Валерий Петрович Брусков

Рой

Лучшее лекарство от перхоти — гильотина.

Французская пословица

ПРОЛОГ

…Тайга, разморившись, уже целую неделю дремала под неожиданно расщедрившимся к концу лета скупым сибирским солнцем. Она была ещё полна ароматной августовской свежести, но кое-где на её ровном от горизонта до горизонта зелёном полотне совсем недавно стали появляться крохотные жёлтые изъяны — язвочки, начавшие жадно глодать её некогда прочную ткань. Ещё тёплые дни становились всё короче, а прохладные ночи, иногда слегка украшенные лёгким инеем, всё откровеннее намекали на скорую перемену сезонов.

Лето неуклонно старело, с неохотой готовясь уступить место юной осени, а она всё не спешила в эти бескрайние леса, словно её пугала необъятная ширь сибирских просторов. Тайга полнилась многочисленной живностью, взбудораженной неизбежным приближением холодных и голодных времён. У одних её обитателей было чемоданное настроение перед дальней дорогой к вечному теплу в чужих краях, у других, остававшихся зимовать дома, разгоралась заготовительная лихорадка урожайного лета. Тайга была шумной как никогда, заполняясь пением, хлопаньем птичьих крыльев, криками и рёвом зверья, жужжанием насекомых.

…Ослабленный большим расстоянием треск грызущих тайгу бензопил перекатился через отроги невысокого заросшего хребта и, скользнув в узкое, занятое быстрой рекой ущелье, разбился о перегородивший её замшелый утёс, отмеченный печатью времени. Эхо удара отразилось от серых камней, встряхнув листву и хвою близких деревьев. На огромном валуне, лежавшем рядом с берегом реки в глубокой яме, с хрустом отпала широкая пластина и булькнула, погрузившись в уже заполнившую метеоритную воронку холодную речную воду.

Валун медленно остывал, постепенно теряя жар, подаренный ему небом, с которого он рухнул сюда несколько часов назад. Где-то очень далеко, всхрапывая, перекликались трудолюбивые бензопилы, а здесь тоже шла неторопливая, скрытая от посторонних глаз, работа. Валун точно сдирал с себя обуглившуюся в космическом полёте кожу, которая с шипением падала в воду, окутывая воронку горячим паром. Метеорит был, как живой, и изнутри бился о сделавшую своё дело, отныне ставшую ненужной, рассыпающуюся защитную оболочку.

С грохотом с него обрушился мощный оплавленный пласт, но эхо быстро ушло вдаль, и в наступившую насторожённую тишину вновь вкрадчиво вползли далёкие пилы. Валун качнулся. Лязгнул металл, и в его боку наружу распахнулся небольшой овальный люк, открыв в глыбе глубокую чёрную дыру. Огромный камень снова замер, будто прислушиваясь к окружавшему его загадочному миру…

ГЛАВА № 1

Игнат с удовольствием заглушил шумную бензопилу. Время было самое что ни на есть обеденное, и он очень хорошо чувствовал его наступление уже ставшим ему порядком надоедать желудком. Собственное пищеварение регулярно удручало Игната странной неутомимостью, и в первую очередь — своей фатальной связью со временем. По бригадирскому желудку, как утверждали злые местные языки, можно было смело и регулярно сверять самые точные атомные часы. Четыре раза в сутки: в семь утра, в час и пять часов дня, и в девять вечера. Шутки шутками, но Игнат давно привык к тому, что желудок отрывал его от любых приятных или обязательных дел синхронно с пиканьем «Маяка» в радиоприёмнике. Он регулярно пытался голодать, сетуя на преждевременное брюшко, но желудок знать этого не желал! Тот жил собственной беспорядочной жизнью и совершенно не считался с мнением своего хозяина! Есть хотелось всегда, даже если больше ни о чём и не мечталось! Иногда это доводило Игната до стойкой затяжной депрессии, и до огромного желания сделать своему бездонному желудку харакири, чтобы доверху набить его напоследок землёй…

С некоторых пор он стал безумно завидовать тощему повару бригады Спирину, который мог употреблять любое количество даже самой калорийной еды без заметного ущерба для собственной талии, а Игнату иногда казалось, что сам он толстеет даже от одних запахов пищи…

Разогнув натруженную, мокрую от пота спину, он вставил в рот два грязных пальца и так оглушительно свистнул, что все остальные пилы стали испуганно захлёбываться.

— Шабаш, мужичьё!!! — крикнул Игнат, крест-накрест помахав над головой руками. — Обеденный передрём!!!

Заглушая рабочие инструменты, члены бригады с живым интересом потянулись к полевой кухне, где Спирин, уловивший исчезновение некоторых привычных звуков, наверняка уже накрывал на стол.

Бросив рядом со своей утомлённой, разгорячённой работой «Дружбой» рукавицы, Игнат пошёл за всеми, раскуривая на ходу отсыревшую от его пота сигарету, завалявшуюся в кармане рубашки, и привычно размышляя о том, как бы ограничить себя в еде хоть на этот раз. Голодать не было никакого желания, хотелось просто как-то компенсировать неуёмный аппетит. Игнат даже пытался хоть что-то сделать с помощью частой и изнуряющей парной бани, но никакого пара для заметных результатов не хватало. Желудок был абсолютно непобедим и признавал лишь немедленную и полную ампутацию…

Бригадир работал дальше остальных, поэтому попал к обеду в самый разгар приятной для всех, кроме него, трапезы. Гремели о металл мисок ложки в торопливых голодных руках; хмурый в любую погоду и любое время года Спирин молча возился в котле со вторым, а бригада, тоже пока молчавшая от усталости, отдыхая в относительной после пил тишине, аппетитно чавкала.

Игнат привычно пересчитал своих людей и подсел к столу. В его глубокой миске что-то жалко прикрывало самое донышко — Спирин по инерции пытался помочь начальнику, наливая ему для начала самый минимум.

— Где опять этот Захаров?! — сердито поинтересовался Игнат, с тоской глядя в миску, своей бедностью лишь раззадоривавшую и без того стабильный зверский аппетит. — Где его раздолбая из раздолбаев опять носит?! На работу его не дозовёшься, только пожрать он всегда первый был! А теперь уже и на обед не торопится! Обнаглел вконец, разгильдяй! — Игнат был зол на своё неуёмное брюхо, зол на полупустую миску, а потому вдвойне зол на этого Захарова, который просто попался бригадиру под горячую руку и пустой желудок.

— У него сегодня плохой аппетит, — с готовностью подхватил затравку регулярной застольной перепалки Тимаков. — Удивительно, что после такого жуткого завтрака — только у него одного…

Спирин мрачно сплюнул почти в котёл со вторым блюдом.

— Ничего, сожрёте любой. И завтрак, и обед, и ужин. Я в кашевары не напрашивался. Сами меня выбрали поваром, так что деваться вам всё равно некуда. Знали, что я кулинарных академий не кончал.

— То-то и оно… — вздохнул огорчённо Тимаков. — Выбирать нам действительно не из чего. Но если ты и дальше будешь стряпать нам такую же отраву, то мы всей бригадой очень скоро станем отпетыми людоедами. И начнём это очень интересное и вкусное дело с тебя.

— Подавитесь… — недоверчиво буркнул Спирин и сердито зашерудил в котле черпаком.

— Не скажи… — мечтательно сказал Тимаков. — Это смотря как твои сухожилия приготовить. Ежели хорошенько вымочить их в белом вине, а потом пропустить через мясорубку…

— Тьфу! — сплюнул Спирин, к счастью, опять не попав в котёл. — У Кольки на уме — одни бабы, а у тебя — одна жратва!

— А у тебя, интересно, что на уме? — Тимаков перестал есть и с любопытством посмотрел на желчного повара.

— У меня там ничего такого…

Тимаков вдруг хохотнул.

— Мужики, судя по борщу, у него там всё без соли!

— Но-но! — обиделся наконец Спирин. — Будешь возбухать, посажу на подножный корм!

— А- а- а! — безнадёжно махнул Тимаков рукой. — Всё одно подыхать! От ядовитой лесной травы или от твоих распрекрасных обедов!

Бригада поаплодировала ложками по дереву стола — простодушный Спирин явно проигрывал острому на язык Юрке сегодняшний турнир. Собственно, готовил он достаточно неплохо, и все эти экивоки в его адрес были всего лишь приколами, имевшими целью психологическую разрядку небольшого и сугубо мужского, изолированного от остального человечества, коллектива.

— Ти — ха!!! — гаркнул Игнат, озираясь. — Ну, где же всё-таки этот Захаров?! Обед ведь стынет! Кто его видел?!

Все молча пожимали плечами.

— Да, вроде, всё время где-то рядом был… — не очень уверенно сказал Мишин. — Даже, помню, пару раз матюкался по какому-то серьёзному поводу… А чего мы, собственно, так переживаем, братва? Раз его пилы не слышно, значит, точно придёт на обед к объедкам.

— На руках, что ли? — по инерции проворчал Игнат. — Или ползком? Любым способом уже давно должен быть тут, и жрать с нами эту спиринскую гадость! Почему это должны делать только мы?!

— А может, он по нужде?.. — предложил кто-то достаточно убедительную версию. — Заранее… Всё равно после обеда пронесёт…

— Угу, — хмыкнул Игнат. — Бегает по тайге со спущенными штанами и ищет мужской туалет… Платный…

Ложки яростно застучали по столу. Игнат решительно встал с лавки.

— Захаров!!! — начальственно гаркнул он, оглушая близко к нему сидящих. — ЗАХАРОВ!!!

Лес не отозвался ни Захаровым, ни даже просто эхом.

— А ну-ка хором! — велел Игнат.

— За!!! — ха!!! — ров!!! — с готовностью заблажили все, радуясь забавной приправе к привычному обеденному меню, и застучали по столу гнутыми алюминиевыми ложками. — За!!! — ха!!! — ров!!!

Захарову было явно наплевать и на долгожданный обед, и на озабоченное его отсутствием общество.

— Тиха!!! — опять начальственно обрубил Игнат галдёж, чтобы услышать возможный отзыв пропавшего.

Лес по-прежнему безмолвствовал. Странно как-то безмолвствовал. Молчали даже неугомонные птицы…

— Сходите кто-нибудь на его делянку, — сказал Игнат, возвращаясь на лавку. — Мало ли что… Вдруг деревом парня зацепило.

