Михаил Григорьевич Шлаен, Ольга Иосифовна Приходченко

Я и ты

Я

Эта книга необычная, что называется, одна на двоих. Семейное творчество, но каждый о своем. После трилогии о незабвенной Одессе («Одесситки», «Лестница грез», «Смытые волной») мадам Ольга Приходченко вдруг вспомнила, что давно живет в Москве и пора что-то написать и о ней, родимой. Для второго автора это вообще лучший город Земли. Он «упросил» любимую жену слегка потесниться и дать возможность втиснуть кое-что свое из накопленного за долгие годы работы в спортивной журналистике. Что получилось, предлагаем вниманию читателей; может, мы и ошибаемся, но нам кажется, что это первый опыт подобного совмещения.

Тяжелая дорога непонятно куда

Я сижу за столом под номером 01611613031, небрежно выведенным белой масляной краской. Сзади зеркало, тоже занумерованное, видимо, дрожащей рукой, поскольку цифры прыгают, здесь их поменьше, всего восемь – 01612731. Гляжу через балконную дверь на голубое небо, растворяющееся где-то за горизонтом в глубинах самого синего на свете Черного моря, и думку гадаю: неужели кому-нибудь из чернобыльцев взбрело бы в голову утащить все, что помечено в этом евпаторийском санаторном жилище, специально построенном для восстановления их здоровья? Сейчас, правда, переживших ужас трагедии атомной станции в реабилитационном центре «Медики – Чернобылю» сменили тщедушные пенсионеры-инвалиды и нуждающиеся в курортном лечении обыкновенные больные, им-то точно и вовсе все это (вместе с кроватями и прикроватными тумбочками) невозможно утащить. Зачем тогда, спрашивается, эта слепящая глаза инвентарная перепись, до сих пор дурно пахнущая совдепией? Или кому-то жаль ее стереть, оставляют на память о стране, которой уже нет?

Я жутко не хотел садиться за этот стол под номером 01611613031 и за эти заметки. Да и антураж вокруг санатория никак не вдохновлял. «Степь да степь кругом, путь далек лежит, в той степи глухой отдыхал мужик», – переиначивал на свой лад, стараясь соблюсти рифму, старинную песню. Куда меня занесло? Может, лет через десять все здесь преобразится, застроится коттеджами, а пока, в самом деле, вокруг степь да степь, по которой ночью с шакальим завыванием кружит сильный ветер. До пляжа, если не гнать душу, пешком минут двадцать пять. Пока дойдешь, наглотаешься пыли с проселочной дороги, она забивает рот и ноздри. С балкона неприглядный вид на огромный пустырь с развалинами (будто после бомбежки или артобстрела) давно заброшенного двухэтажного долгостроя с пустыми бойницами-окнами. Все захламлено мусором, его и не думают убирать. Расположенные чуть поодаль антенны станции наблюдения за космическими полетами (не знаю, действует ли она или законсервирована-заброшена) никак не вяжутся с этой неприглядной панорамой. Время – поздняя осень 2012 года.

И, знаете, не взялся бы, да сподвигла супруга своим примером. На пенсии в ней вдруг обнаружился писательский талант; может, он был с самого рождения, но тогда сидел очень глубоко и только теперь вырвался наружу. Во всяком случае, Ольга вдохновилась совершенно новым для себя делом, до этого занимаясь совершенно другим – экономикой, и достигла немалого. В своей родной Одессе она в двадцать пять лет возглавила плановый отдел предприятия с тремя тысячами работающих, а уже в Москве славно потрудилась на Олимпиаду-80 и переводила на новую систему планирования и экономического стимулирования целую отрасль – столичные рынки. На досуге Ольгу так и тянуло рассказать нам с дочерью о своем прежнем одесском житье-бытье. Мне особенно некогда было слушать, да и Настя порядком занята в своем институте. «Знаешь, мама, – сказала она однажды, – наверное, все это очень интересно, сядь и напиши».

Мадам Ольга Приходченко села и написала. Сначала «Одесситок» на шестьсот почти страниц, следом и «Лестницу грез» еще на триста с лишним, а завершила свою одесскую эпопею-трилогию, охватившую долгий период (до войны – война – после войны – наши дни), книгой «Смытые волной». Но еще до того, как трилогия увидела свет, я сам уже начал стучать по клавишам своего ноутбука, где-то в глубине души понимая, что писательством это не пахнет, но все равно, возможно, будет интересно и востребовано. Если нет – то останется как память об отце дочери и внучке. Ведь все мы не вечны на этой земле. И потом меня крепко держала за грудки и брала за душу эта песенная строчка из фильма «Добровольцы»: «А годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад». А может, все-таки надо оглянуться.

Итак, отдаю должное моей драгоценной супруге, однако сейчас, когда хочу поведать, с чего у меня все началось в журналистике, замечу, что совершенно другая была женщина, которая невольно, сама того не подозревая, сыграла немалую роль в моей судьбе. В том, что я в тридцать лет сменил профессию. Она уж точно подходит под знаменитую французскую поговорку.

Три столба на Ленинском проспекте

– Радио! Быстрее включайте радио! – звонкий девичий голос нарушает гнетущую тишину.

– Тамара, что-то случилось? – нервно реагирует наш начальник. Лицо его от злости покрылось красными пятнами. – Еще не время производственной гимнастики.

– Случилось!

Тамара, наш физорг, заставляющая нас каждый день ровно в одиннадцать отрываться от кульмана и под звучащие из эфира команды Николая Гордеева или Галины Дьяковой выполнять простейшие гимнастические упражнения, сама бежит к «точке» и врубает ее на полную мощь. Оттуда льется левитановский бас: «12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник „Восток“ с человеком на борту. Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника „Восток“ является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич…»

Вот это да! Ранним утром, торопясь на работу и форсируя пешком Москву-реку по любимому Каменному мосту, я и предположить не мог, что всего через какие-нибудь полтора часа меня настигнет такая фантастическая новость. Да что меня – всю страну, весь мир! Минуя двухэтажный магазин в знаменитом «Доме на набережной», я был поглощен отнюдь не космической, а сугубо земной мыслью: остались ли еще на втором его этаже, где торговали промтоварами, английские туфли на невероятной шпильке по сорок пять рубликов за пару. Их «выбросили» накануне днем, наши женщины каким-то образом пронюхали это и в обеденный перерыв со спринтерской прытью ринулись туда, занимая друг у друга деньги до получки. Спасибо кассе взаимопомощи, которую держала наш отдельский казначей Раиса, выручила многих. Примерка взбудоражила весь трудовой коллектив, мы, мужчины, тоже оказались вовлеченными в процесс: ну как? хорошо сидят на ноге? а каблук? Я тогда ухаживал, точнее, старался ухаживать за одной прелестной девушкой Саной Готовцевой, вечером, созвонившись, заикнулся о британских лодочках, и она умолила купить ей тридцать шестой размер без всякой примерки. Но все уже было распродано…

На этом маститом предприятии оборонной промышленности я инженерил после технического вуза. Начал, правда, свою трудовую деятельность с того, что, пока длилась проверка, конопатил окна в пристройке к основному зданию. Месяца через полтора меня вызвали в первый отдел: «Допуск пришел, завтра выходи в отдел, тебя уже там заждались».

С чего вдруг ждут, я что, какой-то ценный кадр? Новичок на стадионе, мало что (мягко сказано) умею, что быстро всем продемонстрировал. Истошный начальственный вопль потряс воздух: «Шлаян, Миша, немедленно в цех». Елки-палки, неужели где-то напортачил. Человек знающий, но немного дерганый, начальник почему-то постоянно так искажал мою фамилию. Первый блин действительно вышел комом, я немного ошибся в расчетах, но этого оказалось достаточно, чтобы запороть деталь. Виктор Иванович Школиков, начальник цеха, красавец мужчина с пышной шевелюрой, слегка пожурил:

– Не огорчайся, ты не первый и не последний, молодые все так начинают, будь повнимательнее.

После этого меня сразу взяли в оборот, приставили учителя персонального, Леву Левина. Полноватый, медлительный, этакий увалень, но как соображал! На ходу рвал подметки, мгновенно рождались идеи. Умнейшая, светлая голова. Мне повезло и со вторым наставником – Виталием Шульпиным; тот, наоборот, был худой, длинный, шустряк по характеру и тоже конструктор от Бога. И еще романсы пел прекрасно, это у них семейное, сестра была профессиональной вокалисткой, солисткой, если не ошибаюсь, Краснодарского хора. «На Тихорецкую состав отправится…» – запевал он. «Вагончик тронется, перрон останется. Стена кирпичная, часы вокзальные…» – дружно подхватывали мы. А еще: «Если радость на всех одна, на всех и беда одна», «Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда». Очень популярна была финская «Рулатэ». Помните: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». Только Серега Чесноков ее не выносил, он долго приударял за своей помощницей, а она взяла и вышла замуж за парня из другого отдела.

Под руководством моих наставников я чертил на кульмане разные конструкции; как наловчился на простых, брошен был самостоятельно на более сложные, самых замысловатых конфигураций, для «игрушек», которые по сей день стоят на вооружении нашей доблестной армии. Над некоторыми мозгами шевелить приходилось изрядно, бывало, ночью заснуть не мог, все прокручивал в пространстве разные варианты.

На встречу Юрия Гагарина нашей организации выделили «три столба» на Ленинском проспекте, т. е. именно такое пространство мы должны были заполнить. Народ ликовал, гремела музыка, как во время майской или октябрьской демонстрации, громко, так, что, наверное, было слышно даже в Сокольниках, звучали здравицы. Такого Москва, скорее всего, не видела со Дня Победы. В ожидании проезда праздничного кортежа с первым покорителем Вселенной и Никитой Сергеевичем Хрущевым обсуждали уход с поста президента США Дуайта Эйзенхауэра и восхождение на американский престол сорокатрехлетнего Джона Кеннеди, точнее, сколько украли на церемонии его инаугурации. А унесли на память прилично, одних скатертей больше двухсот, а пепельниц вообще больше шести тысяч. Но больше всего волновала недавно прошедшая денежная реформа: новые купюры, новые цены. Моя мама с огромным трудом осваивала их, для нее это была мука: привычные сотни обернулись десятками, а десятки – единицами. (Спустя много лет все случилось наоборот, цифры поползли к миллионам, и стоило моей бедной маме новой нервотрепки).

– Да что твоя мама, я и сама путаюсь, каждый раз захожу в магазин и задумываюсь: а раньше сколько это стоило? – успокаивала меня Раиса.

– И как?

– Мне кажется, все подорожало.

Проезд кортежа задерживался, но это никого не тяготило, никто не расходился, наоборот, народ прибывал, проспект с обеих сторон превратился в сплошную людскую стену. Градус радости и настроения нарастал, всем хотелось продолжения праздника, посмотреть, какой он этот парень – смельчак майор Юрий Гагарин.

– Когда собираешься в отпуск? – внезапным вопросом оторвал меня от своих коллега из соседнего отдела Гена Скитович.

– Еще не думал, отпуск только в сентябре.

– И у меня тоже. Если нет никаких планов – присоединяйся к нашей компании, мы летим в Крым, в Мисхор.

Планы – обустройство на новом месте жительства – как раз были. Из центра, с Маросейки, нас вдвоем с мамой переселили (кому-то понадобился наш дом) в тыл МГУ на Ленинских горах. Как семья погибшего фронтовика (отец – участник двух войн – с белофиннами и Великой Отечественной, имел несколько боевых наград), разнополые, перспективная семья, мы умоляли дать однокомнатную квартиру, ну хотя бы две комнаты, пусть и небольшие.

– Еще чего, вы не одни такие, – грубо отрубила матерая чиновница в жилинспекции тогдашнего Куйбышевского района, размахивая ордером перед заплаканным лицом мамы. – Перспективная семья? Вот женитесь, начнете размножаться, тогда и посмотрим… сколько настрогали. На еще одну комнату или целую квартиру.

Все тщетно, нас опять втиснули в одну комнату, правда, побольше прежней девятиметровой, где мы ютились втроем, когда жива была бабушка.

Ох, как тяжело дался переезд. С Маросейки, а дальше через Ильинские ворота по улице Куйбышева до Спасских ворот Кремля было медленным шагом минут, наверное, пятнадцать, а 9 мая 1945 года мы, дворовая ребятня, спеша на бурлящую Красную площадь, вообще мигом до нее добежали. Маме до ее работы в Политехническом музее и вовсе рядом. Мне дольше до Полянки, но я быстро привык: по Большому Комсомольскому переулку топал до улицы Кирова, там садился на третий номер автобуса – и вперед через глубоко дышащее сердце города. Мимо Большого театра, Колонного зала Дома Союзов, гостиницы «Москва», Манежа. Красавица все-таки моя Москва! Особенно в погожие солнечные дни.

Теперь до работы надо было добираться с тремя пересадками. Иногда, когда было в запасе время, от одной отказывался, доезжал до Библиотеки имени Ленина, пешком, как уже сказано, перебирался через Большой Каменный мост. В любом случае радоваться бы, все-таки, говоря казенным языком, улучшили жилищные условия, вместо шести соседей теперь одни, но отчего-то счастьем глаза не светились. Разъезжаться по многим причинам было грустновато. Коммуналка у нас была пестрая (солист балета, музыкант, дворничиха, пара инженеров и т. д.), все попривыкли друг к другу за пережитые в войну и послевоенную пору годы; надо было уж очень разозлить, чтобы услышать ругань, но это случалось крайне редко. В километровой очереди за мукой (старшее поколение помнит о тех временах) мушкетерское – один за всех и все за одного. В праздники на кухне общее гулянье, каждый выносил, что мог. Моя мама специально готовила треску в томате. Ее с удовольствием уплетал Петя, тромбонист из военного оркестра. Все шумели, особенно Анна Ароновна и Юрий Давыдович: имей совесть, оставь нам. Мама успокаивала: не волнуйтесь, хватит всем, и удалялась в комнату за заначкой, непременно напоминая Анне Ароновне, что в следующий раз за ней рыба «фиш».

Мне было откровенно жаль расставаться с висевшим на стенке телефоном, по которому я назначал первые свидания симпатичной девчонке из Казарменного переулка и с нетерпением и трепетом, злясь, если кто-то занимал телефон, ждал от нее ответного звонка: согласится ли пойти прогуляться на Чистые пруды или в кино в «Аврору» или «Колизей», где сейчас находится театр «Современник». Кстати, может, интересна такая деталь: буква на телефонном диске (с нее обязательно тогда начинался шестизначный номер) в устах коренных москвичей звучала непривычно для нынешнего уха: «центр», «миусы», «дзержинка» (редко произносили: «Б», «К», «Д», «И» и др.). Это сразу указывало на месторасположение района, скажешь, к примеру, «миусы 5 и т. д.», ага, это где-то на Маяковке; у нас был: центр (или К) 3 17 10.

Ко многому здесь я был привязан, помимо школы, двора, друзей. В соседнем доме открылся первый и единственный тогда в Москве магазин концентратов. Не могу сказать, что народ сразу валом повалил в него. Во-первых, многие и не знали о его существовании, а затем отчего-то опасались, непривычно как-то. Так что мы выступали в роли своего рода испытателей, и испытания прошли очень быстро и успешно, тем более что стоило все недорого. Усаживаешься вокруг высокой круглой стойки в удобное кресло, подобное тому, что в коктейль-баре на улице Горького, и заказываешь, водя пальцем по меню. Хочешь такой суп, сякой суп – пожалуйста, гречневую, или перловую, или любую другую кашу – несколько минут – и кушать подано. На твоих глазах из разной смеси готовят разную вкуснятину. Чего только мы там не перепробовали, запивая киселем тоже из концентратов! Впрочем, наша лафа вскоре кончилась, когда нагрянула прознавшая про чудо-магазин толпа трудящихся, ее словно магнитом притянуло, и теперь пришлось выстаивать длиннющие очереди.

И вот все это вместе с детскими и отроческими годами и воспоминаниями уходило-уплывало черт-те куда. Это сейчас тот район обрел привлекательный вид: множество посольств, богатых коттеджей, полно зелени, а тогда он реально был окраиной, граничившей с деревней, если не ошибаюсь, Гладышево (сейчас на ее месте московский гольф-клуб, в открытии которого много лет спустя мне, как сотруднику Госкомспорта, довелось принимать участие в качестве куратора иностранных гостей). Кроме двух-трех готовых «красных» кирпичных пятиэтажек и китайского посольства, строительство которого завершалось, вокруг ничего не наблюдалось; пустырь, ни одного магазина, только пара каких-то лавок, ни школы, ни поликлиники, ничего.

Нынешнего участка Ломоносовского проспекта, того, что протянут мимо лесочка, скрывавшего ближнюю дачу Сталина, не существовало, на его месте зиял огромной глубокой дырой длиннющий овраг, его засыпали строительным и прочим промышленным мусором, наверное, года два, пока не появилась «подушка-основа» для дороги, еще год ее трамбовали. Мосфильмовскую улицу, по которой числился наш дом, продлили к нам лишь спустя несколько месяцев и пустили «придворный» троллейбус номер 34. «Придворный» – потому что его конечная остановка была напротив нашего дома, здесь он делал круг и отправлялся в обратный путь к Киевскому вокзалу; значительно позже, когда появился Ломоносовский проспект в его нынешнем виде, маршрут продлили к метро «Университет», а затем еще дальше.

Но это все потом, а пока ближайшая к нам остановка транспорта находилась примерно в километре на углу университетского парка и сегодняшнего Мичуринского проспекта. Не очень-то приятно было шлепать по осенней, чуть ли не по колено (стройка продолжалась), грязи или в крепкий мороз с пронизывающим насквозь ветром. Иногда пользовались троллейбусом номер семь, но высаживались еще дальше, на набережной у смотровой площадки. В заначке имелся еще один вариант, скорее прогулочный при хорошей погоде и без спешки: от площади Революции на двухэтажном автобусе номер 111 (курсировал тогда на линии лондонский собрат) доехать почти до главного входа в МГУ. В любом случае без еще одной пересадки не обойтись. Лишний раз никуда не выберешься. Особенно тяжело приходилось маме; мероприятия в Большом зале Политехнического музея заканчивались поздновато, а дорога домой занимала не менее часа. Зато снежной зимой благодать, прямо у подъезда стал на лыжи – и вперед! Никуда ехать специально не нужно. Нет дачи – перебьемся.

С новосельем мы оттягивали, пока не приобретем что-нибудь приличное из мебели и полностью не обставимся; хотелось чешскую или румынскую, но это была проблема из проблем, даже обыкновенные стулья. Объездив не раз едва ли не все мебельные магазины Москвы, я, наконец, набрел на Покровке на болгарский столовый гарнитур. Родные края выручили: Покровка ведь продолжение Маросейки, она называлась тогда – улица Чернышевского, но и моя имела иное наименование – Богдана Хмельницкого, а прежнее вернули в 1990 году. А потом и маме повезло: в мебельном на углу Петровки она наткнулась на прекрасную, бордового цвета широченную софу из Чехословакии. Как увидела – так плюхнулась на нее и не сходила с места, пока ей не выписали чек. Продавец мурыжил ее долго, видимо, рассчитывал на другого покупателя, от которого можно было поиметь парнос. Но мама не сдавалась, и лишь перед закрытием продавец смилостивился. Софа такая была единственной. Три подушки горизонтальные, три вертикальные, поперек запросто улягутся человека четыре, что и случалось после каких-нибудь празднеств… Она (как память о матери) сейчас благополучно бросила якорь на даче (построили уже вместе с Ольгой), оцените качество: софе за пятьдесят, а выглядит свежо и молодо!

– Ну, так ты надумал ехать с нами в Мисхор? – постоянно теребил меня Гена Скитович. – У нас уже билеты на руках.

Я не знал, что ответить. Мой товарищ, тоже Гена, но Урбанович, настойчиво звал в сентябре в Сочи. Но по какой-то причине у него отпуск сорвался, и вот я уже качу на верхней плацкарте пассажирского поезда в Симферополь. Если честно, на скорый и купе, а уж тем более на самолет, денег пожалел, решил сэкономить. Для молодого специалиста у меня была неплохая зарплата – сто тридцать рэ в месяц, но запросы-то какие. Хочется абонементом в лужниковский бассейн обзавестись, изредка в «Метрополь» с «Савоем» заглянуть или с девушкой в самое модное тогда в Москве кафе «Националь». С прелестной Саночкой как-то не сложилось, и теперь я ухаживал за ладненькой шатенкой Женей, жившей у Красных ворот. Не против был вместе с ней шашлычок отведать на углу Тверского бульвара и Пушкинской площади или крепкий «маячок» натуральным вкусным мороженым закусить, небрежно развалившись на высоких стульях на втором этаже коктейль-бара на улице Горького. Да много чего хотелось. Еще ведь любил в сад «Эрмитаж» или Баумана заглянуть на Эдди Рознера, Утесова или оркестр Орбеляна, опять с той же шатенкой. Я выделял для этих целей треть месячного должностного довольствия, что впритык покрывало мои желания. И то не всегда. Приходилось залезать в долги, благо на работе была Раечка с кассой взаимопомощи.

– Женись скорей и нарожай детей – денег прибавится, – подшучивали надо мной сотрудницы, – налог на бездетность снимут.

Торопиться в ЗАГС не входило в мои планы. Рано. Сейчас, если честно, жалею, что поздновато, только в тридцать девять лет, решился. Одна дочь, да и та с семьей живет далеко от родных московских пенатов.

Польза дальних заплывов

В Мисхоре я объявился к обеду. Солнце, застывшее над спокойным морем, жарило на полную катушку. Проблем, где бросить уставшие с дороги и валяния на верхней полке кости, не было. Едва наш автобус из Симферополя остановился, его, словно назойливые мухи, облепили местные жители, наперебой предлагая свои услуги. За рубль в сутки (из тех, сэкономленных) я снял койко-место в какой-то хибаре у Нижней дороги (есть еще и Верхняя), где до меня уже поселились трое. Несколько минут на размещение, старый чемодан с четырьмя железками по углам для прочности под кровать, паспорт, деньги тщательно, на мой взгляд, припрятаны в шмотках (для любого воришки найти – раз плюнуть), плавки, полотенце в руки – и скорее с дороги окунуться.

– Идите на центральный пляж, прямо, не сворачивая, вниз, не заблудитесь, там еще скульптура русалки у входа, – посоветовала хозяйка.

Однако до русалки я не добрел. Захотелось крымского винограда, и я тормознул у какой-то старушки, которая им торговала, разложив на табурете. «Бери, милок, любую ветку, все сладкие, из моего сада», – приговаривала бабулька. Передо мной виноград покупала блондинка в солнцезащитных очках. На плече у нее на длинных узеньких веревочках висела полотняная сумка. Легкий ветерок подхватывал ее длинные распущенные, вырвавшиеся на свободу волосы и бросал их мне в лицо. В отличие от меня, бледнолицего да еще конопатого, тело девушки, упрятанное под желтой кофточкой, словно было облачено в ровный бронзовый панцирь. Я обратил внимание, что она без лифчика, и это несколько взбудоражило мое восприятие окружающего мира.

– Где вы успели так загореть? – вырвалось у меня.

– Идемте со мной, покажу, вы, вижу, только прикатили.

Я и не заметил, по дороге отщипывая от ветки сладкие виноградинки (старушка не обманула), как мы очутились на краю обрыва, глубокого спуска, почти напротив часов, утопающих в цветах и зелени густой травы, как оказалось, настоящих, да и ходивших, кстати, довольно точно.

– Если от них пойти по тропинке вверх, выйдешь к магазину и даче Натана Рахлина. Это знаменитый дирижер из Киева, а дача его – здешняя достопримечательность, – просветила моя вожатая, у которой я уже выяснил, что она из Ленинграда и зовут ее Ириной. – А мы с вами двинем вниз, вон туда, только осторожно, смотрите под ноги, чтобы не споткнуться.

«Вон туда» оказалось узким песчаным пятачком меж огромных, тесно прижавшихся друг к другу каменных глыб; я, пока спускались, мельком обратил внимание, что почти все они были заняты загорающими. У самой кромки воды Ирина бросила свои вещи, достала широченное полотенце, обернулась в него и, не обращая ни на кого внимания, быстро скинула юбку и стала натягивать на себя купальник. Неужели она все это время, как мы встретились, была голышом? Мое естественное мужское волнение нарастало…

– Михаил, а вы что замерли? Не стесняйтесь, тут все так. Я пошла плавать, вместе или вы поваляетесь?

Вот с этого момента, неожиданно для меня самого того, все и началось… «Ах, Арбат, мой Арбат…» Нет, извините, Булат Шалвович, сейчас больше пушкинское лезет в голову: «Люблю тебя, Петра творенье…» Спасибо Ирине и ее славному городу трех революций, вот и мою жизнь революционно изменил, только не сразу это произошло.

Мы уплыли далеко за разрешительные буйки; не знаю, сколько нас не было, наверное, около часа, а то и больше, а когда возвращались, издали увидели на берегу двух человек в белых халатах. Вокруг наших брошенных вещей суетились в испуге какие-то люди.

– Вы что, ребята, охренели, весь пляж на уши поставили. Врачей вот вызвали, спасателей напрягли, уже катер на поиски зарядили. Нет и нет, хоть бы предупредили, – особенно возмущался один из потребителей крымского загара с вьющимися черными волосами, золотой, как мне показалось, цепочкой на шее и в модных голубых плавках с какой-то заграничной эмблемой. Выпалив грозно во всеуслышание свой гневный протест, он вдруг отвел меня в сторону: – Как зовут? Михаил? Я – Владимир. А девушка у тебя симпатичная. Заглядывайте вечерком к нам в ВТО, в дом отдыха актеров, повеселимся вместе. Вам здесь каждый покажет, где это.

Легко сказать – заглядывайте, повеселимся. Я-то готов, но согласится ли Ирина, может, у нее совершенно иные планы, да и знакомы мы едва. Правда, в море успели поболтать о многом. Сначала набор стандартных вопросов и ответов, которые ни к чему не обязывали: хочешь врать – ври сколько угодно. Но мне почему-то не хотелось, и, когда Ира сообщила, что обожает историю, в следующем году заочно заканчивает истфак в Герценовском пединституте, а сейчас трудится лаборантом в каком-то питерском музее, я, чуть не захлебнувшись, радостно воскликнул, что и у меня история вместе с географией были любимыми предметами в школе. Неудивительно при моих прекрасных учителях, особенно географе, стройном худощавом величественном старике еще дореволюционной педагогической закалки. Как он глубоко, ярко все объяснял, немедленно хотелось окунуться в жизнь тех мест и краев, краешком глаза взглянуть на те страны, что абсолютно исключалось, время-то какое было, железный занавес. Я потом Настю, свою дочь, географически образовывал по этим рассказам, настолько они въелись, запомнились мне. Верьте или нет, но много лет спустя, когда заграница открылась и удалось объехать почти полмира, я восхищался, как много из услышанного на тех уроках совпадало с реальностью, особенно что касалось экономики. Сколько же таких умниц мы потеряли, а то и загубили в оные тяжелые для страны времена, растранжирили такой богатый людской капитал…

Я говорил сущую правду, до сих пор искренне жалею, что поддался уговору родственников и пошел в технический вуз, а не в гуманитарный.

– Как, Ирина, принимаем приглашение? – спросил я, когда мы возвращались с пляжа.

У моей новой знакомой не было никаких планов на вечер, и, не раздумывая, она охотно проявила желание заглянуть в дом отдыха Всероссийского театрального общества – когда еще удастся (и удастся ли вообще) побывать в гостях у столичного актерского бомонда.

– Тогда встретимся часов в восемь на том месте, где виноград покупали.

– Мне лучше у часов. А у вас нет желания меня проводить, посмотрите, где я живу? Только… Нас трое в комнате.

Внезапные встречи и море удовольствия на Черном море. Владимира заметили сразу, у входа в артистический пансионат он живо переговаривался с каким-то мужчиной, лицо которого показалось страшно знакомым, но вспомнить ни я, ни Ира не смогли. Володя был в белых модных джинсах (мечта поэта), плотно обтягивающих его фигуру, и небесного цвета батнике с голубыми пуговичками.

– Пришли? Молодцы. Пойдемте, кое-что интересное увидите.

Он проводил нас в бильярдный зал. За одним из столов ловко орудовала кием немолодая уже женщина. Как же блестяще она играла, никто не мог справиться! Шары почти после каждого ее удара залетали в лузу с точностью баскетбольных бросков из-под кольца.

– Знаете, кто это? Дочь Федора Ивановича Шаляпина, Ирина Федоровна.

Навеселились мы действительно вдоволь. Актеры даже в отпуске оставались верными себе. Пали режиссерские оковы тяжкие, полное раскрепощение. Не без винного вливания, конечно, благо крымские вина были на любой вкус, у каждой хозяйки. Заводилой импровизированного капустника выступал тот самый мужчина.

– Не узнаете? – спросил Володя. – Андрей Петров, народный артист из Театра Советской Армии.

Ну да, конечно. На сцене и в кино в серьезных драматических ролях, здесь он раскрылся как яркий рассказчик всяких хохм и анекдотов под не прекращавшийся смех. Я с огромной радостью встречал потом Андрея у себя дома. В любой компании он мгновенно перехватывал инициативу и становился ее душой. Присаживался с гитарой на подоконник и начинал петь «Поручика Голицына». Как жаль, что так рано ушел из жизни…

Площадка дома отдыха показалась тесной, и вся честная компания переместилась на воздух в гости к Мите. Уж не помню, как он появился на горизонте со своей вместительной палаткой. Он разбил ее на ровной поляне близ часов. Пляж, тот самый, вот он рядом, магазин с обилием крымских вин тоже. Вот уж точно в Митиной палатке народ часов не наблюдал. Уединенные парочки, кто во что горазд, никакого режима. Нас-то с Ириной это никак не касалось, мы были «дикарями», а артистическая братия, вопреки строгим требованиям, пренебрегала распорядком и удалялась к себе лишь на прием пищи.

Я наконец отыскал Генку Скитовича и приглашал присоединиться к нам, однако он предпочитал проводить время уединенно со своей будущей женой Галиной. Галя курировала франкоязычные страны в международном управлении союзного Спорткомитета, им, кстати, руководил Дмитрий Прохоров, отец Михаила Прохорова.

Ирина вскоре укатила домой, и больше мы никогда не виделись. Телефон она не оставила. Наверное, в Питере у нее был жених, и продолжение отношений не входило в ее планы. И все-таки, ау, Ирочка, если вдруг попадутся на глаза эти строки, откликнись! Что и говорить: во многих случаях решает нашу судьбу то известное французское изречение – «шерше ля фам». Мою – точно. Не затащи она меня на тот дикий мисхорский пляж под часами, не свиделся бы я с Владимиром Володкиным, в то время ведущим фотокорреспондентом газеты «Правда», что, в конце концов, резко развернуло мою жизнь в иную плоскость.

Тогда редко кому удавалось бывать за границей, а он только что вернулся из Индонезии, перед этим был на Кубе. Он умел красиво рассказать об иной жизни, говорил очень ярко, образно, показывал привезенные с собой фотографии. На одной из них, того не ведая, Владимир запечатлел в боевом одеянии с оружием в руках капитана футбольной сборной страны, который через год погиб во внутренней междоусобице. Галантный, обходительный Володкин талантливо ухаживал за женщинами, они сами тянулись к нему. Мы как-то быстро сошлись, все оставшееся до окончания его отпуска время проводили вместе, чаще всего разговоры по душам проходили в Митиной палатке. Володя уже знал о моем пристрастии к спорту.

– Вернемся в Москву, познакомлю с Борисом Светлановым. Какую-нибудь канитель закатим. Так Боря называет мужские посиделки. Мы с ним земляки, ленинградцы. Фотограф он классный, спорт назубок знает.

Их, питерцев-фотографов, была тогда в Москве целая колония – кто в «Известиях», кто в «Комсомолке», а Светланов работал в «Советском спорте». Я по подписи под газетными снимками, конечно, знал эту фамилию, а теперь вот еще услышал, как он раскрывал любознательному юноше Володкину тайны профессии, фактически Борис Александрович был его наставником.

Обмываем победу Косичкина

В Москве мы далеко не сразу созвонились, каждый растворился в своем деле и по-своему приближал светлое будущее, скорое проживание в коммунизме, обещанное Хрущевым на двадцать втором съезде партии. Каждый раз, когда я шел на работу и обратно, с плаката на «Детском мире» и старом здании МГУ Ленин, протянув руку вперед, напоминал мне, что идем мы верной дорогой и никуда с нее не свернем.

– А если мы в «Арагви» с тобой двинем или в «Савой», как вождь к этому отнесется, одобрит, как ты думаешь? – пробовал шутить мой товарищ Генка Урбанович, с которым я познакомился еще в Сочи на студенческих каникулах. У него была просто феноменальная память на анекдоты, он знал их тысячи, не стеснялся, никого не боялся, палил ими как из пулемета. Я ухмыльнулся: этот вопрос к моему новому соседу Глебу, когда, еле дождавшись одиннадцати утра, он ползет похмеляться портвейном «три семерки» в ближайшую винную лавку.

На работе запустили в проработку очередную новинку. Нагрузка увеличилась, нередко приходилось даже задерживаться и пропускать занятия на курсах английского языка. Очень боялся, как бы не вызвали в выходные, когда в Лужниках чемпионат мира по конькам. Я заранее основательно подготовился к нему. Теплый плед, подушка под зад, термос с крепким чаем, куча бутербродов и, конечно, горючее за 2.87. А иначе нельзя, крепкий мороз с сильнейшим северным ветром, а у меня еще билет на самую верхотуру, там страшно задувает. Стадион гудел, ревел в сто тысяч глоток, поддерживая Виктора Косичкина, когда он победно накручивал круг за кругом на заключительной «десятке». А что творилось, когда Виктору вручали лавровый венок! Я медленно по ступенькам спускался к ледяному овалу, чтобы поближе разглядеть счастливое лицо чемпиона, и вдруг у самой кромки увидел Володкина и окликнул его.

– Ты куда пропал, чего не звонишь? Стой здесь и жди меня, – велел он.

Володкин исчез в толпе фоторепортеров, плотно обступивших Косичкина, и вернулся не один.

– Это Борис Александрович Светланов, помнишь, я обещал тебя с ним познакомить.

– Как звать? Михаил? Инженер? Ну, поехали с нами в Домжур, инженер, обмывать победу Косичкина, – от этого коренастого русского увальня сразу повеяло каким-то теплом добродушия.

Такой была моя первая встреча с этим удивительным человеком.

– Ты про «Дорогу жизни» слышал? – будто невзначай спросил меня Володя, когда мы вдвоем остались за столиком. Светланов куда-то отлучился.

– Володя, что за вопрос, ты что, меня на вшивость проверяешь? – возмутился я.

– Пока его нет, скажу тебе, Борис сам не любит об этом распространяться, в блокаду он на своем мотоцикле помогал ее прокладывать. Он ведь классным гонщиком был, много чего выигрывал в Ленинграде. После войны Боря получил письмо. Женщина благодарила Светланова за то, что он вывез их вдвоем с маленькой дочкой в тыл по хрупкому льду Ладоги. И она не одна такая была.

За годы нашего приятельства мне не раз доводилось убеждаться, что Борис Александрович действительно гонщик от Бога. Помню нашу первую совместную поездку в Лужники на его «Волге» с номером 77–44 (литерную букву запамятовал). Светланов торопился на матч «Спартака» с «Торпедо», от него ждали снимок в очередной номер. Это не то что сейчас, когда все сразу же обрабатывается и по Интернету передается со стадиона, а тогда – быстро сделал несколько кадров и мигом обратно в редакцию: проявлять, печатать, отбирать, утверждать, ретушировать отобранное, засылать в типографию и т. д., целый нудный процесс. Мы ехали молча, пока Борис Александрович не прервал тишину:

– Женат? Холостой еще? Только не доверяй этому смазливому бабнику Володкину с невестами. Ищи сам. Я свою жену Милу знаешь, где отыскал? В Черном море выловил, в Леселидзе. Черт меня дернул, – Светланов хитро подмигнул мне и улыбнулся своей доброй улыбкой, – в тот вечер пойти на пляж окунуться, устал очень, да и страшно пекло. Она заворожила меня – так красиво плыла. К берегу мы уже причалили вместе.

Я вздрогнул – вспомнил свой заплыв с Ириной… А что, если бы он тоже так закончился?

На сей раз Борис Александрович «причалил» со мной у Западной трибуны (так величалась в те годы главная трибуна Лужников), почти напротив служебного входа.

– Посиди в машине, у меня один пропуск, сейчас что-нибудь организую, – бросил он и быстрым шагом, слегка сутулясь, удалился. Долго себя ждать не заставил: держи и иди за мной уверенно. Он протянул мне небольшую карточку-ксиву «ПРЕССА», внизу которой наискосок было тиснуто: «Проход всюду». В обиходе ее называли «вездеход», она позволяла проникнуть в святая святых, во многие «тайные» места, включая раздевалки команд, – неисполнимая мечта каждого болельщика. Потом сколько лет был у меня для служебного пользования этот «вездеход». Но то первое трепетное прикосновение к нему не забыть никогда, оно как-то возвысило меня в собственных глазах, хотя для этого я ничего не сделал. Все еще было впереди, еще надо было решиться последовать предложению Володкина и, забросив инженерию, попробовать себя в журналистике, тем более, как я похвастался, диктанты в школе писал практически безошибочно, да и с сочинениями неплохо справлялся.

Ложа под козырьком Лужников

Первый кордон («на земле») проскочили быстро, издали, в воздухе, помахав контролеру пропуском, дальше на лифте поднялись под самый козырек, где находилась тогда ложа прессы. Узкую дверь при входе в нее охранял более опытный и въедливый «сторож», который в лицо знал едва ли не всех – не было ведь в те годы столько изданий, сколько ныне, и о футболе писали практически одни и те же. То ли он пребывал в радужном настроении, предвкушая хороший матч, то ли спутал с кем-то или еще что-то, только он, на секунду задержав взгляд на пропуске, без звука впустил меня. Возможно, своим вопросом его отвлек Борис Александрович, он зашел следом и, оглядев ложу, уселся рядом с двумя мужчинами, потянув за рукав пиджака и меня.

– Морис, Яша, я на секунду, бегу снимать в номер, возьмите шефство над этим молодым человеком, – Светланов схватил кофр, я незаметно возвратил ему «вездеход». Прилюдно каюсь, не счесть количества совершенных подобных маневров, хитроумных комбинаций, они превращались в какой-то ритуал, азартную игру, в которой мне доводилось играть разные роли: быть и первым звеном в длиннющей порой цепочке жаждущих попасть внутрь арены на ключевые матчи, и замыкать ее, доверие было полное.

