширялся, и Соломин понемногу перестал беспокоиться о том, как он вернется. Он пробовал кричать, сорвал голос, потому что больше кричал от страха, ясно понимая, что воздух в пещере не способен переносить звуки, и всё равно не мог сдержаться. В некоторых лазах он задыхался от ужаса, от страха, что не сможет дать обратный ход, и порой, зажатый до неподвижности, пускал слюну, чтобы по тому, куда она потечет, понять, в каком направлении относительно вертикали он находится.

Несколько раз в просторных криптах он засыпал от усталости, а потом никак не мог проснуться, погребенный тишиной, совершенной тишиной, глухой и полной, как космос. Наконец он учуял запах Кати; может, это была галлюцинация, но ему казалось, что он сначала слышал аромат ее мыла, туалетной воды, потом – тела, и это его обрадовало; он ускорил движение и теперь в азарте продвигался под уклон по расширяющемуся лазу с гладкими, вылизанными половодьями стенками. Постепенно камни стали влажными, и он остановился перед небольшим бассейном воды. Здесь он обнаружил Катину штормовку и фонарик; дальше пешего хода не было, единственный способ двинуться вперед вел под воду.

Он взял в руки ее штормовку и погрузил в нее лицо. И тут всё понял. Он заревел, начал срывать с себя одежду, но потом что-то сообразил, снова натянул брюки и шагнул в воду. У стены глубина дошла до груди, и надо было нырять. Он нырнул и долго впотьмах пытался нащупать ход, но с первого раза не получилось, а когда получилось, он уже не чувствовал своего тела и мышцы не работали, заледенев. Он еле выбрался на негнущихся ногах обратно, кое-как разделся и долго пытался согреться, стуча зубами, хватая Катину куртку и пытаясь напялить ее на себя.

Наконец он кое-как забылся. Проснулся от собственного крика. Ему что-то привиделось в забытьи, и он очнулся от мысли, которую до того не был способен подумать, – что Кати больше нет…

Он снова нырнул и теперь нащупал ход, почуял даже какое-то течение, увлекавшее его дальше, но устрашился и вскарабкался наверх. Перед тем как двинуться обратно, отлежался и несколько раз засыпал, и просыпался, и снова впадал в черную вату покоя, который здесь, в пещере, брал сознание в свой гипнотический оборот и манил отдаться ему навсегда.

Он было собрался в путь, но снова решил поддаться той страшной смертной слабости, которая владела им вот уже несчетное число часов, и опустился на камни, подложив под щеку Катину штормовку. И тут он почувствовал легкий толчок, почувствовал всем телом, и будто слабое движение прошелестело по всей полости пещеры…

LI

Увидев воду, Катя выдохнула облегченно, присела потуже завязать шнурки и решила, что куртка ей больше не нужна. Она вошла в воду с чувством, будто вернулась в родной дом, вернулась после долгого путешествия, неважно – сто́ящего или пустого, потому что теперь всё позади и ничего, кроме радости, не осталось. Она выключила фонарик, положила его на камень, шагнула в воду, выставив перед собой руки, нырнула и, скоро нащупав ход, вплыла в него; вдруг учуяв течение, подловила его, и длина ее гребков удвоилась. Больше она не боялась, что ей не хватит воздуха, и вот это скольжение вглубь, в неведомое, в свободное время увлекло ее… Удушье стало мешать продвижению, тогда она пошла до упора, отталкиваясь от стены, карабкаясь по ней всё дальше и дальше, и, когда слабость схватила ее за плечи, остановила, она с наслаждением вдохнула воду, с восторгом чуя, как та хлещет в нутро, стирая границу между внешним и внутренним, окончательно растворяя и претворяя ее в реку…

LII

У Капелкина, не на шутку озабоченного тем, что дети повадятся лазать в пещеру, три дня ушло на то, чтобы вынуть из тайника весь свой арсенал, добытый в лесу под Сухиничами, когда он вместе с детьми ходил в следопытские походы. Этот лес, откуда так и не вышла целая дивизия, попавшая в окружение, в лиственной подложке был полон костей, мин, снарядов. Теперь Капелкин аккуратно выплавлял тол и утрамбовывал его в самодельные шашки. Еще полдня ушло на закладку.

Единственное, что его смущало, – еще теплые угли костра, которые он обнаружил, когда пришел утром к пещере. Для верности Капелкин подождал еще сутки, наслаждаясь лесной тишиной, уханьем совы ночью, миганием звезд и гаснущих искр в теплом дымном столбе воздуха от костра, покоем, крепким сном и кружкой крепкого сладкого чая утром. Умывшись, он долго, стоя на коленях, возился с проводами взрывателя, разворачивал из поролона батарейку, подсоединял полюса и наконец, перекрестившись, сжал кулак и вскочил на ноги, чтобы отпрянуть от загрохотавшего обвала.