— Я сей момент и сбегаю! — шустрый Тимаков, первый справившийся с первым блюдом и томившийся от ожидания второго, с готовностью вылез из-за громоздкого стола. — Заха!..

…Откуда-то сверху на широкую поляну с низким басовитым жужжанием точно упал с голубого неба тесный шмелиный рой. Прозвучало что-то, отдалённо похожее на слитную плотную очередь очень далёких автоматов; рой тут же унёсся вверх, и снова стало тихо.

Игнат с любопытством, одолевшим хронический голод, поднял голову и увидел, что сидящие за столом больше не пытаются есть стряпню Спирина, а, оцепенев, смотрят в одну сторону. Игнат проследил за их окаменевшими странными взглядами и внутренне похолодел.

…Тимаков медленно пятился от стола, глядя на всех безумными, вылезшими из орбит, глазами. Его насквозь пропитанная недельным потом светлая рубашка на груди была залита чем-то красным, губы шевелились, точно Юрка хотел вытолкнуть что-то из себя вместе с воздухом и звуками, но всё никак не мог этого сделать, только гоняя в разинутом рту крохотную порцию звука — икоты: — Ак… Ак… Ак…

Глаза его стали закатываться. Всё больше и больше запрокидывая голову и откидываясь назад, он, наконец, упал на спину и заскользил по сучьям и траве руками и ногами, так ничего и не сказав…

— Юрка!!! — ничего не понимавший Игнат слетел с лавки и, обогнув стол с парализованными людьми, подбежал к Тимакову. — Юрка…

…Тимаков уже успокоено лежал на траве, широко раскидав руки и ноги, и молча пучил в небо белые глаза без зрачков. Из разодранного немым криком провала его рта на совершенно бескровную белую щеку скатилась одинокая алая капля…

— Юрка… — Игнат опустился перед Тимаковым на колени.

Окровавленная рубашка на груди парня была буквально изрешечена маленькими дырочками, словно Тимакова в упор расстреливали из многозарядного автомата игрушечного калибра.

— Юра… — боясь прикасаться к залитой кровью груди, Игнат осторожно положил руку Тимакову на плечо. И отшатнулся, испугавшись ещё больше.

…Тело под пальцами шевелилось… Но это было не движение жизни — Игнат прекрасно видел, что Тимаков уже мертвее мёртвого. Рука почувствовала нечто другое. Там, под кожей лежавшего, словно кто-то ползал… Кто-то твёрдый, шустрый и многочисленный…

И тут Игнат вдруг заметил, что Тимаков как бы опадает, точно плоть выходила из него, как воздух из дырявого воздушного шарика. Он оседал, вжимаясь в землю; черты его лица заострялись, обозначая кости черепа; грудь будто делала долгий бесконечный выдох, проседая под мокрой красной рубашкой…

Вместо Тимакова перед Игнатом теперь лежал скелет, обтянутый кожей и одеждой. Длинный Юркин нос медленно клонился на бок, как тающий под палящим солнцем пластилин…

Игнат вскочил и растерянно оглянулся. Остальные всё так и сидели за столом, будучи не в состоянии освободиться от оцепенения. Глаза людей были полны безмерного удивления, в котором уже появлялись первые отблески страха.

— Кто?!! — закричал Игнат срывающимся на фальцет неверным голосом. — Кто это сделал?!!

…Где-то рядом басовито и знакомо загудело…

Он глянул на Тимакова. Звуки исходили именно от него и ужасали своей несовместимостью с человеком. Даже с мёртвым…

… Из разверстого, оскаленного безгубостью рта мертвеца вылетел гудящий шмелиный рой. Перед глазами мелькнуло что-то жёлто-красное…

Инстинкт самосохранения отшвырнул Игната от лежащего. Споткнувшись обо что-то, он с грохотом опрокинулся на спину, и кубарем полетел куда-то вниз, в темноту и прохладу.

Он не сразу сообразил, что упал в оставленный поваром открытым погреб. Распластавшись на сыром земляном полу, забыв о боли в ушибленном падением теле, Игнат напряжённо вслушивался в то, что сейчас происходило наверху.

А там творилось нечто непонятное и ужасное… Сначала до него доносились дикие крики людей и странный треск, потом всё это сменилось стонами, хрипом и бульканьем, и наконец там не осталось больше никаких звуков, кроме низкого жужжания. Казалось, наверху роилось огромное количество шмелей…

Игнат лежал на холодном дне погреба, и чего-то напряжённо ждал, умирая от восставшего из генов первородного ужаса, и воскресая от него же. Инстинкт самосохранения уже убедил его в существовании реальной и смертельной опасности, и он же оберегал его от неё. Ему страстно хотелось вскочить и панически бежать подальше от всего этого леденящего душу кошмара, но тело его точно сковал необъяснимый паралич.

Падение в погреб явно обошлось Игнату в лёгкое сотрясение мозга. Он впал в непонятное оцепенение, совершенно перестал ориентироваться во времени, и лежал, как ему показалось, очень долго, иногда проваливаясь в состояние, очень похожее на беспамятство, и снова выкарабкиваясь из него, как из бездонной пропасти. Ему постоянно мерещились движения снаружи и звуки рядом с ним, и тогда сознание его моментально отключалось, не выдерживая чудовищных перегрузок страхом. Ему казалось, что прошло много часов или дней, тело его окаменело, причиняя с трудом терпимую боль своей неподвижностью. И было страшно холодно…

Его окружала почти полная темнота, разрезанная лишь тонкой длинной полоской света, с трудом пробивавшегося под захлопнувшуюся крышку погреба. Дико болела голова, по которой точно чем-то сильно ударили, и только когда эта странная пульсирующая боль слегка стихла, Игнат наконец начал что-то с трудом соображать.

Он прислушался. Наверху было тихо. Мёртво тихо…

Игнат долго колебался, истерично мечась между ужасом ожидания необъяснимой, но скорой смерти наверху, и страхом перед отсроченной смертью от холода и голода здесь, в погребе, когда кончатся лето и запасы продуктов.

Отчаянная решимость всё-таки одержала верх. Игнат на ощупь добрался по короткой лестнице до крышки погреба, чуть приподнял её уже не так гудящей головой, и выглянул в увеличившуюся щель, стараясь почти не дышать и пугаясь стука собственного сердца в висках.

…Совсем рядом он увидел чьи-то большеразмерные ботинки армейского образца. Щуря успевшие отвыкнуть от белого света глаза, он смотрел на их неестественно вывернутые наружу носки и напряжённо вслушивался в окружавшую его необъяснимую пока тишину.

Тишина была слишком молчалива, а ботинки сказали Игнату многое. Это были стоптанные башмаки Спирина, и, что самое ужасное, они валялись не отдельно от своего хозяина. Повар, похоже, последовал примеру несчастного Юрки Тимакова, и он был не единственным, кто сделал то же самое — тела валялись повсюду…

Игнат осторожно опустил крышку погреба и сел на его дне, усыпанном неубранной землёй.

Наверху что-то произошло. Что-то непонятное, но смертельно опасное, если верить этим трупам вокруг стола. Вся эта история пока была покрыта мраком загадочности, однако Смерть узнаваема в любом обличии, и Игнат всем своим нутром чувствовал её убийственные флюиды.

Пока ясно было лишь одно: произошло нападение, повлекшее за собой массовую гибель людей. О том, кто на них напал, и каким образом он убивал лесорубов, Игнат не имел ни малейшего представления — слишком мизерной информацией он располагал на данный момент. Смущало Игната и то, что нападавшие не добрались до него самого, хотя даже самый последний дурак догадался бы заглянуть в погреб.

Не заглянули! Просто убили всех, не забравшись в погреб хотя бы из желания разживиться едой, столь необходимой в тайге для любого. Странно! Непонятно!! Необъяснимо!!!

А если это не люди, то кто?! Ядовитые пчелы, осы или шмели? Но при чём здесь обтянутой кожей скелеты?! Бред! Чушь!! Галиматья!!!

Илья нервно ползал по дну погреба, разогревая движением замерзающие мысли. Нужно было срочно решать, что делать дальше. Сидеть здесь и терпеливо ждать, когда придёт помощь? А если её не будет? Если весь этот смертоносный кошмар уже докатился и до леспромхоза?.. А если и ещё дальше?.. Нет, так можно прождать до самого Второго Пришествия.

Он снова приподнял головой крышку и глянул на свои наручные часы. Было двадцать седьмое августа, восемь с копейками часов утра.

Вот это да! Выходило, что Игнат провалялся в погребе без сознания и почти без него больше полусуток. Если бы помощь сюда приходила, его бы давно уже разыскали. И, главное, непременно убрали бы с глаз подальше то, что осталось от повара и остальных. Прошлым вечером из леспромхоза сюда должны были приехать под загрузку аж три лесовоза. Значит, не добрался ни один из них…

Самым ужасным в сложившейся ситуации было абсолютное непонимание происшедшего. Хоть что-нибудь! Хоть какая-то зацепка для мысли! Хоть какая-то идея! Чтобы знать, чего бояться и как себя вести!

— «Что же вчера было?.. — Игнат вновь и вновь возвращался к недавним событиям, пробуя их на зуб с разных сторон. — Был обед… Было исчезновение Захарова… Или тот, что-то заранее обнаружив, сбежал от греха подальше и побыстрее, или был первым… Потом нечто вроде очень быстрого осиного или шмелиного роя… Что же было после этого?.. Рой, вроде бы, улетел… Что же тогда случилось с несчастным Тимаковым?.. И с другими ребятами?..»

И вдруг Игнат вспомнил то, что вылетело почти сутки назад изо рта мёртвого Юрки.

РОЙ!!! Значит, один улетел, а другой появился? Или он просто никуда не улетал?..

Игната мучили вопросы, на которые у него самого на данный момент не было вразумительных ответов. И не от кого было получать подсказки, можно было только сидеть здесь, в темноте и холодной сырости, и чего-то ждать. Или бежать отсюда, сломя ушибленную голову, пока не поздно.

А может, уже поздно?.. Что лучше: ждать спасения, которое маловероятно, или смерти от голода, которая вероятнее всего? В погребе всего не пересидишь, продуктов в нём не так уж и много. Вчера утром привезли шестерым на неделю, их вполне можно растянуть на месяц-полтора, но какой в этом смысл? Сколько тут можно ждать и чего именно? Через пару недель непременно похолодает, потом выпадет первый снег. Вряд ли тут появятся спасатели. Скорее всего, бригаду лесорубов уже мысленно похоронили, если происшедшее здесь пошло дальше…

Что же всё-таки было? Какой-то особый вид шмелей или пчёл? Пчёлы — убийцы?! Есть, кажется, такие где-то в Южной Америке. Америка далеко, но этих пчёл могло занести и в Сибирь.