Чем жила тогда страна? Восхищалась Львом Яшиным на «Уэмбли», наслаждалась двумя новыми нерабочими днями 8 марта и 9 мая – спасибо женщинам и 20-летию Великой Победы, от души радовалась за Лидию Скобликову, кому еще так повезло: без кандидатского срока сразу в члены партии, всего-то ничего нужно было для этого – увезти с ледовой олимпийской дорожки в Инсбруке все четыре золотые медали. Кто-то гонялся за туманом, за запахом тайги и одновременно вместе с Райкиным и Жванецким ржал над двадцатью двумя бугаями. Были, правда, и другие «бугаи», набегали на «бронзу» в Англии на футбольном чемпионате мира, вдохновив тем самым ребят с клюшками и коньками. Те на целое десятилетие, ведомые Чернышовым и Тарасовым, захватили мировой хоккейный престол, оттеснив от него канадцев и разных прочих шведов заодно с финнами и чехословаками.

Ну а мы на работе, своим дружным коллективом отдела, напевая: «А мне мама, а мне мама целоваться не велит», поднимали рюмку коньяка и стопку водки (вино котировалось меньше) и выпивали за то, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями. Тогда мне даже во сне не могло присниться, что попаду под надзор и обаяние замечательных писателей-сатириков Мориса Слободского и Якова Костюковского, которые этот дивный тост придумали.

Несколько медлительный, уравновешенный Слободской и на футболе проявлял спокойствие, реагировал на события в зеленом прямоугольнике без особых эмоций, во всяком случае, внешне, внутренне, может, и переживал, но старался сдерживать себя. Зато худощавый, невысокого роста, в модной «двойке» (светло-коричневый клетчатый пиджак и темные брюки) Костюковский, наоборот, светился болельщицким пламенем, кто бы ни играл, а уж когда на поле были его любимые армейцы… В этот момент он напоминал мне знаменитого нашего опереточного артиста Ярона в «Сильве». Такая же буря страстей. Нестандартные, остроумные, а главное, объективные комментарии, произносимые Костюковским с неповторимой интонацией и особенным тембром голоса, я не раз потом использовал в «Красной звезде» в отчетах об играх ЦСКА. Когда на студии документальных фильмов я делал картину к какому-то юбилею клуба, то напросился в гости к Якову Ароновичу за советом.

– Чайку или чего-нибудь покрепче? Не стесняйтесь. Есть прекрасный кубинский ром.

– А можно обычной водочки? – осмелел я.

– Пожалуйста. «Московская» устроит? И я с вами выпью за будущий успех вашей картины.

В небольшой уютной квартире немало свидетельствовало о спортивном пристрастии хозяина. Мы уселись на диван, начали разговаривать. Так, как он знал людей, мало кто знал. И не только из армейского круга. Дружил со многими выдающимися тренерами и спортсменами, а те отвечали ему взаимностью. Я не раскрывал свой замысел, однако какими-то наводящими вопросами, на которые я даже не обращал внимания, Костюковский незаметно вытянул из меня идею, какую мне хотелось бы провести.

– А что, неплохо, не затасканно. Может быть, только…

Последовало несколько дельных советов, как самому ему все это видится на экране. «И, пожалуйста, не забудьте Боброва, обязательно с его серой, в полоску, кепочкой, ему с Бесковым шили их по заказу. Всеволод Михайлович – редчайшей души человек, а улыбка какая обаятельная».

– Они с Бесковым были два красавца – что на поле, что в жизни, – продолжал Костюковский. – Элегантные, всегда модно причесанные и модно одетые, и жены у них красавицы. А какой шорох Сева с Костей навели вдвоем на британский футбол осенью 1945 года!

Кстати, тогда я впервые услышал от Якова Ароновича об увлечении Бесковым в молодости голубями. Так вот откуда на мемориальной доске на доме на Садовой-Триумфальной, где жил Константин Иванович, эти гордые птицы. Понятно теперь.

Слободской покинул этот мир раньше, Костюковский пережил своего друга и творческого соратника, и мне посчастливилось еще много раз встречаться с ним или в Лужниках, или на «Динамо»; он старался, если был в Москве, не пропускать ни одного матча ЦСКА в компании с известной актрисой из театра «Моссовета» Галиной Дашевской, супругой Николая Маношина. Помните известную торпедовскую связку полузащитников Воронин – Маношин? По разным причинам она рассыпалась, и Николай Алексеевич завершал свою карьеру игрока уже в армейском клубе.

Однажды, когда мы в очередной раз пересеклись с ним – дело было не на футболе, а на хоккее, кажется, ЦСКА играл с «Химиком», – Костюковский отвел меня в сторону, нежно взяв за локоток, и тихо спросил:

– До меня дошел слух, будто вы, Михаил, сосватали нам в тренеры Юрия Морозова. Это так?

Я тогда работал уже не в газете, а в Госкомспорте. Но откуда это стало известно, об этом знал лишь узкий круг людей, и вообще вопрос был еще открытый, витал в воздухе как идея. Если без подробностей, то дело обстояло так. Армейцы в межсезонье остались без главного тренера, и тут меня осенила мысль (все-таки столько лет трудился в «Красной звезде», был тесно связан с командой, она была мне родной, хотелось помочь): а почему бы не зазвать Юрия Андреевича Морозова. Коренной ленинградец, он тогда помогал Валерию Васильевичу Лобановскому в киевском «Динамо». Два великих в одной тренерской берлоге, не тесновато ли, хотя они вроде неплохо уживались в ней. И все-таки, мне показалось, что Морозов не прочь вырваться на самостоятельный простор. В общем, с этой идеей я отправился к своему непосредственному шефу, заместителю председателя Госкомспорта, тот, одобрив, отпасовал меня к Колоскову. От неожиданности Вячеслав Иванович сначала замахал руками, а потом воскликнул:

– А что, Михаил, идея, почему бы не попробовать?

– Надо доложить, наверное, еще и Марату Владимировичу (Грамову – тогда председателю Госкомспорта), услышать его мнение, как он отнесется, – заметил я.

– Как еще в Киеве отнесутся, Лобановский, сам Морозов? А руководство ЦСКА? Вдруг оно будет против, тогда зачем все это затевать? Бери ЦСКА на себя, твой же любимый клуб.

Не теряя времени, вернувшись к себе в кабинет, я позвонил своему давнему товарищу Юрию Матвеевичу Блудову, он тогда возглавлял ЦСКА; его первая реакция была примерно такой же, как у Колоскова.

– Странно, что никому из футбольных людей не пришла в голову эта идея. Ты нокаутировал меня ею (Блудов был боксером. – М. Ш.). Сейчас досчитаю до десяти, если будут силы подняться с пола (шутник Блудов, как всегда, был остроумен. – М. Ш.), пойду с ней к моему высокому начальству.

Поздно вечером Блудов перезвонил мне домой, сообщил, что поддержка есть, можно катить в Ленинград на рекогносцировку, только пока особо не распространяться, поменьше общаться с разными чинушами.

– Напряги своих коллег спортивных журналистов и, как бы невзначай, побольше у них выведай.

Я и выведал: Морозов – высококлассный специалист, профессионал, как «физику» он киевлянам поставил, носятся как угорелые, тотальный футбол, как у голландцев. Словом, то, что доктор прописал, и под Новый год в Футбольно-легкоатлетическом клубе ЦСКА объявился новый главный тренер армейской команды Юрий Андреевич Морозов. Я тоже пришел на это первое занятие, чтобы… познакомиться с ним лично. Случается в жизни и так.

– Меня Колосков предупредил, что вы инициатор, всю эту кашу заварили, хорошо, если геркулесовая, я ее люблю, – Морозов улыбнулся, не спеша запивая минералкой бутерброды, принесенные из буфета, а потом попросил заварить кофе, если можно. – Вот уж никогда думать не думал, что в ЦСКА буду работать. Не знаю, благодарить или нет, посмотрим, как все сложится.

Сложилось поначалу не очень удачно. Под конец сезона в выездном матче в Питере армейцы уступили «Зениту» Павла Садырина – 0:1 из-за пенальти, которого и в помине не было; нарушение, за которое его назначили, случилось едва ли не в метре от линии штрафной. Вместе с моим приятелем Львом Смирновым мы сидели как раз напротив этой черты и все прекрасно видели. Зато не заметил или не захотел заметить судья, в адрес которого в Спортивно-концертном комплексе, где проходила игра, еще до начала встречи звучали разные здравицы.

Я вдруг вспомнил турнир на родине Эйсебио в Мозамбике, куда прилетел вместе с хабаровским СКА, сопровождая его в качестве журналиста. Лучше бы, конечно, вспомнил строчку из Корнея Чуковского: «Не ходите, дети, в Африку гулять» и Лимпопо с кишащими в ней крокодилами, над которой мы пронеслись так низко, что жутко стало; вот они под нами, эти страшные чудища, выползающие на берег, греются себе на солнышке, попади им в пасть, мигом заглотнут и не подавятся, время как раз завтрака и поиска добычи, раннее африканское утро.

Хабаровчане имели все шансы занять первое место, им достаточно было сыграть вничью в последнем матче с местным клубом-чемпионом «Кошту де сол» из Мапуту. Мы ехали на финал с хорошим настроением, по дороге на стадион ребята умолили Владимира Пономарева – он руководил делегацией – и тренеров остановиться на несколько минут возле зоопарка, накануне после тренировки они заезжали сюда покормить пару белых медведей и сейчас припасли для них куски мяса. Бедные животные изнывали от жары и отощали от голода, и вообще, как они оказались здесь?

Все шло к успеху дальневосточников, они сдерживали яростные атаки хозяев поля и строго выполняли установку: ни в коем случае не фолить ближе чем за десять метров от своей штрафной площадки. Однажды нарушенный наказ – и все, победа в турнире уплыла. Арбитр, не стесняясь, указал на «точку», хотя момент, требовавший обычного штрафа, случился даже не в метре, как в питерском СКК, а, наверное, в трех… Да пустяки все это. Устроители сами, конечно, чувствовали неловкость ситуации и, чтобы как-то скрасить ее, организовали на следующий день выезд команды на Индийский океан. Ну и соленый он, пресоленый, и вода упругая-упругая, так и норовит вытолкнуть тебя. Широченный пляж с чистейшим песком (крупинка к крупинке) тянулся километрами. Не дураки португальцы, превратили этот природный рай с умеренным жарким климатом в оазис отдыха и здоровья, настроили себе вилл в своей бывшей колонии.

– А там уже ЮАР, – указал куда-то вдаль наш сопровождающий.

Мы так и не поняли, где. Никаких границ, лишь на вершине густо-лесистой горы, спускавшейся уступом к морю и напоминавшей известного «медведя» в Гурзуфе, заметили будку, очевидно, это и была граница. Словом, гуляй себе туда-сюда без предъявления паспорта. Мы, правда, не решились, юаровской визы у нас не было. Да тогда она мало у кого была.

Наше внимание больше привлекла обосновавшаяся невдалеке четверка аквалангистов. Они вместе подплывали к огромному валуну, торчавшему из океана в полсотне метров от берега, а затем по очереди ныряли.

– Что они делают, что-то ищут? – поинтересовался Пономарев.

– Ищут. Это спасатели, интернациональная бригада. Вчера здесь пропал человек, на акулу, наверное, нарвался. Сам виноват, заплыл в запретную зону, – пояснил сопровождающий.

Нам мигом расхотелось купаться.

– Не бойтесь, здесь можно, здесь, видите, огорожено и не страшно, – успокаивал сопровождающий.

Легко сказать – не страшно. Во время Олимпиады в Сиднее я решил перевести журналистский дух и охладить творческий запал и съездить искупаться в Национальный парк. Верьте – не верьте, но, отплыв примерно на половину ширины Москвы-реки напротив Кремля, столкнулся лицом к лицу с… акулой. Ее не самая приятная морда, оскаленная от злости, что не может ухватить добычу, смотрела на меня с той стороны специальной высоченной сетки с мелкими ячейками, отделявшей пляж от открытого океана, на сей раз Тихого.

Прошу прощения у читателя, что, в порыве желания побольше ввернуть каких-то интересных, на мой взгляд, деталей, подчас растекаюсь по древу, превращаюсь в уклониста от линии, нет, слава богу, не партии, а избранной схемы повествования с упором на хронологию событий. Так вот, пора вернуться на берега Невы. После того матча с «Зенитом» на обратную дорогу в Москву я напросился на армейский чартер. Весь этот час полета Морозов не мог успокоиться, сокрушался: как же так, где же справедливость, почему боковой не просигналил, видел же, что не было пенальти, и Садырин видел.

– Михаил, будешь завтра на работе, загляни к Колоскову, расскажи, как нас сплавили, как дяде, тете, всем родственникам судьи в поле дифирамбы пели. Такого в моей практике еще не было. И это в моем родном городе!

Потерянные в той встрече очки стоили в итоге ЦСКА места в высшей лиге. Команда вернется в нее через год – да как! Триумфально, станет чемпионом СССР.

Ирония судьбы, но без легкого пара. У футбольного ЦСКА потом был еще один период, когда клуб в подготовительный период по разным причинам остался без первого лица, а тут случился, мягко говоря, разлад Садырина с командой, «Зенит» обволокло манией величия и понесло после выигрыша столь долгожданных золотых медалей. И опять, ведь знаю же, что по известной поговорке всякая инициатива наказуема, не выдерживаю и звоню Виталию Гузикову, лучшему садыринскому другу, известному журналисту и писателю. Разговор сначала о том о сем, а потом выкладываю.

– Да ты что, да не пойдет он, уговаривать его бесполезно, я же знаю его характер, – возражает Виталий. – Пашу с армией связывает разве только то, что отец его жены – полковник-политработник. А сам он сугубо штатский человек и из Ленинграда намыливаться никуда не хочет, прирос к нему после своей Перми.

– Виталий, ты все-таки спроси: в принципе он готов пойти? А вдруг клюнет, тогда свяжемся с ЦСКА, предложим его кандидатуру. В ЦСКА еще тоже должны клюнуть.

В общем, напряженным совместным трудом вытащили рыбку из питерского пруда в московский. Нисколько не ставлю себе все это в заслугу, а просто констатирую, как приятные факты в собственной биографии. Да и кто сейчас вспомнит об этом, и кому это нужно, когда иных уж (и, к сожалению, многих свидетелей и непосредственных участников событий тех лет) нет, а другие далече от нынешней, развивающейся по совершенно иным законам, спортивной жизни.

Но, кажется, я забежал далеко, на годы вперед, и пора возвращаться к моему самому первому посещению лужниковской ложи прессы. К началу матча она заполнилась почти полностью. «Мержанов с Филатовым пришли. Надо бы спросить, что там в сборной делается», – услышал я разговор моих соседей. Мартын Иванович Мержанов был основателем и первым редактором еженедельника «Футбол», Лев Иванович Филатов, золотое футбольное перо, – будущий редактор. Я пытался распознать, who is who? Мержанов, я читал его биографию, фронтовик, был ранен, прихрамывает, он наверняка тот пожилой человек в коричневом костюме с палочкой. А Филатов рядом с ним в красивом твидовом пиджаке.

Кого без труда узнал, так это Михаила Михайловича Яншина, народного артиста СССР, одного из великих мхатовских «стариков». Его округлое лицо излучало само добродушие, а улыбка разглаживала морщины. А голос, которым столько мультиков озвучено, мимика, разве их с кем-то спутаешь. Э-э-э… Он медленно, растягивая слова, начинал любую фразу, будто копил в себе, что скажет дальше. Грузноватый, Яншин сидел рядом со входом в ложу; это было его постоянное место на всех встречах любимого «Спартака», и невольно разговор с ним заводился сам собой. Михаил Михайлович охотно поддерживал его. Нередко по соседству с ним можно было видеть Андрея Петровича Старостина, любимца столичной артистической богемы. Какая выправка, ни намека на сутулость, а как ладно сидит на нем костюм, манекенщикам на зависть. Их привязанность друг другу понятна: одно время Яншин был худруком театра «Ромэн», где играла супруга Старостина.

Ну а уж присутствие в этой теплой компании Николая Николаевича Озерова сам Бог благословил – Озеров ведь тоже мхатовец и почти весь театр вовлек в боление за «Спартак». Вот уж кто при всей общенародной любви и известности никогда не кичился своей популярностью, был ровен в отношениях со всеми, своим редкостным обаянием притягивал к себе людей. Мы ближе познакомились позже, когда я волею обстоятельств оказался на Пятницкой, 25, в отделе спорта Всесоюзного радиокомитета. Озеров немного косолапил, при ходьбе переваливался с боку на бок, словно ракеткой тянулся за ускользающим мячом. А может, при его грузности ему так легче было переносить центр тяжести. С возрастом это стало проявляться больше, а потом и ноги подвели, пришлось пересесть в коляску. Таким, в коляске, я видел его последний раз на каком-то спортивном празднике в ЦСКА.

Имена еще двух людей в ложе вызывали у меня трепет, они были для меня божествами. Слегка припадающий на левую ногу, неторопливый, без грамма лишнего веса в его-то возрасте, Юрий Ильич Ваньят из «Труда» отличался колкостью, хитрецой, резкостью в суждениях, и еще – он как-то по-особому, с переливами смеялся. Ему не чужд был взгляд вслед удаляющейся красивой женщине, в человеке бурлила жизнь.

…Сочи. Знойный июльский полдень. До начала Мемориала братьев Знаменских времени целый вагон и маленькая тележка. Где скоротать его? Ну, ясно где – на пляже. Расположились с Юрием Ильичом у самой кромки воды. Вдруг видим – объявляется Валентин Лукич Сыч, тогда он был заместителем председателя Спорткомитета.

– Не дай Бог, к нам подвалит, не избавимся от нотаций. То баскетбол, то футбол с хоккеем, сейчас легкой атлетикой голову заморочит.

И как в черноморскую воду глядел. Не раздеваясь, как был, в костюме, Сыч начал окучивать нас проповедью, как и что писать.

Я видел, как лопается терпение Ваньята и он начинает закипать. Зная его характер, сейчас точно вспылит.

– Лукич, мужик ты или нет? – резко оборвал он Сыча. – Раскрой глаза, вокруг столько прелестных женщин, наслаждайся, а ты о чем?

– Вы что, на баб приехали пялиться?

– А почему нет, если красивые? Энтузиазма добавляют.

Оставалось еще только пропеть знаменитую песню Бони из «Сильвы», но Сыч удалился и без нее, лишь вечером после соревнований прошил нас обиженным взглядом: ну что, налюбовались?

Материалов Ваньята откровенно побаивались, они были всегда остры и злободневны. Хорошо помню один из них: «Заслуженный ли мастер спорта Йозеф Сабо?» В матче киевских динамовцев с торпедовцами Сабо нанес тяжелую травму одному из автозаводцев. Юрий Ильич был уверен, что он сделал это не случайно, по неосторожности, в пылу борьбы, а намеренно. Сабо, блестящий полузащитник, умница на поле, с великолепно развитым чувством игры, извинился, конфликт был исчерпан.

Противоположностью Ваньяту был реактивный, постоянно в поисках чего-то нового, оригинального Борис Федосов, весь такой вальяжный, статный красавец. Они долго работали вместе, пока Борис Александрович не перекочевал в соседний дом, в «Известия». Это он придумал знаменитый хоккейный турнир и «Снеговика» на радость миллионам болельщиков. Авторитет и профессионализм Федосова привели его в кресло президента Федерации футбола СССР. Большой выдумщик, великолепный организатор, он обладал не только журналистским, но и писательским талантом. Какие прекрасные книжки про природу писал Федосов, уединившись в подмосковном известинском доме отдыха на Пахре. Уже годы спустя он дарил их, в тайне от меня, моей супруге, чем-то Ольга Борису Александровичу приглянулась. Наверное, тоже своей статью…

Естественно, я старался излишне не досаждать Светланову, обращался только по событийным мероприятиям, когда не достать билет, как, к примеру, на тот же федосовский «Приз „Известий“». Иногда он звонил сам: «Ну что, инженер, еще не созрел менять профессию? На ЦСКА – „Спартак“ собираешься? Лады. Встречаемся у десятого подъезда, не опаздывай». (Подъезд номер 10 в лужниковском Дворце спорта был служебным, пресса проходила через него).

Не боги горшки обжигают, но все-таки…

Все складывалось замечательно, я постепенно обрастал новыми знакомыми, но одно, и весьма существенное, тяготило: а мне-то что делать в этой совершенно новой для меня среде, впишусь ли в нее, да еще вилами по воде писано, возьмут ли куда-нибудь на работу, это надо заслужить, себя проявить? Не боги горшки обжигают, но все-таки. С кем ни разговоришься – почти все после факультета журналистики, со специальным образованием. Не рискую ли, худо-бедно, у меня все стабильно: сейчас инженер, вот-вот в старшие переведут, и с моей зарплатой после мизерной студенческой стипендии мы с мамой ожили. Но ведь и перспективы особой не вижу – так и продолжать всю жизнь сидеть за кульманом? Угнетало, что целый день находишься взаперти, выпускают «на волю» только в обед. Свободный ход для избранных.

В выходные несколько раз ездил с Володкиным на разные его задания; он сам составлял тексты под свои снимки и однажды предложил попробовать мне, кажется, про какую-то новинку в железнодорожном транспорте.

– А что, неплохо, – похлопал он меня по плечу, когда на следующий день я показал ему свой вариант. – Слушай, выручи Славу Щербатова. Ему в «Московские новости» кровь из носа нужен материал про зимние студенческие каникулы, а некому взяться, в отделе все заняты. Давай, берись.

К моей радости и внутреннему самоутверждению, Щербатов заметку не забраковал, слегка подредактировал и заслал в типографию. Материал вышел в одном из ближайших номеров с моей подписью.

– Если у Щербатова не возникло претензий, а он жуть какой придирчивый, считай, боевое крещение ты выдержал, – поздравил меня Володя. Я долго хранил эту газету как самую драгоценную реликвию, но, к сожалению, где-то она затерялась. Наверное, когда с мамой с Мосфильмовской переезжали на улицу Маркса-Энгельса, возле Библиотеки имени Ленина, съехались с моей бабкой, она жила одна в своей квартире после смерти мужа-генерала. Сдали свою комнату государству, сделав в ней ремонт, – и справили новоселье.

– Мишка, что делаешь вечером, может, пересечемся, разговор есть, – хотя Лева Фишер давно не звонил, я сразу узнал его голос.

Длинноногий Фишер с «косым взглядом на жизнь», как по-дружески говорили о нем (Лев немного косил), трудился в милицейской системе, в какой-то газете районного масштаба.

– Слушай, у меня для тебя новость! Хочешь попробовать себя в детской передаче «Внимание, на старт!»? – ошарашил он меня, когда мы встретились у кинотеатра «Художественный». – Я там уже год подрабатываю. Татьяна Михайловна Аристова, редактор этой передачи, классная тетка. Она ищет нештатников, и я назвал ей твою фамилию. Что задрожал, не бойся! Такой случай, главное радио страны, соглашайся, дурак!

Действительно дурак, если откажусь от такой возможности проявить себя. Теперь в свободное время я гонял по соревнованиям гимнастов, прыгунов в воду, пловцов, фехтовальщиков, фигуристов, горнолыжников, теннисистов, в других видах с участием юных спортсменов. Набирал материал, выуживал информацию, брал интервью, еще до конца не ведая, во что это все выльется. А вылилось в то, что оброс контактами, которые мне очень пригодились в будущем. Блокноты разбухли от занесенных в них отдельных эпизодов и событий в целом, а главное – имен с подробными биографиями. Назову лишь некоторые: Ирочка Роднина, Леночка Вайцеховская, Володя Васин, Володя Назлымов, Олечка Карасева и Витя Клименко… Все они, будущие олимпийские чемпионы, стали героями моих первых материалов. Я с трепетом ждал каждый четверг, 7.40 утра, когда выходил очередной выпуск: включит ли Татьяна Михайловна в него что-то мое. Как правило, проходило все, что писал, а текст великолепно читал диктор и замечательный артист Феликс Тобиас.

Это была прекрасная практика: ведь сочинять о детях и для детей куда сложнее, нежели для взрослой аудитории. Не заумно, просто и доходчиво, иначе не воспримут. Не скрою: мучился, подбирая нужные слова и выражения, переделывал по нескольку раз. Но сам процесс уже захватил меня полностью, не отпускал. Когда однажды мой одноклассник Адик Полехин, с которым мы на большой школьной перемене умудрялись прочитывать «Советский спорт» от корки до корки, заказал для «Пионерской правды» сделать подборку о Людмиле Турищевой и еще о нескольких известных юных чемпионах, тема далась мне на удивление легко. Рассказ о Турищевой назывался «Жердочка»; я образно сравнил узкую деревянную полоску, переброшенную через глубокое горное ущелье, по которой девочка добиралась в школу, с гимнастическим бревном. Упасть в прямом и переносном смысле было смерти подобно (недаром же бревно считается у гимнасток контрольно-пропускным пунктом) – прощай мечта о победе в олимпийском гимнастическом многоборье. А Людмила ее добилась.

Аристова после моего годичного испытательного срока вручила мне отпечатанное на официальном бланке письмо, из которого следовало, что я являюсь нештатным корреспондентом детской редакции Всесоюзного радио и Центрального телевидения, располагавшейся тогда в Доме звукозаписи на улице Качалова, 24. Первый мой журналистский документ. Благодаря ему появилась возможность аккредитоваться как на всесоюзных турнирах, так и на международных – чемпионатах Европы и мира, проходивших в Москве. В середине шестидесятых их было в столице немало: по фигурному катанию, фехтованию, боксу. Правда, допуск в Лужники на большой хоккей или большой футбол письмо не гарантировало, но тогда меня выручал со своим «вездеходом» Борис Александрович Светланов.

Встречаемся на пляже в Гаграх

Все сомнения трактуются в пользу не только потерпевшего, иногда и в пользу колеблющегося. И опять фоном проходит «самое синее в мире Черное море мое». Сколько раз уже упомянуто, и вот снова оно «на кону», в дамках. Я ведь свою золотую женушку-рыбку тоже выловил в нем, только севернее Леселидзе – в Одессе. Случилось это, правда, в следующем десятилетии после того, в котором я сейчас проживаю. Свадебная церемония проходила в Кутузовском ЗАГСе, а само праздничное застолье – в ресторане «Прага». Борис Александрович как-то незаметно отлучился после марша Мендельсона и обмена кольцами и появился как раз к первому тосту за молодых с толстенной пачкой свежих фотографий. Это произвело настоящий фурор. Что и говорить, большой был мастер. Только один светлановский снимок счастливого Бориса Майорова, капитана сборной СССР по хоккею, с двумя поднятыми над головой кубками за победу в чемпионатах мира и Европы 1963 года обошел всю планету. А сколько еще было таких снимков – целая летопись отечественного спорта. Подчас его сравнивали со знаменитым однофамильцем-музыкантом Евгением Светлановым и даже приписывали родство. Борис Александрович резко возражал:

– Мне чужой славы не надо. У меня в руках другой инструмент.

Но сейчас я о другом. Сейчас волны Черного моря снова накатывают на кавказское побережье. Приближался очередной сентябрь, по графику мой отпуск, и на этот раз, поднакопив побольше деньжат, чтобы чувствовать себя увереннее, решил двинуть в Гагру.

– А что, инженер, не отдохнуть ли нам вместе, я давно не был в тех краях, есть что вспомнить, – среагировал Светланов на мое известие. – Давай так: ищи приличное пристанище, только не колхоз, один на другом. Пусть дороже, но поприличнее. Осилим как-нибудь. Как найдешь – дай знать, я вылетаю.

Сентябрь еще высокий сезон. Еще его называют бархатным. Все лучшее практически разобрано. Тем не менее мне удалось снять целый отсек в доме в Жоэкварском ущелье, это сразу при въезде в Гагру со стороны Сочи. Уютно, большой двор, жара не ощущается, море рядом через красивейший парк с водоемами, в которых плавает разная живность. Хозяйку звали Аня Коландадзе. Вдова-армянка, мужа, двухметрового грузина, ватерполиста, скосила проклятая болезнь века, есть сын, тоже Володя, еще школьник. Я договорился с хозяйкой не только о жилье, Аня согласилась готовить для нас завтраки и обеды, могла и ужин, но тогда мы были бы вечером связаны, а так – вольные казаки, гуляй, Вася… В тот же вечер дозвонился до Бориса, все это ему сообщил.

– Отлично, завтра же беру билет на ближайший рейс. Еще Слава Семенов с радио к нам присоединяется.

Аня расширила зону нашего жилища, уступив свою комнату, а сама перебралась к сыну. Она, отличная повариха и чистюля, целый месяц баловала нас разнообразной кавказской кухней, вкуснятина – пальчики оближешь, а уж «горючее» к обеду являлось нашей заботой, за полчаса до него мы снаряжали гонца (им по очереди был каждый из нас) в магазин. Перепробовали, мне кажется, весь тамошний алкогольный ассортимент.

Балагур-остроумец, Борис Александрович быстро собрал вокруг себя людей на пляже. Исходившие от него флюиды веселья заряжали хорошим настроением на целый день. Иногда мне казалось, что для Павла Кадочникова прообразом его героя в фильме «Запасной игрок» стал именно Светланов, и ведь фамилия этого героя была… Светланов. «Нам года – не беда… Оставайтесь, друзья, молодыми, никогда, никогда, никогда не старейте душой», – так и хотелось подпевать ему. Совпадение? Случайность? А может, вовсе и нет, может, это идея Кадочникова. Они ведь земляки и могли прекрасно знать друг друга.

Сколотилась тесная компания, человек, наверное, пятнадцать, преимущественно из москвичей и ленинградцев. У нас был свой «культорг»; кроме организации походов в Зеленый театр на заезжих гастролеров, на него также возлагалась обязанность заказа столика в знаменитом ресторане «Гагрипш» (его известность заключалась еще и в том, что построен был без единого гвоздя), если коллектив вдруг надумал гульнуть. Хлопот хватало и «заведующему пляжем» – застолбить лучшие места с лежаками в центре парка, и «заведующему отделом печати», чьей задачей было обеспечить коллектив свежей прессой, не упустить момент, когда ее доставят в парковый киоск, иначе мгновенно разберут «Советский спорт». Котировались также «Вечерний Тбилиси» и «Молодежь Грузии», дабы быть в курсе жизни республики.

Не обошлось в компании и без ответственной и хлопотливой должности завкадрами. Особенно донимал «кадровика» Толя Пушкарский своим желанием познакомиться с девушкой исключительно с осиной талией и пышной грудью, других не признавал. Долгие и настойчивые поиски увенчались успехом: на пляже около Колоннады такая красавица, харьковчанка, отыскалась, ее вовлекли в нашу компанию, и все радовались, наблюдая, как молодых увлекла страстная любовь. Практически в одном и том же составе наш коллектив собирался в Гагре несколько лет кряду. Даже дата съезда была согласована заранее – первые выходные сентября. Опоздавших штрафовали, они «откупались» тремя бутылками шампанского.

Потехе – время, но и делу нашелся час. Анин сын занимался фехтованием. Увлекалась им едва ли не вся гагринская детвора. Секция располагалась в Доме пионеров, а тренировала ребят его директор Роза Иродионовна Джологуа, сама отличная рапиристка, неоднократная чемпионка Грузии. Мы с Борисом Александровичем «клюнули» и помчались знакомиться с ней. Напряжение от неожиданной встречи с неизвестными ей заезжими из Москвы не сразу удалось растопить. Невысокого роста красивая грузинская женщина, волосы которой изрядно посеребрило время, не очень-то охотно шла на контакт. Тонкий светлановский юмор, комплименты, шутки-прибаутки – и ключи подобраны. Сколько же удовольствия мы получили и от той первой встречи, и от многих последующих, особенно когда вместе с ней посещали гостеприимные гагринские дома. Завязалась тесная дружба, которая тоже поспособствовала ответу на вопрос: в конце концов, вырвусь ли я из рядов колеблющихся и сомневающихся или так и завязну в них?

Договорились, что назавтра пожертвуем Аниным обедом и снова объявимся в Доме пионеров, будем делать материал о школе. Тема уж больно выигрышной показалась. Я еще только входил в рабочий ритм после возвращения в Москву, когда позвонил Борис Александрович:

– Инженер, тебе два дня на текст, материал заявлен в ближайших номерах. Снимки готовы.

После появления нашего репортажа в «Советском спорте» интерес к фехтовальной школе Розы Джологуа проявили в других изданиях. Во «Внимание, на старт!» прозвучало даже два очерка, а в итоге детская редакция взяла шефство над юными гагринскими спортсменами, пригласила в Москву на зимние каникулы, даже билетами на елку в Кремль обеспечила, что было невероятно сложно. Журнал «Физкультура и спорт» отвел под материал несколько полос, а Людмила Доброва, курировавшая такие темы, отправила меня в командировку развивать ее сначала в Осетию, в Пригородный район, а потом в Молдавию. Хорошо, что на работе у меня накопилось немало отгулов за дежурства в выходные и в народной дружине.

Приоткроем калитку для Писаревского

Пока в повествовании не приоткрыта дверь для Владимира Писаревского, популярного нашего хоккейного комментатора. Известный хит «Нас не догонят» можно смело отнести и к нему, попробуй догнать, когда у человека на счету без малого тридцать чемпионатов мира и олимпийских турниров. Между тем его роль в наступивших вскоре существенных переменах в моей жизни тоже весьма заметна.

Неумолимый бег времени добавляет нам лет, приближает старость и стирает в памяти детали. Мы долго спорили с Володей, когда и где впервые пересеклись наши дороги. Писаревский «настаивал» на ресторане гостиницы «Советская», мол, на встрече Старого Нового года оказались за одним столом. Была тогда в Москве такая добрая традиция: на второй день праздника (1 января, 2 мая, 8 ноября и уж обязательно 13 января) собираться компаниями в этом ресторане. Битва за столики шла не менее отчаянная, чем в серии СССР – Канада (используя именно такое сравнение, учитываю страсть Писаревского к хоккею, в котором он достиг высот мастера спорта и выступал за клубы высшей лиги).

– Мы еще мой день рождения отмечали, он со Старым Новым годом совпадает, – убеждал Володя.

Может, и так. У меня, однако, была иная версия: турнир лучших гимнастов страны. Тогда постепенно сходили с помоста «звезды» старшего поколения и зажигались на небосклоне новые – Наталья Кучинская, Лариса Петрик, Маша Филатова, Зинаида Дружинина, Михаил Воронин, Сергей Диамидов… У меня было задание рассказать об этих соревнованиях в ближайшем выпуске передачи «Внимание, на старт!», а Володя готовил репортаж для себя, для спортивной редакции Всесоюзного радио и Центрального телевидения (тогда это было единым целом).

– Забыл? Ты еще после соревнований затащил меня с собой на Пятницкую в Радиокомитет, – звучал аргумент в защиту моей версии. – До ночи с тобой засиделись, что-то выдумывали, чтобы ярче подать материал, даже для сравнения Лаокоона с Гераклом и Афину с Пенелопой приплели.

Писаревский, мне кажется, сдался, убедил я его. А закончилась та история тем, что «славу» поделили пополам: Володя прозвучал со своим отчетом в «Спортивном дневнике», который ежедневно выходил в эфир в 23 часа, а меня с моим вариантом «засунул» в какой-то сборник специально на зарубежные страны.

Однажды Писаревский позвонил мне:

– Сборная Бразилии по футболу прилетает, Пеле, Гарринча, Беллини, все едут. Махнешь со мной в Шереметьево?

Рейс был вечерний, отпрашиваться с работы не надо, я согласился. Мы примчались заранее, аэропорт был еще старый, международный отсек располагался отдельно. Долго уговаривали пограничников, чтобы нас подпустили ближе к выходу. Наконец объявили о посадке борта из Рио-де-Жанейро, и мало кто обратил внимание на другое объявление – о прибытии самолета из Милана. Пассажиры обоих рейсов появились в зале прилета почти одновременно, и вдруг одна из пассажирок, завидев Пеле, бросилась к нему, обняла за шею и начала целовать. Это была популярная эстрадная певица Рита Павоне, солистка известной группы «Кантаджиро», которой на следующий день предстоял единственный концерт в Москве в Парке культуры и отдыха имени Горького. Как же не повезло итальянцам – в Москве за несколько часов до их выступления разразился сильнейший ливень. Но разве он мог остановить наш народ, «Зеленый театр» оказался в осаде. Так на моих глазах штурмовали Политехнический в желании услышать Илью Эренбурга, которого Гитлер за его памфлеты и убойные статьи, наряду с Юрием Левитаном и Кукрыниксами, называл в числе своих самых злейших врагов. Ажиотаж вокруг концерта «Кантаджиро» и, естественно, вокруг матча был просто сумасшедший. Мы с Писаревским долго искали ход, как объединить оба таких события. Нашли! Через ту же синьору Павоне, которая неплохо разбиралась в футболе и хорошо знала как своих игроков, так и бразильских.

– Какой же я идиот, такой кадр упустил! – сокрушался приехавший вместе с нами встречать чемпионов мира фотокор «Советского спорта» Юрий Моргулис. В тот момент, когда на зацелованных щеках «короля футбола» Павоне оставляла следы от яркой помады, он куда-то на секунду отлучился. Щелкнул какой-то паренек, неизвестно как пробравшийся в зал прилет. Говорят, он потом немало заработал на этом. В подобной ситуации однажды оказался Светланов, но, проявив находчивость, выкрутился из нее. Борис Александрович выходил из магазина на улице Горького, когда вдруг увидел идущих ему навстречу Никиту Хрущева и Иосипа Броз Тито. Черт возьми, аппарат в машине, бежать за ним некогда. На глаза попался какой-то мальчуган со «Сменой». Светланов не растерялся, сунул ему деньги, выхватил фотоаппарат… Редкостные кадры, в том числе и в кафе-мороженом, обошли весь мир. Где теперь эти снимки? Весь свой богатый архив Борис Александрович незадолго до смерти вынужден был продать канадцам, на жизнь не хватало…

Мы уже собирались уезжать, дело сделано, информация о прибытии передана, автобус с бразильскими игроками укатил в гостиницу, как вдруг на улице увидели тучную фигуру Феолы, главного тренера гостей. Вместе с переводчиком человек-гора ожидал специально посланный за ним ЗИМ, задержавшийся где-то по пути. Нам подфартило. Наставнику чемпионов мира нечего было делать, и он охотно согласился на интервью, которое потом продолжилось и в салоне наконец-то прибывшего автомобиля. Спустя почти полвека во время Олимпийских игр-2012 на знаменитом лондонском стадионе «Уэмбли» мне довелось взять интервью еще у одного бразильского тренера, который дважды причастен к победам своих соотечественников на мировых первенствах. Это был г-н Паррейра.

О, «Уэмбли»! Голубая мечта. Неужели она, наконец, осуществилась! И как! Взрослый дядька, семьдесят пять уже, а по-юношески содрогаюсь от неземного счастья – в кругу каких знаменитостей оказался благодаря олимпийской аккредитации. Кто-то млеет от посещения театров, а у меня с молодости страсть к стадионам. Приезжаю в другой город, где еще не бывал, и чаще всего начинаю знакомиться с ним со стадионов. Мне кажется, я попадаю в совсем другой мир, здесь витает иной дух, совсем иная аура и атмосфера, напрочь отсеченная от прочих жизненных забот. Чудесные парки, своя необычная архитектура, разные истории, не только спортивные, некоторые просто любопытные или забавные. Одна из них приключилась на моих глазах в начале семидесятых годов в Тбилиси.