LIII

Отлетая, душа Соломина поднялась вместе со зрением над рекой – и тогда стало ей ясно, откуда на картинах Левитана взялся этот удивительный парящий ракурс.

LIV

Убежденный, как и все, что Соломин и Катя за границей и вернутся только года через полтора-два, Турчин месяца три спустя после инцидента в Высоком зашел в отделение Калужского строительного банка, располагавшегося на окраине Весьегожска в единственном трехэтажном здании во всем городе.

Он стоял в очереди в кассу, чтобы положить на сберегательный счет часть очередной зарплаты, как вдруг за его спиной произошло какое-то движение и раздался крик:

– На пол все, деньги на базу!

Турчин обернулся и увидел трех молодчиков в черных шапках, натянутых до подбородка, с прорезями для глаз.

Вместе с остальными посетителями он встал на колени и искоса поглядывал, как грабители укладывали в сумку мешки, подаваемые кассиром.

Парень с обрезом охотничьего ружья при виде очередного инкассаторского мешка гоготнул и, открыв его, вынул пачку тысячных купюр. Разломав ее, как колоду, он рассыпал деньги по полу.

– Сука, гуляй, братва, робингуды башляют! – заорал он.

– О! – вскричал тут Турчин, вставая с колен. – Робингуды! Вот вы мне как раз и нужны!

Молодой доктор выпрямился и вытянул руку, обращаясь к грабителям.

Один из них попятился – грохнул выстрел, от которого доктор ударился спиной о стену и медленно сполз по ней, глядя на свою окровавленную ладонь, которую он перед этим приложил к дыре в груди.

LV

В день, когда пошел первый снег, у пещеры появилась собака, стройная короткошерстная легавая сука – вислоухая, пегой масти. С проступившими ребрами и тонким задом, жестоко отощавшая с той поры, когда она жила у реки вместе с Соломиным, собака легла у завала и пробыла здесь всё утро. Положив морду на лапы, она смотрела, как легкий белый снег, который для нее, терявшей уже от старости нюх, означал сытные дни – по свежему снегу легко мышковать, – медленно насыщал воздух, лес, всю глубину оврага, пронзительно убелял землю…

А следующей весной, своей последней весной, потому что ясно ей стало, что еще одну зиму ей не перезимовать, собака радовалась ледоходу. Ей было интересно смотреть на плывущие, искрящиеся на солнце льдины, и она бежала за ними по берегу, огибала кусты, заросли и снова приближалась к чистой воде, чтобы получше разглядеть, как между льдин плывет отражение небесной лазури, отражение лица, женского лика, который она видела в реке когда-то раньше, в те благословенные дни, когда жила на берегу со странным грустным человеком.

2011

Примечания

1

Спиноза учится [воздуху]. Декарт летает (англ.).

2

«Эл Эй» – принятая аббревиатура названия Los Angeles.

3

То же дерьмо (англ.).

4

“Taco Bell” – закусочная с мексиканским репертуаром, El Camino Road – самое распространенное название улицы в Калифорнии, имеется в каждом населенном пункте, “Chevron” и “Texaco” – крупные сети бензозаправок.

5

Young Men’s Christian Association – Христианская ассоциация молодых людей (англ.), одна из крупнейших молодежных организаций в мире.

6

UseNet – сокр. от User Network (англ.) – старейшая компьютерная сеть, используемая для общения и публикации файлов. UseNet оказал большое влияние на развитие современной веб-культуры.

7

Я обманул сам себя… (англ.)

8

Да, я был черным, но когда я вернусь… (англ.)

9

Нефтегазодобывающее управление.

10

«Когда умирают люди – поют песни» (голл.) – строчка из стихотворения Велимира Хлебникова.

11

BART (Bay Area Rapid Transportation) – вид общественного транспорта в Сан-Франциско, гибрид метро и электрички. В центре города уходит под землю.

12

Привет, парень, как дела? Помнишь Роберта? Он сорвал банк тем, что отвалил в Москву… (англ.)

13

Тест на употребление наркотиков (англ.).

14

Тот полет был ужасный, правда? Очень жалко пилота. Его зовут Вагиф. Он мой друг. За два года до меня выпустился из Тамбовского летного училища (исковерканный англ.).

15

Не беспокоить (англ.).

16

Свободное переложение повести Ниджата Мамедова, поэта, переводчика и прозаика.

17

Полный короб страха (англ.).

18

Персармия – Персидская красная армия. Сформирована в Баку для экспорта революции и поддержки независимой Гилянской республики, возникшей в 1920 году в Персии в провинции Гилян. Персармия оккупировала часть территории Персии, включая всё Каспийское побережье, однако уже через год эти территории были отвоеваны обратно, и власть шаха в республике была восстановлена.