Игнат, скорчившись, сидел в темноте, но перед его ослеплёнными мраком глазами стояла очень чёткая картинка вчерашней трагедии, намертво прихваченная прочной памятью. Это, по сути, было последнее, что он видел наверху, и память никак не хотела избавляться от ничем не стираемого во многочасовой тьме изображения…

…Вновь потянулись бесконечные часы ожидания чуда и непрерывной борьбы с полубезумными страхами.

Опять пришла ночь. Игнат не смог спать, дожидаясь от неё чего-то…

Страхи не уходили, они всё время бродили где-то поблизости… Ночью Игнат боялся невидимой смерти, а днём — той, которую мог увидеть. Он умирал от разрывавшего его изнутри желания покурить, но его прошибал холодный пот от одной только мысли шумнуть зажигалкой, не говоря уже о том, чтобы прикурить от неё сигарету. Он вытаскивал вожделенную пачку с ними из кармана рубашки и жадно обнюхивал её, вдыхая сладкий запах недоступного, но так нужного ему сейчас табака, жевал кончик сигареты и глотал обслюнявленные крошки, пытаясь хоть чем-нибудь угомонить зверевший от недостатка никотина и еды организм. Игнат нашёл в темноте консервные банки и куски сырого мяса, но банки вскрывать было нечем, а до удовлетворения голода сырой говядиной ему требовалось ещё дожить…

В погребе было всё так же холодно и сыро, частично от всего этого спасала лишь тёплая одежда, которую Игнат специально не снимал с себя во время работы даже в жару, сгоняя проклятый лишний вес. Но тело слабело, неуклонно теряя от голода и холода тепло и силы.

Дольше сидеть в этом условном блиндаже было нельзя. Переохлаждение организма не за горами, потом неизбежное воспаление лёгких, жар, бред, потеря сознания, и…

И всё… В тайге это легко, особенно осенью. А осень здесь уже фактически наступила.

…Под утро начались последние мучения. Много раз в порыве кратковременной храбрости Игнат приоткрывал крышку своего нечаянного убежища, чтобы ринуться из него на все четыре стороны, но страх, по прежнему бывший сильнее голода и холода, тут же освобождал его от тяжкого бремени случайного мужества…

ГЛАВА № 2

…Игнат выбрался из надоевшего ему до тошноты погреба на восходе солнца. Очень осторожно, боясь скрипнуть и громко вздохнуть, он приподнял деревянную крышку, и долго выглядывал из-под неё, готовый в любое мгновение снова отгородиться ею от опасностей внешнего мира, как надёжной бронёй.

Снаружи всё было по-прежнему: ботинки Спирина, успевшие основательно намозолить ему глаза, и тишина.

Тишина была кошмарнее всего. Почти полная, давящая прессом на психику… Ни криков птиц, ни рёва зверей, ни самолётов, ни машин… Одни комары, да и те какие-то пугливые и вялые.

И больше ничего. Мир словно вымер…

Насмотревшись в щель почти до изжоги в душе, Игнат наконец преодолел себя трусливого.

Крышка погреба даже не пискнула, когда он вылез наверх. Он оставил её открытой, обеспечив себе короткий путь к возможному отступлению, и, стоя на полусогнутых дрожащих ногах, забегал пугливым взглядом по лесной столовой, пытаясь насытиться максимумом информации за минимум времени. Он чувствовал, что неожиданные обстоятельства лишили его тело значительной части лишнего веса, всё на нём болталось, но победа над жирком не подарила ему радости.

…Спирин лежал рядом пустым сморщенным мешком, скалясь на Игната желтозубой прокуренной усмешкой жителя потустороннего мира, считающего его лучше нашего…

Дальше лежали остальные. Игнат узнавал их только по задубевшей от крови одежде, потому что черепа у всех обтянутых кожей скелетов были почти на одно лицо. Люди валялись вповалку — там, где их настигла страшная и, по всей видимости, неожиданная смерть. Всё это выглядело жутко и неправдоподобно. Маскарадно, если бы не окровавленная, изрешеченная чем-то одежда на мёртвых телах.

У Игната не было достаточного времени, чтобы внимательно всё это рассматривать, и в чём-то разбираться. Первой его мыслью на воле было — побыстрее оглядеться, попытаться сориентироваться, и снова забиться в выглядевший достаточно надёжным убежищем погреб для бессрочного ожидания возможной помощи. И мысль эта не была лишена яростной внутренней поддержки. Но тишина и видимый покой давили на застарелый страх наравне с голодом.

И одержали-таки верх над измученным страхами и неизвестностью человеком. Двигаясь по совсем недавно родной столовой максимально осторожно, как по стану невидимого пока врага, Игнат набил в карманы и за пазуху пачек печенья и банок тушёнки, сунул в ботинок охотничий нож Спирина, стараясь не слишком часто смотреть на то, что осталось от его бригады, вышел на накатанную лесовозами дорогу, и торопливо зашагал по ней в направлении далёкого леспромхоза.

Первое время он пробирался почти крадучись, пугливо вздрагивая от каждого шороха и дуновения ветра, потом страх, больше ничем не подкармливаемый, ещё больше притупился. Ружьё, которое Игнат на всякий случай прихватил с собой, не вселяло ему особой уверенности в счастливом будущем, но он прекрасно понимал, что без него психологически было бы гораздо неуютнее.

Уже километрах в трёх от места трагедии, слегка успокоенный тем, что ничего страшного пока не происходит, он сел на землю, прислонившись слепой спиной к дереву, открыл ножом банку тушёнки и, нервно шаря по сторонам уже уставшими от этого занятия глазами, проглотил её буквально за минуту. Есть хотелось дико, однако неистребимый страх перед убийственной неизвестностью поднял Игната на ноги и погнал дальше. После еды и полных страха ночей потянуло в могучий сон и ему пришлось приводить себя в относительный порядок с помощью холодной воды из попавшейся на пути лужи.

Идти стало немножко легче. Дорога петляла по тайге, делая длинные изгибы, но для того чтобы сократить путь, требовалось уйти от неё, углубившись в чащу… Игнат истерично гнал от себя даже мысли об этом, хотя и понимал, что идти по дороге не менее опасно, но в какой-то степени она дарила ему хоть какую-то уверенность в себе. Дорога была символом непобедимой мощи земной цивилизации, символом всего остального, безумно далёкого сейчас человечества, от которого он теперь только и мог ждать так необходимой ему помощи.

Неожиданно он увидел лесовоз. Мощная машина стояла, уткнувшись разбитым радиатором в ствол могучей сосны, охранявшей дорогу, и было в КРАЗе что-то от окаменевшего бодливого быка.

Игнат подошёл.

За рулём сидел обтянуты сухой кожей человеческий скелет. Удар о дерево, по-видимому, произошёл на малой скорости: лобовое стекло уцелело, но было сильно издырявлено прямо напротив того места, где сидел погибший водитель. Словно кто-то с расстояния метров в тридцать стрелял в него из дробовика рисовыми зёрнами. Дырочек было не меньше сотни, они фактически превратили стекло в решето. Дверца машины была чуть приоткрыта: очевидно, водитель пытался выскочить наружу, да не успел… Он так и остался навеки сидеть в кабине, положив скуластый, костлявый подбородок на открытое боковое стекло, пугая окружающий мир зверской улыбкой трупа и тошнотворным взглядом уже почти выеденных мухами глаз… Они и сейчас густо роились вокруг облепленного спутанными волосами черепа.

РОЙ!!! Игнат затравленно завертел головой, чувствуя, что ещё немного страха и его штаны тут же до отказа наполнятся тем, что до сегодняшнего дня всегда предназначалось сортиру.

Нет, вроде бы, вокруг по-прежнему было тихо. Он отвернулся и, чувствуя спиной загробный взгляд мертвеца, пошёл дальше. Он узнал погибшего водителя, но лучше бы тот остался неузнанным…

Игнат шёл ещё километров семь без передышек, пока не наткнулся на второй лесовоз. Тот, слетев на скорости с дороги, лежал теперь кверху колёсами в конце длинной борозды, пропаханной им же на замшелом склоне, посреди большого круга выжженной земли. Лежал смятый и обгорелый, и не было никакого смысла спускаться к нему, поскольку огонь всё равно уже поставил завершающую точку в той трагедии, которая произошла здесь прошлым вечером…

Страх взялся за Игната с прежней звериной силой. Гибель обоих водителей так далеко от делянок значительно расширяла границы потенциальной опасности и масштабы случившейся в тайге катастрофы. Кроме того, на Игната слишком давило двухдневное одиночество, которое уже начинало сильно походить на вселенское.

Он интуитивно чувствовал, что нагрянула большая беда, он пока не понимал её главной сути, но уже видел её страшные следы. И эта беда касалась не только людей: несколько раз Игнат натыкался на погибших таёжных обитателей.

Сначала это был ёж. Вернее, его жалкий скелетик, чуть присыпанный сухими иголками. Бедный зверёк был, очевидно, захвачен врасплох прямо посреди дороги, через которую перебегал. Он свернулся в клубок, отгораживаясь от опасности испытанными и надёжными иголками, но на этот раз они его не спасли…

Чуть позже Игнат случайно наткнулся на горстку уже слегка раздутых ветром смешанных с костями чёрных перьев. Ворону, судя по всему, смертельно достали прямо на лету…

Игнат ясно видел, что тут прокатилась какая-то странная, губительная для всего живого волна, сметавшая и убивавшая всё на своём пути. И, возможно, она покатила куда-то очень далеко, оставив в своём тылу единственного живого свидетеля и очевидца. Надолго ли?..

…Уже вечером Игнат услышал вертолёт. Сначала его слух уловил низкое жужжание, и ужас, прочно зафиксированный этим звуком в памяти, мгновенно вырвался наружу, бросив Игната под корни гигантского кедра. Он сжался в тесной норе, уже ничего вокруг себя не видя, не слыша и не понимая, превратившись в тугой комок голых нервов, сжатых чудовищным прессом ожиданий близкой гибели…

Узнавание пришло слишком поздно. Когда, ошалевший от радости встречи с кем-то живым, он наконец выскочил на дорогу и стал прыгать на ней, размахивая руками и крича что-то, неслышное даже ему самому, вертолёт уже удалялся.