Нелегка ты, шапка талисмана

Виной тому, что я оказался тогда в грузинской столице, были армейцы Москвы и ленинградские спартаковцы. Их ожидала переигровка за звание чемпиона СССР по баскетболу. Александр Гомельский против Владимира Кондрашина. Битва корифеев. «Михей, упрячь свой блокнот подальше, летишь с нами не корреспондентом, а как талисман», – Александр Яковлевич дружески похлопал меня по плечу перед посадкой в самолет. – «Яковлевич, я не понял, что за шутки». – «Все серьезно. Николаев посоветовал. Ты же в Ташкенте сидел на лавке запасных, и наши победили. Смотри, сейчас не подведи».

Ах, вот в чем дело. Ну, спасибо, Александр Яковлевич, за доверие. Гомельский вернул меня на год назад, когда в такой же ситуации, правда, в двух дополнительных матчах, футболисты ЦСКА вырвали чемпионское золото у земляков-динамовцев. В те годы еще не проявлялось болельщицкое рвение летать за любимыми командами. Замена московским фанам, однако, нашлась, и какая – чуть ли не сплошь все герои соцтруда. Их имена гремели на всю страну. Хамракул Турсункулов, трижды Герой, директор знаменитого совхоза «Политотдел». В Ташкенте со всей республики собрали самых знатных хлопкоробов, и обе игры на стадионе «Пахтакор» вписались в их большой праздник по случаю окончания сбора урожая. Я тогда с разрешения Валентина Александровича Николаева, главного тренера армейцев, скромно пристроился на самом краешке их скамейки, зато оказался очень близко к той самой кочке, отскочив от которой мяч после удара Владимира Федотова изменил направление и юркнул в ворота мимо рук Владимира Пильгуя.

– Баскетбол вечером, а до этого давай сгоняем на футбол. Кое-что интересное увидишь, – порекомендовал коллега из «Вечернего Тбилиси» Борис Каменский. – От твоей гостиницы недалеко, по Плехановской прямо, никуда не сворачивай, встретимся у служебного входа.

«Кое-что интересное» не заставило себя ждать. С полкилометра, наверное, не прошел, как мимо даже не проехал, а черепахой прополз черный ЗИЛ. Я обомлел. Держась за поручень (такими оборудуют парадные автомобили), в нем застыл… Хрущев – он приветствовал народ, приподняв шляпу, обнажившую лысую голову. С тротуаров отвечали дружным взмахом рук и какими-то криками и возгласами на грузинском языке. На Никите Сергеевиче под светлым пиджаком была традиционная украинская вышиванка. Сходство было настолько один в один, что я в первую минуту, опешив, тоже попался на эту злополучную удочку, скорее, злую шутку, и только потом в голове мелькнуло: «Что за бред, Хрущев уже два месяца, как умер». У центрального входа стадиона водитель, не в пример своему располневшему пассажиру, долговязый худющий грузин с надвинутой на глаза кепкой-аэродромом, притормозил, не спеша вышел из кабины и приоткрыл дверцу. И тут, едва бывший партийный «вождь» сделал первый шаг, к нему бросились несколько милиционеров. И началась погоня! Хохот. Толпа ревет от удовольствия. Мнимый «Хрущев» оказался неплохим физкультурником-бегунком, стражи порядка, отяжеленные винными животами, настигли его лишь через несколько кварталов.

– И что, так у вас перед каждым матчем?

– Раньше, когда Хрущев был жив, частенько, а сейчас иногда. Народ веселится.

Зато на баскетболе мне было не до веселья, с ролью талисмана я явно не справлялся. Оставались три секунды, армейцы проигрывали одно очко. Заполненный десятитысячный зал, болеющий за «Спартак», ревел, предвкушая его успех. Гомельский берет тайм-аут, что-то рисует на листке бумаги. Безнадега или?.. Нет уж, от Москвы до кавказских морей Красная армия всех сильней! Изящная искрометная комбинация Кульков – Едешко – Белов, и Сергей с мячом в самом углу площадки, развернувшись, своим по-кошачьи мягким броском точно кладет его в кольцо. Ура! ЦСКА – чемпион! Моя репутация талисмана спасена. Зал взрывается аплодисментами. Сергей сам не верит в случившееся, сидит на скамейке, обхватив голову руками. Гомельский тормошит его, обнимает. На глазах Александра Яковлевича слезы счастья, на лице его питерского коллеги Владимира Кондрашина – отчаяние. Через год в Мюнхене оно сменится у него радостью, которую Владимиру Петровичу доставят, прежде всего, оба Беловых – и московский, и питерский.

На Играх-1972 такие же три мгновения станут для отечественного баскетбола победными олимпийскими. В решающем матче с командой США Сергей Белов занесет в копилку нашей сборной львиную долю очков, но в героях пребывает его однофамилец, Александр Белов. За какую-то микроскопическую долю секунды до финального свистка он уложит в американскую корзину золотой мяч, а ассистировал ему своей передачей через всю площадку Едешко. Зря, что ли, он потренировался тогда в Тбилиси…

Возвращался поздно вечером в гостиницу, а перед глазами – та сцена с погоней. Мне стало по-человечески жалко бедного парня. Кто придумал выставить его, наверное, не совсем психически здорового, на всеобщее посмешище, не говоря уже о том, что и сама шутка выглядела отнюдь не безобидной. Когда возвращались в Москву, рассказал об этом эпизоде Гомельскому. Он долго качал головой: «А ты приглядись к одному известному клубу, нет, не из Прибалтики, на выездные матчи он возит с собой юродивого, и как же жестоко обращаются с ним: сами на ночь в гостиницу, а его запирают в автобусе, спи там. Как так можно поступать с человеком? Для них он шут гороховый – и все. А ты вспомни, как все к нашей Машке, Марии относятся. Уважительно, по-доброму».

Ветеранам московского спортивного боления, думаю, понятно, о ком речь, надеюсь, временем не выветрило. Я тоже был знаком с этой невысокой, слегка сгорбленной женщиной, угадать возраст которой было неразрешимой задачей. Страстная болельщица армейцев, казалось, ее действительно знала вся Москва. Да, вечно неопрятно одетая, с этой присказкой из двух букв (е…), пулеметной скороговоркой вылетавшей из ее рта. Но пройти мимо нее, не заметив, когда игрались матчи с участием команд ЦСКА, было просто невозможно. Маша появлялась перед тобой как-то неожиданно, будто вырастала из-под земли; стадионные контролеры охотно пропускали ее без всяких билетов.

– Эй, – дергала она меня за рукав, – будешь писать в газете, скажи, е…

Далее из нее вырывались такие детали, что грех было не воспользоваться некоторыми, конечно, не сразу, а проверив, и, надо сказать, почти все они оказывались достоверными. Откуда только она все это узнавала? Доверием пользовалась наша Маша. Жизнь изрядно потрепала ее, но не лишила разума. Ей многое было известно, она неплохо профессионально разбиралась в разных видах, и спортсмены, тренеры не чурались прислушиваться к ее мнению. Вершиной для нее можно считать приглашение Анатолием Владимировичем Тарасовым на сборы хоккеистов. Каюсь: может, в действительности ее звали вовсе не Машка, Машка к ней просто приклеилось, а настоящее имя было другим. Если так – прости нас, хорошая женщина.

Любые деньги за ЗИЛ

Не знаю, как сложилась дальше судьба того грузинского Лжедмитрия, а вот с ЗИЛом было все в порядке. И спустя годы он выглядел, как новенький, как те, в которых разъезжают на парадах на Красной площади. Все блестело, сверкало, будто только сошел с конвейера или вообще был ручной сборки. Явно чувствовалось гаражное хранение и тщательный уход. Может, ошибаюсь, и это был вовсе не тот самый черный ЗИЛ. Но если даже и другой – то, думаю, это дела не меняет, «приклеился» к нему один любопытный факт. На штучный товар завода имени Ивана Алексеевича Лихачева (с превеликой радостью называю полностью имя этого замечательного человека, поскольку с ним в долгой дружбе был мой дед) положил глаз важный отпрыск королевской семьи Саудовской Аравии, и так цепко (вынь да положь), словно лучшего автомобиля представительского класса на свете не сыскать. Прокатиться хоть в отдаленном будущем на такой «тачке» было неосуществимой мечтой наших людей, мне и в голову не могла прийти мысль про сувенир. В богатейшей коллекции знатной персоны из самой богатой страны Ближнего и Среднего Востока, среди ведущих марок мирового автопрома, только русского авто не хватало…

Снова Тбилиси, молодежный чемпионат мира по футболу. VIP-гость (буду дальше величать его принцем) прилетел вместе со сборной своей страны и с той минуты, когда за ним к трапу самолета подкатили лимузин, не переставал донимать организаторов:

– Плачу любую сумму. Миллион долларов хватит? Мало? Добавлю!

Я тогда уже работал в Госкомспорте и был командирован на турнир с задачей от руководства помочь наладить работу пресс-центра, а еще – уделить повышенное внимание генсеку Олимпийского комитета Турции Тогаю Баятлы. Я когда его встретил в тбилисском аэропорту, обомлел от голубизны глаз.

– Это у меня наследие от бабушки, она – грузинка, – рассеял мое замешательство г-н Баятлы, и улыбка утонула в солнечных бликах, озарявших его округлое лицо. И еще меня поразила его прическа – аккуратно уложенные седые волосы.

Жуткий цейтнот, а тут еще принц с укоряющим взглядом: когда же, в конце концов, вы назовете цену. И так, и сяк, никак не отвлечь его от навязчивой идеи. Пришлось вызвать подмогу – жену Ольгу с дочкой (они отдыхали в Одессе), чтобы частично заботу о настоящем «турецко-подданном» взвалить на них, хотя бы повозить его по памятным историческим местам, коих в Грузии предостаточно. Задумка оправдалась, Ольга с Настей справились, однако их приезд добавил еще одну проблему – обыкновенная манная или геркулесовая каша для четырехлетнего ребенка явно не входила в гостиничное меню на завтрак. Хаш – пожалуйста, едва забрезжит рассвет, – куда без него, сложившаяся традиция, спасает после затяжного ночного застолья, как у нас крепкий рассол или куриный бульончик. Что хочешь принесут, но все солено-перченое-острое. Спасибо Тамазу, директору завода безалкогольных напитков, который обеспечивал чемпионат минералкой и лимонадом со вкусом, не уступающим знаменитым водам Логидзе. Тамаз жил напротив «Иверии», через проспект Руставели, и предложил столоваться утром у него дома. Настенька ела кашу, причмокивая от удовольствия, может, потому, что Ольга варила ее не в обычной жестяной кастрюльке, а в серебряной посуде.

– Вячеслав Иванович, как быть, принц не шутит, – тереблю я начальника Управления футбола Колоскова.

– Михаил, звони в Москву своему шефу, пусть там, наверху, вентилируют этот вопрос, сами его мы здесь, на месте, не решим, – Колоскову было не до того, хватало хлопот с президентом ФИФА Жоао Авеланжем.

Звонок шефу мало что прояснил, тот отделался обещанием разобраться, выйти на Минторг, еще куда-то. Саудовцы уже красиво обыграли в подгруппе ирландцев, сгоняли вничью с испанцами, им предстоял заключительный матч в подгруппе с бразильцами, а Москва все молчала. ЗИЛ своим дежурством у подъезда отеля круглые сутки только мозолил глаза принцу. Отвлекался гость лишь на обеде или ужине; ему приглянулся ажурный, воздушный ресторан на Мтацминда, «Святой горе» в переводе с грузинского, откуда открывался чудесный вид на город, особенно вечером, когда Тбилиси утопал в огнях, а сам ресторан, казалось, повис в небе со звездами, словно НЛО. Поднимались туда чаще всего на фуникулере. В глубоком проникновении в национальную кухню гость из «страны двух мечетей» (вспомните Мекку и Медину) «продирался» сквозь лобио, сациви, чахохбили, абхазские и аджарские хачапури, другие изысканные местные блюда, как через густые заросли джунглей.

Въедливый читатель наверняка жаждет моей взбучки: как же так, летел в Тбилиси с начальственным указанием уделить повышенное внимание генсеку турецкого Олимпийского комитета, а выходит, бросил его на произвол судьбы, пусть судьба эта и надежна – собственная жена с дочерью. Ни в коем случае. Утренняя экскурсионная программа плавно перетекала в дневную обеденную, тут-то мы и стыковались, на полную катушку используя свободное время до вечернего футбола. Мтацминда со временем уже не так привлекала г-на Баятлы, ему еще больше хотелось экзотики и настоящего грузинского колорита.

– Тогда нам дорога на тбилисский рынок, там много чего вкусного можно попробовать и вина разного нальют из глиняных кувшинов, – глаголил я на своем ломаном английском.

Предложение принималось, и мы отправлялись то на старый рынок в центре, то на другой близ вокзала, где Настеньке очень нравилась чурчхела, орехи, запеченные в виноградном соке, выбирали ей помягче, для детских зубов.

– Как дома оказался. Очень напоминает мне стамбульский базар, – все та же лучезарная улыбка не сходила с красивого лица турецкого гостя.

– А шашлычок как?

– Шиш-кебаб наш поострее, и, мне кажется, на углях немного передержали. А так вполне съедобно. Мы еще много овощей добавляем.

И еще Тогаю Баятлы приглянулось одно кафе на набережной Грибоедова, куда однажды мы затащили его, прогуливаясь вместе по городу. Не помню сейчас, как точно звучало его название по-грузински, но для себя я его обозначил: «В гостях у Славы Метревели». Фирменные хинкали повара готовили там по специальному рецепту знаменитого футболиста сборной СССР, тбилисского «Динамо» и московского «Торпедо». Что и говорить, грузинские пельмени очень вкусные, но, думаю, в данном случае в Тогае взыграла его профессия известного в стране футбольного комментатора.

Спустя какое-то время я получил от него короткое письмо. Сначала благодарственные слова, а затем строчки, удивившие меня своим признанием. Больше всего, писал он, его впечатлила скатерть-самобранка в традиционном русском исполнении, которую мы расстелили на природе, отъехав километров двадцать от Тбилиси. Ответ в турецком варианте последовал, когда, путешествуя по Средиземноморью, наш шикарный лайнер «Шота Руставели» сделал остановку в Стамбуле. Тогай сожалел, что не может быть с нами, он улетел на финал Кубка европейских чемпионов и поручил нас своему помощнику. Поколесив по узким улочкам, мы выехали на берег Босфора и устроились в рыбном ресторане почти у самого знаменитого Ататюркского моста через пролив. Дольче ферменто. Сладостное ничегонеделание. Звезды в вечернем небе висели над головой так низко, что, казалось, протяни руку – легко достанешь. Фонари вокруг не особенно радовали светом. А зачем, когда так ярко светится сам мост, похожий на Золотой в Сан-Франциско. Все готовили при нас. До чего же вкусный был запеченный омар с приправами; Ольге, правда, больше понравился отварной, его сноровисто, за несколько минут разделали на соседнем столе и выложили на широком подносе самые мягкие части. Полагались еще овощи, их принесли в глубокой чаше вместе с гезлеме, местной лепешкой. То, что доктор аппетит прописал, мы ведь сошли на берег, отказавшись от круизного обеда, тоже, скажу вам, нехилого. Настю угощали какими-то восточными сладостями и с собой надавали целый куль. Пыхтела, но несла сама, никому тяжеленный пакет не доверяла.

Тайны нашей дочери

Сегодня Анастасия абсолютно равнодушна к любым сладостям. Ей уже за тридцать. Да, часы идут, дни бегут, а годы летят, и каждый период, короткий он или длительный, вбирает в себя какие-то события. Одни быстро забываются, другие надолго застревают в мозгах и извлекаются из них, особенно к старости, когда прокручивается вся жизнь, как глубоко засевшая в теле заноза. Настя у нас росла самостоятельным ребенком. К моменту получения паспорта она, выпускница известной в Москве 29-й спецшколы английского языка, уже успела узнать Америку за месячное пребывание с классом по обмену в столице штата Нью-Мексико Альбукерке, главном ядерном центре страны. Это ладно, это вроде в порядке вещей, тогда существовала подобная практика, потом месяц жила у нас ее сверстница из США. А вот то, что обзавелась трудовой книжкой с первыми в ней записями, дочь долго держала от нас с женой в тайне. Сначала она устроилась в одно совместное предприятие, а затем ее взяли на какую-то должность в подготовительном комитете Московского международного кинофестиваля. Мы об этом ничего не знали, а вот моему ученику по «Красной звезде» Андрюше Петрову про ее «проделки Скапена» каким-то образом стало известно. Андрей из «Звезды» ушел в «Известия», а теперь возглавлял информационное Управление в столичной Дирекции спортивно-зрелищных мероприятий. Звонок Петрова застал меня врасплох:

– Михал Григорьевич, тут на нас Мировая лига надвигается по волейболу. Впервые в Москве. Хочу пригласить Настю поработать в пресс-центре.

– Кем?

– Будет помогать переводить, брать интервью. У нее же помимо английского еще и немецкий.

– Да, окончила курсы при Дипакадемии.

Мировая лига… Рассказать, что ли, Андрею, что на моих глазах и ушах принималось решение о ее проведении? В отдельном кабинете ресторана гостиницы «Спорт» на Ленинском проспекте, возведенной в канун Олимпиады-80, а сейчас снесенной. Нет, не буду, а то вдруг не так поймет, сочтет за бахвальство, хотя от этого я далек, излагаю только то, к чему был причастен в той или иной степени. Идея давно витала в воздухе, с ней носился Юрий Борисович Чесноков. Надо ли его представлять? Полагаю, надо – для нынешнего поколения. Блестящий волейболист, капитан сборной СССР, с победой покинувшей олимпийский Токио-1964, он после игроцкой и тренерской карьеры избрал чиновничью и успешно занял высокий пост вице-президента Международной федерации (ФИВБ). Большинство специалистов сходилось во мнении: да, здравая идея, однако она никак не пробивалась. И вот очередной визит президента ФИВБ мексиканца Рубена Акосты с красавицей женой в Москву.

– Вячеслав Михайлович, вы – испанист. С Самаранчем запросто общаетесь, уверен, и с Акостой найдете общий язык. Попытка не пытка, попробуем его склонить. Турнир же классный может получиться, уровня чемпионата мира и олимпийского, – Чесноков настойчиво уговаривал моего шефа Вячеслава Гаврилина, зампреда Госкомспорта по международным делам.

Я был отправлен на организацию встречи в гостинице «Спорт». На удивление Акоста, выслушав доводы Гаврилина и Чеснокова, недолго сопротивлялся, прислушался еще и к мнению супруги, которая активно была «за». Он попросил Юрия Борисовича не тянуть с подробным изложением предложения, чтобы обсудить его и все решить на ближайшем исполкоме ФИВБ. Кстати, с той поры у нас с Чесноковым вновь наладились добрые отношения, которые внезапно испортились несколькими годами ранее после того, как я завернул один его материал, принесенный в «Красную звезду». Юрий Борисович был главным тренером ЦСКА, и я попросил его поделиться своими впечатлениями о чемпионате страны, а он объявился в редакции со статьей об очередной годовщине… Куликовской битвы.

Кто бы мог предположить, что все начнется с пожара, слава богу, в переносном смысле. Столь крупные турниры обязательно стартуют с традиционной пресс-конференции. И надо же – куда-то запропастилась официальная переводчица, давно пора начинать, полно иностранного журналистского люда, а ее нет и нет.

– Настя, выручай, покажи, чему тебя в твоей школе научили, – руководитель пресс-центра усадил ее рядом с собой и подвинул к ней микрофон.

Синхрон. И для опытного специалиста крайне сложно, а тут девчонка. Заволнуешься, страшно, тебе в рот смотрят еще какие акулы волейбольного пера. Робость пропала после того, как Рубен Акоста подбодрил, дружески похлопал ее по спине; на мексиканский лад, как, впрочем, и на русский, это означало: мол, не боги горшки обжигают.

В другой раз переводчица была, персональная Юрия Лужкова, приехала вместе с шефом на открытие Кубка мира по плаванию. Столичный мэр в присущем ему стиле, с нарастающим пафосом и громкостью в голосе начинает свое длинное приветствие. Говорит-говорит, делает паузу, ждет перевода от своей помощницы, а она вдруг подбегает к нему и что-то выспрашивает. На трибунах оживление. Когда это повторилось в очередной раз, Александр Полинский, руководитель той самой Дирекции спортмероприятий, одной рукой уводит в сторону раскрасневшуюся от нервного напряжения женщину, а другой подталкивает Настю к Лужкову…

– Я вспомнил тот случай на волейболе и решил подстраховаться, потащил Настю с собой вниз, к бортику бассейна.

– Получается, Александр Григорьевич, вы как в воду глядели в прямом и переносном смысле?

– Выходит, так.

Дома у нас хранится эта фотография. Ее сделал мой давний товарищ и известный фотожурналист Виктор Ганчук; нас сдружила самая первая для обоих заграничная поездка – в Варшаву на мировой чемпионат по тяжелой атлетике. Вместе мы должны были лететь и в олимпийский Лондон, но за два месяца до начала Игр Виктора Вианоровича не стало…

Мои отцовские чувства понятны, и, наверное, мне простится, что они снова увели меня с наезженной тропы изложения своих собственных воспоминаний. Что делать, если в голове роем столько всего разного крутится и одно перебивает другое. Да и за литературными изысками для эстетов не гонюсь, не та цель передо мной. Настя и студенткой факультета иностранных языков продолжала практиковаться в языке, выезжая с волейбольными командами за рубеж. Тяжелее всего пришлось с питерским «Автомобилистом». Его главный тренер, он же главный тренер непобедимой в ту пору сборной страны Вячеслав Платонов, был нарасхват у прессы. Анастасия отдувалась на синхроне, растягивающемся порой вместо обусловленных заранее десяти-пятнадцати минут на час и более.

– Настя, не стесняйся, бери с них деньги за это, что задаром отдуваться, – после одного из таких интервью, в бельгийском Маасейке, заметил на полном серьезе Вячеслав Алексеевич.

Спорт, олимпизм для Анастасии стали определяющими при выборе темы для диплома. На правах давнего знакомого (мы вместе трудились еще на московском чемпионате мира 1966 года по фехтованию) я попросил консультировать ее зампреда Спорткомитета и Олимпийского комитета страны, доктора педагогических наук Владимира Сергеевича Родиченко. Родиченко, дока в олимпийских делах больше, чем кто-либо другой, был придирчив, требователен, но справедлив. Настя возвращалась от него с немалым числом пометок и замечаний, на исправление которых Владимир Сергеевич отводил ей не более трех дней. Поправки надо было вносить не только в русский, но и в английский текст.

– Вот видишь, мы не зря старались, моя оценка совпала с оценкой госкомиссии, – поздравлял он меня после Настиной защиты диплома на «отлично». – Буду рекомендовать ее работу для библиотеки института физкультуры.

…Все хорошо, все красиво, только ответа на волнующий его вопрос саудовский вельможа в Тбилиси так и не дождался и укатил обратно к себе домой без столь желанного сувенира. И причина была даже не в том, что таких машин единицы и они делаются по спецзаказу. Долго мудрили-мудрили над ценой, да так и не установили. Бесценным товаром оказался ЗИЛ.

Конечно, заполучить в госказну лишний миллион долларов, а то и больше, не помешало бы. И все-таки благодаря саудовцам бюджет, во всяком случае республиканский, удалось прилично пополнить. Опять же спасибо важному гостю из Эр-Рияда. С собой в Тбилиси он прихватил человек тридцать свиты и обслуживающего персонала. Повеселились они на славу, уж твердую американскую валюту не жалели. Прошла даже негласная команда: постараться как можно дольше задержать делегацию. А как? Путь был один: выход сборной Саудовской Аравии в следующий круг, что гарантировало еще как минимум неделю пребывания. И ведь все шансы были; лишь под занавес матча бразильцам удалось распечатать ворота саудовцев весьма сомнительным голом. В итоге равное количество очков с испанцами, устроить бы переигровку, но регламент этого не предусматривал, калитка захлопнулись перед саудовцами, они меньше забили.

Вторая переигровка Гомельского

А вот у Гомельского переигровка, еще одна, да какая, случилась. Однако это совсем другая история. Она, по мере раскручивания, обрастала догадками, разными небылицами, а как было по-настоящему, мало кому и по сей день известно. И не на площадке с двумя щитами она поначалу разворачивалась, а в тиши госкомспортовских кабинетов. Впрочем, какая тишина, разве что крики не доносились из-за плотно закрытых дверей, а всего остального – эмоций, страстей, жарких дебатов, как на судебном заседании в противостоянии прокурор – адвокат, было хоть отбавляй. И уровень, на каком все это происходило, в дипломатии назвали бы как минимум посольским.

ЦСКА – «Жальгирис». Равное количество очков после завершения чемпионата, как тогда у армейцев с питерскими спартаковцами, и дополнительные матчи, на сей раз не один, а два, сначала в Каунасе, затем в Москве; если понадобится, в случае равновесия, то и третий. Александр Яковлевич – президент Федерации баскетбола СССР, и в этой должности он возражает против участия в поединках центрового каунасцев Арвидаса Сабониса. Аргумент, кажется, железный: великий Сабас только что избавился, и то не совсем, от тяжелейшей травмы ахилла, он нужен сборной, впереди Олимпиада, чемпионаты Европы и мира, а в этой бескомпромиссной битве двух лучших клубов страны в пылу борьбы может случиться всякое. Ведь против него будут действовать Виктор Панкрашкин или могучий усач-гигант Володя Ткаченко, 220 сантиметров роста и, наверное, за центнер веса. Наступят на ногу, отдавят, считай, медведь или слон это сделал.

Руководство Госкомспорта во главе с Маратом Владимировичем Грамовым с доводами Гомельского соглашается, однако прибалтийская сторона нос воротит, видя в них закулисные происки Москвы, да и неоднозначное отношение к Грамову подстегивает их: не свой в спортивной среде, мол, партийный стиль давления на ситуацию, а какой иной может быть стиль, ведь Грамов – выходец со Старой/Новой площади, из отдела пропаганды ЦК КПСС. Над ним подтрунивают: не так выговаривает бадминтон и волейбол. А ведь человек если не памятника заслуживает, то уж бюста наверняка. Это же Грамов добился превращения Спорткомитета при Совете Министров в полноценное министерство спорта, вывел его совершенно на иной, государственный уровень.

Со своим предшественником Сергеем Павловичем Павловым они были совершенно разными. Грамов казался вечно угрюмым, на лице – строгость и недоступность. Наоборот, улыбчивый, располагающий к себе внешне и внутренне, с боевым комсомольским задором Павлов всегда был открыт. С моим коллегой по «Красной звезде» мы недолго согласовывали с ним день и место встречи для беседы в канун очередного Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота. Упреждая ее начало, Сергей Павлович полез в боковую тумбу огромного стола и извлек оттуда томик Александра Трифоновича Твардовского. Перелистал несколько страниц, наткнулся на нужное стихотворение, начал громко читать вслух. Вот эти тяжелые проникновенные строки:

Я убит подо Ржевом,

В безымянном болоте,

В пятой роте,

На левом,

При жестоком налете.

Павлов же родился в этом городе. Ему было двенадцать, когда началась война, а в шестнадцать паренька наградили медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Среди многочисленных правительственных наград Сергей Павлович ее особо ценил.

…Литва бурлит, жаждет золотых медалей, национальный же вид спорта. А полковник Гомельский, ежу понятно, отстаивает армейские интересы. В Москву на переговоры отправляется целая делегация, ее усиливают высоким чиновником из республиканского правительства. Гомельский вне себя, нервы, как натянутая струна, доказывает, не в местничестве дело, можем потерять для литовского, советского, всего мирового баскетбола блестящего мастера. Литовцы стоят на своем.

Какие это были классные матчи! Что первый, победный для «Жальгириса», в Каунасе, что оба последующих в Москве. С одной стороны Сабонис и его великолепные партнеры Йовайша, Хомичюс, Масальскис, с другой боевая армейская гвардия – Мышкин, Тараканов, Лопатов, Ткаченко… Специалисты утверждали, что по накалу, мастерству они ничуть не уступали матчам в NBA. Хоккеисты уступили свой Дворец спорта в Лужниках, но, казалось, под его сводами так и продолжает витать дух непримиримого соперничества ЦСКА со «Спартаком». К сожалению, худшие предположения сбылись – без травмы у Сабониса не обошлось. И хотя, завершив карьеру в «Жальгирисе», он продолжил ее сначала за океаном в «Портленде», а затем в мадридском «Реале», к огромному огорчению, это был уже не тот Сабас. Знаменитый литовец так и не смог восстановить свои былые кондиции.

…Когда с детьми мы как-то пересеклись с Гомельским в доме отдыха на Клязьме и Яковлевич вернулся к этой истории, глаза его повлажнели.

– Михей, ты же меня давно знаешь, я ведь этих литовцев люблю как своего Кирюшу. Простить себе не могу, что так случилось, видит Бог, я не хотел, – уже не слезинки, а слезы текли по его гладко выбритому лицу.

И смех, и слезы, и любовь. В этом случае было не до первой составляющей известной формулы жизни, и в другом, отделенном годами, – тоже, хотя сейчас вся та ситуация нагнетания ужаса и страха выглядит мышиной возней и ничего, кроме смеха, вызвать не может. Если бы не Александр Яковлевич, я бы ни за что не проник на матч нашей команды с израильской на Всемирной Универсиаде-1973, даже не узнал бы, где он проходил. Израильская делегация существовала для всего мира, кроме нас. Упаси Бог упомянуть о ней. Ну, нет ее и все, полная изоляция. Ни строчки не напиши, ни слова по радио не скажи. Место встречи было покрыто мраком политической ненависти и какого-то психоза (с чего вдруг? почему?), держалось в страшной тайне, и изменить его никак нельзя было, Гомельский тоже молчал, только позвонил мне по телефону и назначил свидание у гостиницы «Советская».

– Яковлевич, вы меня в «Яр» приглашаете цыган послушать? В честь чего, что отмечаем?

– К цыганам заглянешь в следующий раз с кем-нибудь другим, а сейчас топай за мной и ни о чем не спрашивай, – обрезал он меня.

Мы и потопали до… игрового зала ЦСКА. Родимый ты мой, сколько раз я писал отсюда отчеты с матчей армейцев. Ну и выдержка, дорогой Александр Яковлевич, весь путь не проронили ни слова, даже не намекнули. Аккредитации было явно недостаточно, и на каждом кордоне Гомельский предъявлял еще пропуск на двух человек. Секрет раскрылся, когда из ближней к входу раздевалки появилась команда Израиля. Эх, предоставить бы этому поединку лужниковскую площадку, арену забили бы под завязку, как на встречах ЦСКА с «Жальгирисом». А здесь от силы без толкотни умещалось человек двести зрителей. Ясно было, испугались: а вдруг набегут тысячи этих с… пятым пунктом.

Кстати, Израиль был не одинок, табу негласно было наложено и на общение с Донной де Вероной, знаменитой американской пловчихой, олимпийской чемпионкой. Красавица блондинка с аккредитацией от одной из телекомпаний США впала в немилость, что-то там буркнув про замкнутость нашей жизни, никак не выберемся из-за железного занавеса… А мы взяли и прорвали его. Де Верона для аккредитованной прессы организовала вечеринку, для чего зафрахтовала прогулочный речной пароход, говорят, чуть ли не сама все оплатила. Приглашения получили и мы, и, хотя нам мягко так намекнули, а то и вовсе рекомендовали отказаться, повеселились вместе со всеми на полную катушку. Политики минимум, зато по максимуму было разной выпивки и закуски, и, знаете, градус объединения двух существовавших тогда мировых систем оказался довольно высоким…

Мечта детства – «Уэмбли»

Все хорошо, прекрасная маркиза, но до «Уэмбли», той самой голубой своей мечты с детства, я когда-нибудь доберусь? Добрался. Можно было, конечно, воспользоваться олимпийским автобусом для аккредитованных, но я предпочел метро, решил, что быстрее, и пожалел. Удовольствие передвигаться по таким зачуханным задворкам было еще то, это вам не путешествие в Лужники, не станции «Спортивная» или «Воробьевы горы», какие-то обшарпанные платформы, лестницы и вестибюли. Нет, меня не переубедить: московское метро – лучшее в мире. Употребил слово «обшарпанные» – и засмеялся, но это не тот случай, когда смех без причины – признак дурачины. Причина была.

…Мы, группа сотрудников Госкомспорта, прилетели в Ереван на традиционный матч боксеров СССР – США. Теплая встреча, после которой руководитель местной федерации пригласил нас отобедать к себе домой. Пока хозяйка хлопотала на кухне и накрывала на стол, мы разглядывали семейные фотографии, и вдруг Юрий Золотарев громко воскликнул: «А квартира-то какая обшарпанная!» Юмор не сразу дошел до нас, а когда врубились, дружный хохот потряс стены: все жилище по периметру было в японских «Шарпах»…

Игра слов, но что делать, если для этого участка лондонской подземки другое не лезет в голову. Однако стоило выскочить на волю из душного вагонного плена и отойти от остановки метров на сто, как я оказался совсем в другом мире. Тот, прежний «Уэмбли», на котором в матче 100-летия английского футбола в составе сборной мира блистал Лев Яшин, уже история. Его снесли, и на его месте выросла суперарена. Трибуны четырехъярусного, чисто футбольного комплекса, накрытого по периметру козырьком, украшали мягкие ярко-красные кресла. Лишь на боковых трибунах они островками меняли цвет на бело-черный таким образом, что складывалось название – WEMBLEY, которое, пока все места не заняты, можно было прочитать с любой точки.

В пресс-центре, увлеченный репортажем из Манчестера, с другого знаменитого стадиона «Old Trafford», где играли бразильцы с белорусами, я не сразу обратил внимание на сидевшего передо мной человека в строгом темно-синем костюме. Он пристально вглядывался в экран, изредка делая какие-то пометки в блокноте. Несколько раз к нему подходили люди в такой же форме, что-то спрашивали, и, когда, наконец, он обернулся, отозвавшись на чей-то голос, я не поверил своим глазам – это был Карлос Альберто Паррейра. Ну как не воспользоваться такой редкостной удачей и не попросить об интервью у тренера, единственного на свете, кто, помимо своей, работал еще с пятью национальными сборными и все их выводил в финальную часть мировых первенств. В 1970 году вместе с Марио Загало Паррейра (он тогда был помощником Загало) привел бразильцев к очередному золотому успеху, а спустя двадцать четыре года, будучи уже сам главным тренером, повторил это достижение. Одиннадцать клубов из разных стран, которые за свою карьеру возглавлял Карлос Альберто, тоже не оставались без наград.

Сеньор Паррейра охотно откликнулся на мою просьбу. Поскольку английский язык у нас примерно на одном, не самом высоком уровне, мы отлично понимали друг друга.

– Вы на олимпийском турнире как почетный гость?

– Не совсем так, хотя по аккредитации отношусь к этой категории. Действительно, ФИФА меня пригласила, но я еще «подрабатываю» (улыбается), комментируя матчи на бразильском телевидении.

– Как вам «Уэмбли» в новом виде?

– Не всем, я знаю, пришлось по душе, что снесли старый стадион, который лондонцы обожествляли, относили к таким же памятникам, как Тауэр, например, или Биг Бэн. Но, смотрите, что получилось! Играть здесь одно удовольствие, стыдно играть здесь плохо.

– Мы в Москве сейчас тоже отстраиваем совершенно новый стадион «Динамо», на котором играл Лев Яшин.

– О, Яшин! Великий вратарь и человек! Я счастлив, что был знаком с ним. Вы имели очень сильную сборную в его времена, они и мои времена. Хорошо помню тот матч в Рио, который закончился вничью – 2:2. Забыл фамилию, но тогда в центре обороны у вас играл очень цепкий защитник.

– Альберт Шестернев. Он из ЦСКА. Наверное, вы слышали об этом московском клубе, еще недавно за него играли Карвальо, Вагнер Лав, Жо, другие ваши земляки?

– Конечно. В России немало бразильцев, и нас радует, что они там не последние люди. Понаблюдайте здесь за Халком. Может, после Олимпиады какой-нибудь ваш клуб зазовет его к себе. Европейская практика ему не помешает. Талантливый парень. Скорость, дриблинг, удар, маневренность, пас, все при нем.

– Сами бы вы хотели поработать в России?

– Неожиданный вопрос. Во-первых, не приглашают, а во-вторых, если бы даже пригласили, не знаю, как отнеслась бы к этому моя жена, кстати, кто-то мне сказал, что у нее грузинское имя – Лейла.

– И все-таки, памятуя, что в 2018 году мы проводим у себя мундиаль, приняв, кстати, эстафету у вас, бразильцев?

– Может, и рискнул бы, почему не поработать.

– Предположим, вам предложили бы пост главного тренера сборной, с чего бы вы начали?

– Я бы сначала запросил время, чтобы просмотреть как можно больше молодых футболистов, отобрал кандидатуры, наиболее подходящие для меня, и только тогда включился бы в процесс, выстраивая команду так, как я ее представляю, под свое видение современного футбола. Так, кстати, поступили немцы, и у них отличные перспективы на ближайшие два цикла. Это, конечно, не значит, что я закрыл бы полностью дорогу ветеранам. Когда-то мне настойчиво советовали: отчисляй Кафу, он старый. Но если он и в свои тридцать четыре года играл, как бог, зачем его удалять. Глупости…

Давать советы со стороны не совсем корректно. Вы можете со мной не согласиться, но сегодня футбол вашей сборной несколько скучноват и однообразен и вряд ли соответствует нынешнему времени. На мой взгляд, вам надо готовить совершенно новую сборную, заняться обновлением состава, приливом свежей крови, застоявшаяся мало что может добавить в игре нынешней команды.

– То есть вы были бы настроены действовать именно так, коренным образом изменить и тактику, и стратегию?

– Иначе зачем ввязываться в драку, зачем приезжать?

– В ваше футбольное мировоззрение олимпийский турнир вписывается?

– Еще как! Сейчас на олимпийском турнире мы фактически наблюдаем будущее мирового футбола. Большинство игроков точно отправится к вам, в Россию. А Олимпиада-2016 – это уже трамплин в Кувейт-2022 и далее. Очень хорошая цепочка выстраивается, она не позволяет остаться незамеченными настоящим талантам. Халка я вам назвал, а какие красавцы эти мальчики Неймар и Оскар, им по девятнадцать, но уже в составе «Сантоса» играют! Олимпийские турниры тем ценны, что они зажигают новые звездочки.