19

Яблоко, пчела, машина, дверь… Доступ, торг, соревнование, отрицание, пыл (англ.).

20

Берег моря. / Небо. / Звезды и покой. / Я лежу на изношенном сапоге моряка Бориса Самородова.

21

Мы знаем много ученых, имена которых известны всему свету и которые являются благодетелями человечества: например, Луи Пастер… (фр.)

22

Тебе нужно быть с ним повежливей, ладно? (англ.)

23

Плохая идея. Я люблю встречи после разлуки (англ.).

24

Это жизнь, чувак. Ты имеешь жизнь до тех пор, пока она не отымеет тебя (англ.).

25

Это кувшин с лимонадом. Лимонад очень вкусный (англ.).

26

Мой милый – пьяница (англ.).

27

Поздравляю (англ.).

28

Все персонажи и ситуации романа вымышлены, любое сходство повествования с реальными событиями случайно, при том что научные идеи, обсуждаемые героями в повествовании, обладают достоверной основой. – Примеч. авт.

29

– Это клевый город, чувак.

– А то (англ.)

30

Друзья переезжают, а мы им помогаем (англ.).

31

Почему ты их пропускаешь впереди себя? (англ.)

32

Ты прав, братишка (англ.).

33

Потерялся в России. Потерялся в России… (англ.)

34

Очень хорошо, мой милый (фр.).

35

«Ты хорошо отрегулирован?» (англ.).

36

Райские места (лат.).

37

Что за сила заставила меня подняться (англ.) (Из оперы «Король Артур» Генри Пёрселла, «Песнь холода».)

Content

Александр Иличевский
Солдаты Апшеронского полка

Матисс

Пресня

I

II

III

IV

Степь, горы, монастырь

V

VI

VII

VIII

Надя

IX

X

XI

XII

XIII

Октябрь

XIV

XV

XVI

XVII

Улица

XVIII

XIX

XX

Мать

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

Зоосад

XXVIII

XXIX

XXX

Король

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

Вадя

XXXV

Р. В. С. Н

XXXVI

XXXVII

Копенгаген

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

Не-мы

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

Карточки

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

В путь

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

Метро

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

Художник

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

ХС

XCI

ХСII

ХСIII

XCIV

XCV

XCVI

XCVII

XCVIII

XCIX

С

CI

СII

CIII

По направлению к реке

CIV

CV

CVI

CVII

Осень

CVIII

CIX

СХ

CXI

CXII

CXIII

CXIV

CXV

Апрель

CXVI

CXVII

CXVIII

CXIX

СХХ

Перс

Глава 1 Взлет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 2 Москва, Голландия: желание, луза, катапульта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 3 Универсальный общий предок

1

2

3

Глава 4 Тереза

1

2

3

4

Глава 5 Поющий океан и поющие недра

1

2

3

4

5

6

7

Глава 6 Керри Нортрап

1

2

Глава 7 Воблин исчезает на время

1

2

3

4

Глава 8 Домой!

1

2

3

4

5

Глава 9 Керри на Апшероне

1

2

3

4

5

Глава 10 Возвращение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 11 Суф!

1

2

3

4

Глава 12 Заповедник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 13 Аббас и Хубара

1

2

3

4

5

6

Глава 14 Степь и полк Хлебникова

1

2

3

4

5

6

7

Глава 15 Ленка

1

2

3

Глава 16 Город времени

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 17 Обскуры и жмых

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 18 Штейн

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 19 Столяров и Разин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 20 Хрусталик Ширвана

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 21 Артем и Х

1

2

3

Глава 22 Хлебников на сцене

1

2

3

4

Глава 23 Разбор стихов

1

2

3

4

Глава 24 Ад без рая и принц

1

2

3

4

5

Глава 25 Охота Абиха

1

2

3

4

Глава 26 Любовь

1

2

3

4

5

6

7

Глава 27 Мугам и Васмус

1

2

3

Глава 28 Апшеронский полк

1

2

3

4

Глава 29 Работа

1

2

3

4

Глава 30 Торг

1

2

3

Глава 31 В Персии

1

2

3

Глава 32 Сокол

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 33 Писание

1

2

3

4

5

Глава 34 Снова театр

1

2

3

4

5

6

7

Глава 35 Шейхи

1

2

3

Глава 36 Лампочки

1

2

3

4

5

6

Глава 37 Кайт

1

2

3

4

5

Математик

Глава 1 Первое явление хана

Глава 2 Новая мысль

Глава 3 Отец и дед

Глава 4 Через континент

Глава 5 Город как фильм

Глава 6 Барни

Глава 7 Туман приносит тела

Глава 8 Из пены

Глава 9 Истребитель

Глава 10 Victoria

Глава 11 Мост

Глава 12 Кино

Глава 13 Сценарий

Глава 14 За казаками

Глава 15 Возвращение

Анархисты

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

ХXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

Примечания