Его сверху так и не заметили. Он мог выбежать на вырубку, до которой было всего метров двести по лесу, но это следовало сделать гораздо раньше. Игнат стоял посреди дороги, понуро опустив голову, и тоскливо слушал стихающий рокот винтов удаляющегося спасения. Судьба нанесла ему очередной оглушающий удар, испытывая на прочность то, что от него осталось после первого.

…Тяжёлый грохот всколыхнул воздух и тряхнул землю под ногами. Игнат не сразу сообразил, что это взрыв, а, поняв, побежал сквозь узкую полосу леса туда, куда улетел вертолёт, и откуда пришла ослабленная расстоянием взрывная волна.

Выскочив на открытое пространство, он сразу увидел густой дым, столбом бивший в небо из груды раскоряченного металла, бывшего совсем недавно пилотируемой воздушной машиной. Вертолёт горел всего в полукилометре; из чёрных, пыхающих клубов дыма, выглядывала умирающе раскачивающаяся лопасть винта.

Потрясённый трагедией, случившейся буквально у него на глазах, Игнат почти побежал к месту воздушной катастрофы, жалобно причитая: — Как же так… Как же так… Там же люди…

…Проснувшаяся память инстинкта самосохранения опять хлестнула его, как кнутом, отбросив назад, к уже неблизким деревьям. Окончательно теряя от постоянного страха рассудок, он резко повернул обратно и побежал, не жалея себя, бездумно тратя так необходимые ему силы. Он добрался до леса и, уже задыхаясь и изнемогая, остановился на его краю, упершись свободной рукой в прохладный, шершавый ствол сосны, и чувствуя, как страх потихоньку слабеет, покидая его измученное сердце. Он шагнул на дрожащих от усталости и волнения ногах под кроны деревьев, как вдруг сзади низко загудело, заглушив шум далёкого пожара…

Игнат хотел обернуться, но тут в его спину словно воткнулся десяток острых вил…

Ослабевшего, ударом и нестерпимой болью его толкнуло вперёд, разворачивая, и он, наткнувшись изуродованной вилами спиной на ствол дерева, наконец, остановился.

Прямо перед его глазами рванулся вверх, в небо, юркий жёлто-красный рой, но увиденное уже не было достойно оценено умирающим сознанием.

Чудовищная боль почти мгновенно погасила разум и белый свет в глазах, она рвала тело прямо изнутри на миллиарды крохотных кусочков, чтобы тут же сжечь их все в адском огне… Из открывшегося в последнем, так и не состоявшемся выдохе — крике рта наружу вырывались другие звуки: скрежет, скрип, хруст и влажное чавканье…

К подбородку скользнула тонкая алая ниточка крови. Ноги Игната подогнулись, тело его начало медленно сползать по стволу, съёживаясь, сморщиваясь, сминаясь, и утопая в ставшей вдруг невероятно просторной одежде…

ГЛАВА № 3

…Вид пришедшего был страшен. Он был ужасен. На заросшем густой щетиной, грязном, исцарапанном лице вошедшего в комнату человека безумным пламенем во взоре горели глаза давно не спавшего и не евшего. Одежда его была в таком жутком виде, будто её кто-то долго и сладострастно кромсал, чем придётся. Лет сто назад в этих краях так традиционно выглядел беглый одичавший каторжник, а сейчас мог выглядеть только такой же беглый, озверевший от долгого одиночества зэк. И вид пришедшего, так же как и сто лет назад, не предвещал ничего хорошего…

Рогожкин, инструктированный начальством на все возможные и даже невероятные случаи жизни, невольно потянулся рукой в раскрытый сейф, в ячейку, где лежал всегда заряженный пистолет.

«Каторжник» буквально упал на свободный стул и лёг грудью и лицом на полированную крышку стола.

— Лейтенант, — хрипло простонал он. — У тебя есть что-нибудь пожрать?.. И покурить… Помираю…

Рогожкин молча достал из сейфа пистолет и демонстративно передёрнул его затвор.

— Не надо, лейтенант… — равнодушно и устало сказал пришедший. — Это совсем не смешно… Я не беглый…

Он поднял всклокоченную голову и буквально обжёг Рогожкина горячечным, лихорадочным взглядом тяжело больного или психически не совсем нормального человека.

— Хотя бы закурить, лейтенант… — взмолился он. — Я тебя умоляю!.. Остальное можно и потом. Если успею…

Рогожкин всё так же молча переложил пистолет в другую руку, достал из ящика стола сигареты с зажигалкой, и пустил их к пришедшему по скользкой полировке длинного стола.

Гость неверными пальцами вынул из пачки одну сигарету, с трудом прикурил и, закрыв воспалённые долгой бессонницей глаза, откинулся на спинку стула. Блаженный стон вырвался из его груди; из-под сжатых ресниц выползли две сразу заблестевшие в лучах заходящего солнца дрожащие слезинки.

— Я из Семёновского леспромхоза, лейтенант, — глухо сказал он, не открывая глаз. — С шестого участка… Захаров…

— Что там у вас случилось? — прямо спросил гостя Рогожкин, давая понять, что готов поверить ему на слово, но пистолет не убрал обратно в сейф, а положил в открытый ящик стола.

Захаров сильно вздрогнул, точно очнувшись от чего-то, открыл свои сумасшедшие глаза, и затравленно завертел всклокоченной головой. Он с грохотом вскочил со стула, подбежал к окну и, прижавшись боком к стене, осторожно выглянул из-за угла на улицу.

— Беда, лейтенант… — сказал он хриплым голосом и снова ожёг Рогожкина пылающим взглядом. — Смерть в тайге…

— Говори яснее, — поморщился Рогожкин.

Захаров опять испуганно выглянул в окно и, по непонятной причине слегка успокоившись, вернулся к столу.

— Яснее некуда, — сказал он, часто затягиваясь, точно боясь, что сигарету у него вот-вот отнимут. — По тайге бродит Смерть, и она может прийти сюда… Не сегодня так завтра…

— Не темни! — резко сказал Рогожкин. Он был на службе, на которой терпеть не мог длительных и невразумительных вступлений. — Какая смерть и где именно она бродит?!

— Свяжись с военными, лейтенант! — продолжал паниковать перепуганный чем-то до смерти Захаров. — Быстрее!!! Время дорого! Ты мне всё равно не поверишь, сочтёшь меня за сумасшедшего! А без военных с ними так и так не справиться! Если и с ними получится!

Рогожкин снова достал пистолет.

— Тогда я тебя немедленно арестую! До окончательного выяснения личности! Имею на это право!

— А зачем такие сложности? — вдруг удивился Захаров. — Ты позвони в наш леспромхоз, и я сам прямо при тебе с ними поговорю. Только побыстрее, лейтенант! Военных нужно обо всём известить как можно скорее! Иначе будет поздно! Совсем поздно!

Рогожкин устало посмотрел на явно мешавшийся пистолет, пожал плечами, положил трубку телефона на стол, и, не убирая оружия, послушно набрал номер Семёновского леспромхоза.

Контора ответила ему короткими гудками.

— Там занято, — сказал он, кладя трубку.

Захаров выронил изо рта остатки сигареты и зажал грязными руками заросшее дремучей щетиной лицо.

— Да, лейтенант, там действительно всё занято… — не сразу выдавил он из себя со смертельной тоской в дрожащем голосе. — И, похоже, уже никогда не освободится… Никогда…

В его голосе были такие убеждённость и обречённость, что Рогожкину стало немножко не по себе. Он снова попытался связаться с леспромхозом, но опять безрезультатно.

Захаров сидел в напряжённой позе готового к прыжку на рекордную высоту, и из его расширенных глаз потоками хлестал страх. Рогожкин старался избегать встречаться с его взглядом.

— Не связаться тебе с моим леспромхозом… — упавшим, но уверенным голосом сказал вдруг Захаров. — Тогда попробуй попасть в какой-нибудь посёлок поблизости от него.

Рогожкин устало вздохнул, с облегчением бросил своё, порядком надоевшее оружие в ящик стола, и торопливо придвинул к себе телефон, устраиваясь на стуле поудобнее.

…Рысь молчала, Абрамцево — тоже. В Останино, Грязи, Бологом и Карше трубки никто не брал.

— Позвони в Вахромеевку… — неожиданно посоветовал оцепеневший на стуле Захаров.

Рогожкин с трудом заставил себя посмотреть в его затравленные глаза и, мгновенно заразившись от него необъяснимым звериным страхом, сам внутренне похолодел: Вахромеевка была всего в трёх с небольшим километрах отсюда. Он набрал известный ему в соседнем посёлке номер и с остановившимся взглядом долго сидел молча, ожидая ответ.

— Всё… — прошептал окаменевший Захаров. — Поздно… Обложили нас со всех сторон…

Он вдруг вскочил, опрокинув стул, и опрометью выбежал из кабинета, громко хлопнув ещё и дверью. Рогожкин бросил трубку, инстинктивно выдернул из стола пистолет и кинулся за ним.

— Стой!!! — заорал он вслед убегавшему. — Стой!!! Да ты хоть объясни толком, что стряслось!!!

Захаров, почему-то петляя, во весь опор бежал под гору, к реке. Лейтенант на бегу поднял вверх руку с пистолетом и нажал на спуск. Грохнул выстрел и тут же с неба, как ему после выстрела показалось беззвучно, упал быстрый и плотный жёлто-красный рой…

…Рогожкин точно наткнулся грудью на тысячи раскалённых игл и, уже падая, задыхаясь от сжигавшего его изнутри, рвущегося наружу пламени, увидел, как странный рой рванулся вверх, успел поднять пистолет, и трижды нажал на спуск.

Рой слегка поредел и испуганно брызнул в разные стороны, но лейтенант ничего этого уже не видел. Он упал на колени, надсадно кашляя от раздиравшей его грудь боли, харкал на камни красными комками и сгустками, удивлённо глядя на них, потом упал лицом на скользкие, тёплые от солнца речные голыши, лениво посучил ногами, и, наконец, затих…

…Захаров бежал к реке, боясь, что обескураженный полицейский начнёт стрелять вслед и, не дай Бог, может попасть. Он опасался не того, что тот его ненароком убьёт; страшила возможная рана, которая остановит, и это будет означать гибель пострашнее лёгкой смерти от пули. Захаров чувствовал себя сейчас зайцем, спасавшимся сразу от двух волков, и думал лишь о том, что надо непременно добраться до реки.