Десятиэтажник у метро «Новокузнецкая»

Не хочу казаться нескромным, но не соскучилась ли по моему рассказу Пятницкая, 25, этот десятиэтажник у метро «Новокузнецкая», где обитало союзное Гостелерадио. Шамиль Николаевич Мелик-Пашаев, шеф спортивной редакции, находился в отпуске. Когда вернулся, ему, естественно, доложили о появлении в отделе новичка.

– Писаревский, кто такой этот Шлаян, – как и мой начальник на работе, он зачислил меня в армяне. – Где вы откопали его? Он хоть что-то умеет? Ну-ка покажите, что он там уже натворил.

Своим раскатистым голосом в коридоре четвертого этажа, где находилась редакция, он нагонял страху на всех.

– Шамиль Николаевич, не Шлаян, а Шлаен…

– Какая разница, с нас Рашмаджяна с Губиным хватит.

– Шамиль Николаевич, а я-то при чем, я же коренной национальности, – одновременно обиженно и наигранно реагировал Борис Губин.

Обижаться, наверное, надо было больше мне. С другой стороны, а я что хотел, чтобы он встретил новичка, которого видит впервые, с объятиями? Хорошо, меня предупредили, что это напускное, просто к нему, его манере общения надо привыкнуть. На самом деле это был приветливый высокообразованный человек, действительно строгий, но справедливый руководитель, собравший под свое крыло большой и дружный коллектив профессионалов. Что ни имя – корифей спортивного эфира, я застал еще Вадима Святославовича Синявского. Было у кого учиться. И я после работы раза два-три в неделю спешил сюда, на Пятницкую, благо мое предприятие находилось неподалеку.

– Ну что, Наум Александрович (к Дымарскому. – М. Ш.), гоним этого Шлаяна или оставляем, раз Писаревский настаивает? – Шамиль Николаевич меняет гнев на милость, и я понимаю, что он уже в шутку, а не намеренно искажает мою фамилию. – Смотрите, Писаревский, головы вам не сносить, если он нам какую-нибудь каверзу подстроит.

Мелик-Пашаев, по его словам, сам рисковал, когда в свое время приглашал Писаревского в отдел. Володя, питавший помимо хоккея страсть к живописи и скульптуре (мама – художница), с журналистикой до этого никак не был связан, в Радиокомитете трудился инструктором физкультуры и организовывал спартакиады для его сотрудников.

У меня на работе было немало симпатичных девушек, а то и просто роскошных красавиц-блондинок, но в Радиокомитете ты словно попадал на «ярмарку невест» или модельный кастинг, а то и вовсе на конкурс красоты разных мисс и миссис, о которых в те годы у нас знали лишь понаслышке. Столько длинноногих привлекательных дам разного возраста (даже бальзаковского) на единицу площади я прежде никогда не видел. Они заполоняли собой все десять этажей. Любвеобильный Писаревский тянул меня в буфет на седьмой или девятый этаж, где они почему-то кучковались в очереди за вкусной выпечкой. Там я как-то услышал соленую шутку, отпущенную одним из солидных радиоаксакалов: «Жаль, я сейчас в таком уже возрасте, что первым поднимается… настроение».

Мне еще до подобного состояния было далековато, но и отвлекаться на местных прелестниц было некогда, сдерживал курс молодого бойца. Постепенно поле моей деятельности расширялось. Готовил свежую спортивную информацию для часовых выпусков «Последних известий» и «Маяка», причем заранее и на те, что выходили ночью. Меня подключили к подготовке журнала для редакций на зарубежные страны. Это был сборник комментариев, зарисовок о ведущих спортсменах и тренерах, репортажи с крупных событий. Если срочная диктовка информации постоянно держала в оперативном тонусе, то тут больше отдавало творчеством. Да и пользу приносило коллегам: по существовавшему тогда негласному предписанию каждый из них обязан был за месяц организовать не менее 60 процентов материалов нештатников – это называлось «отработка», иначе зарплаты не получишь или выдадут, значительно урезав. На мне этот процент «делался».

– Писаревский, можете не опасаться за свою голову, ваш протеже чего-то там соображает, – в устах Мелик-Пашаева это звучало, как некая похвала.

Конечно, всем журнал угодить не мог, разные ведь запросы, и однажды с просьбой расширить «ассортимент» конкретно на США и государства Британского содружества, т. е. готовить специально направленные на эти страны материалы, нагрянул Бернард Львович Купер из американской редакции. Не знаю, кто порекомендовал ему меня, только Купер насел основательно, требовал новостей чуть ли не ежедневно, причем к восьми утра – либо забрось в экспедицию Радиокомитета, либо завози домой на улицу Рылеева. Приходилось не спать ночью или вставать чуть свет, его, однако, это не волновало. Уже порядком воды утекло, а как сегодня вижу за машинкой с латинским шрифтом ну точно начала прошлого века (сегодня – наверняка музейная редкость, такие увидишь разве что в кино) этого плечистого, среднего роста немолодого уже человека. Купер мгновенно пробегал глазами принесенную заметку, столь же быстро улавливал суть и, обрабатывая, пулеметной очередью стучал по клавишам. Задерживался редко – если вдруг попадался непонятный термин.

В говоре Купера чувствовался некий акцент, присущий людям, которые постоянно связаны с иностранным языком. Не могу сам оценить, но меня уверяли, что Бернард Львович, офицер-артиллерист в годы войны, блестяще владел английским, хотя ни разу в тех заморских краях не был. Как замечательно, талантливо, на пару с Александром Курашовым они вели на двух языках матч легкоатлетов СССР и США! Не просто излагали дикторский текст, а артистично комментировали, обогащая соревнования новыми красками.

С легкой руки Купера я пошел по… рукам в других иноредакциях, но спортивной, понятно, не изменял. И передаче «Внимание, на старт!» тоже. Очень мне нравилось сотрудничать с «латиноамериканцами». Спорт наряду с культурой и музыкой был востребован, надо же когда-то слушателям отдохнуть от политики и пропаганды. А тут такой мостик – любимый футбол, а еще и баскетбол, не менее популярный в Южной Америке, тем более что советские команды довольно часто бывали там. Жаль, что волейбол с золотым олимпийским размахом бразильцы освоили позже…

– Закончите диктовать – зайдите ко мне, – зазвал меня как-то вечером в свой кабинет Шамиль Николаевич, перехватив по пути в машбюро, куда я направлялся с ворохом бумаг. Думал, все, привет, сейчас выдаст по первое число за мои похождения по этажам и вообще выставит вон. Разговор, однако, неожиданно получился по душам. Мелик-Пашаев выяснил некоторые детали моей биографии, расспросил, чем я занимаюсь на основной работе.

– Михаил, – он впервые назвал меня по имени, – мы все довольны вами, видим у вас и желание, и старание, и в спорте вы разбираетесь хорошо, но вам надо, наконец, определиться, нельзя же все время носиться туда-сюда.

Точь-в-точь слова Володкина и Светланова, только те еще в шутку добавляли, почти по Гоголю: мы тебя породили (втянули в эту авантюру), мы тебя и добьем.

Сам я уже созрел. Свой долг перед Родиной выполнил. Положенный срок после учебы в институте с лихвой отработал. Если от кого и мог схлопотать по ушам, так лишь от деда, но он рано умер. Их, руководство наркомата вооружения – а дед был заместителем наркома, а позже замминистра, – арестовали в канун войны, и нескольких месяцев тюрьмы, пока не выпустили, оказалось достаточно, чтобы навсегда лишиться богатырского волжского здоровья. Николай Сванидзе в одной из своих тематических передач о Великой Отечественной войне упомянул о таком эпизоде: кто-то нашептал вождю, что, мол, винтовка Мосина, которой была вооружена армия, устарела, изжила себя, ее надо снять с производства, заменить на самозарядный карабин Симонова. Чуть было так и не произошло, что могло обернуться катастрофой. СКС Симонова значительно сложнее по конструкции и в эксплуатации и требовал немало времени для освоения, а его не было, вспомните, какими выдались для нас первые месяцы войны. Да и надежность карабина в боевых условиях нужно было еще доказать. Дед был в числе тех, кто внушил Сталину о поспешности подобного решения, винтовку Мосина отстояли. Дед похоронен на Новодевичьем кладбище, очередная годовщина его смерти застала меня как раз в Евпатории, в «чернобыльском» санатории. Нарушив жесткие инструкции, я выпил стопку водки в его память.

Я уже созрел написать заявление об увольнении, но меня сдерживало обязательство перед нашим генеральным конструктором. Узнав о моих «проделках» вне КБ, он поручил вместе с еще одним сотрудником попробовать написать историю нашего предприятия. Пока для служебного пользования, а там видно будет, не вечен же гриф секретности, снимут когда-нибудь. Рассказать было о чем, предприятие звучит, одно из ведущих в оборонной отрасли, на вооружении армии практически все, что разработано и реализовано в опытных образцах.

Нужный материал подбирался с трудом, собирался по крупицам, но и накопленного оказалось достаточно, чтобы написать первую часть и приступить к следующей. Я готов был продолжить работу, но тут масла в огонь окончательного решения об уходе подлила… радиостанция «Юность». Она предложила сделать передачу о рядовом коллективе физкультуры, откуда-то сверху поступила вводная уделить этому повышенное внимание. Я согласился – популярная молодежная радиостанция, засветиться на ней очень почетно и престижно.

У нашего подмосковного филиала был хороший спортивный коллектив, и я решил рассказать о нем. Что началось, когда передача прозвучала в эфире. Я где-то ошибся в цифири, то ли уменьшил, то ли увеличил число занимающихся, а самая большая претензия – в числе главных организаторов (а он им действительно был) назвал человека, на котором висел партийный выговор. Меня затаскали по разным начальникам, комитетам и собраниям, всюду требовали объяснений. Спасибо Сергею Яковлеву, председателю профкома.

– Где-нибудь раньше упоминалось о нашем предприятии? А тут вся страна услышала. Вместо того чтобы поблагодарить человека, мы его облаиваем. Откуда ему было знать про этот злополучный выговор?

Все: пишу заявление и увольняюсь

Я был реабилитирован, но все, с меня хватит – и на стол начальника моего отдела легло заявление об увольнении. Он вытаращил на меня глаза, полные злости и удивления. Скажу откровенно: мне было жаль расставаться с коллективом. Я уже прочно освоился в нем, работал на персональных заданиях. Полный контакт сложился у меня с рабочим классом. Какие умельцы у нас работали, свои «левши». Толя Лесс, отец и сын Горбуновы… Они в своем деле были настоящими художниками. Я приходил в цех и наблюдал с восхищением, как из стальной болванки руками этих мастеров рождались сложнейшие металлические конфигурации. Ювелирная работа! Вот так с бесформенной каменной глыбой обращаются скульпторы, отсекая все лишнее, пока на свет не появится подлинное произведение искусства.

Возбужденный после проводов, я возвращался домой и припоминал пушкинские строки: «Оковы тяжкие падут, темницы рухнут – и свобода вас примет радостно у входа…» Насчет оков и темниц это – даже образно – не в моей ситуации, а вот не окажется ли состояние – делай, что хочешь, ты на вольных хлебах – обманчивым, по известной присказке, пуще неволи?..

Год наступал олимпийский; впервые объявившаяся в эфире программа «Время» настойчиво напоминала об этом в числе других важных событий. Прыжки в ХХI век Боба Бимона и Роберта Фосбери, восхищение Натальей Кучинской, которую вся Мексика называла «невестой Мехико», и многое другое были впереди. Иновещание, словно акула, заглатывало в свою пасть все подряд, только давай. Всем хотелось держать руку на пульсе. В спортредакции меня включили в одну из двух бригад, которые раскручивали олимпийскую тему. Это была отличная школа, и я пребывал на седьмом небе, когда на летучке Шамиль Николаевич похвалил мой очерк о Валентине Манкине. Редко улыбавшийся Борис Губин похлопал по плечу: вот видишь…

Если бы в прямом смысле увидеть. Обозначение авторства в эфире занимало секунды и мгновенно улетучивалось в пространство. А так хотелось лицезреть свою подпись, пусть даже под заметкой в три строки. Володкин перебрался в журнал «Советская женщина» и предложил посотрудничать. Я назвал две темы, далекие от спорта, обе медицинские – о лазере для лечения глаз и кардиостимуляторе для борьбы с сердечной аритмией. Они мне были знакомы, поскольку разработкой обоих ноу-хау, по нынешнему выражению, тоже занимались ребята с нашего предприятия. Для достоверности напросился на обе операции. Если «приклейка» сетчатки точечными импульсами лазера особых эмоций кроме интереса не вызвала, то операция в Первой Градской потребовала, замечу вам, обуздания нервов и преодоления страха.

– Выдержите, в обморок от вида крови не упадете? – спросил меня профессор Виктор Сергеевич Савельев. – Сестра, на всякий случай снабдите нашего гостя нашатырем. И прошу, молодой человек, соблюдать абсолютную тишину и не расхаживать по операционной.

Моим скромным познаниям по части медицины суждено было расшириться, когда (уже в «Красной звезде») случай привел меня в кабинет еще одного великолепного хирурга и травматолога Андрея Сельцовского, в госпитале имени Бурденко. И не для того, чтобы написать об его участии в боевых действиях в «горячих точках» – Анголе, Сирии, Афганистане, Эфиопии. Тем не менее и на сей раз он решал боевую задачу, и задание редакции было соответствующее, боевое.

Историю с травмой Валерия Брумеля, как знаменитый ортопед Гавриил Илизаров спасал его ногу от ампутации после падения с мотоцикла, думаю, знают многие. Менее известно приключение его тезки, Харламова, в конце мая 1976 года. Виртуозно владея клюшкой, хоккеист № 17 был не столь искушен за рулем. Неудачно совершив обгон и пытаясь избежать столкновения со встречным автомобилем, Харламов на своей машине врезался в столб. Последствия были плачевными: переломаны ребра и правая голень, сотрясение мозга, многочисленные ушибы даже не в счет. Неужели конец блестящей карьере? Так считали многие, но только не Сельцовский, и вот Андрей Петрович неторопливо, слегка приглушенным голосом рассказывает мне для газетной заметки, как он вместе с коллегами выручал Харламова из беды.

– Все было непросто, – воспроизвожу по памяти слова Сельцовского, – но, пожалуй, самое сложное – собрать по крупицам разбитую голень, чересчур много осколков.

Я попросил у него разрешения заглянуть в палату, где лежал Валерий. В принципе на это было наложено табу, Харламов не очень-то хотел, чтобы его видели в таком состоянии, и его можно было понять.

На удивление он даже обрадовался моему появлению. Опершись на палку, медленно вышагивал по палате и вслух считал шаги. Сколько-то ему было разрешено, после чего надо сделать перерыв, отдохнуть, перевести дух.

– Вчера целая компания навестила, родители, жена, сестра, фруктов натаскали, как будто я тут голодаю, а мне строго-настрого запретили переедать, надо вес держать.

Около кровати я заметил гири и гантели, через спинку были переброшены резиновые жгуты, на стуле лежал эспандер, костыли застыли в углу комнаты.

– Потихоньку «нагружаюсь», чтобы мышцы не застыли. Будешь писать – напиши, что зря меня кое-кто поспешил списать, я обязательно вернусь.

Харламов не только вернулся, но и вновь заиграл с присущим ему высочайшим мастерством.

Да простят меня читатели, в который раз сбиваюсь с курса, но вот компас указывает, что вновь стрелка настроена на Кузнецкий мост, 22, где располагалась редакция «Советской женщины». Оба моих «медицинских» материала напечатали быстро. Александр Курашов впоследствии, когда от возвышенного, прекрасного и слабого пола я развернулся на сто восемьдесят градусов к мужской читательской аудитории, подшучивал надо мной. Завидев меня, он своим хорошо поставленным зычным голосом, словно объявлял составы играющих в Лужниках команд или вел репортаж о соревнованиях легкоатлетов, обязательно оповещал всех вокруг: «О, Михаил Шлаен. Бывшая „Советская женщина“, ныне „Красная звезда“».

Журнал кроме русского выходил еще на нескольких языках, что расширило поле моей деятельности, тем более что все пожелали присутствия на полосах спорта. Начал с издания на Японию, затем подключились «англичанки», «немки»… До сих пор, хотя минуло немало лет, в памяти командировка от журнала в Тбилиси. Я оказался в одной гостинице с приехавшим на гастроли французским театром Жана Вилара. В холле второго этажа был единственный на весь отель телевизор. Гости, скорее из любопытства, а может, коротая время до вечернего представления, прилепились к экрану «Рубина», я же пристроился за их спинами, ожидая из Адлера трансляции футбольного матча.

Вот это был спектакль! Полтора часа гомерического хохота. Французы то и дело оборачивались ко мне: это что, такая русская забава? Подобную картину им еще нигде и никогда не доводилось видеть. Под проливным дождем на вспаханной бутсами площадке обе команды дружно месили грязь, будто соревновались между собой, кто больше вымажется в густой черной жиже. Под конец матча футболистам впору было обращаться за гражданством в любую африканскую страну. Примут за своих.

В общем, голову некогда было оторвать от «Эрики». Давно пора отправить состарившуюся машинку в мусорку, но рука не поднимается на труженицу, так и хранится она на даче.

Тунеядец при гонорарах

Приличные гонорары тешили самолюбие и изрядно пополняли семейный бюджет. И при всем при этом я был… тунеядцем, нигде ведь официально не числился, в любой момент, если кто настучит, меня могли взять за одно место. Особенно бесилась по этому поводу моя старушенция, большевичка с дореволюционным стажем. Она метала гром и молнии: я позорю ее, позорю нашу славную ленинскую партию, из которой меня, тунеядца, надо выгнать, разве что не заявляла в милицию. Да я и сам, если честно, начал уже тяготиться свободой. У входа-то она меня, может, и приняла с радостью, а дальше? Вроде всем нужен, но на постоянную работу что-то не спешат зазывать…

На московском чемпионате мира по самолетному спорту сквозь шум двигателей на поле Тушинского аэродрома я с трудом расслышал, как кто-то окликнул меня. Оглянулся. Это был Олег Вихрев из «Красной звезды». Мы с ним часто сталкивались все в той же ложе прессы в Лужниках на матчах ЦСКА.

– Михаил, у нас в отделе освободилось место, мы ищем человека, пойдешь к нам?

Предложение застало меня врасплох, для верности решил посоветоваться со Светлановым, без предупреждения заявился к нему домой на Сивцев Вражек.

– Конечно, соглашайся, что тут думать.

На следующий день я перезвонил Олегу и сказал, что согласен.

– Не вешай трубку. Я сейчас спрошу Николая Николаевича Ковальского, редактора нашего отдела, когда лучше тебе подъехать в редакцию. Обязательно захвати с собой какие-нибудь вырезки.

Ковальский недолго беседовал со мной, разузнал некоторые штрихи биографии: сын офицера-фронтовика и орденоносца, коммунист, трудился на оборонном поприще, затем посмотрел на часы и скомандовал: «Пошли!» Мы спустились на второй этаж, Ковальский с моим творчеством скрылся за дверью одного из кабинетов, велев подождать в коридоре, и буквально через несколько минут позвал и меня.

– Ну что ж, Михаил Григорьевич, давайте знакомиться, я ваш тезка – Михаил Федорович Лощиц, заместитель главного редактора. Николай Николаевич вкратце уже представил вас. Жениться не надумали, что-то вы с этим затянули? Ваш отец боевой офицер, где он воевал?

Среднего роста и плотного телосложения, он своей обаятельной улыбкой на излучавшем добродушие лице и мягким неторопливым голосом располагал к себе. Никакого начальственного величия и высокомерия.

Я рассказал про финскую, на которой отец был командиром саперной роты, затем о его службе перед Великой Отечественной на самой западной границе во Владимире-Волынском, городке на правом берегу реки Луги. Мы с мамой на лето приехали к нему из Москвы повидаться. Там и застала война, в одни часы с Брестской крепостью начали бомбить. Маме было двадцать девять лет, мне – четыре года и четыре месяца. Нас эвакуировали из гарнизона двумя товарняками, один полностью уничтожили, а нам повезло, проскочили. Эшелоном доставили в Сталинград, откуда потом перебросили через Сальск, где я заболел дифтерией в тяжелой форме, еле спасли, в Грузию, в город Сагареджо. От отца мы получали весточки то с Донского фронта, то со Сталинградского, где он воевал с первого до последнего дня битвы, а затем и с 1-го Белорусского. Вернулись мы в Москву окружным путем, через Баку, лишь в апреле сорок четвертого.

Я, конечно, затянул с рассказом, однако Лощиц меня не перебивал, слушал внимательно, одновременно просматривая вырезки, а когда я закончил, сказал:

– Ну, хорошо, я доложу на редколлегии, результат вам Николай Николаевич сообщит. Надеюсь, он будет положительный.

Все дни ожидания меня мучила одна мысль: не очень звучная фамилия, на радио ее часто подменяли псевдонимом – Михаил Григорьев, который впоследствии так и сжился со мной в удостоверении Союза журналистов. Высокое радийное начальство не выносило «неправильный» пятый пункт. Как отнесутся к нему в центральном печатном органе Минобороны?

Годы спустя, когда многолетняя служба в «Красной звезде» была позади, на троллейбусной остановке на углу Гоголевского бульвара я заметил Николая Ивановича Макеева, моего главного редактора. Он, после почти двадцатилетнего пребывания на этой должности, сложил свои полномочия и ушел в отставку. Рядом находилась военная поликлиника, наверняка Макеев возвращался из нее. Я, притормозив свой «жигуленок», приоткрыл дверцу, приглашая его сесть машину. Николай Иванович замешкался, видимо, не сразу меня узнал.

– Миша, ты?

– Я, Николай Иванович. Вы домой? Я вас подвезу.

Разговорились; пока ехали на Комсомольский проспект, успели переговорить о многом. Макеев расспросил, как работается на новом месте, в Госкомспорте, не скучаю ли я по газете, а потом сказал:

– Знаешь, почему тебя так уважали в редакции? Ты не скрывал своей национальности, не прятался за чужими именами, своим подписывался. Нам нелегко было пробить тебя в ГлавПуре, проклятая пятая графа.

Побольше юмора в отчет

Ковальский перезвонил через неделю: подъезжай заполнять анкету. Еще через неделю снова в трубке хрипловатый голос Николая Николаевича: «Завтра выходи на работу». Меня взяли с традиционным месячным испытательным сроком, но я мог пулей вылететь, не дожидаясь его окончания. Приближался Новый год, а под занавес старого – матч ЦСКА со свердловским «Автомобилистом» еще в старом армейском хоккейном дворце. Настроение у всех приподнятое, газета готовит предпраздничные номера с любопытными фактами. Станислав Ростоцкий обогащает отечественный кинематограф фильмом «Доживем до понедельника» с признанием героя, что счастье – это когда тебя понимают. Татьяна Самойлова снова поражает, на сей раз ролью Анны Карениной. Всходит звезда поп-музыканта Майкла Джексона. Жаклин Кеннеди, пережив убийство мужа-президента, связывает себя узами Гименея с Аристотелем Онассисом. Не хватает чего-то радостного от спорта, а тут такая лафа: игра чемпиона с аутсайдером. Все, конечно, ждут победы, выделяют на планерке на отчет целый подвал на четвертой полосе. И вдруг Ковальский вызывает меня к себе:

– Михаил, боевое крещение, ты едешь на матч. Нет удостоверения? Ничего, тебя встретят и проведут, я договорился. И давай повеселее, с юмором, чтобы отчет сухим не был.

Веселья, юмора было хоть отбавляй, но только в стане уральцев. Их вратарь, Виктор Пучков, творил на льду настоящие чудеса, был просто непробиваемым, зато армейцы глотнули целых шесть (!) шайб. Когда с ЦСКА такое случалось? Что делать? Еду в машине, которую за мной прислали, и в голову лезет заголовок: «С „Автомобилистом“ надо считаться». В общем, забыл про наступающий Новый год, засадил чемпионам по полной программе, совсем не празднично, на весь подвал.

Едва на следующее утро заступил в редакции на свое дежурство по отделу спорта, как прибегает Антонина Дмитриевна, секретарь главного: «Вас Макеев срочно вызывает». Ну, все, понеслось. Разнос – и бери шинель, катись домой. В кабинете главного уже собрались его замы и ответственный секретарь. Они с укором смотрели на меня. На удивление сам Николай Иванович был спокоен:

– Михаил Григорьевич, вы у нас новый сотрудник, все именно так и было, как вы написали?

Я подробно рассказал о матче, о жутком свисте с трибун недовольных болельщиков.

– Ну, хорошо, идите работать, если что, я вас приглашу, – сказал главный.

На выходе из кабинета меня поджидал взволнованный Ковальский:

– Это мой прокол, зачем только я послал тебя, самому надо было ехать. Главный сильно тебя ругал?

– Совсем не ругал, расспросил, как было. Я рассказал – и все.

Позже Антонина Дмитриевна по секрету мне сообщила, что, оказывается, всполошились какие-то возмущенные генералы, и Макееву посыпались недовольные звонки. Особенно наседал один ответственный чин из ГлавПура, курировавший спорт: как, мол, можно так долбать нашу команду, это же цвет Вооруженных Сил, и вообще, кто он такой, этот писака, где вы его откопали? Николаю Ивановичу непросто было отбиваться.

Чем вся эта история завершилась? Опять вызовом к Макееву. Он встретил меня с улыбкой, пригласил сесть, и вдруг неожиданно:

– Михаил Григорьевич, я вас поздравляю! Только что мне позвонил Тарасов. Просил поблагодарить вас. Что за смелый парень, говорит, у вас объявился, молодец, не испугался. Если можно, пришлите мне его завтра на нашу тренировку, хочу познакомиться.

Так я познакомился с Анатолием Владимировичем Тарасовым, талантливейшим человеком с необузданным характером борца. Наши добрые отношения сохранились до самого ухода из жизни великого тренера.

А мой испытательный период прервали досрочно приказом о зачислении в штат редакции, и с тех пор почти полвека я связан с «Красной звездой». Когда отмечалось 90-летие газеты, среди присутствовавших на юбилее сотрудников, нынешних и бывших, я по стажу сотрудничества (штатно-нештатно), говоря языком спорта, занял первое место. Есть чем гордиться!

На этот юбилейный вечер я пригласил Владимира Писаревского, чтобы таким образом еще раз выразить ему свою признательность за участие в моей судьбе. К сожалению, ни Владимира Ивановича Володкина, ни Бориса Александровича Светланова, сыгравших столь важную роль в моих жизненных похождениях, увы, нет в живых. С ними ушли в прошлое наши веселые канители и прочие мужские шалости. Нет и Олега Вихрева и Николая Николаевича Ковальского. Нет и Николая Ивановича Макеева. Многих уже нет. Грустно, и вспоминаются когда-то прочитанные строки о том, как печально на любом рубеже вдруг остаться одному, без друзей:

Незаметно исчезают друзья.

Реже встречи, и короче звонки.

Изменить, наверно, это нельзя,

Если вы уже другие внутри.

…

Все, что было, – это было не зря.

Ради дружбы постарайся, пойми.

Так обидно исчезают друзья,

И вернуть их невозможно… почти!

Ташкент – город футбольный

За долгие годы о чем только не довелось писать. Ташкент, начало декабря 1970 года. Переигровка за звание чемпиона СССР, о которой вскользь уже упомянул. Сейчас чуть расширю свой рассказ. Сухо, солнечно, тепло, не то что в заснеженной морозной Москве. Приятно пройтись по старинному городу. Успокаивающе журчит вода в арыках, бегущих по узким тенистым улочкам. Необычная архитектура мавзолея Шейхантаур, медресе и Свято-Успенского собора, фонтаны, подсвечиваемые изнутри, зима еще даже не лизнула листья деревьев. Все вокруг зелено, источает южные ароматы. Вернее ароматы источает чайхана. Заглянули с коллегой из «Советского спорта» Олегом Кучеренко в ближайшую, нас усадили на коврики рядом с местными аксакалами в, мягко говоря, замызганных цветных халатах. Как они умудряются часами сидеть в такой позе, подвернув ноги, ведь затекают же! Мы и рта не успели раскрыть, как нам уже тащат гору плова на блюде, разные приправы и пиалы, в которые заботливо наливают зеленый чай. Приличный восточный сервис.

– Если немного подождете, скоро будет шурпа. Попробуете, очень вкусно, – услужливо предупредил официант в обшитой золотой нитью тюбетейке.

– А это что у вас на костре дымится? – Олег указал на огромный казан во внутреннем дворе чайханы. В нем кипело какое-то варево, издавая приятные ароматные запахи, смесь лаврового листа с перцем.

– Дымляма называется. Все овощи, что есть, мясо, конечно, и специи. Сорок слоев. Париться медленно должно на слабом огне. У нас ее только самый большой повар готовит, по-вашему, шеф, никому не доверяет. Не так слой уложишь, перепутаешь помидоры с луком – сразу вкус другой. Вечером после футбола почетных гостей встречаем. Богатый урожай хлопка собрали, теперь вот отдыхают. Вы тоже загляните, не пожалеете. В Москве так не накормят. Знаю, ресторан «Узбекистан» у вас есть, но разве с нашей чайханой сравнишь?

– Да видим. Здесь до глубокой ночи можно засидеться. Спасибо, дорогой, дела у нас, пора идти, – в тон разговорчивому официанту с сожалением говорим мы и направляемся к выходу.

Налопавшись плова, слегка отяжелевшие, медленно тащимся с Олегом на знаменитый Алайский базар, кое-что прикупить для праздничного ужина. Выбор богатейший, сплошные ряды южных даров природы, глаза разбегаются. Как говорил один мой приятель, люблю повеселиться, особенно поесть. Признаться, я тоже, когда вижу навал моих любимых дынь сорта «колхозница» или «торпеда». Затоварившись разной азиатской вкуснятиной, относим все это к себе в гостиничный номер, прикупив еще пару бутылок «горючего», как же без него. Ведь вечером, как у тех хлопкоробов, у нас тоже будет повод загулять, отметить победу либо армейцев, либо динамовцев. Иного в нашем случае не дано.

Кучеренко – страстный поклонник бело-голубых, и другого результата, нежели «золото» для своих любимцев, он не допускал. Однако первый дополнительный матч завершился вничью, и за столом мы разошлись миром, посчитав, что главное в жизни – дружба. А чтобы не было скучно, зазвали в гости Алексея Петровича Хомича, лишний раз не помешает услышать воспоминания о турне «Динамо» по Англии первой послевоенной осенью 1945 года. Петрович пришел с переброшенным через плечо кофром, злющий, аж дрожит от ярости. Оказывается, в гостиничном ресторане, куда он спустился поужинать, в нем не признали знаменитого непробиваемого динамовского «тигра» и не пустили, силой вытолкнув за дверь.

– Они, сволочи, кричат мне: куда ломишься? – возмущался Хомич. – Не видишь, у нас спецобслуживание, футбол!

– Петрович, успокойся, остынь, у нас свое спецобслуживание.

– Ты смотри, когда это вы успели затовариться?

За милую душу втроем мы уплели и выпили почти все, что купили, и решили, что завтра снова сгоняем на рынок.

– Ребята, я с вами в доле, только пойти не смогу, надо срочно снять с утра тренировки команд и отправить снимки в Москву, – Хомич давно уже и с успехом сменил вратарские доспехи на фотоаппарат.

С рынком что-то не сложилось, у каждого нашлись какие-то дела, потом время ехать на «Пахтакор» на повторную игру, а после ее окончания мы с Олегом и вовсе разбежались по разным столам. Я оказался за праздничным армейским, накрытым на базе отдыха Совета министров Узбекистана – спасибо Берадору Абдураимову, позаботился о своих бывших одноклубниках, а динамовцы, и Кучеренко вместе с ними, сразу после матча съехали с соседней базы – ЦК компартии Узбекистана, и коротали время в скромном аэропортовском кафе в ожидании своего рейса. Николаев усиленно приглашал отметить вместе окончание сезона, но Бесков в гневе был неумолим, увел команду с обильной поляны, ребята так и не попробовали ни плова, ни лагмана, сваренного по специальному рецепту, хотя все это и на них заготовили. Понять Бескова было можно: это же надо – Федот забил победный гол. Жених любимой дочери Константина Ивановича. Спасибо тебе, дорогой будущий зятек…

Мы должны были лететь следом, через несколько часов, но наш самолет, кажется, Ту-114, «Домодедово» отказалось принимать из-за погодных условий. Что делать, от меня же в редакции ждут отчета, я как раз надеялся набросать в пути «болванку» и после приземления немедленно ехать на работу. Выход один – диктовать прямо отсюда, с этой базы, пока команда обмывает золотые медали. Бывает же так, что-то на меня снизошло, нашей редакционной стенографистке Валентине Самбуровой я надиктовал текст легко, на одном дыхании. Когда мы вернулись, как было приятно увидеть в руках встречавших свежий номер «Красной звезды» с этим чемпионским репортажем на три газетные колонки. Федотов весь сиял. Главный герой, победный гол. С тех дней мы стали добрыми товарищами.

Так случилось, что мои дедушка и бабушка покоятся на Новодевичьем кладбище рядом с Григорием Ивановичем Федотовым, и мы часто пересекались с Володей у их могил, а вот и его самого уже нет, всего-то перевалил за шестьдесят и ушел… После отпевания его схоронили к отцу, и они так удивительно похожи: Григорий Иванович с гранитного памятника и Владимир Григорьевич – с огромного цветного фото. Открытые, слегка улыбающиеся лица, острый, пронзительный орлиный взгляд, прическа чуть-чуть набок. Федотовы, разделенные по времени более чем полувеком, но одинаково запомнившиеся своим поколениям красотой во всем – и в жизни, и на поле.

Я долго стоял со скромным букетом гвоздичек и все думал, куда их лучше положить поверх груды венков, еле дотянулся до Володиного портрета и вспомнил даже не его судьбоносный «ташкентский» гол, а тот, что Федотов забил годом раньше, замыкая фланговую передачу слева от своего тезки Владимира Поликарпова. Красавец мяч! «В стиле отца – с разворотом, с лета, гены, никуда не денешься», – подсказал Сергей Иосифович Шапошников, партнер Григория Ивановича по той легендарной «команде лейтенантов».

Как-то мы встретились в Израиле на Кубке Первого канала. «Привет, Вова!» Я так звал его. «И ты, Михей, здесь?» Он так звал меня. Как Гомельский. Мы обнялись. Вот тогда я и рассказал Федотову, когда впервые увидел его. Дело было в пятидесятых на базе армейцев под трамплином на Ленинских горах. Вовнутрь нас, мальчишек, не пускал сторож, и мы, прилипнув к решетке, так завидовали белобрысому парнишке, которому было дозволено пинать мяч за воротами Никанорова. «Это Григория Ивановича сынок, Вовка. Орел парень, быстро все схватывает, – слова сторожа крепко въелись в память, будто вчера услышал их. – Не только от отца, но и от Жарковых перенимает, мама-то его – сестра Василия и Георгия из „Торпедо“. Тоже игроки от Бога».

– Слушай, Вов, вот ты наколотил сто с лишним голов за свою карьеру игрока, какой-то или какие-то ты выделяешь, или все одинаково дороги? – спросил я его, когда мы прогуливались по набережной Тель-Авива.

– Дороги в смысле денег? – Федотов улыбнулся, прищурился, спасаясь от яркого солнца, и хитро посмотрел на меня. – Ну, наверное, тот золотой в Ташкенте, а еще югославам в своем первом матче за сборную. Надо же, как совпало, оба в семидесятом году.

– Вов, а где мешочек с землей с той кочки, ты, помню, прихватил его с собой? – озадачил я Федотова неожиданным вопросом, когда мы остановились, чтобы полюбоваться накатывающими на берег мощными волнами.

– Где-то есть. Люба, наверное, на даче подальше упрятала. Константин Иванович страшно злился, когда об этой кочке дома заговаривали. Запретная тема. Он ведь больше месяца со мной после того матча не разговаривал. Забыл, как сам ЦДКА не раз наказывал. Сколько «команда лейтенантов» от «Динамо» натерпелась. Так что квиты мы.

Забавная (а для кого-то – трагическая) эта коллизия повторилась еще раз, когда Федотов тренировал ростовский СКА и его команда сошлась с бесковским «Спартаком» в финале Кубка СССР. И опять на целый месяц разрыв дипломатических семейных отношений – красно-белые терпят поражение, приз улетает на Дон.

Эти известные в отечественном футболе семьи связывало многое. Володя под началом Бескова прошел футбольную школу в Лужниках, в семнадцать уже был в составе ЦСКА, а в двадцать один – на подступах к сборной, но Константин Иванович, руководивший ею тогда, посчитал, что немного рановато. А потом оказалось, что поздновато – в том смысле, что Бескова сняли за… второе место в чемпионате Европы. Пришлось Федотову дожидаться вызова в главную команду страны еще несколько лет. Сникнуть не дали в родном клубе, с которым он постепенно выбирался вверх, а вне поля – красавица Любаша. Вместе с мамой известные в Москве модницы, они магически действовали на Володю, да он сам, сколько его знаю, всегда старался держать себя в форме. Интеллигент, аккуратная стрижка, стильно одет, по-современному завязан узел галстука, туфли начищены до блеска. Поклонницы просто млели, так он им нравился. Одна с молодости писала ему стихи. Федотов знал об этом и лишь шутил: жаль времени нет выучить наизусть… Правда, костюмы, рубашки чаще всего помогали подбирать домашние. За границей, в прежние годы пустых у нас магазинов, народ за шмотками, а Федотов – за книжками, новинками футбольной литературы, набивал ими чемодан, оставляя в нем место лишь для подарков и сувениров. Все потом сгодилось в школе тренеров и на практике. На моей памяти был еще один такой дотошный, жадный до любой футбольной строчки человек – Олег Базилевич.

О талмудах Федотова с планами, скрупулезно вычерченными схемами, таблицами, характеристиками (чего только не было в его записях) ходили легенды. Статистик, аналитик, экспериментатор, импровизатор – в одном стакане. Действующим футболистом он прекрасно игру чувствовал, читал ее с листа, не жадничал, чуть партнер в лучшей ситуации – немедленно пас ему. В общем, хотя и числился в забивающих форвардах, диспетчерских функций не чурался. Со столь широким кругозором – и игроцким, и тренерским – легче было потом и находить общий язык с ребятами, и выстраивать командную тактику и стратегию.

– Прохладно еще, а то искупался бы, – вдруг вздохнул Володя, заметив трех молодцев, смело бросившихся в воду. – Ну, ладно, я пошел, Михей. Через полтора часа тренировка, надо подготовиться, с доктором переговорить и в ребят жизнь вдохнуть, какие-то кислые они, небо коптят.