Успеть!!! Только в ней сейчас спасение!!! Только в ней!!!

…Сзади грохнуло. Раз! Другой! Третий! Четвёртый! Захаров инстинктивно пригнулся, но стреляли явно не по нему. Он обернулся на бегу и увидел, что лейтенант лежит, распластавшись на камнях. Роя Захаров не заметил, но понял, что тот где-то рядом. Убивший лейтенанта, похоже, уже не опасен, но поблизости должны быть другие, с полным боекомплектом наизготовку. Захаров слышал доносившиеся из посёлка дикие крики и увидел беспорядочно бегавших людей. Они спотыкались, падали, и Захаров понимал, почему…

Река была уже совсем рядом. Каждой клеточкой взмыленной спины чувствуя свою беззащитность, Захаров, не замедляя бега, прыгнул с высокого обрыва и полетел вниз. Уже падая, он услышал, как прямо над ним коротко и басовито прожужжало; раздался частый треск; мимо уха что-то просвистело и мелкой дробью вонзилось в близкую воду реки. Захаров расплескал её поверхность сложенными над головой руками и с шумом ушёл в глубину.

Открыв глаза, он увидел множество крохотных, чрезвычайно подвижных червячков, которые, судорожно дёргаясь, опускались на дно реки метра на два ниже него. Уже вечерело, видно было плохо, но Захаров заметил, что червячки с каждой секундой двигались всё медленнее. Он затормозил своё погружение и выгреб руками на поверхность, уже чувствуя недостаток кислорода.

Вынырнув метрах в пятнадцати от места падения, и набрав про запас свежего воздуха, он снова нырнул. И проделывал это много раз, пока окончательно не обессилел. На последних калориях тепла в окоченевшем теле он добрался, наконец, до противоположного берега реки и, выбравшись из воды, заполз поглубже в прибрежный кустарник.

На покинутом недавно берегу было тихо. Там все погибли, а он снова чудом уцелел. Судьба опять сжалилась над Захаровым, оставив его в живых и дав ему новую передышку.

Обманутый желудок болезненно пульсировал — в полиции Захарову так и не удалось поесть. Спасибо хоть сигаретой успели угостить, а то ему сейчас было бы совсем невмоготу.

— «Бедный лейтенант, я так и не узнал ни имени твоего, ни фамилии… Прости… Ты, сам того не понимая, вызвал огонь на себя и тем спас мне жизнь… Ценой своей собственной… Жаль, что мы с тобой так и не успели дозвониться до военных… Уходит время, а оно сейчас — на вес золота… Если бы хоть как-то известить вояк! В пятистах километров отсюда авиационный полк. Как дать им знать? Была бы рация или хотя бы телефон…»

ТЕЛЕФОН!!! В голове вдруг что-то звонко щёлкнуло, и Захаров мгновенно согрелся как от стакана чистейшего медицинского спирта.

ТЕЛЕФОН!!! Всего в трёхстах метров отсюда, в кабинете погибшего лейтенанта! Совсем рядом — иди и звони! Хоть в близкий авиаполк, хоть в далёкую Америку!

Захаров подтянул к себе ближайшую ветку куста, в котором спрятался, набил рот листьями, и принялся их жевать, чтобы хоть как-то отвлечь от мозгов мешавший думать желудок.

— «Значит, телефон у меня в принципе есть. Исправный, будем надеяться… Вся загвоздка в том, что до него нужно каким-то образом добраться… Легко сказать — в посёлке вовсю орудует РОЙ!!! И он не покинет его, пока там не останется ни одной живой души! Вопрос лишь в том, сколько ему на это потребуется времени — ближайший час или чуть больше. Но даже полное уничтожение жителей посёлка не избавляет от вероятности подвергнуться его внезапному нападению…»

Захаров вдруг поймал себя на том, что почему-то называет убийцу всего живого РОЕМ, подразумевая под этим всего одну боевую единицу невиданного врага, хотя роёв, по сути, было множество.

А может, так оно и есть, и РОЙ — это действительно нечто большое, состоящее из отдельных активных элементов?

…Горькие листья лишь раздразнили пустой желудок ещё больше. Захаров с отвращением выплюнул противную жвачку, но всё же снова набил листьями рот. Нужно было хоть что-то есть, чтобы сохранить силы. Грибы, ягоды и зелень стали теми основными блюдами, которые составляли рацион Захарова в последние дни, и, судя по всему, перемен в его меню пока не предвиделось…

Он подполз к самой кромке воды. У реки было как-то спокойнее. Она уже на однажды спасала ему жизнь, и это наводило Захарова на какую-то мысль о её неизвестных доселе особенностях. Рой боится воды, или по какой-то причине избегает её? Жидкости или холода? Почему? Или это просто случайность?

Захаров сидел на берегу, дрожа от холода, и не знал, как ему теперь быть. Идти подальше от этих страшных мест — туда, куда РОЙ ещё не проник? А куда? Скорее всего, тот уже добрался и до других посёлков. Или непременно сделает это в самое ближайшее время.

Итак, остаются военные… Одна надежда на них… Если ЭТО не дошло и до аэродрома… Военные — это оружие, это техника, это ещё что-нибудь, чем можно одолеть проклятых тварей. Голыми руками их не взять!

Телефон… Телефон — это, конечно, хороший шанс! Даже великолепный шанс! Быть может, единственный и последний в создавшемся положении. Сколько может вот так слепо везти?! Весьма возможно, что ещё одного подарка Госпожи Удачи уже не будет…

Захаров прекрасно знал, ЧТО необходимо делать, но на всё это ему нужно было решиться.

Он думал и колебался между НАДО и МОГУ до самой темноты. И всё-таки пришёл к твёрдому выводу, что НАДО СМОЧЬ, что другого выхода у него нет, а другого такого же шанса, скорее всего, больше не выпадет.

…Когда совсем стемнело, он выждал не по наручным водонепроницаемым часам, стрелок которых всё равно не видел, а по внутреннему его инстинкту времени, который наверняка безбожно врал, ещё часа три, затем почти бесшумно переплыл на другой берег.

Было тихо, и Захаров за последние дни уже привык к этой неживой тишине. Тишина была даже кстати, она иногда давала возможность услышать опасность издалека, хотя это ни от чего и не гарантировало. Но всё же…

Выбравшись, наконец, на сушу, Захаров как пуленепробиваемую каску натянул на голову изодранную мокрую куртку и, соблюдая предельную осторожность, пополз вверх по склону, к мёртвому посёлку. Очень долго он крался туда почти наугад, надеясь на плохую зрительную память, поэтому потратил на две сотни метров наверняка больше часа. Он научился дышать почти беззвучно, весь обратившись в звериный слух, и до боли стискивал зубы, чтобы не дрожать от холода…

ГЛАВА № 4

…Добравшись, в конце концов, до здания полиции, Захаров осторожно обошёл его кругом, наглухо закрыл все ставни на окнах, и только потом зашёл в него, для верности забаррикадировав изнутри ещё и все двери.

Сев в потерявшее хозяина, остывшее меньше, чем он сам, кресло лейтенанта, Николай снял с его рабочего телефона трубку, скрючившимся от холода пальцем на ощупь набрал номер областной АТС, и, затаив дыхание, стал ждать, надеясь на ещё возможное чудо. Ему невыносимо долго не отвечали, заставив его вновь испытать так и не ставший для него привычным животный ужас.

…— Девятая у телефона! — Гласом Небесным расколол стиснутое стенами и мёртвой тишиной пространство кабинета очень недовольный высокий женский голос.

Захаров мгновенно узнал его.

— Танечка… — сказал он радостным шёпотом, прижимая к уху холодную телефонную трубку, как горячую щёчку любимой женщины. — Танечка… Это я, Захаров из Семёновского леспромхоза…

— Колька!!! — капризно и звонко крикнула телефонистка, очевидно, плохо его слыша, и в нём всё тут же оборвалось от страха, что её вопль разнесётся по начинённой смертью округе. — Опять ты придуриваешься! Вот ведь взял моду названивать куда-то по ночам!

— Танечка… — опять шёпотом взмолился Захаров. — Соедини меня, пожалуйста, с Казинским авиаполком…

— Ты это чё, никак, сдурел на ночь глядя, Николка Захаровский?! — ахнула ошеломлённая телефонистка. — Или опять надрался сверх меры?! Нам же это строжайше запрещено! Да мне за это дело прямо щас башку оторвут!!! Вместе с бигудями!!!

— Ну, Танечка… — Захаров готов был встать перед телефоном на колени, потому что от капризов этой связистки сейчас зависела вся его жизнь. А возможно, и её тоже… — Очень надо, Танечка… У меня к ним дело… Страшно важное дело… Государственное дело… Разве я стал бы без этого тебе надоедать?.. Мне ведь тоже тыкву отвинтят за баловство, если что… Вместе с соплями…

— Ну, смотри, Колька Захаров… — на всякий случай предупредила телефонистка. — Если это опять твои выпившие шутки, будут наши головы валяться на одной помойке рядом! Похороны и поминки — за твой единоличный счёт! Соединяю! Под твою персональную ответственность!

Захаров в темноте нервно кивнул мокрой головой.

Трубка защёлкала, запиликала, заулюлюкала, точно прорываясь каналом связи не через десятки, а сотни километров.

…— Дежурный майор Сергеев у телефона! — отчеканил привыкший к многолетней дисциплине мужской голос.

— Майор… — сказал Захаров, стиснув в себе пульсирующий страх и впервые отважившись на негромкую речь. — Дело чрезвычайной важности… Я надеюсь, что наш разговор записывается, а если нет, ты хорошо запоминай. И не перебивай! Все вопросы — потом!

— Я вас очень внимательно слушаю, — серьёзно ответил далёкий и хорошо вымуштрованный офицер.

— В тайге Смерть, майор… — веско начал Захаров, сделав максимальное ударение на главном слове. — Я не знаю толком, что это такое… Что-то вроде очень быстрого шмелиного или осиного роя. Он нападает на всё живое и как бы расстреливает его своими личинками, которые почти мгновенно съедают свою жертву. За минуту — до скелета! Из погибшего вылетает новый рой, уже готовый к нападению. Насколько мне известно, эти твари уничтожили всех жителейдеревень между Ханском и Тропой. Точно сказать не могу; сами обзвоните всех и определите истинные границы.

— Откуда вы сейчас звоните?.. — впервые нарушил майор обет своего молчания.

— Из Озёрска, от их участкового полицейского милиционера. Лейтенант погиб у меня на глазах, другие жители посёлка, похоже, тоже все — там же… Я забаррикадировался у него в отделении.

— Вы можете оттуда выйти? — задал майор совершенно идиотский с точки зрения Захарова вопрос.

— Могу, конечно, но это весьма нежелательно… Я ведь не знаю, далеко ли этот самый РОЙ.

— Как вам удалось спастись? — Майор спрашивал на полном серьёзе. Это, успокаивая, обнадёживало Захарова.

— Случайно. Спрятался от РОЯ в реке. Эта штука почему-то избегает воды или холода. Я так и не понял, чего именно.

— Что думаете делать дальше?

— Ждать, майор. Надеюсь, вы не оставите меня на съедение этим тварям?.. Вряд ли они мною насытятся…

— Тогда я вынужден буду на время отключиться, — подвёл майор жирную черту под их коротким разговором. — Мне сейчас нужно оперативно связаться со своим штабом.

— Ради Бога, майор! Но только не кладите трубку! — задёргался Захаров, испугавшийся возможных новых осложнений. — Ко мне сюда лучше не звонить. Я боюсь, что телефон могут услышать, и тогда со мной тут окончательно разберутся… А вы меня не бросайте. Я кое-что уже знаю об этом РОЕ, и мог бы рассказать, кому следует… — Захаров уже не замечал того, что как бы вымаливает у военных спасение в обмен на свои знания. — Но я за эти дни столько пережил, майор, что в голове всё совершенно перемешалось. Мне легче будет отвечать на вопросы, которые мне станут задавать. И умоляю, майор, действуйте как можно быстрее! У них дикие скорости, и их становится всё больше! И ещё. Похоже, ночью они не летают, поэтому надо начинать действовать прямо сейчас. Нельзя давать им ещё большую фору…

— Хорошо… Жди!.. — сказал майор, неожиданно переходя на ТЫ. — Я оставлю с тобой прямую и непрерывную связь. В течение ближайшего получаса я опять на тебя выйду.

— Спасибо… — выдохнул Захаров. Он положил трубку перед собой и откинулся на спинку кресла.

Вокруг было темно, настолько темно, что глаза к темноте не привыкали. Но тьма тоже несла в себе кое-какую информацию. По отсутствию засветок щелей на окнах, в посёлке на ночь не зажигались уличные фонари и свет в домах. Их, похоже, уже некому было зажигать…

Захаров сидел с открытыми, невидящими глазами, и молил всех богов, чтобы кем-нибудь оставленный без присмотра включённый электроприбор не стал причиной пожара. Тогда сюда точно прилетят «на огонёк», и ему уже не помогут даже долгожданные вояки. Не успеют помочь… Эти кровожадные твари определённо реагировали на три вещи: на движение, на тепло, и на звук. Грубо говоря, на двигающихся и издающих звуки теплокровных, хотя Захаров был свидетелем и того, как РОЙ напал на неподвижного и молчаливого теплокровного. В этом случае для нападения оказалось достаточно всего лишь одного фактора из трёх, и носителем этого единственного фактора был сам Захаров в момент его первой встречи с этим кошмарным РОЕМ…

Хотелось есть, и курить. Хронически хотелось. Захаров ощупью побродил по огромному полицейскому кабинету, яростно принюхиваясь, но лейтенант или ходил есть к себе домой, или без остатка умял всё то, что принёс с собой.

Плюнув до прибытия военных на еду, Захаров полез в чужой рабочий стол хотя бы за куревом.

Сигарет там не оказалось, вместо них он наткнулся на непонятного назначения плоскую металлическую коробочку. Он долго ощупывал её пальцами, пытаясь вслепую понять, что же это такое, нервно теребил приделанный к ней короткий шнурок, и вдруг в ящике стола вспыхнул свет, больно ударив по отвыкшим глазам и натянутым струнами нервам. Захаров воспринял яркий свет почти как неожиданный громкий звук: его тряхнула так, что внутри у него что-то чуть не оборвалось; ставшие совсем непослушными руки, казалось, бесконечно долго искали на коробочке нужную кнопку, а найдя и нажав её, Захаров, не сразу понял, что свет наконец погас, сбитый с толку мельтешащими перед глазами белыми бликами. Несколько минут он лежал грудью на столе, охлаждая пылающий лоб об остывшую полировку, дрожа и прерывисто дыша…

Это был всего лишь фонарик на брелке. Не наш и не китайский, очевидно, лейтенант достал его где-то по случаю.

Злосчастный фонарик был сейчас нужен Захарову менее всего. Темнота давно стала его сутью, его неограниченной потребностью, его спасительной норой, а этот фонарик был острым мечом, легко разрушающим не самое надёжное из убежищ.

Захарову стало совсем худо. До предела взвинченный организм настоятельно требовал релаксатора, заглушив чувство голода за счёт увеличения потребности в никотине.

Нужно было курево! Захаров бездумно пошарил руками в ящиках стола лейтенанта, в его распахнутом сейфе, по крышке стола, и вдруг вспомнил, что оставил ЦЕЛУЮ ПАЧКУ на другом его конце, где сам не так давно сидел. Не веря собственному счастью, он добрался до неё, прижал к груди как драгоценную находку и вернулся к телефонной трубке, обнюхивая ароматную упаковку.

Как долго он не курил по-человечески… Целых четыре дня! Свои сигареты вместе с зажигалкой он угробил в реке в первый же, а позже стрельнуть было уже и не у кого… Нет, в принципе, у попадавшихся на пути покойников курева хватало, но Захаров так и не созрел для мародёрства…

Сладкий запах табака дразнил истерзанный длительным вынужденным воздержанием организм. Захаров выудил из пачки одну сигаретку и, взяв её в рот, принялся тихонько посасывать, ослабляя ставший для него пожизненным младенческий инстинкт.

…В темноте что-то негромко зашуршало…

Захаров обмер. Он перестал дышать, тараща глаза, от которых всё равно не было никакого толку, и слушал, слушал, слушал, уже рисуя воспалённым воображением свои последние живые минуты…

…Шорох повторился; он исходил из дальнего угла кабинета — оттуда, где была входная дверь.

— «Добрались…» — Неожиданно ледяной купелью Захарова поглотило полнейшее равнодушие абсолютно ко всему. Всё стало безразличным: добрались — так добрались… Когда-нибудь это должно было произойти…

Он достал из ящика стола фонарик, направил его в угол и нажал кнопку, чтобы, наконец, посмотреть своей Смерти в её безжалостные глаза…

…Узкий яркий луч, метнувшись через всю комнату, высветил давно не крашеный пол, и на нём — маленький серый комочек с блестящими бусинками глаз. Комочек испуганно шарахнулся от луча и бесследно пропал в доминирующей темноте пустой комнаты.

Мышь!!! Захаров выключил фонарик, расслабленно развалившись на кресле. Живая мышь!!! Значит, РОЙ убил не всех!!!

Он вдруг ощутил тихую радость оттого, что рядом с ним есть ещё одна живая душа. РОЙ оказался не таким уж неумолимым убийцей; получалось, что не только Захарову удавалось от него успешно прятаться.

Он подошёл к окну. Ставни ничего не пропускали в дом, да им, по сути, и нечего было пропускать: снаружи, скорее всего, царила густая тьма, накрывшая мёртвых, как саваном. Захаров опять вспомнил погибшего лейтенанта.

— «Молодой совсем парень, наверное, мой ровесник… Лежит сейчас где-то там и пистолет ему больше не нужен…»

Шальная мысль вдруг возникла в голове Захарова и заметалась в ней, захватывая всё больше клеток мозга, за несколько последних дней отвыкшего от своей главной работы.

А что если выйти наружу и подобрать пистолет?.. Он валяется где-то возле лейтенанта. Рядом — максимум в сотне метров от дома. Четыре раза лейтенант стрелял, значит, осталось ещё три или четыре патрона. И где-то здесь обязательно должны быть запасные обоймы к нему.

Захаров добрался до сейфа и пошарил в нём рукой. Обойм было две, и обе — полнёхоньки.

Конечно, задуманное предприятие было — рискованнее некуда. Ставка — жизнь, и не менее того! Легче и безопаснее было бы дождаться помощи от военных, но… А если вояки к нему не пробьются? Если, не дай Бог, придётся самому пробиваться сквозь тайгу, где полно всякого зверья?.. Без оружия это было бы не менее опасно, и это он уже в полной мере испытал на себе. Да и питаться в тайге с оружием можно было бы не только грибами вперемешку с ягодами.

И Захаров решился. Он рассчитывал обернуться максимум минут за пятнадцать, а вероятность нападения РОЯ ночью была минимальной, если к тому же принять некоторые меры предосторожности.

Он накрыл пока молчаливую телефонную трубку на столе уже ставшей лейтенанту без надобности форменной фуражкой, чтобы приглушить звуки на тот случай, если его хватятся до срока.

Пока там было тихо. Если бы телефонистка Танька подслушивала их разговор, то уже верещала бы на все голоса. Или она попросту дрыхла на боевом посту, или майор с самого начала переключил прямую связь на какой-то свой, армейский, неконтролируемый канал. Хорошо, если это было так — всеобщая паника была бы сейчас совсем некстати.

Захаров тихо разбаррикадировал внутреннюю дверь и вышел в сени, где в первый свой визит сюда заприметил два ведра с питьевой водой. Он сел на пол, чтобы не зажурчать ею, и вылил на себя ковшиком оба ведра, насквозь пропитав холодной жидкостью уже ставшую подсыхать одежду.

— «Так оно будет гораздо надёжнее. Вода им не по нраву или холод — не суть важно, но определённо что-то из двух их не устраивает… Этим мне и надо воспользоваться…»

Он всё-таки взял с собой фонарик, хотя на тысячу процентов был абсолютно уверен в том, что не воспользуется им даже под дулом пушки.

И ошибся в своих выводах. Костлявый, вжавшийся в землю труп лейтенанта, он нашёл довольно быстро, а вот его проклятый пистолет спрятался в темноте основательно.

Тогда Захаров всё-таки рискнул и на мгновения включил фонарик. Раз. Другой. Третий…

…И увидел лежащий на камнях пистолет! В ставшей ещё более пугающей и опасной последующей темноте он дополз до него, пошарил рукой и наткнулся на что-то игольчатое и колючее.