Не уточняю – какие ребята, из какой команды. Не суть важно. Владимир Григорьевич старался вдохнуть жизнь во все команды, которые тренировал. Его фирменный федотовский футбол был известен – азартный, гибкий, скоростно-комбинационный. Такой он прививал и когда работал в «Спартаке». Перед похоронами благодарные спартаковские болельщики выложили на Новодевичьем кладбище дорожку из алых гвоздик и тюльпанов. Никаких роз, хотя столько их, всех цветов радуги, продавалось. Шипов, к сожалению, и так было достаточно на пути Федотова. Конечно, тренерская судьба априори незавидная, но все-таки почему так несправедливо поступили с ним в том же «Спартаке»? Не устроили серебряные медали, но ведь уступили их сопернику, который объективно на протяжении всего сезона был сильнее. И что получили взамен? Человек навсегда ушел с нанесенной обидой, которую уж никак не заслуживал.

Я, когда прихожу на Новодевичье навестить своих, обязательно задерживаюсь и у могилы Федотовых. Открытая добрая душа Володи давно уже вознеслась в небеса и встретилась с Богом, так щедро одарившим его талантом, которым он столь же щедро поделился с нашим футболом, своими болельщиками. Стою, а в голове вертится строчка из Роберта Рождественского: «Спортсмены вырастают из тренеров, как ветви из ствола». Сколько выросло классных игроков из ствола того дерева, которое посадил и заботливо выхаживал Федотов. На Ваганьковском целые три аллеи, включая центральную, в памятниках и надгробиях выдающимся нашим спортсменам и тренерам. И на Троекуровском их немало. Это людская благодарность им. Как пел Марк Бернес: «…Мы теряем друзей боевых. Ну а тем, кому выпало жить, надо помнить о них и дружить».

Лихая музыка «Калинки»

На праздновании 100-летия отечественного фигурного катания в Питере дали слово знаменитому Карло Фасси. Он пристальным взглядом обвел сцену с множеством известных личностей. Чувствовалось, явно кого-то ищет. Пауза затянулась, теперь Фасси долго всматривался в зал.

– О, так вот вы где! – наконец воскликнул маэстро. – Я, прежде всего, хочу поклониться вам, господин Жук. Вы величайший русский тренер.

Декабрь 1966 года. Моя бабушка отмечает полвека славного партийного пути. Стол из той серии анекдотов: в магазинах пусто, в холодильниках густо. Из специальной книжицы, по которой специально же старых большевиков и обслуживали в столовой-кремлевке в Доме на набережной, выдернуто несколько страничек. Собрались ее соратники, в основном тетки. Голосят на всю квартиру. Вспоминают, обсуждают, перебивая друг друга, все подряд: свои подпольные ячейки и сходки, типографии, где печатали листовки, которые потом тайком распространяли, избрание Индиры Ганди премьер-министром Индии, появление в Китае хунвэйбинов (какой позор эта культурная революция), Михаила Ромма и фильм «Обыкновенный фашизм». Мне было сначала интересно, я им рассказал, как из сейфа, даже не за семью, а семьюдесятью печатями, стырили «Золотую богиню Нику», и спасибо нюху дворняжки Пиклз, обнаружившей пропажу в мусорном бачке, иначе англичанам, победителям чемпионата мира по футболу, нечего было бы вручать.

Старушенции, на удивление, это внимательно выслушали и бурно реагировали (надо же, всюду воруют, даже в чопорной Англии), а меня вдруг охватила тоска зеленая; перспектива провести весь оставшийся вечер в их кругу и выслушивать все эти «дацзыбао Мао» про революции, партактивы и партийное строительство особо не вдохновляла. Но и тащиться на улицу не очень-то хотелось – сыро, промозгло, ветрено. Все-таки переборол себя, тем более и причина была – завершался международный турнир по фигурному катанию, до Дворца спорта Лужников рукой подать.

Как же мы куда-то все торопимся – и жить, и все остальное. Не дожидаясь окончания соревнований, зрители ринулись в гардероб за одеждой, неохота стоять потом в длиннющих очередях, зал был битком.

– У тебя время есть? Тогда не спеши, сейчас еще показательные будут, запускаю одну мою пару, Ирочку с Лешей, – перехватил меня за кулисами Станислав Алексеевич Жук, с которым я был знаком еще с той поры, когда готовил материалы для передачи «Внимание, на старт!».

Это была «Калинка». Лихая, русская, задорная, и так же лихо, по-русски размашисто, на огромной скорости да еще с каскадом сложнейших элементов ее исполняли те самые Ирочка с Лешей. «Рояль в кустах» (кстати, это выражение тогда, в 66-м, и родилось у Арканова и Горина в одной из их пьес) взбудоражил весь зал. Несмолкаемые аплодисменты; заслышав их, торопливый народ стал возвращаться на трибуны.

Так я впервые увидел на льду Ирину Роднину и Алексея Уланова; вернувшись домой, в ту же ночь, под настроение, быстро написал очерк, который в ближайшем выпуске передачи «Внимание, на старт!» прозвучал в эфире. Мне удалось первым рассказать о ребятах, чем горжусь до сих пор. Благодаря Жуку такое случилось, когда у Родниной появился новый партнер, Александр Зайцев. Станислав Алексеевич пригласил меня на их первую тренировку, и я написал и об этом, уже в «Красной звезде». Материал назвал «Рождается пара?» Дежурный редактор скорректировал название – «Рождается дуэт?», сопроводив изменение шуткой: откуда ты знаешь, а вдруг у них сразу тройня родится…

С Ириной Константиновной Родниной я встречаюсь довольно часто, наши дети учились в одной школе, 29-й, что на Пречистенке, а вот Уланова после долгого перерыва (лет пятнадцать, а то и все двадцать минуло) встретил на Дне памяти Станислава Алексеевича. Он специально прилетел из США, где вместе с супругой Людмилой Смирновой тренирует детей, в том числе двух своих. Будь другая причина для встречи, праздничная, Уланов наверняка пришел бы с любимым баяном, ведь по его классу он закончил в свое время Гнесинку, да еще и скрипку освоил. Спрашиваю Алексея:

– Сейчас, по прошествии лет, каким представляется вам, его ученикам, Станислав Алексеевич?

– Если коротко – человек, опережавший время, гениальный тренер, фантастический выдумщик и – колоссальный дар предвидения. По сей день поражаются, как он разглядел в Родниной, девчонке, вроде бы не очень подходящей для фигурного катания, такой самородок. Над ним посмеивались, подшучивали, отговаривали – да ты что, Стас, с ума сошел, кого нашел, зря время теряешь. Станислав Алексеевич лишь улыбался – мол, смеется тот, кто смеется последним, посмотрим, что вы будете говорить через пару лет. А тут и я подвернулся. Я ведь одиночником был, помню, на чемпионате СССР в Горьком занял 13-е место. Жук говорит: все, с «одиночеством» заканчиваешь, нашел тебе пару, знакомься, Ирочка Роднина. Доставалось же мне от Жука. Уже сил нет, а он своим необычным, с хрипотцой, тембром: не хныкай, что раскис – и включает магнитофон.

– А меня как он отыскал! – молчавший до того Александр Зайцев вступает в разговор. – Кто я? Какой-то задрипанный перворазрядничек в Ленинграде. Я, когда первый раз с Ириной в пару встал, от страха шагу не мог сделать, все-таки олимпийская чемпионка. Ты же, Михаил, был на той тренировке, все видел сам и слышал, как Станислав Алексеевич гаркнул: чего испугался, тут великих нет, тут все одинаковые – чемпион, не чемпион, все рядовые льда, рабочий класс. Смотри, как Леночка Водорезова пашет. А ну давай, парень, давай, земляк! Я и давал, как мог, пока что-то стало получаться. И других ребят он вот так из «толпы» выуживал. Нашего «казачка» Фадика, Сашу Фадеева, будущего чемпиона мира, в Казани отыскал.

– Говорят, он деспот был…

– Кто говорит? – Уланов, показалось, даже возмутился. – Требовательный – да, трудоголик – да. Бывало, все уже разбежались с катка, а он в тренерской над чем-то корпит, что-то рисует, фантазирует, потом коньки наденет – и на лед, проверяет какую-то придумку. Сам трудился и нас заставлял, а иначе как в спорте, если еще мечтаешь медаль на грудь повесить. А насчет деспота… Если из того, о чем сейчас скажу, такой вывод вытекает – тогда согласен. Подзывает меня: Леша, ты Гнесинку кончал, целое музыкальное училище, классику обожаешь, вот тебе музыка, делайте, что хотите, но чтобы через день, максимум два была дорожка шагов под нее. Не придумаете – не приходите. Такой «деспотизм» приучал нас с Ирой не расслабляться, творить, – продолжал Уланов, – вот мы и «натворили» в 1972 году в Саппоро. А эта его идея с выходом на лед двух пар, затем и трех – и поразительная синхронность исполнения.

– Вы музыку упомянули. Тренер сам подбирал ее для вас?

– По-разному было, кое-что мне доверял найти, но чаще всего сам. Жук хорошо знал классику, однако представить, что он предложит сделать программу, скажем, под «Аве Мария», не могу. Нет, наверняка поставил бы и под эту музыку, и под «Половецкие пляски», но все-таки не его это. Станислав Алексеевич тяготел больше к ритму, такту, темпу, считал, что такой стиль больше подходит для нас, особенно для Родниной, глубже выражает и шире раскрывает ее индивидуальность. Мы, помнишь, с «Калинки» начали, она и стала нашей визитной карточкой.

Мне в те далекие уже годы доводилось довольно часто писать для газеты о фигурном катании, и как-то я попросил полнее раскрыть характер Жука Юрия Блудова, он, если не забыли, об этом сказано выше, не только был начальником ЦСКА, но и являлся вице-президентом Федерации фигурного катания страны.

– Если у человека нет недругов, значит, либо он аморфное существо, либо без собственного мнения. Что скрывать, недруги у Станислава Алексеевича были, и завистники – тоже, в том числе среди коллег, но кто-нибудь от него слышал в их адрес нелестные слова? Никогда. Хотя в свой наслушался немало гадостей. Он был выше этого, обо всех отзывался по-доброму, даже после того, как ребята, которых он с нуля до чемпионов поднял, по разным причинам уходили от него к другим тренерам. Я на себе познал, мягко говоря, твердость его характера. Заставить Жука стоять по стойке смирно можно было только на строевом смотре в ЦСКА или при исполнении гимна. Он отстаивал свои позиции на любом уровне, в любом кабинете. Главный начальник у Жука был один – победа, и все делалось ради нее, все подчинялось этой цели. А кто и как докладывал потом о ней «наверх», его не волновало… Как русский человек, – продолжал Блудов, – Станислав Алексеевич любил иногда пропустить рюмочку, другую, сбросить стресс, напряжение-то испытывал огромное. Водился за ним такой грех. Порой это случалось и на соревнованиях. Прилетаем с ним в Запорожье на чемпионат, я приглашаю его в свой гостиничный номер, выставляю бутылку «Столичной» – давай махнем. Жук оторопел: все-таки я его начальник. Не смущайся, говорю, выпьем по рюмке и завяжем до конца турнира, договорились? Он как стеклышко был все эти дни. Вернувшись в Москву, мы ту самую бутылку допили, два здоровых мужика. Было за что – очередные золотые медали его ребята в клуб привезли.

Вроде бы совсем недавно Леночка Водорезова делала первые робкие шажки, чтобы в двенадцать лет заблистать на европейском и мировом льду, а сегодня Елена Германовна, по мужу Буянова, вовсю «буянит» на катке, и ученица ее, Аделина Сотникова, – олимпийская чемпионка Сочи-2014.

Спортивный сон Веры Павловны: Ирина Роднина, Алексей Уланов и Александр Зайцев объединили свои усилия и в родной школе, которой десятки лет жизни отдал их учитель Станислав Алексеевич Жук, готовят будущих чемпионов. Пусть сон, но как хочется, чтобы он стал явью. Увековечили память Жука бюстом на Аллее славы ЦСКА, теперь бы и школу назвать его именем. Как присвоили футбольной школе имя Всеволода Боброва, баскетбольной – Александра Гомельского, а хоккейной – Анатолия Тарасова. Как же опаздываем мы, делаем это, и то далеко не всегда, когда таких людей, возвеличивших отечественный спорт, уже нет с нами, а надобно – пока они живы. Не тот случай, когда нужно скромничать. Такая скромность не украшает. (Справедливость восторжествовала незадолго до выхода в свет этой книги – к восьмидесятилетию Жука присвоили школе его имя).

И пусть даже некоторые их поступки не вписываются в привычные рамки устоявшихся правил и канонов, как тот, вошедший в историю, хоккейный матч ЦСКА со «Спартаком». Когда теперь уже не Бесков, а Тарасов увел команду, и не с застолья, а с ледяной поляны. Он посчитал судейство нечестным и таким образом среагировал на несправедливость. И это в присутствии самого Генерального секретаря партии, дорогого и любимого Леонида Ильича Брежнева. Лишь приказ из начальственной ложи заставил Анатолия Владимировича подчиниться и вернуть команду на лед после 35-минутного перерыва.

Я пришел на тот матч обыкновенным зрителем, только днем, буквально за несколько часов до игры, возвратился из командировки в Армавир, и репортаж должен был писать мой коллега. Наутро он мне позвонил, что у него раскалывается башка, температура поднялась, даже рвота, давай, срочно двигай в контору. Черт возьми, сколько я переписал этих хоккейных отчетов, набил руку, но с каким трудом дался мне тот! Тогда, в случае со свердловским «Автомобилистом», я, может, даже по глупости, во вред себе, стажеру, рубил с плеча, не задумываясь: проиграли с крупным счетом – получите. Но здесь иное, на глазах у Брежнева. В поисках объяснения произошедшего тщательно подбирал каждое слово, предложение. Выкручивался, как мог. И опять «спас» меня главный редактор: «Ты делаешь отчет? Не мучайся, пиши, как было, чтобы только объективно и никто не мог бы придраться». Еще раз спасибо, Николай Иванович.

Тарасов: от хоккея к футболу

Журналистская судьба свела меня с Тарасовым и когда он дебютировал в непривычной для него роли главного тренера ЦСКА по футболу. Командировка в Ворошиловград, где на открытии чемпионата страны армейцев ждал матч с местной «Зарей», возникла неожиданно, чуть ли не по звонку из приемной министра обороны. Обязательно нужен материал с интервью Анатолия Владимировича. Московский рейс был поздним, на площади перед местным аэропортом ни одной машины, лишь вдали на стоянке сиротливо маячил старенький четыреста первый «Москвич». У служебного выхода кого-то дожидалась черная «Волга» с армейскими номерами. К ней неторопливо приближался одетый в гражданское мужчина в кожаном пальто и с небольшим чемоданчиком. Я набрался наглости, подошел, представился: так, мол, и так, не могли бы прихватить и меня. Надменный укоряющий взгляд: сам доберешься, громко захлопнутая дверца и быстро удаляющиеся от меня габариты, разрезающие своими огоньками вечернюю темень.

Наверное, так бы я и торчал до утра в зале прилета, если бы не водитель того «москвичонка», оказавшийся дежурным диспетчером. Он сдал смену и торопился домой. «Довезу вас до центра, там у нас лучшая в городе гостиница, думаю, ваша команда в ней остановилась». И на том спасибо.

– Нет, ЦСКА не у нас, может, в «Октябрьской», пешком минут пятнадцать-двадцать отсюда, – порадовала меня администратор. – Подождите, сейчас туда позвоню, уточню.

Уточнила – в «Октябрьской».

Рано утром у входа в гостиницу столкнулся с Тарасовым: ты откуда взялся? ночью объявился? почему не сообщил о приезде, мы бы машину подогнали!

Я рассказал Анатолию Владимировичу о том эпизоде в аэропорту.

– Номер машины запомнил? Хорошо. Разберемся. Тоже мне большой начальник! Я тут одному такому начальнику уже выдал, говном каким-то в обед и ужин накормили, так теперь нас к другой столовой прикрепили, икорка красная, черная на столе, только играй, – Тарасов развернулся и резко толкнул дверь. – А сейчас собирайся, едем на завтрак. Перекусишь – сразу ко мне, на тебя полчаса, потом тренировка, успеем поговорить.

Что не успел сказать, Анатолий Владимирович договаривал уже в автобусе. Когда прикатили на стадион, предупредил: «На тренировке ко мне не подходи, не мешай, смотри, будут вопросы – потом отвечу». Он подхватил складной стульчик и направился с ним в центр поля. Смотреть было на что. Это был театр одного актера, прекрасно срежиссированный спектакль. Тарасов извергал из себя вулкан энергии и эмоций, сопровождая этим выбросом тренерской лавы каждое упражнение. Кое-что было привнесено из хоккея, и в этом у него было немало оппонентов: мол, от этих упражнений перекачанные ноги, а футболисту нужны легкие. Спорить с ним было бесполезно, этот человек гнул свою линию, не навязывая ее никому. Анатолий Владимирович горделиво восседал на своем стульчике, словно король на троне, ничего и никого не упускал из виду. Изредка вскакивал и снова плюхался, да так, что, казалось, под его грузным телом ножки сложатся или вовсе сломаются и он упадет на траву.

– Николай Алексеевич (Маношину, своему помощнику. – М. Ш.), – Тарасов насупил брови и недовольно покачал головой, – шепни Марьяну на ухо, чтобы я слышал, пусть не волынит, а то пять лишних кругов заработает с Сашкой Кузнецовым на плечах. Я Валерку Харламова знаешь, как наказывал? Он у меня в Кудепсте с берега в гору Рагулина тащил.

Тот стартовый матч ЦСКА выиграл со счетом 1:0.

– Не исчезай, за обедом отметим, а заодно и начальничка того найдем. Какой, говоришь, номер машины? Быстро его вычислим.

– Не надо, Анатолий Владимирович, мы же с вами все сделали, интервью уже напечатано.

– Как не надо? Может, это был приказ министра – твой приезд сюда, – Тарасов был настроен решительно.

Еле удалось уговорить никому не звонить.

Команда улетела, а я задержался еще на день и из командировки вернулся еще и с материалом о парашютистке Валентине Закорецкой; незадолго до нашей встречи она совершила свой шеститысячный прыжок. Сколько же это часов в воздухе под куполом!

На высоком берегу Куры

Многое так и просилось быть впрессованным в эту вступительную главу, здесь лишь толика написанного, причем намеренно обращенного в прошлое, с событиями и деталями, о которых не так широко известно. Я специально не сортировал материалы ни по годам, ни по тематике, более того, порой перескакивал с одного на другое, не придерживаясь строго дат. Действовал по принципу: как Бог на душу положит. Скажем, почему по его божескому повелению лишний раз не упомянуть о традиционном грузинском гостеприимстве? О, какой богатый стол в национальном духе был накрыт на высоком берегу Куры! А мы-то решили, что экскурсия для группы любознательных ограничится дегустацией вин и шампанского, она и так уже привела в состояние абсолютного душевного подъема и полного восхищения окружающим тебя миром. Черта с два, вы не знаете грузин. В Рустави было только начало. Тамада Нодари Георгобиани, весельчак и балагур, со своей прихрамывающей, переваливаясь с боку на бок, походкой, словно обухом по голове, оповестил: «У вас свои обычаи и традиции, у нас свои. Пока каждый из вас не произнесет тост, из-за стола не встанем и никуда не уйдем, всю ночь сидеть здесь будем».

Ничего себе заявление, мало того, что нас-то человек двадцать, так еще рука устанет поднимать полный бокал под каждый тост. От зоркого взгляда Нодари не уйти, он строго следил, чтобы никто не отлынивал, не прятался за плечи товарища, все до дна опустошал.

Когда очередь дошла до меня, Нодари громко, чтобы сквозь шум услышали все, произнес: «Михаил наш, местный, из Сагареджо. Ему не привыкать, воды не было, так вместо нее он домашнее кахетинское вино пил».

Народ смолк и с удивлением уставился на меня. Пришлось расшифровать слова Нодари, начиная издалека. Впрочем, читателю уже известна эта моя история, как весной сорок первого мы с мамой поехали навестить отца, офицера-сапера, который служил во Владимире-Волынском, где нас война и застала. Я рассказывал в общих чертах, не очень хотел ворошить прошлое, многое упустил, но про вино вместо воды, которой, когда пересыхала от жары речка, просто не было, конечно, вспомнил и про то, что по-грузински я тараторил даже лучше, чем на русском, и жаль, что с возвращением в Москву постепенно забыл язык, не с кем было говорить. Все думал, как закончить свой тост, и вдруг осенило:

– Пусть вино, каким бы вкусным оно ни было, больше никогда и никому не заменяет воды…

Все бы ничего, только соревнования на призы братьев Знаменских, которые, собственно, мы и приехали освещать, были уже в разгаре. В страшном цейтноте подгоняли еще не произносивших тост (Нодари был неумолим в своем требовании); в общем, даже не вбежали, а влетели на стадион где-то около одиннадцати. И ведь успели! Владимир Ященко как раз готовился к своей попытке на высоте 2 м 34 см. Яркий свет выхватывал в вечернем тбилисском небе планку, поднятую на отметку нового мирового рекорда. Быть или не быть? Быть, товарищ Гамлет!

Пройдут годы, и нечто подобное случится со мной в Токио, только в японской столице я стал свидетелем другого мирового достижения, до сих пор непревзойденного, опять же в прыжках, но в длину. Не помню, по какой причине, кажется, после приема в нашем посольстве, я тоже запаздывал, да еще, черт возьми, ошибся со стадионом. От конечной станции метро валом валил народ; не сомневаясь, что ему нужно туда же, куда и мне, я смешался с толпой, не чувствуя подвоха. А понял лишь тогда, когда разглядел у центрального входа огромную афишу матча по бейсболу. Эти семьдесят тысяч японских фанатов торопились на него, а не на легкую атлетику, она была совершенно на другой арене, благо по соседству. Но все равно приличный крюк.

И все-таки фортуна обернулась ко мне лицом – успел! Майк Пауэлл на моих глазах прыгнул на 8 метра 95 сантиметров! Боб Бимон побит. Фантастика! Случится ли в моей жизни прыжок за 9 метров, не знаю, однако счастлив уже тем, чему был свидетелем тогда, в конце августа девяноста первого года. Кстати, это была целая эпопея, как я попал в Токио. Про 19-е августа и путч не забыли? Чудом проскочил с получением визы буквально накануне его; многие коллеги, кто задержался с подачей документов, так и не увидели нужный штампик в паспорте.

К этому счастью – на сладкое, что ли, – приравняю другое: журналистская судьба одарила меня возможностью быть в какой-то мере причастным к прыжкам из стратосферы, их доверили совершить только женщинам накануне 60-летия Октября. Разве можно забыть этот жаркий спор, кому ночью сигануть первой почти с 15-километровой высоты, да еще раскрыть парашют не раньше, чем за 500 метров до земли. Когда на рассвете поисковая группа, в которую после настойчивых просьб включили и меня, обнаружила Нину Пронюшкину, то обомлела, увидев такую картину: как ни в чем не бывало отважная тулячка наводила марафет, тщательно причесывалась, припудривалась и красила губы. Ведь наверняка фотографировать будут… Знаете, где это случилось? В Париже. Только не в небе над французской столицей, а близ крохотной железнодорожной станции с таким громким названием в Одесской области.

Евпатория – Москва

Улица родная, Маросейская улица моя

Чтобы лучше прочувствовать день сегодняшний, не грех иногда оглянуться назад. Как оно в том же спорте было, скажем, полвека, а то и все шестьдесят с лишним лет назад.

Ты не поверишь! Отнюдь не дублирую название популярной телепередачи. Ты, молодой читатель, не поверишь, но в пятидесятых и шестидесятых годах в верхних строках самых популярных чемпионатов страны значилось первенство по водному поло. Как же его ждали! Это потом, значительно позже, ватерполо прочно переместилось под крышу «Олимпийского», собирая, к сожалению, крохи зрителей – и те в большинстве либо родственники, либо друзья игроков. А тогда… Заключительный тур с участием всех двенадцати команд планировался, как правило, на начало декабря.

Зима в ту пору точно соответствовала календарю. Крепкий мороз, ледяной ветер в лицо, бьющая в глаза сильная пурга. Идти от «Аэропорта» или «Динамо» тяжело, но людской поток упрямо тянется в скромный по вместимости бассейн ЦДКА, построенный по инициативе сына «отца всех народов и лучшего друга советских физкультурников» Василия Иосифовича Сталина. Народу набивалось под завязку. Но главное: на единицу небольшой площади фойе приходилось столько роскошных симпатичных барышень в шикарных модных одеяниях, сколько, наверное, сегодня не увидишь на разных там конкурсах «мисс или миссис чего-то». Сами матчи, несмотря на напряженность, их особо не волновали, а вот участники… Не зря считается, что у ватерполистов самые привлекательные фигуры (с ними могут поспорить разве что борцы-классики в легких и средних весах). Эти высокие, статные, мускулистые потенциальные женихи и были объектом повышенного внимания. Особенно много потенциальных невест крутилось вокруг игроков нескольких динамовских клубов, а также МГУ и столичных военных моряков. И, надо сказать, свадеб, в большинстве своем счастливых, было сыграно немало.

Автор этих строк тоже с нетерпением ждал декабрьского сбора. Однако отнюдь не из-за поиска будущей жены, хотя, что скрывать, тоже был не прочь познакомиться с какой-нибудь красоткой. Преобладал чисто спортивный интерес: во-первых, нравилась своей динамичностью и азартом сама игра, а во-вторых, любо-дорого было следить за искусными действиями одновременно стольких блестящих мастеров, принесших славу отечественному водному поло. Однако иногда по дороге в бассейн сердце разрывалось. Это когда слышал мощный раскат болельщицкого грома, доносившийся по соседству, в каком-то полукилометре. Ведь знал, что в это время в «коробке», прижатой к Восточной трибуне динамовского стадиона, хозяева льда не на жизнь, а на смерть рубятся с командой ВВС, ведомой самим Всеволодом Бобровым. Приходилось жертвовать, на хоккей – в следующий раз, на матч ЦДКА с «Крыльями Советов».

…«Но упрямо едет прямо на „Динамо“ весь народ, позабыв о дожде». Думаю, у многих, во всяком случае у болельщиков с солидным стажем и в возрасте, наш стадион-ветеран, столичная и общероссийская реликвия, перестраивающаяся сейчас заново, ассоциируется с этой строкой из знаменитого марша Матвея Блантера, то бишь, с футболом. Однако, как говорится, не им единым был он славен. Как сейчас вижу перед собой четыре помоста (перед каждой из трибун) и мускулистых ребят, играючи расправляющихся с гирями-двухпудовками. Что они только с ними не выделывали! Под одобрительный болельщицкий гул идет соревнование: кто больше. Жаль, забыл фамилию моряка-черноморца, зато точно помню его результат: 1002 раза вскинутая вверх рука с крепко зажатым в кулак железным снарядом. Ликовала Северная трибуна – ее парень победил.

А как изящно печатала круг за кругом по залитой льдом конькобежной дорожке Мария Исакова! Последние 400 метров были уже «внеплановыми» – почетный круг с лавровым венком чемпионки мира. То был год пятидесятый. С окончания войны минуло всего ничего, несколько лет, страна только залечивает глубокие раны, а «Динамо» уже принимает цвет мирового спорта. На глазах заполненной до отказа Западной трибуны, у ее «подножия» (помню, что площадки были красноватого цвета) разворачиваются события победных для нас мужского и женского чемпионата мира по волейболу и женского европейского первенства по баскетболу. Владимир Щагин, Константин Рева, Серафима Кундиренко, Нина Максимельянова… Какие имена! А разве меньше эмоций вызывала «внутренняя» битва женских волейбольных гигантов: «Динамо» Александры Чудиной (чудо-спортсменка, в каком бы виде ни выступала – в хоккее, легкой атлетике, волейболе, – всюду была чемпионкой) против «Локомотива» двух Валентин – Осколковой и Свиридовой.

Ну а «Восток» в ту пору… О, это особая статья, неповторимая. Начало ее датируется 1947 годом, с приездом в Москву знаменитого чешского клуба ЛТЦ. Благодаря гостям здесь теперь зимой в огнях прожекторов вовсю бурлила хоккейная (с шайбой) жизнь. Четыре ее участника названы выше, для «полного счастья» добавим еще «Спартак» и «Локомотив». Сколько вариантов дерби – несложно сосчитать, а вот число болельщиков… Оно точно не соответствовало количеству проданных билетов. Переполненный «Восток», поддерживаемый с «Севера» и «Юга» (этим не хватило места на основной хоккейной трибуне), в унисон гудел, ревел как минимум тремя десятками тысяч глоток, не боявшихся подхватить ангину. Никакая лютая стужа не могла остудить пыл и энтузиазм людей, заставить сидеть дома, когда такие матчи, нередко даже два подряд (представляете: сначала ЦДКА – ВВС, затем «Динамо» – «Спартак», комбинация могла быть любой). Эти несколько часов на жутком холоде, чтобы не замерзнуть, все стояли, тесно прижавшись друг к другу, притоптывали, плясали; пар изо рта плотной завесой накрывал стадион, будто дымили трубы котельной. Завидовали тем, у кого телогрейки и валенки. Для «сугрева», конечно, и на грудь принимали, но пьяных, чтобы развезло, особо не наблюдалось. А вообще у компаний постоянных болельщиков был свой ритуал: по дороге на стадион заглянуть в рюмочную, скажем, позади ЦУМа, там по сотке наливали, но обязательно в придачу бутерброд.

Кто сейчас поверит в сказанное выше, когда столько понастроено уютных дворцов спорта. А тогда открытия самого первого, лужниковского, ждали словно манну небесную. Но и он не спас зимой 1957 года. Желающих попасть на финальный матч чемпионата мира СССР – Швеция оказалось столько, что решили «тряхнуть стариной» и провести его на воздухе, правда, не на «Динамо», а на Большой арене Лужников. Мы тогда проиграли; одним из героев той встречи был Свен Тумба-Юханссон, с которым читатели еще встретятся, если продолжат читать эти воспоминания. Кстати, спустя пять лет, в феврале 1962 года, Лужники установили мировой рекорд, не побитый до сих пор, да и вряд ли он будет улучшен: оба дня чемпионата мира по конькам (я уже о нем упоминал) 100-тысячная чаша заполнялась полностью! При такой грандиозной поддержке Виктору Косичкину только и оставалось, что выиграть и взять реванш за досадное поражение советских скороходов от шведа Эрикссона в 1955 году на динамовском льду.

Перейду теперь от общих воспоминаний тех первых послевоенных лет к личным. Маросейка, где я вырос, в несколько смутных и сумбурных воспоминаниях далекого теперь послевоенного лихолетья – грохочущий под окнами трамвай (уж забыл, когда его сняли, кажется, в начале пятидесятых), бесконечная людская лавина майских и октябрьских демонстраций. Она проклевывалась чуть свет на сборных пунктах, пела и плясала, несясь по улицам бурлящей рекой, и допоздна никак не могла утихомириться. Мы выскакивали к воротам и завороженным взглядом провожали эту разношерстную, обернутую кумачом и скрывающуюся за сплошной портретной стеной вождей толпу. Иногда вклинивались в нее, что было непросто и опасно – определенные дяди с каменными лицами строго следили, чтобы никаких чужих, – и, если посчастливилось и не выгоняли за шиворот и пинком под зад (часто случалось и такое), то могли через сплошные милицейские кордоны и до Красной площади добраться. Правда, извилистый маршрут занимал часы – вместо максимум пятнадцати минут от дома до Спасской башни, если напрямую в обычные дни.

И, конечно, еще одно послевоенное явление – вьющиеся змеей несколько колец очереди за мукой. Ее давали два раза, а то и три – на Новый год выбрасывали. Строго по паре пакетов в руки. На руке чернильным карандашом выведен номер, чаще всего далекий трехзначный, а то и вовсе четырехзначный, ибо получить в две цифири – значит, не спать, с ночи записаться. Драки, ругань, мат-перемат. Спираль очереди раскручивалась медленно. Нас детский азарт захватывал, метались из магазина в магазин, от «Белова» к «Стеклянному», что на углу Старосадского, или к проходным, тянувшимся от Петроверигского переулка до Большого Спасоглинищевского. Подключали фантазию, искали лазейку, где легче протыриться. Тоже спорт, скажу вам. Главное – не попадаться на глаза и под горячую руку Митрофанычу, по прозвищу Заряжающий. Крутого нрава был мужик, никому спуску не давал, когда уж очень просили, рассказывал, как со своей пушкой Вислу форсировал, в Польше его и ранило тяжело. Одна рука так и висела плетью.

Но все это, повторяю, в несколько расплывчатых воспоминаниях. Но вот что отчетливо помнится по сей день, так это футбол во дворе с утра до самого темна с неохотным перерывом на школу и уроки, игры на деньги «пристенок» и «расшибец», где набивалась рука и вырабатывался глазомер. Шиком считалось с определенного расстояния попасть монетой или битой (у каждого были свои) в очерченный на земле небольшой квадрат и снять весь кон – горсть мелочи. И, конечно, «отмеры» – без одного, с одним, двумя. Горючая и довольно болезненно ощутимая смесь гимнастики и легкой атлетики, точнее прыжков через «коня» (им был водящий) и бега. О, как ценились спринтерские задатки и сильный толчок. Нужно было так разогнаться, мощно оттолкнуться от линии (никакого бруска не существовало) и взмыть высоко, чтобы, перелетая через «коня», не оседлать его. Сел верхом – штраф, занимаешь его место. Постепенно водящего (можете представить, как отбивали ему спину, поясницу и бока, если играющих был десяток) все дальше отодвигали от черты, и перепрыгивать разрешалось с одним шагом, двумя, а то и тремя. Это уже высший пилотаж, до финиша добирались немногие. В общем, что-то вроде дворового тройного прыжка, и свои Тер-Ованесяны, Санеевы и Бобы Бимоны были и тогда.

А зимой столь же опасной, как сейчас понимаю, однако не менее любимой была другая забава: плотно примотав к валенкам «снегурки» или «английский спорт», натянув палками веревку, чтобы не соскользнула, с верхнего обреза улицы, прямо напротив «Белова магазина» (там сейчас «Макдоналдс»), скатиться в самый низ. Только на субботу, когда толпа осаждала главную московскую синагогу, перекрывая Спасоглинищевский переулок (тогда улицу Архипова), был запрет.

Верхом форса считалось уцепиться крюком за борт ГАЗ-51 – если выпадет такое счастье. Дух захватывало, ветер всей упругой мощью хлестал по лицу. Остановиться просто так было невозможно: либо падаешь, что чревато последствиями, либо уж лети до конца. До известной «молочной» в доме 2/1 по Солянке. Не знающим тот московский район поведаю: это был настоящий, почти километровый скоростной спуск по ледяному желобу или уплотненному снежному насту. Другого такого естественного склона в центре Москвы нет, и я, перебросив мостик в день сегодняшний, так и вижу здесь соревнования по натурбану, могулу, сноуборду, да еще в вечерних огнях…

Но, странное дело, решиться сигануть не казалось тогда безумством. Кураж, бравада, выпендреж перед девочками, конечно, присутствовали, но вместе с ними – взятые из дворовых спортивных площадок ловкость, координация, сила, характер. Кстати, «английский спорт» и «снегурочки» считались в ту пору шиком. Ибо «гаги», «ножи» или «норвежки» (кто сейчас помнит о таких названиях!), а уж тем более хоккейные коньки купить в те годы было практически невозможно. Помню, мама все-таки достала мне «гаги», уже приклепанные к ботинкам. Я успел пофорсить на них по узким аллеям Парка имени Горького и широченной набережной Москвы-реки до Нескучного сада, пока однажды черт меня не дернул пойти на другой каток, поближе к дому. Уж не помню причину, наверное, надоело торчать в длиннющей очереди. Она перешейком переваливалась едва ли не через весь Крымский мост и ближе к кассам сбивалась настолько плотно, что, не опасаясь упасть, можно было пробираться к заветному окошку буквально по головам.

Итак, вместо ЦПКиО имени пролетарского писателя я отправился на Чистые пруды. О, вспомнил: все, конечно, из-за «Тарзана» случилось, который шел в «Колизее», и мы всем двором собирались на него после катка. Так вот, стоило на секунду в раздевалке зазеваться, заговорить со знакомыми девчонками, как коньки благополучно исчезли. Вот только что на скамейке лежали, спиной их ощущал – и бац, сперли. Кого-кого, а уж мелких воришек хватало с избытком.

Все меня утешали, как могли, особенно ребята с Кировской (сейчас – Мясницкой), из дома, что напротив Главпочтамта. Они знали кого-то из продавцов, то ли в ЦУМе, то ли в магазине «Динамо», и обещали через него приобрести новые. Среди них особенно выделялся один щуплый шустрый паренек. В любой мороз он катался без перчаток, в легкой курточке – и катался блестяще. Такие виражи на скорости закладывал! Вправо, влево, легко ехал спиной вперед (кстати, проблема даже для иных нынешних хоккеистов). Переполненный каток как завороженный наблюдал за ним и откровенно завидовал. Спустя годы еще большее восхищение будут вызывать его финты и голы. Звали парня Игорь Численко. Какой это был великий мастер футбола и русского хоккея, вряд ли надо напоминать. Чего стоят два его гола-близнеца, забитые сборной Англии на «Уэмбли»!

А летом, в каникулы, если надоел свой двор и не хотелось тащиться в городской пионерлагерь в «Саду Милютина» на Покровке, я исчезал с Маросейки и перемещался к родственникам в район Библиотеки имени Ленина. Там меня поджидали ровесники из 57-й школы, что на нынешней Малой Знаменке. Она долго славилась едва ли не лучшим в столице преподавателем физкультуры Джеймсом Владимировичем Ахмеди и его спортивными учениками, среди которых одним из самых любимых был мастер спорта по акробатике Сергей Шакуров. Да-да, всем известный актер. Однажды слышал его по радио. Как же сочно он рассказывал, возвращаясь к тем прекрасным дням юности. Будто все вчера было.

Дружной гурьбой мы отправлялись по Каменному мосту к печальной памяти «Дому на набережной» заниматься, как бы сейчас выразились, экстремальными видами спорта, а именно – несмотря на запреты и грозные предупреждения, нырять в прохладную воду Москвы-реки. Жарко, очень хотелось купаться – не ехать же из центра к черту на кулички, в Щукино или Коптево. Правда, далеко не заплывали, жались к берегу, все-таки боялись. И, тем не менее, какими только словами нас не ругали с барж или несуразных трамвайчиков. С особым нетерпением дожидались одного, где практиковалась Галка Горохова. Она училась в речном техникуме на штурмана. Договорились, что Галка помашет нам рукой, когда будет проходить мимо. Думаю, сегодня ее имя большинству почитателей спорта хорошо знакомо: Галина Евгеньевна – трехкратная олимпийская чемпионка по фехтованию, председатель Союза спортсменов России. А еще – кандидат исторических наук.

И вот однажды среди этих барж, трамвайчиков и иных «посудин» мы увидели чудо – лавирующую юркую длиннющую лодку. Она, будто подводный корабль, вынырнула внезапно из-за мыса, что иглой врезается в реку прямо напротив Французской военной миссии на Кропоткинской набережной. Восемь ребят работали веслами абсолютно в унисон, заставляя лодку мчаться, словно линкор. Это потом я услышал переиначенные кем-то слова народной песни: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписные, Сиротинского челны…» Наверное, в рифму легли бы и многие другие фамилии столь же великолепных впоследствии гребцов, как Евгений Сиротинский. Из серебряного (Хельсинки-1952) олимпийского экипажа восьмерки «Крыльев Советов».

Так мы впервые познакомились с академической греблей и со знаменитой «Стрелкой». Словно прилетевшие с юга скворцы, гребцы на крыльях, то есть веслах, приносили весну, петляя в мартовскую прохладу меж расколовшихся льдин. Несколько раз в году вся пестрая флотилия, словно цыганский табор, пригибая голову под Крымским мостом, кочевала в сторону гранитных трибун ЦПКиО имени Горького. А за ней, облепив все набережные, тянулась толпа любопытных, жаждущих увидеть традиционную «Вечеркину» гонку, чемпионат страны или что-то еще. Купальни, прижавшиеся к обоим берегам, по этому случаю не закрывали, только меры безопасности усиливали. Так что самые рьяные болельщики наблюдали за соревнованиями прямо из воды. Не верите, что тогда можно было спокойно, в свое удовольствие поплескаться? Напрасно. Еще как! И «лицами негритянской национальности» никто на сушу не выползал – с мазутом, другой теперешней грязью ощущался перебой…

Историю, как известно, пишет время. Оно же определяет ритм и образ нашей жизни, правила игры. Понятно, что многого тогда нам не дано было знать, и спустя годы заслуженный тренер страны Виктор Алешин, наставник многих чемпионских экипажей, дополнил недостающие впечатления. Он же отсюда, со «Стрелки».

– Мы с братом жили рядышком, на Берсеневской набережной, и пацанами вместе с азами гребного искусства усвоили все местные традиции. А они были просто замечательные! Едва ли не каждые выходные, а уж на любые праздники – точно, если позволяла погода, устраивались гонки. Перед стартом обязательно парад с духовым оркестром, своим, фабричным, «Красного Октября»: Борис играл на альте, я – на кларнете. А потом садились в лодку, экипажи, взрослые, дети, подростки, а то и вперемешку, – и только ветер свистел в проводах, как поется в песне. Большинство мальчишек, девчонок, которые кучковались вокруг «Стрелки», были свои, с замоскворецких дворов, с Полянки, Ордынки, Якиманки. А вот Славка Иванов с Калужской заставы топал, вместе с матерью ни свет, ни заря появлялся. Варвара – на фабрику, Вячеслав до школы – на тренировку. В общем, своя компания, росли мы в каком-то своем привычном микроклимате.

Для Иванова утренние моционы в итоге обернулись тремя золотыми олимпийскими наградами на скифе-одиночке. Для Алешиных же все это кончилось тем, что оба тоже стали знаменитостями в стране и Европе, да и женились оба на гребчихах, не менее знаменитых. Супруга Виктора, Анна Борисовна, призер Олимпийских игр, заслуженный мастер спорта, много лет возглавляет российский «Спартак». А остальные Алешины готовили молодежь, правда, Борис Степанович – в Питере, куда увезла его любимая жена, а Виктор Степанович как связал свою судьбу со «Стрелкой», с «Красным Октябрем», так долгие годы не расставался с ними.

Впрочем, не только по соседству с Кремлем, но и в некоем отдалении от центра, на Химкинском водохранилище, в Серебряном бору, особых проблем с гребными смотринами, да и вообще с активным отдыхом на воде не возникало, наоборот, там было для этого полное раздолье. По выходным и в будни вечерком, если позволяла погода, тысячи людей осаждали местные пляжи. Во многом неблагоустроенные, они, тем не менее, являли собой островки, как теперь говорят, здорового образа жизни.

Об одном из них, Татарове, в «Серебчиках» – так ласково именовали Серебряный бор, – особый разговор. Тогда мало у кого имелись собственные дачи, подпирающие этажами небо, и тем более коттеджи, и в купальный сезон поразвлечься сюда съезжался чуть ли не весь столичный бомонд. Третий, самый дальний от троллейбусного круга, пляж был, пожалуй, верхом популярности, он заменял все: нынешние элитные клубы, казино, шикарные рестораны, обзорные подворотни со скопом девиц соответствующего поведения. Вместе с тем «тусовка» – на сегодняшнем жаргоне – тут была массовой, а не только светской. Вся эта толпа целый день постоянно двигалась – купалась, играла в футбол и волейбол, бродила туда-сюда по песку или чудесному сосновому массиву, накачивая мышцы и наматывая километры в поисках приключений и новых пассий. Да, жизнь бурлила, дружили большими компаниями, знакомились, влюблялись, разводились, снова влюблялись – и далее опять по той же спирали.

К слову, в летнюю пору Серебряный бор являлся таким же центром притяжения, что и каток «Люкс» в Лужниках зимой. В конце пятидесятых он перехватил инициативу у катка ЦПКиО, и туда тоже было не пробиться, если не запастись билетом заранее. Он работал даже 31 декабря, правда, закрывался не в 22.00, а на час раньше, чтобы народ поспел к праздничному столу. Зато как прекрасно было поднять бокал шампанского, надышавшись свежего воздуха и вдоволь накатавшись!

Вернемся к пляжной толпе. Как обозначить сие явление? Всеобщим сумасшествием? Неистребимой еще в ту пору страстью к коммуналке? Юрий Борисович Левитан, завсегдатай татаровского пляжа, постоянно окруженный массой людей, готовых часами слушать его дикторскую биографию и наслаждаться редкостным голосом, называл это походом паломников к святым местам. А свято место, как известно, пусто не бывает. Теперь, с временного отдаления, я более чем уверен, что, помимо всего прочего, исподволь это было стихийное шествие в страну здоровья. Москва просто дышала спортом, ее легкие огромными порциями поглощали воздух, настоянный на физкультуре и активном отдыхе во всех его проявлениях. Никого не надо было призывать к здоровому образу жизни, люди сами знали ему цену, тянулись к нему, облекая в форму нормального человеческого общения, которого сегодня так не хватает. Кстати, возвращаясь к Левитану. Ух, и плавал же он мастерски! Москва-река в этом месте широченная, так он ее переплывал два раза туда и обратно, и хоть бы хны. После столь напряженной водной процедуры еще и стойку классическую выполнял, вызывая всеобщее восхищение, и «солнце» крутил на турнике…

К сожалению, иных уж нет, да и те далече… Утратил Серебряный бор былую привлекательность и колорит. Особняки вытеснили пляжный люд и отдыхающих «дикарей» c насиженных территорий. Не порезвишься, как прежде, не отведешь душу. Но вот почему закрыли лучший в столице каток «Люкс» на лужниковской «Дружбе», непонятно. В течение трех десятков лет, после того как ему сдал позиции конькобежного пупа московской земли парк Горького, он служил зимне-оздоровительным пристанищем семьям тысяч москвичей. Здесь практически все знали друг друга; молодые первопроходцы (те, кто с самого открытия катались, с пятьдесят седьмого) успели отметиться сначала папами и мамами, а затем и вовсе дедушками и бабушками. Естественно, их выводок, дети и внуки, тоже росли в знакомой атмосфере. Часто бывало, что люди не виделись целый год – по разным причинам: то номер телефона утеряли, то еще что-нибудь, но на «Люксе» пересекались обязательно. Постоянными посетителями катка были известные артисты, спортсмены, журналисты: Евгений Леонов, Наталья Селезнева, Валерий Брумель, Светлана Асписова, Вячеслав Колосков, Борис Федосов, придумщик «Снеговика». В зоне повышенного внимания пребывали директора продуктовых и мебельных магазинов и продавщицы комиссионок, позже – работники автосервиса. На отдых в раздевалки практически не уходили, жалко было терять время. Наговоришься с одним, тут же подкатывается другой. И так – часами, круг за кругом…

Эти раздумья и переживания дополняются тоской. Она иногда одолевает столь яростно, что хочется, отбросив разом все дела, отмотать назад на ленте времени прожитые годы и снова побродить по любимым местам спортивной юности. Точек на карте немало. Парк ЦДКА со своей более чем интеллигентной и чопорной публикой.

Здесь впервые живьем довелось увидеть теннис, играли питерец Эдуард Негребецкий и Борис Новиков; а вот Николая Озерова я на корте проморгал, зато лицезрел потом в мхатовской «Синей птице» и в спартаковском одеянии на футбольном поле. Николай Николаевич регулярно играл за свой клуб в чемпионате Москвы.

Об этих соревнованиях разговор особый, всем массовкам массовка. Пожилые люди их хорошо помнят, а вот молодежи, увы, они вряд ли известны. По воскресеньям едва ли не вся столица разъезжалась по стадионам болеть за «своих». В столь объемном зрелище, кроме спортобществ и клубов, были задействованы так называемые низовые коллективы – физкультурно-спортивные организации многих крупных предприятий. Моя юная компания больше всего переживала за завод «Красный пролетарий», что на Мытной улице, – на нем слесарил отец Вальки Климова из соседнего дома. Начиналось все ранним утром встречами мальчиков, юношей… Очередь до первых команд доходила где-то к концу светового дня. Но даже сумерки не смогли бы накрыть мощную фигуру Озерова. Он был напорист, в меру быстр, отвечая классическому представлению о «девятке». И, как полагается центральному нападающему, много забивал.

Спустя годы мне посчастливилось близко узнать этого замечательного и талантливого во всех отношениях человека. Когда, будучи начинающим спортивным репортером, учился уму-разуму в спортивной редакции Всесоюзного радио. Вместе с Озеровым за первую спартаковскую команду нередко играли братья Борис и Евгений Майоровы, Вячеслав Старшинов, в дальнейшем знаменитое трио рыцарей шайбы. Кстати, все они, включая Николая Николаевича, были мастаками и другого хоккея, «нашенского», или иначе – русского. Эпопея чемпионата Москвы по хоккею с мячом в точности повторяла летний футбольный бум. Круговерть спорта в природе, которой нам сейчас порой так недостает.

От клюшек, однако, снова возвращаюсь к ракеткам. В широкой массе теннис тогда недолюбливали, считали буржуазным пережитком, но хорошо, что хотя бы не замалчивали. А вот о бильярде говорили полушепотом. В катании шаров по зеленому сукну виделось нечто непристойное, запретное, как танцевать – не поверите! – фокстрот и даже танго. У Валерки Фоменко, моего одноклассника, бильярд был, но никто, кроме нас, знать не знал об этом, и мы неплохо набили руку и отточили глазомер, если в тире в проезде Серова быстренько справились с разрядными нормативами в стрельбе из «мелкашки». Конечно, до Григория Новака нам было как до неба. Вот играл человек! Первый советский чемпион мира (еще 1946 года), штангист неимоверной силы, как авторитетно утверждал мэтр тяжелой атлетики Аркадий Никитич Воробьев, ходил в завсегдатаях ЦДРИ. С Валеркой, другими ребятами мы иногда наведывались в Дом работников искусств, благо от дома до Пушечной рукой подать, и, протиснувшись поближе к столу, наблюдали, как изящно Новак вколачивал костяные кругляши в лузу. Не ведаю, на что они там играли – на интерес или втихаря ставили пару рублей на кон, только нередко мы становились свидетелями такой картины: шумная компания вываливалась из ЦДРИ и направлялась в «Савой», «Метрополь» или «Иртыш».

А марьинорощинский «Буревестник» (здесь начинал будущий капитан сборной СССР по футболу Игорь Нетто, прибегал со Сретенки, со своего Даева переулка), Патриаршие пруды, Воробьевы горы, а еще МВО в Лефортово и Сокольники с Ширяевкой… И, конечно, Петровка, 26, динамовский каток, где царила будущая мировая прима коньков Инга Артамонова. Комсомолка, красавица, спортсменка – наверняка восхитился бы герой Владимира Этуша. Как несправедливо, что жизнь ее так трагически оборвалась. За Ингой всегда увивался шлейф поклонников, которых она с высоты своей стати одаривала снисходительной улыбкой.

Славка Радованский из параллельного класса жил на Большом Комсомольском в одном доме с директором сего популярного, но малой пропускной способности сооружения (кажется, его фамилия была Котиков). Предпочтение отдавалось имевшим соответствующие ксивы, означавшие принадлежность к особому ведомству сине-фуражковых. Но иногда и нам по начальственному велению открывали дверь, как своим. А так, по большей части, мы наблюдали за происходящим сквозь щели в заборе, ожидая, пока отвернется сторож, чтобы перемахнуть через него. Кое-какой опыт на сей счет имелся – высоченная ограда Центрального динамовского стадиона в Петровском парке. В кармане пусто, как в кассах с билетами, а жуть как хочется на матч ЦДКА или «Спартака» с «Динамо». Народу тьма. Конная милиция у подходов к Южной и Западной трибунам. Попробуем? Давай! Лишь бы, перелезая, не застрять меж острых наконечников (черт с ними, с изодранными штанами), тогда точно поймают. Ох, как выручал свисавший с дворового дерева толстенный канат, который удалось достать на какой-то толкучке. В школу идешь или из школы – ухватишься и вверх. Кто быстрее? Лазали по-всякому – с помощью ног, а то и без оных, на одних руках. Не Тарзан с Читой, но все-таки…

Попрошу у читателей разрешения еще раз отвлечься на тему упомянутых чуть выше квитков. Достать их было действительно невероятно сложно, особенно на матч открытия сезона между чемпионом и обладателем Кубка, приходившийся, по сложившейся традиции, на 2 мая. Их остатки, что не разошлись по своим, запускали в продажу 30 апреля. И, если уместно подобное сравнение, атака на кассы напоминала штурм неприступной крепости с участием не одной тысячи жаждущих. Лишь немногим счастливцам из километровой очереди (опять так и подмывает сравнить с «мучной») удавалось водрузить флаг победы над заветным окошечком. Моя бедная мама – светлая ей память – была в их числе после почти полусуточного (с ночи) стояния: чего не сделаешь ради любимого сыночка. Спасибо, мама, благодаря тебе в те послевоенные годы я столько раз на второй день майских праздников лицезрел славную команду ЦДКА. А звук гонга, извещавшего о пяти минутах до конца матча, до сих пор стоит в ушах.

Однако с некоторых пор, а точнее, когда за стеной нашей комнатенки поселился замечательный сосед, проблема исчезла. Высокий статный дядя Моня – так звали новосела – нарисовался в коммуналке внезапно, сразу затмив своим колоритом балеруна Василия Ивановича из театра Станиславского и Немировича-Данченко и музыканта Петю, хотя тот играл на своем тромбоне на всех парадах на Красной площади. Кто и что этот Моня, никто не интересовался – лишняя информация в ту пору была ни к чему. Вроде фронтовик. Тетя Мура, красивая дородная женщина, мамина подружка, представила его своим мужем, и все молча согласились: муж так муж.

Так вот, дядя Моня был привязан к футболу, как собака к своим хозяевам. Мы, мальчишки, учуяли это сразу, после подаренных нам двух новехоньких кожаных мячей с аккуратной шнуровкой и упрятанным ниппелем. «Играйте, только по окнам не лупите, если разобьете, то уши надеру и обрезание мигом сделаю», – сурово насупил брови мой новый сосед, растворяясь в подворотне. Насчет ушей было понятно, а вот с обрезанием не очень. Кто-то шепотом заметил, что это какая-то еврейская традиция, и тут же снарядили Юрку Фасса за разъяснением в синагогу, благо она была рядом.

Вокруг весельчака и остряка Мони увивалась большая компания, она ходила едва ли не на каждый матч, а уж на основные, как «Динамо» с ЦДКА или со «Спартаком», обязательно. Встречались, как правило, на площадке у выхода к Северной трибуне, туда же подгребал и я, и в этой невероятной толчее начиналась ловля спекулянтов. Впрочем, они быстро находились сами, предвкушая солидный навар от барских щедрот. Билет с рук на «Север» (главную трибуну) шел за двести пятьдесят-триста рублей вместо пятнадцати. Дороговато, но компания иных мест, как только по соседству с, как бы сейчас сказали, ВИП-ложей, не признавала, считая все остальное ниже своего достоинства. Мне же покупался скромный билет на «Восток» – по полтиннику целковых при пятерочном номинале, но зато поближе к двум окошкам, в которых вручную переворачивался счет. И я гордо отправлялся туда с деньгами на мороженое, газировку, обратную дорогу и строго проинструктированный не ввязываться в драки и не пытаться после матча быстрее нырнуть в метро, проползая под крупом лошади.

Конечно, у компании хватило бы денег и меня усадить на «Севере», но дядя Моня предусмотрительно старался отселить от себя подальше всех лишних, и только потом я догадался, почему. Шерше ля фам. Ищите женщину. Тетя Мура долго мирилась с частыми отлучками мужа на футбол, затягивавшимися до глубокой ночи, пока в один прекрасный день ее осенило, что здесь что-то не так. И началась «охота на ведьм». Как сейчас стоит перед глазами эта картина. Разгар матча. Бушующие трибуны. И вдруг со своего «Востока» вижу, как из входного проема под Северной трибуной пулей вылетает тетя Мура и разъяренной волчицей мечется вдоль рядов. Глаза испускают шаровые молнии, и они насквозь пронзают каждого, кто жмется к правительственному отсеку. За ней медленно семенит моя дорогая мама (невероятно, как они проникли, билеты даже у спекулянтов иссякли). Дядя Моня видит их обеих и, не успев ретироваться, вдруг, словно на амбразуру, бросается на какую-то особу с золотистыми кудряшками, загораживая ее своим телом. Но поздно… Глазастая тетя Мура уже все усекла. Крик, гам. Хорошо, если в этот момент забивается гол. Тогда Мурины эмоции растворяются в общем шуме. Потом «разборки» затягиваются до утра. Уснуть невозможно, зато весело, и я, честно говоря, с нетерпением жду следующей игры…

На Ленинские горы изредка, но выбирались. Уж больно неудобно и муторно было ехать туда – как в Черкизово на «Сталинец» (теперь на его месте красавец стадион «Локомотив»). Зато однажды мигом позабыли про все неудобства, когда у подножия всем известного трамплина набрели на футбольную площадку и увидели кумиров, ради которых только недавно так рисковали, штурмуя ограду Петровского парка. Бобров, Николаев, Гринин, Демин… А вот и сам Григорий Федотов о чем-то беседует с тренером Борисом Аркадьевым. Одно дело смотреть за их игрой с трибуны, как 2 мая, а совсем другое впервые, разинув рот от восхищения, наблюдать так близко за тренировкой знаменитой «команды лейтенантов», одно жалко – не додумались попросить автографы, да и не принято тогда это было. В моем журналистском блокноте они появились позже. Мог ли я, шестиклассник 312-й школы, предположить, что спустя много лет судьба и работа сведут меня со многими из них?

В принципе же Ленинские горы больше считались приютом для «зимников». На санях и лыжах собственного изготовления (фабричные были в таком же дефиците, как коньки) скатывались до самого берега. Одно неловкое движение – и окажешься в воде, проломив хрупкий речной лед. Здесь начинали Александр Филатов, Евгения Сидорова, обладательница олимпийской бронзы чеканки Игр в Кортина д’Ампеццо 1956 года, Виктор Тальянов, Талий Монастырев. Где-то среди них, лихо объезжая склоны, отважничал парнишка по имени Костя из соседней деревеньки Гладышево. От специалистов не раз доводилось слышать, что он мог бы быть отличным слаломистом или гонщиком, но спорту предпочел иной путь – служение Богу, и стал… митрополитом Питиримом, одним из главных духовных сановников Русской православной церкви. Любопытно, пройдут годы, и Питирим, приглашенный Свеном Юханссоном-Тумбой, великим шведом-хоккеистом, вместе с Александром Рагулиным, Пеле, Майком Тайсоном откроет и благословит первый в Москве гольф-клуб. Для Питирима это означало еще и возвращение в родные пенаты: ведь построили гольф-поле как раз на месте его родного Гладышева, от которого на горке осталась лишь симпатичная церквушка.

Упомянул Тайсона и вспомнил, что, в отличие от Пеле, который сразу вписался в компанию, Майк поначалу держался особняком, попивал томатный сок, реже пивко, был молчалив, спокоен, никакой агрессии и оживлялся, лишь завидев очередную симпатичную особу. Но потом оттаял, даже улыбался, сымитировал несколько раз бой с «тенью» и пару своих коронных ударов, избрав «лапой» широченную ладонь Рагулина. Александр потом долго потирал ее – видимо, легкое прикосновение оказалось не столь уж легким…

И, тем не менее, чувствовалось, что гольф, все эти замысловатые клюшки – не его. Заметно же повеселел Майк, когда лизнул тарелку с лакомым для себя блюдом – боксом – в детской школе, куда затащил его Владимир Кудряшов, талантливый специалист и неутомимый организатор. Коллеги Владимира Михайловича незадолго перед этим отыскали где-то на задворках Варшавки способнейшего четырнадцатилетнего паренька, и, естественно, как было не воспользоваться присутствием Тайсона и не показать ему мальчишку (огорчительно, но куда-то запропастился блокнот с его фамилией). Большой чемпион был в восторге и под занавес своего двухчасового урока пригласил его в свой тренировочный лагерь под Нью-Йорком, взяв все расходы на себя. Но что-то забуксовало в тогдашней нашей бюрократической машине, не доехал, возможно, потенциально реальный соперник Тайсона до Америки…

Так уж случилось, что, кроме Майка, мне повезло пообщаться еще с Мохаммедом Али, и это тоже московская история. Он пожаловал к нам в канун Олимпиады-80 и на ринге в ЦСКА провел показательный поединок против трех наших знаменитостей – Евгения Горсткова, Петра Заева и Игоря Высоцкого, по раунду на каждого. Милиции вокруг Мохаммеда скопилось столько, сколько, наверное, Леонида Ильича Брежнева не охраняло. Все-таки удалось изловчиться, поближе подобраться к боксеру и выцарапать из него несколько слов. Через двадцать с лишним лет в олимпийском Сиднее я надумал повторить попытку, однако еще и рта не раскрыл, как мигом почувствовал на запястьях обеих рук защелкнутые наручники. Пара дюжих полицейских разомкнула кольцо, лишь разглядев висящую на шее официальную аккредитацию. От греха подальше поспешил поскорее ретироваться, да и вряд ли что-то можно было выжать из Али после всего случившегося с ним за это время.

Но это уже иная эпоха, а нам пора вернуться на Маросейку послевоенного времени, своего рода альма-матер для нас. В первую очередь вспоминаю нашего участкового добряка-толстяка Барановского. Майор-фронтовик, ух и чехвостил он нас за битые окна, прочие шалости и провинности. Что-что, а дорогу в 46-е отделение (оно тогда находилось во дворе дома, где сейчас посольство Белоруссии) мы знали назубок… Но как без этого? Целый день, как я уже писал, футбол (зимой – хоккей с утяжеленной консервной банкой вместо шайбы и клюшками-самоделками), а еще – салочки, «слон», штандер, чеканочка, прыжки сквозь двойную веревку, другие игры, пополнявшие упомянутый в начале список. О таких забавах сегодня мало кто слышал. Между тем незаорганизованные, стихийные по своей сущности, какой же соревновательный дух они несли, сколько ценных качеств воспитывали! Подтягивали «физику», подправляли волю, если слаба была. Краснеть за свою немощь, неуклюжесть никому не хотелось. Стыдоба! Как било по мальчишечьему самолюбию это жестокое язвительно-саркастическое – «жиртрест». Юрку Фасса, моего дружка, так того просто заклевали, пока он не скинул лишние килограммы и не утер всем нос на турнике. А Андрюшке Гаврилову, долговязому, с длиннющими руками с Телеграфного переулка, как доставалось. Никак не получалось у него «держать угол». В результате он так накачал пресс, что его вместо стула можно было использовать. Позже за Андрюху «заступился» младший брат Валерий; начиная с детских, соревнования одно за другим выигрывал, пока не добрался до звания чемпиона Европы по прыжкам в высоту и олимпийского пьедестала…

Кстати, о носах, побитых и искривленных. За обиды квитались в «стыкаловках» – долой с родительских глаз, портфели в сторону, а далее нечто среднее между драчкой и боксом. Все по-честному, исключительно один на один, до первой крови, лежачего не трогать. Словом, не дай Бог нарушить кодекс, неизвестно кем и когда установленный. И никто не хныкал. Наоборот, уступившего подхлестывало стремление поскорее дать сдачи, взять реванш. Бывало, конечно, что в пылу и азарте соперники выходили за рамки обусловленных правил, принимаясь откровенно дубасить друг друга. Тогда старшие разнимали драчунов, присуждая ничью. Вечные соперники на ринге, теперь степенные господа-чемпионы Борис Лагутин и Виктор Агеев, по их словам, выросли как раз на таком школьно-заулочном боксе, прежде чем добрались до спортивных залов и высоких пьедесталов. И Юрий Громов, искуснейший мастер-ювелир, и отважный поэт-дипкурьер Борис Курочкин – тоже из того чемпионского племени. Как звучит одна емкая строчка из его стихотворения: «Желающий побед не опускает рук».

Кто уж точно не опускал их, так это Леонид Сенькин. Мы, маросейская ребятня, тоже можем считать его своим, потому как вытянутая в длиннющую струну «улица родная, Маросейская улица моя», продолженная Покровкой, перебравшись через Садовое кольцо, упиралась в Разгуляй. Туда тоже не раз заносило нас босоногое детство, и однажды, возвращаясь со старенького уютного стадиончика на Ново-Рязанской, всей честной компанией мы набрели на крохотный зальчик в Малом Гавриковом переулке. Спустя много лет, разговорив немногословного Леонида Ивановича, я узнал, что именно там он часами дубасил «грушу», оттачивая удар, про который один очень известный американский промоутер Алекс Вальдес с восхищением сказал: «Да у него в каждой перчатке по нокауту!»

Это случилось, кажется, после турнира в Англии, где наш 85-килограммовый земляк со всей мощью обрушил свою увесистую «колотушку» на надвигавшуюся на него двухметровую британскую гору массой в 130 килограммов. Сенькин своими кулачищами точил ее, словно вода камень, пока тот не шлепнулся на пол с таким грохотом, что страшно стало. Заокеанский спец, дождавшись выпорхнувшего из-под канатов Леню, похлопал его по плечу, пощупал бицепсы и азартно воскликнул: «Да ты, парень, с такой правой кого хочешь уложишь! Давай к нам на профессиональный ринг, миллионы будешь зарабатывать!»

Ассоциации, тем более разнесенные по времени, – материя хрупкая. На юбилее Леонида Ивановича вдруг всплыл в памяти Булат Окуджава. Полная любви и трагизма песня про Леньку Королева, без которого поэт не представлял себе ту Москву. А ведь и без Леньки Сенькина (созвучия ради позволил себе сию фамильярность, так что уж извините) ее тоже трудно представить. И ничего, что один, судя по всему, с Арбата, а другой уж точно вырос на Басманной. Во дворах обоих каждый вечер играла радиола, и пары танцевали, поднимая пыль. Только Сенькину было недосуг. Именно в те часы, когда звучала музыка и сверстники в вихре вальса кружили своих будущих невест, он спешил на очередную тренировку в тот самый зальчик. Пройдет несколько лет, и ребята до того зауважают его, что, как и Леньке Королеву, присвоят званье Короля. Короля ринга. Еще неизвестно, чья бы взяла, встреться Сенькин на ринге с Мохаммедом Али или – поближе к нашему времени – с тем же Тайсоном или Холифилдом…

Не хочу чересчур романтизировать свой «пятачок детства» в окружении каменных стен, перебарщивать с его обожествлением – худого в то смутное время случалось предостаточно, оно и по сию пору дает знать о себе слабо заживающими рубцами на сердце, наверное, каждой семьи. Война еще долго дышала перегаром горючей смеси из слез от похоронок, ночного страха, запаха «малины», которой капитан Жеглов уж точно был сыт по горло. Однако сейчас, когда подвижкой в поисках национальной идеи справедливо считаем общенародное боление за «своих» на Олимпиадах, я невольно, обращаясь в прошлое, укрепляюсь в мысли, что этой идеей долгое время был именно двор. Ведь одним общим двором выглядела вся страна. Посмотрите великолепный спектакль Марка Розовского в Театре у Никитских ворот, послушайте эти песни и мелодии наших коммуналок – и вы, думаю, согласитесь с таким посылом.

Не берусь сейчас судить – хорошо это или плохо, но так сложилось. Здесь, по большей части, формировалась личность, в том числе и физически. И от этого никуда не денешься, никуда не упрячешь те лихие времена, когда Большой Спасоглинищевский, да вся округа до Яузского бульвара, все холмы, зигзаги и пороги-перекаты Старосадского, Малого Ивановского, Подколокольного и других переулков – долгие годы настоящее проклятие для начинающих автомобилистов, где над ними, принимая экзамен на вождение, от души поизмывались гаишники, – были задействованы зимой под коньковые развлечения.

Неразумно во всем следовать примерам минувших лет, да это и нереально. Речь о другом. Как бы скорее избавиться от понимания цивилизации по-российски, когда гаражами, стоянками, прочими атрибутами нас отлучили от начальной ячейки здоровья, самого доступного и малозатратного спорта – улично-переулочного, самодеятельного, семейного. Он так и просится во дворы, скверы, парки, бульвары. Я даже представил себе такую картинку: бульвар, скажем, Гоголевский, или Тверской, или мой родной с детства Чистопрудный, юноша, нежно обняв за плечи подружку, пытается объясниться ей в любви. Та игриво кивает на перекладину:

– Раз пятнадцать подтянешься или с десяток раз двухпудовку поднимешь – пойду за тебя.

Перечитал написанное, каюсь – фантазия какая-то злая: не грозит ли иным девчонкам всю жизнь так и проходить в невестах…

Ради справедливости бросим камень и в свой собственный огород. Он, этот огород, спасает лишь в пору дач и грядок, когда лопата, грабли, топор не дают окончательно обмякнуть телу после зимней спячки с любимым чтивом – программой телевидения и прогнозом погоды. Крепкой занозой во многих из нас сидит и природная лень, и обыкновенная инертность. Все ждем, кто бы нас расшевелил, растормошил. Где вы, сегодняшние мои балагуры и заводилы? Эх, сбросить бы годы и сыграть снова в «отмерного», штандер или «слона». И немного же надо: всего-навсего вытравить из себя пессимизм и зарядиться оптимизмом.

…Перед Новым годом оказался в бельгийском Антверпене. Древние узкие улочки, где памятник на памятнике, вывели на ратушную площадь. Каток! Как он втиснулся сюда? Еще больше я удивился, когда услышал, что его каждую зиму заливают. Отчего же мы «Люкс», примету старой доброй Москвы, неотъемлемую частичку столичной истории, не можем возродить? Не удержался, за сущие пустяки взял напрокат новехенькие ботинки с коньками и закружил вместе со всеми. Вернулся в Москву – и под Рождество на Красную площадь.

Уже на своих коньках, и простор вокруг, и Храм Василия Блаженного, Кремль. Дышится совсем иначе, даже пронизывающий ветер с реки не страшен. Родное ведь все, и моя Маросейка рядом, правда, теперь уже не в пятнадцати, а в двадцати минутах хода. Сделайте скидку на возраст.

Велогонка в лучах радиации

Сколько бы лет ни прошло после чернобыльской трагедии, она, наверное, еще очень долго не исчезнет из памяти людской, а возможно, останется в ней навсегда. Эти заметки попробуют вернуть к некоторым событиям той трагической весны 1986 года.

Я вновь уселся за тот же стол под номером 01611613031, где написана вступительная глава к этой книге. Ругаю почем зря любимую жену: какого черта мы торчим в этом душном номере, вон соседи плюнули на все, на эту санаторную похлебку и местное курортное лечение и сейчас наслаждаются прекрасной, говорят, кухней в шикарном ресторане «Украина», веселятся, радуются жизни. А мы, развалившись на кроватях, ждем никому не нужных процедур, будто они избавят меня от заработанного в детстве и так и не вылеченного гайморита, из-за которого пришлось бросить спорт, а Ольгу от болей в позвоночнике – мало ей волейбольных травм, так еще этот перелом, случившийся в ее родной Одессе по дороге на пляж. Мы по Большой Арнаутской ехали в полупустом троллейбусе на Ланжерон, сидеть не хотелось, стояли у задней двери, безмятежно болтали ни о чем, и вдруг какая-то девица вырулила из подворотни на своем «мерсе» прямо перед носом троллейбуса. Водитель резко затормозил, и мы по инерции пролетели по проходу через весь вагон. Я еще добавил, придавил, завалившись на Ольгу сверху. Я отделался ушибами, а она, бедная, на полгода выбыла из строя. Даже сейчас страшно вспоминать эту эпопею, это мучительное возвращение на поезде в Москву (самолетом не разрешили, только лежа на твердой доске), как заносили в купе, как потом с Киевского вокзала перегружали на носилки и перекочевали в Боткинскую больницу.

И вдруг меня осеняет: я же в реабилитационном центре «Медики – Чернобылю» и, возможно, могу считать, что имею некое отдаленное отношение к тому, что случилось 26 апреля 1986 года. Именно отдаленное, километров примерно на 120–150, в общем, на столько, сколько от Киева до Чернобыля. В тот год маршрут весьма известной и популярной велогонки мира (некий социалистический аналог буржуазной «Тур де Франс», сие разделение – жертва коммунистической идеологии), связывающий в разной последовательности столицы ГДР, Польши, Чехии, было вторично решено расширить этапами по нашенским родным дорогам, для чего избрали столицу Украины. Она, в ожидании большого спортивного праздника, готовилась тщательно; именно здесь 6 мая предполагался старт-пролог, затем еще несколько этапов, после чего самолетами гонщиков, судей, всю обслугу вместе со всей объемной поклажей должны были на три недели вернуть в привычное восточноевропейское шоссейное русло и запустить по кольцу Варшава – Берлин – Прага.

Первый опыт подключения к газетам коммунистического толка «Руде право», «Трибуна люду» и «Нойес Дойчланд», главным инициаторам этого веломарафона, нашей «Правды» в качестве соорганизатора датирован годом раньше. Устроители долго и отчаянно сопротивлялись подобному повороту событий, ссылаясь на технические сложности и уровень наших трасс («у вас не трассы, а скорее колючие направления, на один этап угробим шин, как на целый марафон, враз обанкротимся»), но, в конце концов, вынуждены были уступить: ведь гонка-1985 посвящалась 40-летию Победы во Второй мировой войне, и обойти страну, Советский Союз, который ценой огромных потерь внес решающий вклад в разгром фашизма, было просто невозможно.

Сей бесспорный аргумент подкреплялся множеством ярких финишей в разные годы «татарской стрелы» Гайнана Сайдхужина и Александра Аверина, Джамалудина Абдужапарова и Ааво Пиккууса… Сколько тысяч победных километров осталось под колесами их велосипедов! Все, казалось бы, должно надоесть. Но, видимо, не так-то просто утолить живущую внутри жажду борьбы и скорости. Не призы и медали, а желание еще раз испытать себя заставляет, склонившись низко к рулю, снова и снова мчаться в неизведанное, откликаясь на зов романтики трудных дорог. Только романтика эта у гонщиков своя, замешанная на твердом характере и тяжелом труде. Недаром Эрнест Хемингуэй так восхищался этими людьми в седле, чей девиз в словах песни: «Не бойся пота, напор удвой, крути, работай – и финиш твой!» Вот она их романтика.

…Трасса уходила за облака, висела над пропастью на высоте трех-четырех километров. Двенадцатичасовая разница во времени, термометр в тени показывал плюс сорок пять. Дикторский голос не умолкал: «Мы проверим, чего на самом деле стоят эти русские». Денвер, 4 июля, День независимости США. Наша команда впервые приехала в гости к американцам на их известную гонку «Курс интернейшнл байсикл клэссик».

Психологическая атака началась еще за два дня до старта. «Мы не дадим русским победить. Вся Америка будет сражаться против них. Наши профессионалы загонят их в клетку, как медведей в московском зоопарке, и не выпустят оттуда, пока все не кончится», – исхищрялась «Дейли Камера», главный местный печатный рупор.

– Тренеры внушали нам не обращать внимания на эту травлю, – вспоминал позже лидер нашей велодружины Сергей Сухорученков. – Говорили: на наш хоккей за океаном снисходительно смотрели, а как столкнулись, вся спесь спала. Ну и вы оскальте зубы. Трасса покажет.

Гонки на шоссе – космические скорости и риск получить травму, сгусток нервов и тактических замыслов. Они не приемлют слабых духом и воздают должное только бесстрашным, волевым, настоящим рыцарям без страха и упрека.

– Нам было с кого брать пример, – продолжал Сухорученков. – Александр Гусятников, который как капитан команды не раз приводил нашу сборную к победе на гонках Мира, однажды почти семьдесят километров проехал в шоковом состоянии после солнечного удара, дрался за каждый метр дистанции, но не сошел. Это было в Болгарии, а год спустя Анатолий Старков оказался в подобной ситуации в Марокко, однако продолжал бороться, не мог подвести товарищей.

Я внимательно слушал Сергея, и одна мысль занозой засела в голове: случайно или нет он связал примерами в тандем именно этих двух блестящих мастеров колеса? Знал, но откуда, он ведь был мальчишкой, когда все это произошло в подмосковном Куркино-Машкино, тогда основной тренировочной и соревновательной трассе для велосипедистов? Что они сотворили вдвоем в той групповой гонке чемпионата страны! Чудо! Отыграли четыре (!) круга отставания от лидеров, а на финишной прямой Старков, прикрыв собою Гусятникова от соперников, выкатил его к золотой медали.

Ну а в Денвере что было дальше? Ничего особенного, кроме того самого финиша, о котором строка из песни. «Русские испортили нам национальный праздник, но как красиво они это сделали, – писала на следующий день та же газета. – Все иллюзии исчезли уже на середине гонки, когда не мы их, а они нас загнали в клетку к обезьянам. Мы там застряли, прыгая с ветки на ветку, а они, наоборот, вырвались оттуда с ощущением полной свободы. А этот светловолосый парень вообще творил чудеса. Король гор, он там чувствует себя словно на свидании при луне с любимой девушкой».

Очень образно, не так ли, светловолосый мистер Сухо, как для краткости произносили фамилию Сухорученкова американцы, а у нас к нему приклеилась кличка «Сухарь»? Любимая девушка появится позже, а следом и дочь Ольга. От папы, олимпийского чемпиона-80, она примет олимпийскую бронзовую эстафету Игр-2012 в Лондоне. Эх, родиться бы Сергею на десяток лет позже. Ему ведь с тремя «Золотыми пальмовыми ветками», приза – лучшему велосипедисту мира, после неоднократных побед в авторитетнейшем «Тур де Авенир» предлагали сумасшедшие контракты. Команды фирм «Пежо», «Пуш», «Рено», «Сем», собиравшие под свое крыло асов велоруля, буквально «передрались» из-за Сухо, но наше тогдашнее партийное и советское мировоззрение железным занавесом закрывало вход в мир профессионального спорта. Хорошо еще, что была гонка Мира, на долгие годы, начиная с середины пятидесятых, она стала вообще победной вотчиной великолепных отечественных мастеров колеса.