Захаров снова на долю секунды высветил лучом фонарика участочек забившегося от страха в непроглядную темень мира, и увиденное отпечаталось на чёрном фоне ночи, как фотография.

…Рядом с сиротливо валявшимся пистолетом на камнях лежали два больших жёлто-красных шмеля…

РОЙ!!! Захаров инстинктивно шарахнулся от тропы, и больно упал на камни лицом вниз, закрыв голову окостеневшими руками, точно они могли надёжно защитить его от близкой смерти. Он лежал так несколько минут, ожидая того, что так и не происходило. Время уходило, и вместе с ним откатывался девятый вал ужаса.

Захаров вновь обрёл относительную способность соображать. Он явно злоупотреблял затянувшейся благосклонностью Судьбы и прекрасно понимал это, но, как истинный любовник, не мог удержаться от авантюрной наглости фаворита.

Он всё-таки собрал в кулак всю свою остаточную волю и подобрал пистолет, глянув напоследок на «шмелей». Правда, они мало походили на привычных насекомых, но это были, несомненно, они, безжалостные воины РОЯ! Захаров так и не посмел к ним вновь прикоснуться. Кто их знает! Может, это у них просто привычное ночное оцепенение…

…Голос он услышал сразу, как только вернулся из авантюрной боевой операции в дом.

— Озёрск… Захаров… Озёрск… Захаров… Озёрск… Захаров… — монотонно бубнила под фуражкой телефонная трубка. Захаров торопливо прижал её к холодному заждавшемуся уху.

— Слушаю… — сипло и зябко ответил он.

— Товарищ майор!!! — радостно заорал в самую барабанную перепонку незнакомый, почти мальчишеский голос. — Озёрск отозвался!!!

В трубке что-то загремело.

— Захаров?.. — недоверчиво спросил уже до боли близкий голос майора.

Колька обмяк… В голосе майора, которого он никогда в жизни даже не видел, было столько любви и надежды, что у Захарова захолонуло сердце. Этот так далёкий сейчас военный был ему роднее родной матери, он как пуповиной связывал его, находящегося почти по ту сторону Добра и Зла, с миром живых. Захаров устал от смертей, устал жить среди мёртвых и временно живых, которые буквально у него на глазах уходили туда, откуда уже не возвращаются, уходили, оставляя его наедине со Смертью и своим вечным страхом.

— Я, майор… — сказал он тихо, пытаясь погасить хотя бы на несколько секунд холодный озноб, который ТАМ могли принять за нечто другое.

— Живой! Как ты нас всех напугал! А мы, признаться, уже подумали, что тебе… — майор запнулся, поняв бестактность своих слов.

— Подавятся… — Захаров даже не заметил неловкости майора, и крамолы в его речах. То, что тот говорил, вертелось в голове у Захарова уже несколько дней и примерно в тех выражениях. Он ходил по краю и не всегда сам понимал, где кончается одно состояние души и тела, а где — другое. — Я просто ненадолго отлучался. По интимным делам…

Он не стал говорить майору о своей рискованной вылазке к пистолету. Пока это касалось лишь его одного.

— Значит, так, Захаров, — деловитым, но ещё полным недавнего волнения голосом сказал майор. — За тобой уже готовится наш вертолёт; примерно через час он будет на месте.

— А если ЭТИ его собьют?.. На лету… — забеспокоился Колька. Он уже успел обрести призрачную пока надежду и жутко боялся, что у него её могут опять отнять. Навсегда…

— Тихо, Захаров!!! — осадил его майор. — Не учи! Учёные уже! Позавчера мы потеряли сразу два вертолёта. Один патрульный, а другой был спасательным. И оба — в районе Семёновского леспромхоза. Так что твоё предупреждение было бы для нас новостью только два дня назад. Но не сегодня! Не бойся, вертолёт штурмовой, бронированный. И мы ещё кое-что добавили пилотам для безопасности… Будем надеяться, что всего этого будет достаточно…

— Ага, — успокоившись, поддакнул Захаров. — А как, вообще, обстановка, майор? Если можно, конечно.

— Плохо, Захаров… — вздохнул Сергеев. — Молчит целый район диаметром в три сотни километров… Хотя связь и есть. Одни просто не отвечают на звонки, у других занято на веки вечные. Видать, пытались позвонить, предупредить, трубки сняли, и на этом всё кончилось…

— Да, плохо… — согласился Захаров. — Много времени потеряно… Слишком глухие места… В городе давно бы уже разобрались и среагировали…

— Кто мог знать?..

— Да, конечно. Кто мог…

Захаров поёжился в мокрой, холодной одежде. В трубке спокойно и потому успокаивающе дышал майор, согревая Кольке вымороженную холодом и страхом душу. Тот мог даже не говорить ничего утешительно; Захарову достаточно было его ровного дыхания в намертво прижатой к внемлющему уху трубке.

— Слушай, майор, — вдруг спросил Захаров. — У тебя сейчас найдётся для меня время?

— Пока есть немного. А в чём дело?

— Я хочу, чтобы ты меня выслушал. Мало ли что может случиться, а мой опыт, я думаю, может пригодиться другим. Да и мне как-то легче на душе, когда я с тобой разговариваю…

— Говори. Запись разговора ведётся автоматически. Это ведь войсковая часть, а не шарашка…

Захаров помолчал, собираясь с разбежавшимися за эти дни мыслями и вслушиваясь в молчаливость траурной тишины за стенами дома.

…— В общем, майор, в первый раз я увидел этот РОЙ четыре дня назад. Мы бригадой валили лес на делянке; перед самым обедом я кончил работу раньше других и пошёл к реке…

ГЛАВА № 5

…Захаров шёл к реке, чтобы вытащить «морды» и посмотреть, есть ли в них рыба. Снасти, конечно же, были браконьерскими, но кто станет что проверять в этой глухомани?!

А рыбки мужским организмам очень даже хотелось. В ней был и фосфор, необходимый для пытавшихся работать мозгов, и какое-то разнообразие давно приевшегося консервированного рациона. Колька шёл и слышал, как глохнут одна за другой бензопилы: народ желал отобедать.

Он вышел на берег реки вблизи места установки первой своей незаконной снасти, развернул краги болотных сапог, чтобы не захлебнуться, и решительно полез в воду.

И почти тут же раздался треск кустов…

Сначала Захаров подумал, что кто-то из ребят идёт за ним, но это был не человек. Через лес бежал медведь. Огромный, матёрый зверюга лупил во весь дух, не разбирая дороги. И загнанно дышал.

Захаров инстинктивно окаменел по колени в воде, испугавшись, что косолапый его случайно заметит и тогда на ужин получится не уха для всех людей, а большой бифштекс с кровью для одного хищника.

Но произошло что-то, совершенно для Захарова непонятное. Откуда-то сверху, c неба, скользнув между толстыми стволами тесно стоящих деревьев, на медведя упал плотный жёлто-красный пчелиный или осиный рой. Раздался странный треск и косолапый, тихо рявкнув, вскинулся на дыбы.

Рой стремительно ушёл вверх, а медведь, жалобно и старчески кряхтя, стал оседать на землю. Он яростно бил себя когтистыми лапами в косматую грудь и вываливал из разинутой, зевающей пасти, длинный, красный, извивающийся язык…

Медведь вдруг издал утробный хрип, опрокинулся на траву и задёргался, часто икая. Потом он затих…

Захаров боялся пошевелиться и полноценно дышать. Медведь вёл себя несуразно! Он не мог не слышать бензопил, и наверняка понимал, что где-то рядом находятся люди. И в таких условиях завалиться спать! Косолапый хозяин тайги явно был сумасшедшим! И глухим, как пень! Захаров, не отрываясь, глядел на огромную лохматую тушу, лихорадочно соображая, как бы поделикатнее выбраться из сложившейся ситуации. Ему вовсе не хотелось испытывать на себе дружеские медвежьи объятия. И весь идиотизм положения Захарова заключался в том, что нельзя было позвать себе на подмогу ребят с ружьём. Пока они сообразят и добегут до реки, бурый медведь уже успеет сделать своё чёрное дело! А бежать самому было попросту некуда: за спиной — река. И ведь особо не уплывёшь — в момент догонит на мелководье, косолапый амбал!

Захарову неожиданно показалось, что медведь на берегу зашевелился, и он напряг зрение.

Нет, Топтыгин и не думал вставать. Он сейчас делал что-то, не менее странное, чем перед этим. Он точно оседал, утопая в землю, пока его целиком не поглотила трава…

Захаров не знал, что ему в данной ситуации предпринимать. Его разбирало рвущееся вперёд любопытство, и в то же время удерживало на месте вполне инстинктивное чувство смертельной опасности.

И тут он услышал не очень далёкие крики — его звали на обед потерявшие товарищи.

…С земли, прямо в том месте, где лежал сумасшедший медведь, взвился уже знакомый жёлто-красный рой. Он басовито жужжал, зависнув над одним местом, и точно прислушивался к чему-то…

На делянке дико заорали хором: — За!! — ха!! — ров!!

…Рой будто чем-то подбросило. Он мгновенно разделился на две части, одна из которых свечкой ушла в голубое небо, а другая стремительно ринулась на неподвижного Захарова.

У него совершенно не было времени на раздумья — тело отреагировало само: ноги самостоятельно согнулись и бросили Захарова от берега, к середине реки. Он шумно упал в неё плашмя, подняв огромную тучу брызг, и тут же нырнул. Вода сомкнулась над его головой; он сбросил мешавшие ему сапоги и, радуясь тому, что так легко одет, поплыл под водой около самого дна.

Он поспешно рвал когти. Пусть полоумный медведь сам разбирается с разозлённым осиным роем, который, по-видимому, расшебуршил. Шутить с осами или пчёлами — любимое занятие Хозяина тайги, но почему страдать от этого должен посторонний?..

Вынырнул Захаров почти на середине реки, уже готовый в любой момент снова нырнуть, и ошалело завертел головой, отфыркиваясь.

Роя поблизости не было и медведь на недавно покинутом берегу тоже не шумел. С делянки доносились жуткие крики, которые быстро стихли. Похоже, рой задал мужикам хорошего жару. Сопротивляясь быстрому течению, сносившему Захарова в сторону, и прибивавшему его к опасному во многих отношениях берегу, он, окоченевший до крайности, причалил сам к противоположному, и, выбравшись на него, зарылся поглубже в лес.