Но какое мое участие в гонке 1986 года, вошедшей в историю мирового велоспорта в трагическом ракурсе? Одновременно и опосредованное, и прямое. Рассказываю об этом не только как свидетель, обыкновенный очевидец, а как находившийся тогда в гуще событий.

Ранним утром, едва пересек порог своего кабинета в союзном Госкомспорте, как заглянул Рудольф Федорович Незвецкий, возглавлявший Управление пропаганды.

– Михаил, нас с тобой направляют на велогонку по линии, так сказать, ее информационно-пропагандистского обеспечения. Выезжаем 2 мая, так что никаких дач в праздники, – предупредил Незвецкий. – Билеты на поезд заказаны.

До боли знакомый мне Киевский вокзал. Сколько раз встречал здесь и провожал своих родственников – то в Киев, то в Одессу или Хмельницкий. И сам не раз мотался отсюда по командировкам. Последняя – это вообще сказка, такое может только присниться.

…Конец декабря. В Управлении футбола (идти недолго, мы на одном этаже) мне выдают под расписку Кубок за чемпионство в первенстве страны и комплект золотых медалей. Я должен сопровождать своего шефа, зампреда Госкомспорта Вячеслава Гаврилина, который едет вручать все эти награды киевским динамовцам на торжественном предновогоднем мероприятии.

– Что за цацки ты приволок, мало г…на в доме, – возмущается жена.

– А ты погляди! Ты такого никогда не видела и, наверное, не увидишь! – Я протягиваю ей хрустальный приз и медаль. Ольга медленно читает выгравированное: «Чемпиону СССР по футболу…» и вскидывает на меня свои большие глаза, в которых застыло удивление.

– Вот это да! Ты куда с ними собрался?

– С Гаврилиным в Киев. Поезд в двадцать один с минутами.

Жена тщательно пакует призы в коробку из-под кассет, достает из холодильника что-то в дорогу. На вокзал качу в метро со страхом, оглядываюсь по сторонам, – не дай Бог кто-нибудь пронюхает, что у меня в сумке, которую крепко сжимаю в руке.

Успокаиваюсь, лишь когда добираюсь до нашего мягкого вагона. ВячМех уже на месте. Запираемся и достаем из сумок содержимое, заботливо приготовленное женами. В общем, у нас с собой было… Все, начальник и подчиненный будут завтра, а сейчас мы обычные пассажиры, два мужика, оказавшиеся волею билетов в одном купе. В соседнем возвращается из Москвы в Киев Людмила Турищева, блестящая гимнастка, абсолютная чемпионка Европы, мира и Олимпийских игр.

– Неудобно, давай пригласим Людмилу присоединиться к нам, веселее будет, – предложил Вячеслав Михайлович, но Турищева отказывается, сославшись на усталость.

Турищева ныне в ином качестве, нежели прима гимнастики, теперь Людмила Ивановна, после завершения спортивной карьеры, ее гранд-дама, состоит в техкоме Международной федерации, представляя там нашу страну. Накануне Гаврилин обсуждал с ней какие-то вопросы, связанные с ФИЖ. Столкнувшись с ней на Олимпийских играх в Афинах, мы с удовольствием возвратились в годы ее спортивного расцвета. Тогда вместе с Турищевой почти одновременно появилась целая россыпь звезд: Лариса Петрик, Любовь Бурда, Тамара Лазакович, в Гродно у Ренальда Кныша подрастала Ольга Корбут. Восхождение началось с Петрик, это она набралась смелости сместить с пьедестала, казалось бы, непобедимую Ларису Семеновну Латынину. Все произошло на чемпионате страны на берегу Дона, в Ростове. А немногим раньше на берегу Днепра, в Киеве, на моих глазах разыгралась драма.

Да, извините, такое уж совпадение. Именно Киев. Летняя всеармейская спартакиада, для меня первая после зачисления в штат «Красной звезды». Нас целая бригада, распределяемся по видам, мне достается гимнастика. Спешу на мандатную комиссию. За столом солидные мужи во главе с генералом Филипповым, руководителем Спорткомитета Министерства обороны.

– Никак не можем мы допустить вашу девочку, не имеем права, возрастом не вышла, – объясняет генерал представителям белорусской делегации.

По всему чувствуется, боевому танкисту, чья дивизия в годы войны участвовала в освобождении Белоруссии, трудно дается это объяснение. Филиппов встает из-за стола, обнимает за плечи тонюсенькую девчушку с белыми бантиками в косичках, прижимает к себе, ласково гладит по голове.

– Молодец, внучка. Хвалю за смелость. Тебе сколько лет? Тринадцать? Понимаешь, у нас взрослые соревнования, а не детский турнир. Потерпи пару годков, сколько еще таких спартакиад у тебя будет.

– Ну, пожалуйста, дяденька, – умоляюще, переминаясь с ноги на ногу, смотрит она на комиссию. Короткая челка нависает на лоб, глаза полны слез, вот-вот бурным дождевым потоком польются на пол.

У кого угодно дрогнет сердце. «Дедушка» Филиппов не выдерживает, сдается: на усмотрение главного судьи.

– Владимир Иванович, как, допустим? – поворачивается к судье международной категории и своему полному тезке Владимиру Ивановичу Силину.

– Так и быть, возьму грех на душу, – не может сдержать улыбки Силин, хотя потом признался: в той самой душе все клокотало – велика ответственность, а вдруг что-то случится с этой настойчивой и отчаянной малышкой. Она сразу как-то воспрянула духом, в глазах слез как не бывало, теперь в них сверкают две молнии счастья.

А случилось то, что девчушка по имени Ольга Корбут мало того, что обыграла всех в одну калитку, так еще накрутила такого, особенно на узкой полоске бревна и брусьях, что все спецы только охали и ахали, хватались за голову, наблюдая за ней. Ничего подобного никто прежде не видел. Спустя три года этими упражнениями Корбут в олимпийском Мюнхене влюбит в себя весь мир…

На перроне Гаврилина встречает все руководство республиканского Спорткомитета, вместе с ним и Николай Фоминых, украинский коллега Вячеслава Колоскова, которому я – теперь уже под расписку – сдаю ценный груз. Не знаю, куда увезли моего шефа, а я свободен до официальной церемонии во Дворце спорта, после которой празднование перенеслось в надутый над стадионом имени Хрущева шатер. Сколько же тогда я услышал мелодичных украинских песен, особенно замечательно, душевно их распевал Леонид Кравчук. По-моему, он тогда отвечал за пропаганду в ЦК КПУ, и спорт был под его крылом.

Мы собирались укатить обратно в тот же вечер, но куда там, обиделся Лобановский. На следующий день Валерий Васильевич принимал нас в своем штабном роскошном номере в гостинице «Лебедь» на площади Победы. Дальнейшее описание приема опускаю, скажу лишь, что приятно было увидеть в числе гостей Сашу Горбунова, известного футбольного обозревателя ТАСС. Оказалось, они давние и большие друзья с великим нашим футбольным тренером…

Итак, мы с Незвецким отправились выполнять боевое задание 2 мая. Обычно переполненный, фирменный скорый поезд номер 1, на который достать билет было подвигом, в основном по брони в специальных кассах, укатил из Москвы полупустым. В вагонах повисла гнетущая тишина, редкие пассажиры полушепотом излагали друг другу свои догадки, но взаимная подпитка была скорее на уровне слухов. Толком никто ничего не знал. Мы с Рудольфом Федоровичем мало отличались от них: кое-какой информацией владели, но не больше, просветить на месте нас должен был Виктор Григорьевич Вершинин, блестящий в прошлом велосипедист, из славной когорты первых наших победителей велогонки Мира. Сейчас на нем лежали обязанности одного из главных организаторов.

В Киеве стояла чудесная солнечная весенняя погода, все цвело и благоухало, распустившаяся крона каштанов выглядела, как зажженные белые свечи на елках в новогоднюю ночь. Сколько раз я приезжал сюда, наслаждаясь величием утопающей в густой зелени матери городов русских. Любил в одиночку прошвырнуться по Владимирской, бульвару Шевченко и, конечно, Крещатику, чтобы никто не мешал, не отвлекал разговорами от очаровательных киевлянок. В Москве тоже предостаточно красоток, но здесь с ранним южным загаром на лице и теле, на которое небрежно наброшена прозрачная блузка и короткая юбка, они выглядели особенно привлекательно. А сколько этих очаровашек собиралось на другом берегу Днепра, едва открывался пляжный сезон. Туда перебирались по висячему мосту сзади Владимирской горки. Толпа, пренебрегая законами физики, невольно раскачивала его; временами становилось не по себе, а то и просто страшно. Казалось, амплитуда уже столь велика, что вот-вот вывалишься за боковые поручни и канаты и окажешься там, куда редкая гоголевская птица долетит. Волна тебя подхватит и понесет бурным течением, словно щепку.

В погожие дни чуть ли не весь Киев был там. Шли семьями, компаниями, изрядно нагрузившись, у каждого сумки, авоськи, заполненные доверху харчами. Едой запасались заранее на базарах, тащили с собой все, что сготовили дома: котлетки с чесноком (запах на весь пляж), жаркое, вареники на любой вкус, даже борщ в специальных «трехэтажных» (три кастрюльки) судках, чтобы хватило до заката. И обязательно сальце, как без него, родимого, с тонкой прослойкой жира. Мели, смачно причмокивая, все подряд. Рот не закрывался. Мясо, рыба, картофель в мундире, другие овощи вперемешку с фруктами и ягодами заменяли жвачку, тогда большую редкость, только у спекулянтов можно было достать втридорога, или кто из знакомых спортсменов и танцовщиков из ансамбля Григория Веревки из-за бугра привезет. Однажды напротив меня уселась семейка, и у меня слюнки потекли, когда наблюдал, как дородная тетка-хозяйка необъятных размеров в заношенном сарафане (представляю ее в купальнике) и в соломенной шляпе, съехавшей набок, извлекала вилкой из литровой банки галушки со сметаной и буквально запихивала их в широко раскрытую пасть сначала деткам, а потом одутловатому мужику в синих домашних трусах. Тот, не дождавшись очереди, оглядываясь по сторонам, нет ли милиции, нырял в карман брюк, вытаскивал четвертинку горилки и отпивал глотками, млея от удовольствия.

Столоваться устраивались под кустами, припоздал, пеняй на себя, свободных кустиков нет, как мест в гостиницах. Ушлые, чувствуя, что запаздывают, на метро ехали в Гидропарк или на катерках сразу переправлялись в Матвеевский залив, рукав Днепра, где в то время часто проводились разные гребные соревнования, вплоть до чемпионатов страны. Залив был ровный-ровный, как искусственный канал. Меня тогда поглотила одна компания, которая предпочитала в воскресенье отдыхать на этом месте. Она больше налегала на «жигулевское» с таранькой и еще угощала меня домашней колбаской, чересчур переперченной. Мне все это напоминало родной Серебряный бор с Большой московской регатой. Тоже сидишь на берегу или купаешься и смотришь, как мимо, синхронно взмахивая веслами, несутся линкоры-восьмерки.

А ближе к вечеру вся компания отправлялась на «Жабу» или «Кукушку», две популярные танцевальные площадки в глубине парка, высоко повисшего над Днепром. «Михаил, а ты куда, пошли с нами», – увлекали меня новые друзья. Киев уже сиял весь в огнях, Крещатик напоминал набережную какого-нибудь морского курорта, ну, скажем, ялтинского или в Сочи, на которую высыпали все отдыхающие по путевкам и без оных и снуют туда-обратно. Меня тоже тянуло прогуляться, может, с какой-нибудь симпатичной девушкой познакомлюсь, в холостяках же все еще хожу, но и отрываться от компании, меня приютившей, было неудобно. Если-палки, да тут целая ярмарка невест. Выбор, может, даже побогаче, чем у нас в «Шестиграннике» в Парке культуры имени Горького.

Чудесное время. Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя. Впечатление не могло подпортить даже то посещение Киева на открытие футбольного сезона. Читатель уже знает, что в те годы оно по всей стране проходило 2 мая. С билетами, понятно, большая проблема, но через друзей посчастливилось достать даже два, и мы отправились на стадион имени Хрущева вместе с моим родственником. Местные динамовцы принимали своих московских одноклубников. Погода благодать, под стать празднику: на небе ни облачка, ярко светит солнце. Футболисты стараются радовать красивой игрой. Все бы ничего, если бы не тот злополучный момент во втором тайме. Мяч после удара кого-то из гостей чуть ли не с центра поля угодил в перекладину с такой силой, что удивительно, как она не сломалась. Арбитр ленинградец Белов решил, что, отскочив, он приземлился за линией ворот, и засчитал гол. Как Тофик Бахрамов точно в такой ситуации разглядел с линии гол англичан в ворота сборной Германии. Собственно, он золотым и оказался, преподнеся корону мировых чемпионов братьям Чарльтон и их партнерам. Жаркие дебаты по этому поводу – был/не был гол – стихли лишь спустя почти полвека, когда действия бокового судьи из Баку, подключив для изучения все имеющиеся современные электронные средства, признали правильными. Так под мощными микроскопами исследуют для науки жизнь каких-то одноклеточных.

Что здесь началось! Стадион забурлил. Негодование заполненных до отказа трибун нарастало с силой морского шторма, перекатываясь упругими волнами по рядам. Милиция пыталась утихомирить разбушевавшихся болельщиков, но явно не справлялась, особенно когда события перекинулись за ограду стадиона. На помощь вызвали курсантов военно-морского училища. Их подвезли на грузовиках, но курсанты даже не смогли вылезти из машин. В них полетело орудие пролетариата – булыжники, которые выкорчевывали из покрытия площади перед центральным входом и мостовой Красноармейской улицы. Волнения продолжались до глубокой ночи.

В Москве одно время тоже было несладко, это когда «Спартак» вылетел в первую лигу. Что только ни делал Гришин, тогда главный в городе партиец, чтобы оставить команду, но федерация не отступила, выдержала спортивный принцип. Из Лужников «Спартак» попросили: пожалуйста, чем плох стадион в Черкизове, который когда-то именовался в честь лучшего друга советских спортсменов – «Сталинец». Да совсем не плох, в парке, только матчи с участием красно-белых ждали с тревогой, когда они заканчивались, в городе объявлялись часы повышенной опасности.

– В Лужниках я старался не пропускать ни одного матча «Спартака», а в Черкизово боялся ехать, – рассказывал мне страстный болельщик спартаковцев с «дореволюционным» стажем Михаил Левин. – Бывает, позвонит мой давний товарищ Гешка Логофет: поехали, не бойся. Нет, Гена, спасибо. Представляешь: кричащая, гудящая, беснующаяся толпа сплошной колонной, да еще сцепившись за руки, движется по Большой Черкизовской в сторону «Преображенской» и «Сокольников». Не дай Бог попасть под этот каток!

– А если еще «Спартак» вдруг проиграл…

– Не говори! И так неуправляемая толпа превращается в разъяренного голодного зверя, которого сутками не кормят. Проглотит, как кусок мяса. Вот показывают иногда, как снежной лавиной накрывает людей в горах. Так и здесь. Однажды я попал с женой, больше не хочу. Еле выбрались в какой-то переулок. Часа два пережидали, пока толпа схлынет. Слава Богу, «Спартак» редко проигрывал. Москва вздохнула, когда на следующий сезон он вернулся в высшую лигу.

Ну а нечто подобное тому, что произошло в Киеве в праздник с благородным девизом: «Мир, труд, май», Москва тоже пережила, правда, не так плачевно, и я невольно стал тому свидетелем. Армейцы играли – надо же такое совпадение – с киевскими динамовцами. Из-за какого-то затянувшегося на работе собрания я страшно опаздывал в Лужники, уже второй тайм начался, тащиться в ложу прессы – еще минут десять потеряешь, и по своему «вездеходу» нырнул на ближайшую Северную трибуну, сразу за памятником вождю мирового пролетариата. Как оказалось, попал в самую точку, точнее, мяч был установлен на «точку» после нарушения правил кем-то из футболистов ЦСКА. Валерий Лобановский бьет пенальти и… промахивается. Однако судья заставляет перебить: или кто-то раньше времени вбежал в штрафную площадку, либо динамовец ударил без свистка, не помню уж, память с годами начинает барахлить. На сей раз Лобановский закручивает мяч своей левой в самую «девятку». Вот тут трибуны и взревели, сначала Северная с Восточной, затем остальные. Разгоряченный народ высыпал на поле, и стоило огромных трудов остудить его пыл. Благо 35-е отделение милиции находится прямо на стадионе.

…Сейчас другой Первомай. А тот и вспоминать не хочется. Но ведь до конца неизвестно, чего ждать от этого…

Как всегда, народ массово высыпал на улицы. Полно детей. Демонстрация, толпы ликующих людей, гулянье и веселье в парках. Внешне никак не пахло грозой, но она уже гремела, насквозь пронзила воздух своими отравленными радиационными стрелами-лучами. Европа, куда через Белоруссию, гонимые сильным ветром, поплыли зараженные облака, уже вовсю негодовала, гудела в напряжении и возмущении. Через нашу западную границу, крепко задернутый железный занавес, это, однако, практически не просачивалось. Вот уж точно граница на замке, «забугровые» вражеские голоса плотно заблокированы. У нас тишь да благодать, ничего не знаем, не ведаем, какая еще авария. То есть те из высокого начальства, кому положено, и знали, и ведали, но молчали, не выдавишь из них ни слова, рот накрепко зашит указами сверху.

С вокзала до гостиницы «Спорт» добирались на присланной за нами машине. Хотели опустить боковые стекла, чтобы лучше разглядеть город, принарядившийся по случаю весеннего праздника, но шофер, каким-то образом учуявший уже всю опасность свершившегося, в ярости зашипел, переходя с русского на украинский: «Ни в коем случае, если вам своей жизни не жалко, поберегите мою. Я маю двох маленьких дытын, мени треба их ще на ноги пидставиты». Мы с Незвецким переглянулись, поняли из водительского спича, что обстановка действительно непростая, коль такая реакция, и дальше ехали молча.

Встретивший нас у входа в гостиницу обычно спокойный, уравновешенный Вершинин был крайне возбужден: «Братцы, помогайте нам, делайте все возможное, жмите на все педали, рулите, как хотите, но кровь из носа десять команд обязаны быть на старте, иначе нам каюк, гонку по регламенту придется отменить».

Затем, внезапно понизив свой зычный бодрый командирский голос, позабыв про свою любимую и часто повторяемую (к месту и не к месту) приговорку о том, кто хозяин в доме, кто глава семьи, он кратко, в телеграфном стиле, весьма дозировано сообщил о случившемся. Если честно, до меня (наверное, как и до многих, кто был причастен к организации соревнований) поначалу с трудом доходил смысл слов и реальность того, что скрывается за понятием – радиация. Такой красивый небесный шатер над головой, цветут каштаны бело-розовыми бутонами, по знакомому висячему мосту через Днепр спешат на песчаные пляжи любители раннего загара. Где она, эта чертова радиация, там витает, где ее следы, запах? Ничего же нет. Словом, никакого страха я не испытывал. Нервная дрожь стала бить потом, когда постепенно начали осознавать масштаб бедствия и его последствия. Спустя годы я почувствовал это и на своем собственном здоровье, когда вскрылись болячки не только от возраста, что вынудило, впервые за пятнадцать лет пенсионерского стажа, прикатить в этот «чернобыльский» санаторий и валяться в ожидании прописанных на утро процедур на матрасе, зашифрованном под кодом «МЦ кор. В-3 эт.» Полтораста километров не расстояние, способное обезопасить от самой масштабной техногенной катастрофы на земле, что говорить тогда о тех, кто оказался в самом пекле, – молодых курсантах-пожарных, вертолетчиках, доблестной милиции и армейских подразделениях. Герои они все, спасибо им.

– А теперь не теряйте даром время, ноги в руки и быстро за кагором, – оторвал нас от мрачных мыслей Вершинин, – магазин за углом, скажите, что с велогонки, назовете пароль… – он назвал пароль, который, к сожалению, я с годами запамятовал.

– Виктор Григорьевич, с какой радости? Да и вообще, мы не пьем вино!

– Не пьете – так будете пить! По стаканчику в день. И не с радости, а так нужно, рекомендация врачей. Их слушать надо, а не брыкаться.

Закончил Вершинин наставление своей любимой присказкой: «Мы – гонщики, не по паркету ездим». Для нас с Рудольфом – ни к селу, ни к городу, но Виктор Григорьевич какой-то смысл всегда в нее вкладывал.

Побросав в холле вещи, рванули по указанному адресу и… опоздали. Продавщица, гарна дивчина с золотистыми волосами, упрятанными под косынку, чуть ли не с порога огорошила: нема кагору, ваши все уже разобрали. Берите водку. Нет, стойте, на водку отдельный список, вас там не бачу. Водка только иностранцам.

Это был единственный раз за всю командировку, когда мы расхохотались. Было не до смеха, когда в зоне старта близ консерватории или, изучая дистанционную запутанную петлю, завязанную в тугой узел на киевских улицах, те, кому полагалось быть осведомленнее, строго по секрету, чтобы не прознали иностранцы, показывали нам прибор с истинными цифрами радиации. Они существенно (чуть ли не в пятьсот раз!) расходились с теми, что выдавал дозиметр для официальных сводок, появление которых сопровождалось заверением по радио высоких должностных лиц: мол, все в порядке, ситуация под жестким контролем. А тем временем семьи властвующей верхушки срочно паковали чемоданы в дальнюю дорогу, оставив остальных киевлян пребывать в радужном первомайском настроении. До сих пор каюсь, что дал слабину и не сообщил об истинном положении своим родственникам, жившим тогда в Киеве. Как-то, возвращаясь с Незвецким в гостиницу, я заметил у булочной на перекрестке улиц Жилянской и Красноармейской свою пожилую тетку, жену родного маминого брата, и… не подошел к ней, испугавшись возможных излишних расспросов. Врать не хотелось, а правду выложить не мог. Но даже если бы они прознали, все равно, уверен, никуда не двинулись бы; однажды, в Великую Отечественную, уже пережили тяжелейшую эвакуацию с потерей маленького сына…

К слову, о возвращении в гостиницу. Это была отдельная песня, точнее ритуал, который, однако, при всей его, как нам казалось, нелепости, требовалось неукоснительно выполнять. Нам строго-настрого наказали: очутившись в своем номере, быстро сбрасывать одежду и – под горячий душ. Десять, двадцать раз выбегаешь по делам на улицу – десять, двадцать раз мойся. Никогда еще в жизни я так часто не пользовался ванной и душем. Если еще продолжить о житье-бытье, то скажу, что нас с Рудольфом Федоровичем тоже «приравняли» к иностранцам и выделяли на брата по одной бутылке водки на два дня. Столько, естественно, мы осилить не могли – работать же надо было, и охотно угощали киевских коллег из республиканского Спорткомитета, которые нам активно помогали.

Не моя сейчас задача развивать трагическую тему аварии на Чернобыльской атомной станции, унесшей жизни многих людей – и работавших там, и спасателей, да и написано об этом предостаточно. Я вспоминаю лишь события вокруг велогонки. Самым разумным было ее отменить на нашей территории, а может, и всю. Но как, когда столько вбухано в организацию, когда на кону престиж не просто отечественного спорта, а всей страны. Столько времени президент союзной и одновременно международной любительской федераций велоспорта Валерий Сергеевич Сысоев и его подопечные добивались, чтобы она завернула к нам хотя бы каким-то боком. Нет, с подобным решением согласиться было нельзя. Старая площадь в Москве (олицетворение ЦК КПСС) внимательно следила за развитием событий. И мы видели, как по мере приближения старта Вершинин и его коллеги уже не ходили, а бегали мрачнее самой черной тучи – никак не набиралось необходимого минимального кворума, а время для подачи заявок катастрофически истекало. Сколько было разослано писем в посольства, национальные федерации с заверениями, что ничего страшного не происходит, сохранность здоровья участникам гарантирована, советская медицина – лучшая в мире, она на страже. Лишь поздним вечером в самый канун старта организаторы перевели дух, когда «на флажке», незадолго до полуночи, в Киев прибыли финны, обеспечившие обязательное количество участников.

К сожалению, большого праздника не получилось. Прежде весь веломарафон от начала до конца всегда в избытке сопровождала пресса, «путавшаяся» своими специально выделенными для них автомобилями под колесами техничек. На сей раз не было наплыва, отпугнула (что вполне объяснимо) вероятность получить дозу и заработать лучевую болезнь. Не знаю, какой точно диагноз был подведен под преждевременную (спустя десять лет после той гонки) смерть в самом расцвете сил и таланта пышущего здоровьем и энергий фотокора ТАСС Валерия Зуфарова, но предполагаю, что она во многом была связана с Чернобылем. Он прикатил в Киев к старту велогонки после того, как на вертолете много раз облетел атомную станцию и запечатлел для истории все, что там произошло.

Небольшую группу советских репортеров «разбавлял» юркий японец, обвешанный фотоаппаратами. Он то и дело доставал из нагрудного кармана пиджака что-то вроде термометра и мрачно покачивал головой, раны Хиросимы и Нагасаки заживают медленно. Известный наш телекомментатор, причаливший к берегу велосипедистов после того, как сменил на боевом репортерском посту Владислава Семенова, многолетнего признанного мастера радиорепортажей с гонок Мира, прибыл в Киев только под самое начало соревнований. Не баловали гонку своим присутствием руководители спорта стран-организаторов. ГДРовского, герра Эвальда, объявившегося утром в день старта, «под парами», на стреме ждал самолет: несколько приветственных слов на официальном открытии – и назад в аэропорт. Не сомневаюсь, не случись того, что случилось, примазаться, ухватиться хоть за краешек славы уж точно нагрянула бы толпа наших партийных и иных руководителей разного ранга. Сколько их соотносили себя с организацией Московской Олимпиады, хотя практически были далеки от нее. Еще бы: Игры-80 открыли новую яркую страницу в биографии отечественного спорта, и как не вписать в нее свое славное имя.

В принципе веломарафон-86, расширив свои границы, с мощным составом участников в каждой гонке, тоже должен был существенно повлиять на развитие мирового велоспорта. И это при том, что, по сути, та гонка выполняла роль пробного шара. Но в перспективе она могла стать не только аналогом, а и конкурентом, и довольно серьезным, «Тур де Франс», а уж «Джиро» и «Вуэльты» подавно, и наверняка привлекла бы на старт весь «капиталистический вело-бомонд». Неоднократные чувствительные поражения от спортсменов из лагеря социализма на шоссейных чемпионатах мира били по самолюбию и призывали ведущих западных мастеров колеса к реваншу.

Сейчас, к сожалению, подзабыта популярная некогда многодневка из Москвы, мимо Харькова и дальше на юг в Крым к Черному морю, где разыгрывались личные и командные медали чемпионата СССР. Ее коварные этапы через Тулу, Орел, Курск и т. д. были непростым испытанием, и, влившись в гонку Мира, они не только значительно развернули бы ее панораму на восток, но и внесли бы свежую струю – что ни говорите, надоедает же из года в год гоняться по изученному до малейших деталей маршруту. Как надоедает подобное горнолыжникам, и они с удовольствием и, думается, надолго переместятся на трассы олимпийского Сочи.

Очень жаль, что из-за трагических обстоятельств не удалось благодаря спорту прорвать еще одну брешь в идеологическом железном занавесе и марафонской велодуэли Запад – Восток на нашей территории не состоялось. Да и учредители гонок Мира больше уже не возвращались к их проведению в формате, который был задуман для многодневки-1986, а со временем, когда рассыпался социалистический лагерь, и сами эти состязания заглохли. Тем не менее, как из песни слова не выкинешь, так и из истории мирового велоспорта не выдернешь страницу о той велогонке Мира. Вот и для меня пребывание в клиническом центре Минздрава Украины «Медики – Чернобылю» обернулось воспоминаниями о ней. Пусть горькими, но жизнь есть жизнь, и не стоит ее приукрашивать, если она, рассчитывая только на правду, того не воспринимает.

…Говорят, для срочной эвакуации к Киеву подогнали десятки составов. Так ли это, не знаю, но то, что город, подвергнутый мощной радиационной атаке, прозрел, – точно. Скорый поезд, которым мы с Незвецким возвращались в Москву, на сей раз был набит битком, в основном детьми с родителями. В одно наше купе набилось, наверное, человек десять. Как могли, разместили всех на четырех полках.

– Ребята, помогите моим, они в Ярославль едут, жена же моя волжанка, из тех мест, – попросил нас Михаил Макарович Бака, тогдашний председатель Спорткомитета Украины.

На Киевском вокзале поджидали автобусы, чтобы развезти всех, кому нужно, по столичным вокзалам. Семью Бака мы усадили в машину, которая нас встречала, и сопроводили до Ярославского вокзала. Тепло распрощались и отправились на работу в Госкомспорт. Вовсю уже шла подготовка к Олимпийским играм в Сеуле.

Страна непуганых птиц

Всемирная Универсиада – это как Олимпийские игры: насыщенный ритм, бешеный темп, когда, подобно белке, с утра до позднего вечера крутишься в колесе соревнований. Но ведь и естественное любопытство человека, который оказался в новой для себя среде и новой стране, особенно в такой, как Республика Корея, тоже хочется удовлетворить. А времени – в обрез. Тем не менее могу поделиться некоторыми наблюдениями, порой поверхностными, а потому не претендующими на обобщения.

Кажется, что города здесь вырастают прямо из гор. Корея по площади – как Великобритания, но гор в ней – как в Португалии, две трети территории. Плотно укутанные зеленым покрывалом, они тянутся, если прибегнуть к терминологии альпинистов, затяжным траверсом, одна за другой, прорезаемые реками, тихими долинами с рисовыми полями, виноградниками, теплицами. И между этой нескончаемой грядой повисает в воздухе череда мостов, виадуков, а сквозь скалы и сопки просверлена целая вереница тоннелей. Пока ехали из Сеула в Дэгу, к месту Универсиады, три с половиной сотни километров, мы – насчитал – ныряли в их чрево пятнадцать раз. Очарованный природой, ловишь себя на мысли, будто в Крыму или на Кавказе оказался – так все похоже. И вдруг, едва наметится просвет, – жилые кварталы. Они, словно мухи, попавшиеся на приманку липкой ленты, облепляют склоны, террасами спускаются с вершин к подножию.

Впрочем, применительно к Корее сравнение с назойливыми мухами – натяжка. Отмахиваться от них не надо по причине их полнейшего отсутствия. И комары с прочим гнусом здесь тоже не наблюдаются. Борьба с ними уверенно завершилась в пользу человека. Однако отчего тогда я уже на второй день почувствовал, что мне чего-то дачного явно не хватает? Нет, не зимою лета, а осенью – весны. Ну, конечно же, птичьего щебетанья, неумолкаемого диалога скворцов и ласточек, повисших на проводах и будящих меня поутру, едва солнце лизнет небо. Нечаянно спугнешь – так они, разлетаясь, гомоном и гвалтом оглушают всю округу. А в Дэгу и пугать некого, и «культурную революцию» страна не переживала… Может, от того, что корма нет (улицы в городе вычищены до блеска, никакого мусора, отходов), и вороны с голубями в поисках пропитания перебрались, наверное, в нашенское Приморье.

Но ведь и лая с мяуканьем тоже не слышно, и лишь однажды, почти за две недели пребывания, я страшно обрадовался, завидев вдали симпатичную бульдожью мордашку. И не в Дэгу, а в Бусане – какой-то парень вывел своего пса прогуляться по пляжу, да и то ограничил степень его свободы натянутым поводком. На семь с половиной миллионов жителей в обоих городах – одна собака?! Невероятно!

Я не знал достоверно, действительно ли, как говорят, собачье мясо – национальное кушанье, деликатес для корейцев, а потому так аккуратненько, чтобы не задеть самолюбие и обычаи, не дай Бог обидеть, поинтересовался у нашей переводчицы.

– Типун вам на язык, – возразила она типично русским выражением, что свидетельствовало о приличном знании языка. – Может, где-то и едят, но только не у нас. В Корее, наоборот, культ домашних животных. Собак и кошек не принято выпускать на улицу, нечего им там бегать, их держат дома, холят и лелеют, а по субботам – банный день. Ушки обязательно чистят, каждый волосок вылизывают. Они потом от всех этих шампуней и одеколонов благоухают так, будто на званый вечер собрались. Такие, кстати, тоже бывают…

Перепорхнувших через 38-ю параллель спортсменов КНДР поселили в корпусе рядом с нашим. Впереди, важно неся свое массивное тело, двигался какой-то ответственный чин. Дюжина вышколенных хлопцев-секьюрити, взявших его в плотное кольцо, отбивала всякую охоту приблизиться. Охрану дома сразу резко усилили, хотя «деревня», как и другие объекты, круглые сутки была под жестким контролем полиции и сил безопасности.

Прием гостям с Севера устроили восторженный. Уже было известно, что на открытии они и команда Южной Кореи пойдут одной делегацией, хотя выступать будут каждый за себя. Правда, этого могло не случиться, в последний момент КНДР вообще могла отказаться от участия. Горстка противников налаживания добрососедских отношений устроила в Сеуле нечто вроде митинга протеста. Конфликт удалось погасить.

Облаченные в белые тренировочные костюмы, северо-корейцы ходили преимущественно строем, разбившись на пары. Молчаливые, сосредоточенные лица. Понять было невозможно, кто они на этом празднике жизни – свои или чужие. А потому я жутко обрадовался, увидев их однажды улыбающимися, – когда встречали колонну футболисток, выигравших золотые медали Универсиады. Значит, все-таки свои. Белой формой в костюмном разноцветье, от которого рябило в глазах, выделялись и французы. Уж эти давали волю чувствам, веселились от души и вовсю крутили любовь. Каждому, как говорится, свое…

Притиснутый с одного бока к горам, Дэгу с другого плотно зажат в тиски рекой. Так и извивается вдоль ее русла, изрезанный вдоль и поперек автострадами. Собственно, это даже не один цельный город, а несколько, соединенных между собой многоуровневыми мостами-развязками. Он весь на временных контрастах, переплетении в своем динамичном развитии старого и нового. Даун-таун с его разбросанными в беспорядке узенькими улочками, набитыми мелкими магазинчиками и лавчонками со всякой рухлядью и ширпотребом, – обращение к прошлому. Знаменитый герой Бориса Чиркова с непривычки уж точно бы заплутал в этом лабиринте в поисках любимой барышни. Где эта улица, где этот дом? – выяснить крайне сложно.

Картину былого дополняют иссушенные возрастом бабульки, торгующие лучком, морковкой, еще какой-то снедью со своего «приусадебного участка», разложив все это по кучкам прямо на тротуаре. Не бедность ли занесла их сюда, в центр? Наверняка они из тех убогих хижин, отголосков прошлого, что мы видели на подъезде к городу. Кажется, легонько пнешь такой домишко ногой, и он тут же развалится, рухнет, как карточный домик. И посмей только кто-нибудь тронуть этих старушек – мороки не оберешься, а наших вот нещадно гоняют…

Но два-три квартала в сторону – и совершенно иной мир. Подпирающие небо офисы «Самсунга», «Киа», «Дэо», «Альянза», других знаменитых фирм. Мощная индустрия развлечений – вечером она фонтанирует мириадами огней. Чудо-стадион, «World cup», построенный специально к чемпионату мира по футболу-2002. Вбухнутые в комплекс все последние технологические ноу-хау и суперэлектроника позволяют даже трансформировать поле, заменять одно другим, скажем, натуральный газон на искусственный. А когда мощные прожектора выхватывают его из темноты, то впечатление такое, будто вся ажурная конструкция помахивает крыльями-трибунами и парит в воздухе, словно дельтапланерист. Вот он, образно говоря, полет из сегодняшнего дня в будущее.

Организаторы Универсиады предусмотрели здесь, на стыке времен, конечную остановку одного из многочисленных шаттлов, что постоянно курсировали из «Деревни для атлетов». Маршрут поначалу действительно пользовался популярностью, поскольку подвозил и к фешенебельным небоскребам-магазинам. Однако спортивно-студенческий энтузиазм купить что-либо заметно снижался по мере того, как эскалатор этаж за этажом возносил нас к потолку. Цены явно кусались, зашкаливали в сравнении с московскими. Мы это быстро смекнули – и дружными рядами ринулись искать местный базар. По дороге заглянули в супермаркет, прикинуться к ценам на продукты. Килограмм шейки, что мы на дачу под шашлыки берем, около сорока пяти тысяч вон (примерно сорок долларов) стоит. Вырезка, копчености – столько же, обычное мясо немногим дешевле.

Дороговато показалось. На Дорогомиловском рынке, самом ближнем к моему дому, та же шейка – четыре с половиной доллара за килограмм. Но… Киньте на весы заработок нашего человека из бюджетной сферы и бусанского докера Енг Вонг-хи, с которым мы познакомились во время соревнований по гимнастике. Страстный поклонник этого вида спорта, сам занимался им в молодости, он приехал специально поболеть за своих. Чья чаша перевешивает, если Енгу платят две с половиной тысячи долларов в месяц?

Ну, хорошо, хоть с прошлым мы немного ознакомились, но все-таки это не дыхание древней Кореи, не ее настоящая история, которой, как утверждают местные ученые, пять тысяч лет. Всего того, что составляет национальное достояние каждой страны, в самом Дэгу, да и в Сеуле, других крупных городах, маловато. За ним надо карабкаться в горы, где в основном культурно-историческое наследие и упрятано. Зато уж какое наслаждение, преодолев полтысячи, а то и целую тысячу ступенек, полюбоваться буддийскими и конфунцианскими храмами, королевскими дворцами и пещерами, нефритовым цветом селадоновых ваз и изящным белым фарфором периода династий Коре и Чосон. Предки нынешних корейцев славились талантливыми изобретателями. Они же придумали хангыль, алфавит из десяти гласных и четырнадцати согласных, не имеющий аналогов. И первые в мире бронированный корабль гобуксон (корабль-черепаха) и подвижный металлический шрифт – тоже из глубокой корейской старины, которую ЮНЕСКО тщательно оберегает, отнеся многие местные памятники к всемирному наследию.

Пыхтя и проклиная себя за не иссякшее с годами любопытство, я взбирался по каменным кручам, пытаясь не отстать от Тани Сибилевой. Ей что – ладненькой, загорелой, худенькой. Зато характером какая боевая! С ней в Дэгу целая история приключилась. Тренеры что-то там перепутали и привезли девушку совсем не в то место, откуда должны были начинаться соревнования в ходьбе на 20 километров. Время – 6.30 утра, старт через полчаса. Неужели фиаско? Корейцы столь приветливы и дружелюбны, что любому встречному обязательно в пояс кланяются. На сей раз алаверды, поклон корейским гаишникам; поняв, в чем дело, они мгновенно затолкали Таню в полицейский лимузин, и тот, разгоняя всех мощным ревом сирен, домчал ее к старту. В общем, все завершилось благополучно. Сибилева, взбудораженная стрессовой ситуацией, отшагала дистанцию так, что только пятки сверкали. Чемпионка!