Вода, текущая с гор, уже почти не прогревалась солнцем: Захарова колотило так, что перед его глазами всё прыгало и скакало. В любой другой ситуации он бы разделся и устроил голышом хорошую пробежку до полного согрева, но сейчас необъяснимый страх перед повторным нападением странного роя гнал его, мокрого и закоченевшего, подальше от открытого места. Он бежал до тех пор, пока не наткнулся на знакомый мост, и сообразил, что сделал приличный круг.

Забравшись под деревянный настил, к самой воде, Захаров затаился. Вокруг было тихо, не считая нудного звона вездесущих комаров. Часы, как ни странно, после незапланированной купели исправно шли и показывали почти три часа дня. Прошло больше часа, обед уже давно должен был закончиться, однако бензопилы молчали.

Что-то там было не так… Если на ребят напал этот странный во всех отношениях жёлто-красный рой, там могли быть хорошо покусанные. Только этим можно было объяснить тишину в нарушение трудовой дисциплины. Ближе к вечеру придут сразу два лесовоза, и если к тому времени им не подготовить груз, поднимется большой хай. И этот хай вероятнее всего, если первым прикатит Сашка Кузьмин. Порожняком он обратно не поедет, и ждать, когда ребята специально для него напилят нужное количество брёвен, он тоже тихо не захочет. До мордобоя дело не дойдёт, но завёдёт он всех основательно.

Захаров для страховки ещё посидел под мостом, пытаясь каким-то образом согреться, внимательно послушал звуки в тайге, но так и не сориентировался в обстановке.

Его уже давно не звали. Ни на обед, ни на работу…

Надо было идти туда самому. Вот смеху-то будет, когда ребята увидят, в каком он виде! Мокрый и без сапог! Они где-то там, в реке, если их не унесло течением. Глупо, конечно, было рисковать из-за каких то озверевших пчёл хорошими сапогами. Если пропадут, придётся работать в надоевших до смерти ботинках, а в выходные ехать в центр за новыми болотоступами. И с чего он вдруг разулся в воде? Ну, покусали бы для разнообразия, так ведь не его же одного… Если после каждого такого эпизода менять одёжу, то на неё не хватит никаких заработков.

Захаров вдруг поймал себя на мысли, что его тогда очень смутил медведь, и что всё дальнейшее было им как бы спровоцировано. Странный зверь, делавший на берегу что-то необъяснимое, возможно, так и не убрался, и находится в опасной близости от людей.

Захаров взобрался на мост. Вокруг по-прежнему было до странности тихо. Налево шла дорога к леспромхозу, до которого двадцать пять километров, а направо, всего в километре, делянка.

Колька повернул к своим. Он шёл, и на него волнами накатывало и откатывалось странное нехорошее предчувствие. Это было как подсказка почти атрофировавшимся органам чувств, улавливавшим лишь интонации, лишь сам факт какого-то предупреждающего сигнала…

Что-то в этом мире произошло… Что-то необычное и пугающее… Внешне это как будто ни в чём особо не проявлялось, разве что в какой-то непривычной, искусственной тишине. Такой тихой бывает лишь чем-то основательно напуганная тайга. И тело, улавливая эту смутную тревогу, впитывало её в себя, становясь от этого ещё более чувствительным…

Дорога привела Захарова на делянку, но она оказалась пуста. Он в очередной раз удивился странностям сегодняшнего дня и направился прямиком в столовую. Он по-прежнему никого не слышал и не видел, ощущая в себе нарастающий рост и без того уже повышенной тревоги. Такого ещё не было, чтобы никто ничего не говорил и ничем не громыхал! Такого просто не могло быть! Он метался встревоженным взглядом по лесу, стиснувшему узкую тропу, и вдруг увидел первого человека. Тот сидел, прислонившись спиной к дереву и, уронив голову на грудь, по-видимому, крепко спал.

Захаров сошёл с удобной для босого человека, хорошо утоптанной тропы, и подошёл к нему, испытывая огромное облегчение оттого, что недавние тревоги были ложными.

— Эй!.. — негромко позвал он, подходя ближе. — Обед кончился! Пора, красавица, проснись!..

Сидевший на это не отреагировал — послеобеденный сон крепок. Захаров обошёл его, присел, и с любопытством заглянул спящему в лицо.

…Отброшенный диким ужасом, он больно упал на зад, едва не заорав на весь лес дурным голосом.

…У дерева сидел обтянутый тонкой жёлтой кожей скелет. Из его разинутого зубастого рта на потемневший вязаный джемпер лениво сорвалась одинокая красная капля…

Захаров вскочил и, забыв о боли в необутых ногах, побежал прочь, подгоняемый ни разу не испытанным доселе звериным страхом. Он часто оглядывался, ожидая, что скелет за ним погонится, и от этого натыкался на деревья. Он не узнал сидевшего, не узнал потому, что тот был неузнаваем, хотя Захаров и вспомнил, кто в бригаде носил такой джемпер…

Это было чудовищно! Мир сошёл с ума, пытаясь свести с ума и его, Кольку Захарова! Зачем?! Что произошло?! Что, наконец, происходит?!

…Он чуть не споткнулся о лежащего поперёк дороги человека, потому что смотрел вперёд, — туда, где стоял длинный деревянный стол, и откуда тянуло ароматным, крепким дымком.

Глянув себе под ноги, Захаров испытал ещё один мощный импульс губительного ужаса.

Лежавший лицом вниз был в окровавленной штормовке, исколотой у него на спине острым шилом. Он был в замызганной фуражке, из-под которой выглядывали длинные русые кудри. Острые шейные позвонки, покрытые обвисшей дряблой кожей, торчали из грязного заскорузлого воротника миниатюрным горным хребтом. Вместо ушей на черепе человека были свисающие к земле тонкие кожистые складки…

Стиснув в себе ужас и тошноту, Захаров наклонился и за рукав штормовки перевернул странно лёгкое тело на спину.

…Перед ним лежал одетый скелет… Штормовка распахнулась, потянув за собой лишённые пуговиц разодранные половинки клетчатой рубахи. На мощной грудной клетке сморщенной тряпкой провисала заросшая курчавыми рыжими волосами жёлто-зелёная кожа. На животе, впавшем до позвоночника, она лежала многочисленными складками, не скрывая, однако, широкой тазовой кости. Чуть выше узелка, бывшего некогда пупком, возлежала хорошо вытатуированная обнажённая красотка в весьма фривольной позе…

— «Мишин… Васька…» — Захаров всё-таки нашёл в себе мужество глянуть мертвецу в лицо…

…Трудно узнать скелет. Даже если он обтянут кожей и одет в знакомую одежду… В этом мертвеце не было ничего человеческого и ничего узнаваемого. Его поникший нос хищно свисал над раскрытым скалящимся ртом, лишённым языка, а в залитых слезами глазницах ползали суетливые муравьи…

Захаров распрямился и посмотрел на близкий стол столовой под открытым небом.

Вокруг него валялись вповалку люди, вернее, то, что от них осталось, и Захаров вдруг понял, что никакие силы не заставят его пойти туда и убедиться в том, что там нет живых. Он был абсолютно уверен, что никто из ребят не уцелел: от такой страшной смерти не спастись…

…Высоко над головой коротко и низко прожужжало, как будто пролетел далёкий и быстрый вертолёт. Захаров шарахнулся от лежащего, и, зачем-то петляя по-заячьи, побежал в глубь леса, мгновенно усвоив инстинкты загнанного хищником грызуна… Он не мог объяснить себе самому своего подсознательного недоверия к рою, но осознавал, что безопаснее безоговорочно подчиниться инстинктам. Животным, конечно, было значительно легче, их природа изначально наделила особым чутьём опасности, а Захаров внимательно вслушивался в непонятную ему пока речь, силясь хоть что-нибудь в ней разобрать…

Он долго ломился через буреломы, раздирая одежду и царапая сучьями тело, ломился, пока не задумываясь над тем, куда он, собственно бредёт. Хуже всего было ногам, оставшимся без обуви. Шальную мысль о том, чтобы вернуться на делянку и разуть кого-то из бывших подельников, ни в чём уже не нуждающихся, Захаров после долгих колебаний всё-таки прогнал от себя прочь. Мародёрство вызывало у него непреодолимое отвращение, да и страх, замешанный на непонимании происходящего вокруг, гнал его сейчас только вперёд. Уже значительно позже ему стало смешно от воспоминаний всего этого, но и тогда, заматерев в окружении опасностей, он мысленно согласился со своим прежним поведением, как с единственно верным в сложившейся ситуации. Делая именно так и не иначе, он выжил, а любой другой шаг мог оказаться для него роковым…

Когда кончился короткий августовский день, он забился под вывороченные корни поваленного бурей дерева и забылся нервным оцепенением. Это был не сон и даже отдалённо не напоминал его. Захаров периодически точно проваливался куда-то в Бездну и снова выныривал на зыбкую, не державшую его поверхность, и это было больше похоже на болезненный бред. Он промучился до утра, так и не выспавшись и толком даже не отдохнув.

А утром его скрутил голод. Полазив на коленках по полянам, он набил одичавший желудок жуткой смесью всякой полусъедобной дряни, в которой ягоды и грибы преобладали, но, как впоследствии оказалось, со всем остальным абсолютно не совмещались… Однако на несколько ближайших часов он был избавлен от некоторых отвлекающих факторов.

Он пошёл на юг, постоянно ориентируясь по солнцу. Бессмысленная суетня минувшего дня, так и не реализовав себя должным образом, уступила, наконец, место здравому смыслу.

Идти надо было к людям. В любом случае! И лучше всего в этом могла помочь река — примерно в сорока километрах от делянки, вниз по течению Утки, находился Озёрск.

Захаров в какой-то степени даже успокоился, если психическую усталость от перенесённых ужасов можно было назвать таким спокойствием. Через сколько кошмаров должен пройти человек, чтобы однажды насытиться ими и перестать воспринимать их ценой своего рассудка? Все страхи — это родные дети инстинкта самосохранения, Ужаса перед Смертью, венчающей Жизнь, и грозящеё ей от самого появления человека на белый свет. Смерть незримо стоит у него за спиной и ждёт своего неизбежного часа. Упорно ждёт…

Content

Валерий Петрович Брусков
Рой

ПРОЛОГ

ГЛАВА № 1

ГЛАВА № 2

ГЛАВА № 3

ГЛАВА № 4

ГЛАВА № 5