Разговор с водителем такси (оно здесь, кстати, довольно дешевое, шесть тысяч вон, это около пяти долларов, «покрывают» километров двадцать пять). Переход с возвышенных небес на прозу жизни.

– Русские? Я знаю три слова по-русски: хорошо, спаси-бо и водка.

– Подкованный товарищ. А сами-то выпить любите?

– Если вы про водку спрашиваете – случается, раз в неделю. За вечер могу целую бутылку (0,36 л) выпить, но не больше – крепкая. Хотя для вас – вода, двадцать три градуса. А у китайцев вообще шестьдесят, в рот не возьмешь, все горит. Я больше соджю употребляю или макали, это наше пиво, оно на рисе варится, всего пять-восемь процентов алкоголя.

– Если не секрет, сколько вы зарабатываете в месяц?

Оказалось – секрет, и нашей переводчице стоило огромных усилий заставить драйвера раскрыть его.

– Чуть больше полутора миллионов вон, примерно полторы тысячи долларов, – наконец произнес он. – Мало. В Корее шофер – плохая профессия, низкооплачиваемая. Хорошо, что дети уже выучились, работают. У нас квартиры дороговаты, моя трехкомнатная около ста двадцати тысяч долларов стоит. Выплачиваем постепенно, кредит взяли. Чтобы жить более-менее нормально, на семью из четырех человек не меньше двух с половиной тысяч долларов нужно.

– А машина собственная?

– На двоих с другом, он тоже водитель. Около десяти тысяч долларов выложили. Она того стоит. Дизель, экономна и, как видите, комфортна.

В Дэгу мы ни разу не видели на улицах «мерседесы», «вольво», «ауди», «американцев», «японцев» – только местные. Пять известных фирм работают на корейский рынок, выпускают лимузины на любой вкус и кошелек. Когда на Универсиаду на три дня прилетел Жак Рогге, то ему выкатили такого красавца класса «люкс», что все рты пооткрывали. Впрочем, Москву разве этим удивишь.

И еще об автомобилях. В городе на два с половиной миллиона жителей их примерно миллион. Пробки покруче московских. Дэгу спасает метро. Вообще подземкой в Корее обеспечены всего четыре города, общая протяженность линий – четыреста километров, столько же и станций. У нас тогда, в начале двухтысячных, – четыреста пятьдесят километров на всю Россию, а станций – меньше трехсот…

Карательные меры не в правилах полицейской дорожной службы. Чтобы как-то разгрузить улицы, сотрудники местного ГИБДД по нескольку раз на день объезжают свои территории и вежливо просят водителей убрать транспорт с проезжей части. Помогает. Что не мешало движению, так это лужи. Минут через пять-десять после даже самого мощного ливня дорога была совершенно сухой.

Переводчицу, которую я дважды уже упомянул, зовут Наташа Кенг. Была еще одна девушка – на русский лад величали ее Соней. Она сама так представилась при знакомстве. Компанию дополнял Хон, высокий атлетичный парень с короткой стрижкой. На его фоне Соня смотрелась тростиночкой – тоненькая, изящная, руки гибкие. Походкой, манерой держаться уж больно на профессиональную танцовщицу походила. В своих предположениях мы не ошиблись: Соня (ее настоящее имя Енг) десятый год живет в Москве, закончила хореографическое училище при Большом театре, теперь занимается в ГИТИСе на балетмейстерском отделении.

У Наташи судьба иная. Она почти наша, из знаменитого некогда колхоза «Политотдел», что по соседству с Ташкентом. Там еще футбольная команда была, по классу Б в союзном чемпионате выступала, поставляла кадры для «Пахтакора». Наташей еще при рождении нарекли ее родители, простые хлопкоробы, они живут там по сей день. Молодцом девчонка, ее настойчивостью, целеустремленностью можно только восхищаться. Сначала набралась смелости, разослала резюме в американские вузы и получила из Сакраменто годичный грант. Потом повторила то же, сменив адрес на Корею, и ныне успешно «грызет» экономическую науку в университете Бусана, практически находясь в нем на полном обеспечении.

Ну а Хон, наоборот, двигался из Бусана в сторону России. Школьником четыре года брал уроки русского в Иркутске и выучил его настолько, что успешно выдержал вступительные экзамены в московский Иняз. Сейчас у парня академический отпуск – родина призвала послужить два года в армии, в Дэгу он работал с нашей делегацией как солдат-волонтер. Но, как сказал Хон, он обязательно вернется в Россию, тем более что любимая девушка обещала ждать его…

Еду в автобусе на соревнования по плаванию, рядом сидит белокурая девушка, читает «The Korea Times». Внешность у нее явно славянская, и, естественно, обращаюсь к ней по-русски. Отвечает по-английски. После того как я все-таки «уличил» в ней русскую, соседка, извиняясь, признается, что машинально как-то вышло. Просто давно ни с кем на родном языке не разговаривала. Сама из Таллина, учится в США, оттуда и прикатила в Дэгу выступать за Эстонию.

Как же так? Ведь русский в «Деревне для атлетов» был третьим, после корейского и английского, «по охвату населения». На нем говорил (и уж точно понимал) практически каждый пятый участник Универсиады. В вечерней разноликой толпе, у сувенирного магазина, в Интернет-кафе или прачечной – всюду родная речь ласкала слух. Что удивляться: одна делегация раньше выступала, теперь – пятнадцать. Все бывшие союзные республики послали в Дэгу своих спортсменов, только вот братания почти не наблюдалось; таких случаев, когда, радуясь встрече, москвичку Галину Горохову крепко стиснул в своих объятиях киевлянин Григорий Крисс (оба знаменитые фехтовальщики, олимпийские чемпионы), были единицы. Да и то среди ветеранов, тренеров, судей, функционеров, ностальгирующих по прошлому. У молодежи языком межнационального общения русский, к сожалению, не стал.

Я видел, как кучкуются, обсуждая какие-то проблемы, кто угодно – немцы, американцы, египтяне, чехи, японцы, студенты с Фиджи… Все смешалось «в доме Облонских». Хохмы, подковырки, смех, счастливые улыбающиеся лица. А как же иначе – Универсиада, большой праздник. Но, чтобы так же тусовались россияне с украинцами, казахами, грузинами, таджики с армянами, белорусы с литовцами, не замечал. Хотелось крикнуть: да вы что, ребята, попали под пропагандистский пресс, который придавливает нормальные человеческие отношения? Неужели нет никаких общих интересов, неужели не хочется узнать, как живется-учится вашим сверстникам? Что удерживает эту русско-эстонскую девушку от контактов? Становилось грустно от того, что со временем мы, еще недавно пребывавшие в одной связке, все больше отдаляемся друг от друга. И закрывать глаза на это не надо. Нужно что-то предпринимать.

И еще раз о великом и могучем.

– Мальчики, не желаете повеселиться? – услышали мы за спиной приятный женский голос. От того, что это было произнесено на качественном русском, без всякого акцента, впечатления возросли во сто крат. Повеяло наконец-то чем-то близким, родным.

Обернулись. Две златокудрые дамы неопределенного возраста, с голубыми глазами, никак не сочетаемыми с местными лицами, приглашали в свое укромное и уютное, по их словам, гнездышко. Цена называлась вполне сопоставимая с нашими суточными.

Бусан – крупнейший порт Кореи и второй по грузообороту в мире. В самом центре – сдавленная со всех сторон широкими авеню улочка, где двум тучным разойтись крайне сложно. Ее все здесь знают, как «Русскую». Тут бойко торгуют всем, чем попало, наши соотечественницы из Приморья и Сахалина.

«Мальчики» – гости Универсиады, ученые мужи от студенческого физвоспитания из Москвы, Питера, Екатеринбурга. Воспользовавшись небольшой паузой в соревнованиях, они выбрались в Бусан покупаться в море. Интимное общение не входило в их планы, что дам очень даже огорчило. Придется ждать захода в порт очередного рыболовецкого судна из России…

Даже не знаешь, кого благодарить – судьбу, всевышнего или прозорливых организаторов, вписавших Универсиаду именно в эти временные рамки – в последнюю декаду августа. Будь она двумя неделями позже, сильнейший тайфун, обрушившийся на Корею, мог снести ее, как сносил дома и все, что попадалось на его пути. Мы наблюдали за разбушевавшейся стихией по ТВ в Москве. Где это спокойное море на пляже у отеля «Мариотт» в Бусане, в мягких волнах которого мы с удовольствием еще недавно бултыхались? Вот он, ажурный мост, по которому столько раз ездили. Внизу, с песчаных островков, обнаженных мелководьем, ловилась на удочку рыбешка, а рядом, на изумрудных полях, кипели женские футбольные страсти. Теперь, казалось, вздыбившаяся река утянет его вместе с мутной мощной струей.

Но как бы там ни было – Саранхэ, Корея! Я люблю тебя, Корея!

Дэгу – Москва, 2003 год

Ах, вы, кони, мои скакуны

А ведь не только в области балета мы были впереди планеты всей!

Помню переполненные трамваи двадцать третьего маршрута. Висели на подножках, цеплялись за поручни, самые рисковые устраивались на буфере, а то и забирались на крышу. До стадиона «Динамо» с его знаменитым послевоенным дерби ЦДКА – «Динамо» ехать и ехать. Но что это? Народ словно ветром сдувает, вагоны в мгновенье пустеют, едва, за несколько остановок до него, придавленный к стене кондуктор хрипло объявляет: «Ипподром». Середина прошлого века. Неверно, что Москва тогда целиком была охвачена футбольной лихорадкой.

Спустя многие годы спешу на соревнования в память о человеке, который этот миф разрушил. Его имя – Николай Насибов – золотой росписью вписано во всемирную историю конных испытаний. Своими ста семьюдесятью пятью победными финишами на одних лишь зарубежных ипподромах он доказал, что мы не только в области балета, шахмат, покорения космоса были впереди планеты всей или, по крайней мере, на равных с ней. В Национальном конном парке «Русь» в Подмосковье, в скульптурной композиции мне виделось монументальное воплощение сказанного, и проникаешься еще большим уважением, охватывает еще большая гордость, что мы – соотечественники человека, прославившего отечественное коневодство и отечественный конный спорт. Да и долго бытовавший миф, что вообще верховая езда – развлечение исключительно аристократов, королевских и царских особ и приближенных ко двору, словом, господ с голубой кровью в жилах, развеян в том числе и им, Николаем Насибовым.

Я еду в солнечный летний полдень по гудящему день и ночь третьему столичному кольцу. Немного не по себе, щемящее чувство какой-то потери. Трамвая, который столько лет являлся неизменной приметой московского бытия, ведь уже нет, пути разобрали. Грусть, правда, с примесью радости: ожидающие меня скачки в честь легендарного жокея вселяют надежду, что возрождается, несмотря ни на что, российское конное хозяйство.

В Австралии мне довелось по ТВ наблюдать за знаменитым Кубком Мельбурна, который по традиции проводится в первый вторник ноября. Этот день становится выходным не только для города, что узаконено, а практически – «под шумок» – и для всей страны. Люди разом побросали все дела. Ставки принимались в любом месте – на улице, в офисах, ресторанах. Не причисляя себя к Бог весть каким знатокам конных состязаний, тем более австралийских, мы с женой, оказавшись в каком-то кафе, тоже включились в игру, сбросились по два, естественно, австралийских, доллара, и Ольга в итоге на пятнадцать долларов восполнила наши расходы на путешествие – «ее» лошадь пришла третьей. Какая жалость, что такое счастье не подвалило ей непосредственно на ипподроме, перепала бы более внушительная сумма: ведь призовой фонд составлял почти четыре миллиона долларов.

Но я не нашей семейной радостью хочу поделиться с читателями, а дать им почувствовать атмосферу. В день скачек с телеэкранов начисто исчезли бейсбол, гольф и теннис (их крутят здесь практически круглые сутки), а с ними и лица шоу-звезд и кинодив, даже всеобщей любимицы Николь Кидман. Их заменили другие «звезды». Ошибаетесь, если думаете, что доминировали красавцы-скакуны. Конечно, они присутствовали, куда без них, но скорее как фон, оттеняющий другую красоту. Телекамеры, нацеленные в толпу, сплошным видеорядом «вели» умопомрачительные головные уборы. И стар, и млад изощрялся в фантазиях кто как мог. Авторство большинства фасонов и моделей, особенно из разряда супер, принадлежало художнице Кэт Давенпорт – очередь к ней, как удалось выяснить, была расписана на пару лет вперед.

Можете себе представить, сколь ярко все это выглядело, тем более что милых дам на трибунах было не меньше, чем элегантных кавалеров. И напрасно думать, что все они принадлежали к высшему обществу. Такова сложившаяся здесь традиция, которой австралийцы неизменно следуют: дамы в шляпках, мужчины – при «бабочке» или строгом галстуке. «Женщины создают особую атмосферу на Кубке Мельбурна, они сентиментальны и романтичны, своим внешним видом они вдохновляют нас, жокеев, и все это – не поверите – передается лошади, ей тоже хочется понравиться, – услышал я интервью победителя новозеландца Скотта Симмера. – Посмотрите, какая воздушная шляпка на моем тренере Шелле Лаксон. Ну, как тут не выиграть…»

Вполне естественно, что, оказавшись на Центральном московском ипподроме, я прежде всего принялся за «шерше ля фам». Искать женщину. Долго рассматривал публику, пока не заметил у самой кромки круга несколько барышень, под симпатичными шляпками которых укрывались аккуратно причесанные головки. Пусть несколько, но и это уже символично. Значит, что-то меняется в нашей жизни, если на скачках мужчины – пока отдельные личности – стали появляться в смокингах, а дамы – в выходных нарядах. И обстановка вокруг как-то сразу заиграла веселыми солнечными бликами. Даже томительное ожидание переполненными трибунами результатов каждой скачки не могло нарушить праздничную атмосферу. Она скрашивала настроение проигравшим в тотализатор, а выигравшим добавляла энтузиазма и желания еще раз выпустить дозу адреналина и раскошелиться на очередную ставку в попытке поймать за хвост птицу удачи.

Помню, поделился тогда своими наблюдениями с одним из известных наших специалистов по конному спорту. В ответ услышал:

– Мы сами еще в поиске, только ищем философию организации наших мероприятий. Обращаемся к опыту старой российской жизни – офицерства, дворянства, купеческого люда, да и простых крестьян, выхаживавших лошадей. Вспомните, как притягивал ипподром, московский в первую очередь, все сословия. Вот эти традиции и хочется восстановить. Конечно, заманчиво конные состязания и испытания окружить светской аурой, как гонки «Формулы-1» или теннисные турниры, тот же «Кубок Кремля». Но сегодня не политики, представители шоу и другого бизнеса, крупные коммерсанты – основные посетители ипподромов, хотя, не скрою, привлечение людей из элиты только на пользу делу. Большинство сегодняшней публики – обыкновенный народ, знающий и болеющий за российское коневодство. И такие праздники, как Кубок Насибова, Приз Президента Российской Федерации, Российское дерби или, скажем, Московское дерби для арабских лошадей, организуются в первую голову для них, для всех, а не для избранных. А символы, особый антураж? Поиски своего образа, идеи, которая устраивала бы всех, идут. Может, это будут кепки «а-ля мэр», хотя, скажу честно, шляпки мне тоже очень нравятся. Правда, они должны быть недорогими, доступными для всех.

Что ж, дай Бог, чтобы самые значимые мероприятия на отечественных ипподромах, прежде всего столичном, вышли на столь же высокий уровень – и организационно, и по призовой шкале, – как мельбурнский кубок или скачки на призы короля Георга VI и королевы Елизаветы II. Это же престижно, прежде всего для всей России, не говоря уже о колоссальном влиянии на развитие инфраструктуры отечественного конезаводства и конных состязаний.

Действительно: тот Кубок Николая Насибова («Nasibov cup»), который привел меня на ипподром в жаркий августовский полдень, во всех отношениях, как отметили и эксперты, и рядовые любители, знаменовал резкий посыл вперед! В частности, никогда еще у нас, включая и советские времена, конники не стояли на столь высоком призовом довольствии. В денежном выражении (полсотни с лишним тысяч долларов) – по меркам скачек, например, в Арабских Эмиратах – не ахти какие деньги, но все-таки… Конечно, не обошлось без поддержки и влияния госструктур, но и спонсорский нюх сработал – и во благо общественное (укрепление национального достояния, что всегда патриотично), и собственное – одна реклама может окупить все затраты. Обратимся к той же Англии, ее король Ричард III готов был отдать полцарства за хорошего скакуна. День памяти лорда Дерби, устроившего два с лишним века назад первые скачки среди жеребцов-трехлеток, стал едва ли не национальным праздником на туманном Альбионе с обязательным присутствием королевской семьи и прерыванием работы парламента. Вот так-то. Так что думайте, господа из Фонда поддержки чистокровного коневодства, Национального коневодческого союза и Национального скакового общества.

…Едва вырвавшись на свободу из стартовых клеток, лошади стремглав, со скоростью курьерского состава, умчались на дистанцию. Дюжина гордых красавцев; гнедые, рыжие жеребцы и кобылы что есть силы били копытами о землю. Самую резвую вместе с жокеем ждали на финише особые победные почести и свой, если хотите, «конный Кубок Стэнли». В гладких скачках для лошадей чистокровной верховой породы возрастом от трех лет и старше нет в России награды важнее этой. Кроме Николая Насибова, никому еще на свете не удавалось трижды подряд завоевывать Приз Европы на своем знаменитом Анилине. Мнение профессионалов: Насибов – то же самое, что Григорий Федотов, Эдуард Стрельцов и Лев Яшин в футболе или Всеволод Бобров – в хоккее. Вам достаточно такой характеристики? Жаль, что сегодня многим мало что известно о человеке, которому она выдана. Попробуем восполнить этот пробел.

Отец Николая, Насиб, или с азербайджанского на русский лад тоже Николай, имел пару буйволов, несколько лошадей, немного баранов да еще, если по-украински, шмат земли для выпаса. Он пахал, что называется, не разгибая спины. Но какое это имело значение? Когда в начале тридцатых раскулачивание докатилось до его родного Марнеульского района, что на границе Азербайджана с Грузией, ему вся эта живность обернулась боком – у, богач проклятый, к стенке его… Видимо, патронов было жалко, и на глазах троих его сыновей Насиба сбросили с высокого скалистого обрыва в глубокое ущелье, словно революционных матросов в море с камнем на шее в некогда гремевшем фильме «Мы из Кронштадта».

Через год умерла и мать, и пятилетний Николай с братьями, брошенные всеми, остались совершенно одни в этом мире – выживай как можешь. Спустя годы, когда он был уже известнейшим столичным жокеем, ностальгия затянула его в отпуск в те места. Сколько людей сразу, перебивая друг друга, в красках живописали, как заботились о сиротах, рискуя порой собственной жизнью. Насибов не выдержал лицемерия и через пару дней укатил обратно, решив больше не возвращаться в прошлое. Знали бы «заботливые» односельчане, через какие муки пришлось пройти их земляку-беспризорнику, пока он, двенадцатилетний, наскитавшись по всему Кавказу, и южному и северному, не прибился к по-настоящему добрым людям. Те оказались тренерами-конниками и каким-то особым нюхом почувствовали в мальчугане прирожденный талант жокея, который – пройдет время – благодаря своим более чем восьмистам победам дома и за рубежом заработает для страны призовых не один миллион рублей золотом.

Это будет потом, а пока…

– Не волнуйтесь, я не подведу, завоюю Москву, только отправьте.

В Ессентуках начкон, а понятнее – начальник конезавода, перед которым застыл этот долговязый жилистый паренек, долго пребывал в некоторой растерянности (его еще никто не одолевал столь явной настырностью), а потом подумал: а что, чем черт не шутит, может, и впрямь завоюет. Как его фамилия? Насибов? Надо запомнить. Пацаненок действительно способный, сумел же он в свой первый официальный сезон выиграть сорок скачек. И не где-нибудь в захолустье, а на Ростовском ипподроме, признанном центре конных состязаний, опекаемом самим маршалом Буденным.

– Откуда ты такой упертый взялся, у вас в роду все такие? Ладно, собирайся, но с одним условием – коня сам себе будешь готовить. Есть тут один жеребец необъезженный. У тебя характер, и у него норов похлеще твоего будет. Так что дерзай!

Знал бы тот начкон, какого золотого джинна выпустил он на свой страх и риск из заводской конюшни, когда через несколько месяцев поезд увозил Насибова в Москву. Юноша отказался от плацкарты, не хотел ни на миг расставаться со своим, поначалу, мягко говоря, непослушным любимцем, которого долгими тренировками на кругу привел, что называется, в чувства, по-настоящему обуздал. Так и ехал со скакуном в специальном вагоне, был одновременно и за коновода, и за конюха.

Эту историю поведал мне сын Насибова, Михаил. Для любителей спорта, прежде всего поклонников футбола, он, думается, известная личность. Вот уже более трех десятков лет работает тренером-физиотерапевтом различных футбольных сборных страны. За плечами Насибова-младшего – семь чемпионатов мира и Европы, два «золотых» и одно «серебряное» молодежных первенства континента. Но сегодня не стадион, а ипподром стал местом нашей встречи. Пока мы разговаривали, я заметил на трибуне Валерия Газзаева. Как выяснилось позже, его присутствие здесь было не только вежливым откликом на дружеское приглашение Насибова-младшего.

– Мне жаль людей, которые ни разу не прокатились верхом на лошади. Это чувство словами не передашь, – в глазах Газзаева сверкают искры удовольствия. – Сам я в седле с детства. Ночное с ребятами, джигитовка, скачки и все такое… Если бы не футбол, наверное, стал бы жокеем. Может, до уровня Мишиного папы добрался бы. Хотя вряд ли. Такие мастера – редкость.

– Знаете, какому девизу отец следовал всю жизнь? – просвещает меня Михаил. – Вырвать скачку, хоть зубами, но вырвать, быть всегда впереди, он сам не любил глотать чужую пыль и своих учеников настраивал только на такую борьбу, иначе незачем выходить на старт. Один из них, Александр Чугуевец – последний из наших, кто следом за отцом выиграл Приз Европы. Папа гордился этим больше, чем своими победами.

Кстати, после первого из трех подряд блестящих золотых посылов-финишей на Призе Европы Насибова пригласил в Америку владелец одного из крупнейших ипподромов США, Лоурельского, Джозеф Каскарелло. Помимо всего прочего, он держал шикарную конюшню чистокровных лошадей, холил и лелеял их. Одна беда – никак не удавалось его скакунам добраться до финиша хотя бы в тройке лучших. «Может быть, вы, господин Насибов, попробуете? – предложил Каскарелло. – Завтра как раз у нас скачки, как всегда, ожидаем наплыв зрителей. В общем, выбирайте подходящего коня».

– Выбрать-то, естественно, было из кого, – продолжал Михаил, – но, сами понимаете, даже с отцовским опытом и подготовкой требовалось хоть какое-то время для элементарного знакомства, не говоря уже о капитальной тренировке. Как уж папа выкрутился, уму непостижимо, только на следующий день на ипподроме все в один голос с восхищением говорили о загадочном русском парне, закончившем дистанцию вторым. Каскарелло, тот вообще выглядел героем, тут же предложил Николаю Николаевичу поработать у него, наобещал золотые горы, участие в Большом Вашингтонском марафоне. В ответ, что Насибов ни в чем не нуждается, у него дома все есть, американский миллионер воскликнул: «Но у вас же нет такой виллы, какую я вам подарю!» Сопровождавшее отца ответственное лицо парировало: «Как же нет – есть, да еще какая!»

«Вилла» была – обыкновенный дощатый барак, в котором тогда в одной из кубанских станиц ютилась семья Насибова. Через несколько лет, приехав в СССР, господин Каскарелло первым делом изъявил желание побывать в гостях у своего знаменитого русского друга-жокея. Но так и не добрался до него. Оказалось, что Кубань в тот год, как назло, разлилась шире нынешней, наводнением разом смыло все мосты, не действует ни одна переправа, перекрыло все другие дороги, ведущие к насибовской «вилле»…

– Эту историю в нашей семье мы всегда вспоминаем с юмором, она ведь имела продолжение, – Михаил Николаевич не в силах сдержать смех. – Мы уже жили в Москве, в трехкомнатной квартире неподалеку от Белорусского вокзала, которую отцу выделили специальным решением маршала Буденного, после того как он в очередной раз выиграл приз Семена Михайловича. И вдруг опять в Союз является Каскарелло и снова рвется в гости. Родители, помню, накрыли шикарный стол. Мама моя, Надежда Петровна, спекла огромный пирог с вишнями. И что же? В последний момент поступил запрет, сами понимаете, откуда. Никаких домашних контактов с иностранцами. Пришлось срочно перекочевывать в ресторан «Советский», благо он рядом…

Проявившееся в первое покорение Москвы дарование привело к тому, что Насибов уже к пятнадцати годам стал признанным жокеем, явно выделялся среди молодых и на равных, а то часто и опережая их, конкурировал с всадниками, которые чувствовали себя непререкаемыми авторитетами. Далеко не всем это нравилось. Однажды во время скачки он почувствовал вдруг резкую боль в спине от удара хлыстом, которым наградил его один опытный всадник, не допускавший, что кто-то может обыграть его. Острастка не помогла, лошадь под седлом Николая Николаевича пришла первой, а уж после, в конюшне, он не сдержался, влепил оплеуху своему обидчику, за что был чуть ли не на год отстранен от стартов.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы к тому времени за Насибовым вовсю не наблюдал Василий Сталин. Он тогда формировал команды ВВС по многим видам спорта и, во что бы то ни стало, хотел видеть Насибова у себя, очень надеялся, что тот поможет обыграть наконец главных соперников летчиков – конников из «Пищевика» (что и случилось впоследствии). Так вот, заглянув в очередной раз на московский ипподром, генерал увидел Николая подавленным, а узнав, в чем дело, велел завтра утром не уходить из дома и ждать «его ребят». Действительно, на следующий день объявились два полковника, и таким образом Насибов был призван в армию и ему сразу присвоили звание лейтенанта. Все препятствия к продолжению карьеры были сняты, они остались лишь на дистанции, поскольку Николай Николаевич тогда выступал в барьерных скачках. К своим любимым, гладким, он вернулся лишь спустя несколько лет.

Много лет назад у меня состоялся интересный разговор с Всеволодом Михайловичем Бобровым, к которому я приехал за обычным тренерским интервью в канун очередного футбольного сезона. «Михалыч», как уважительно звали нашего великого маэстро мяча и шайбы, не знаю почему, вдруг начал вспоминать тех, с кем судьба свела его в спорте. Дошла очередь и до Насибова.

– Как Николай конем управляет, любо-дорого смотреть, человек просто родился жокеем, – восхищался Бобров. – Мы вместе служили в ВВС, и все думают, что высокое покровительство обеспечивало нам скидки и послабления. Как бы не так! Вкалывали – не приведи господь! Все по уставу и распорядку. Насибову, правда, было проще привыкнуть ко всем этим тяготам. Ипподромная жизнь не слаще, да и обычная изрядно потрепала парня. Василий Сталин, когда заглядывал в казармы или на встрече какой, всегда Николая ставил в пример – мол, вам бы всем такую дисциплину и ответственность.

Как память о младшем сыне «вождя народов» в семье Насибовых до сих пор хранятся его командирские часы. Находясь под впечатлением блестящего успеха Николая в скачке, где разыгрывался приз генерала-летчика, он буквально сорвал их с руки, подозвал адъютанта и велел мигом в ближайшей мастерской сделать дарственную гравировку: «Насибову за езду от Василия Сталина». Когда в семье появился первенец – сестра Михаила, Николай Николаевич дежурил по спортивному клубу и не мог покинуть службу. Василий Сталин распорядился посадить его в свой самолет и немедленно отправить в Армавир, к месту рождения дочери.

– А все это сопровождалось обязательным звонком Иосифу Виссарионовичу, которого Василий Иосифович старался держать в курсе всех достижений Насибова, – говорит Михаил. – Рапорт, как вспоминал отец, был кратким: Коля опять первый. Иногда добавлялось: такие жокеи рождаются раз в столетие. Однажды отец напрямую ощутил внимание к себе со стороны вождя. В одной из скачек он не по своей вине разбился так, что, казалось, больше не вернется на ипподром. Узнав об этом, Иосиф Виссарионович немедленно отправил к нему своего личного врача. Тот прикатил в больницу с трехлитровой банкой – то ли лекарства, то ли какого-то особого витаминного напитка. Через несколько дней Насибов был уже на ногах, а вскоре и в седле своего любимца Анилина.

– Хотел, Михаил, спросить еще вот о чем. Правду люди говорят, будто стоимость чистокровного скакуна зашкаливает за немыслимые суммы, со многими нулями в долларах?

– Сущая правда. Более того, таким лошадям, как Анилин, вообще цены нет, как многим картинам в Эрмитаже, Пушкинском музее или Лувре. Они бесценны.

– То есть даже эксклюзивные «бентли», «ролс-ройсы», «мерседесы» со всеми своими наворотами и сделанные по спецзаказу ценятся меньше?

– В конном мире именно так.

Ответ Михаила – повод поговорить вот о чем. За блестящими успехами Насибова, Чугуевца, других наших мастеров-жокеев международного класса всегда стояло нечто большее, нежели только победные финиши. Ведь скачки, любые другие конные состязания, являясь одним из основных звеньев процесса селекции, помогали отбирать самых лучших, самых резвых и работоспособных лошадей, с тем, чтобы использовать их потом на отечественных конезаводах для дальнейшего совершенствования верховой породы. Не случайно все специалисты (в свое время слышал это от Василия Петровича Мельникова, в прошлом тоже отличного мастера-жокея) акцентируют на этом внимание, говоря о племенном воспроизводстве чистокровных скакунов, коими всегда славилась Россия.

– В принципе в годы перестройки коневодство в стране устояло, во всяком случае, пострадало меньше, чем другие отрасли животноводства, – вспоминаю то, что сказал Мельников. – Число конезаводов осталось по России почти то же, племенная работа с лошадьми не прекращалась, что позволило процентов на восемьдесят сохранить число племенных кобыл. И все-таки недостаток финансирования сказывался, ведь перевозки, содержание и т. д. обходятся очень дорого. Что может выручить? Нам нужно больше таких престижных скачек, шире привлекать серьезные компании, богатых людей, частных коневладельцев, потому что силами лишь конезаводов не обойтись. Одни, но их мало, могут позволить себе широко и всесторонне заниматься коневодством, активно участвовать в конных состязаниях, а другие – нет, они же – многоцелевые хозяйства, решают множество иных важных задач.

– И все-таки, как мы выглядим сейчас по сравнению с Западом, могут ли наши скакуны на равных конкурировать с самыми резвыми зарубежными лошадьми?

– Разве что единицы. Сопоставление не в нашу пользу, кстати, оно таким было и в советские времена, только об этом умалчивалось. Мы явно ограничены в выборе. Смотрите: только на ипподроме в американском Делавер-парке – тысяча чистокровных лошадей, у нас сегодня в наличии для скачек намного меньше. А ведь Делавер-парк – не лучший, средненький ипподром. В США ежегодно появляется в среднем пятьдесят тысяч жеребят, в Англии – пятнадцать тысяч. Мы и по этому показателю значительно уступаем. Тягаться пока тяжело, однако не оставляет надежда, что российская гордость – чистокровные скакуны, готовые побеждать, как некогда лошади под седлом Насибова, обязательно появятся. Двадцать семь крупнейших стартов числилось за знаменитым Анилином – в двадцати четырех успех!

Не знаю, как все обернется на самом деле, но уж очень хочется верить, что так будет, вырастут в России новые Анилины, Адены или Шаваты. Может, они в потенциале среди десятков лошадей, которые приобретены на деньги, заработанные на Кубке Насибова и других престижных скачках, или среди чистокровных арабских скакунов, подаренных Владимиру Владимировичу Путину королем Иордании, которых объезжал на московском ипподроме дважды мастер – и жокей, и тренер – Магомет Каппушев.

– Магомет, а вдруг и впрямь одна из этих лошадей будет золотой? – спросил я его, на что получил ясный и точный ответ:

– Выпущу их на дорожку, когда почувствую, что не просто готовы скакать, а готовы скакать и выигрывать.

– Это ваше кредо?

– Нет, насибовское. Отец мой, он тоже конник, заслуженный тренер России, рассказывал, что как-то раз лошади, подготовленные Николаем Николаевичем, выиграли все скачки дня, кажется, их было то ли восемь, то ли десять. Во как человек работал!

… Что ни говорите, а, находясь в окружении каменных джунглей мегаполиса, все больше ощущается душевное желание вырваться оттуда, прикоснуться к природе, живым существам, братьям нашим меньшим. Лошади – они же умницы, чудо как элегантны все эти арабы, орловцы, буденновцы, ахалтекинцы, еще какой замысловатой породы. Холеные, лоснящиеся, чистокровные и полукровки. Как это у Куприна: «Лошадь гораздо щедрее, чем человек, одарена инстинктом и физическими чувствами. Слышит лошадь лучше кошки, обоняет тоньше собаки, к ходу времени и к переменам погоды она чувствительна не хуже петуха. В памяти мест, событий и впечатлений нет ей равного на земле животного, чувством темпа она обладает в такой же степени, как цирковой жонглер или первоклассная балерина». Недаром Александр Македонский когда-то присвоил городу имя своего любимца Буцефала.

На Кубке Насибова, с которым возвращаются на круги своя исконные исторические ценности и достижения государства российского (уж лошадьми-то мы славились!), вдоволь любуясь друзьями нашими вечными и верными, их статью и грациозностью, вспоминаю Николая Заболоцкого:

И конь стоит, как рыцарь на часах,

Играет ветер в легких волосах,

Глаза горят, как два огромных мира,

А грива стелется, как царская порфира.

Лучше не скажешь.

Верю в Россию!

В Базеле, на противоположном от центра города берегу с отчаянной скоростью несущегося Рейна, есть место с треугольным обелиском. Прижмешься спиной к одной его грани – ты в Швейцарии. Шаг, даже полшага влево-вправо – во Франции либо Германии. Здесь плечом к плечу сходятся сразу три страны. Помню удивление, застывшее на лице красавицы-волейболистки ЦСКА Натальи Жаровой: «А нас в полицию не заметут за незаконное пересечение границы, у нас же только швейцарская виза!» Швейцария тогда еще не входила в Шенгенскую зону. А что, могли и придраться…

Я тогда сопровождал команду, персонально приглашенную на очень сильный по составу рождественский турнир с участием практически всех ведущих клубов Европы. Теперь же судьба занесла меня в Швейцарию совершенно по другому поводу. То есть повод опять был спортивный, только вид другой – академическая гребля, предолимпийские отборочные соревнования.

Русская речь – нечастый гость на улицах швейцарских городов, во всяком случае, она растворяется в другой иноземной, в частности японской и китайской, льющихся с лихвой, куда бы вы ни заглянули. Может, мне не повезло, но, думаю, дороговизна страны отпугивает наших туристов, здесь процентов на тридцать дороже все, нежели в странах Евросоюза. Не случайно, как мне рассказывали, почти две трети местных жителей едут за пропитанием, медицинским обслуживанием, даже заправиться бензином или дизтопливом к ближайшим соседям по границе. Но есть и привлекательный момент, правда, только для иностранцев. По своему паспорту за двести шестьдесят шесть франков (тоже недешево, это более двухсот евро) я приобрел действующий четыре дня специальный билет «Swiss pass» и использовал его на полную катушку, поскольку он позволяет сколько угодно и куда угодно кататься на поездах по всей стране, пользоваться городским транспортом, даже совершать теплоходные круизы и т. д. Льгот много, и затраты я не только оправдал, но и, пожалуй, вдвое восполнил.

Вообще с транспортом в Швейцарии полный ажур. В Базеле, а затем в Берне и Цюрихе, при передвижении внутри города я пользовался исключительно трамваями, хотя полно и комфортабельных автобусов на электрической тяге. Одно удовольствие прокатиться, три вместительных вагона, по трамваям можно сверять… знаменитые швейцарские часы (именно так, а не наоборот). Точность, с которой выдерживается расписание, с учетом задержек у светофоров, «часа пик», – абсолютная, минута в минуту, как обозначено на каждой остановке, захочешь – не опоздаешь. Словом, все отлажено. Особенно удивляешься этому в Берне; все-таки столица, более интенсивное, нежели в других городах, движение, масса спешащих практически в одно время на работу и с работы служащих. Но пробки (вечная московская проблема), если изредка и возникают, быстро рассасываются усилиями невесть откуда мгновенно появляющихся полицейских-регулировщиков. А у нас по чьей-то воле убрали такой комфортный трамвайный маршрут от Красной Пресни по Беговой мимо стадиона Юных пионеров, «Динамо», ЦСКА до Сокола и дальше. Как же удобен он был, сколько времени сберегал!

Но между городами главным средством коммуникации был поезд, тоже скользящий по рельсам под стать швейцарским хронометрам. Им я добирался в Люцерну, где проходила академическая регата, он же увез меня в княжество Лихтенштейн, как у нас любят говорить, карликовое государство, настолько плотно приклеенное к Швейцарии, что их не оторвешь друг от друга (клей уж больно сильный), а потому нередко их принимают за единое целое. Собственно, до Вадуца, столицы княжества, железной дороги нет, надо доехать до станции Зарганс, а там уже по шоссейному серпантину в долине Рейна тебя добросят к месту автобусом. Те, что помечены желтым цветом, – скоростные, экспрессы. Впрочем, и на обычных, голубых, эти пятнадцать километров преодолеваешь почти за те же полчаса;

может быть, на них даже интереснее ехать; на остановках, когда садятся или высаживаются люди, чувствуешь пульс и дыхание местной размеренной жизни. Забегая вперед, скажу, что, когда возвращался тем же макаром на железнодорожную станцию, в маршрутку залетели две женщины и на весь салон начали по-русски обсуждать какие-то свои дела. Оказалось, москвички, сестры из Марьиной рощи.

Но вернусь к началу своего путешествия. Какая же она красивая, эта дорога. От самого Цюриха почти до конца она тянется вдоль огромного озера, больше похожего на море разливанное. И за этим морем, и близко подступая к железнодорожному полотну, в общем, с двух сторон, возвышались горы, накрытые снежными шапками. Живописный пейзаж; дивная картина вдохновляла еще больше, ведь я ехал на встречу с необычным человеком.

Но как его найти? Я ведь ехал наугад, мне не был известен ни его адрес, ни номер телефона. Знал лишь его фамилию и что он – русский.

Прогуливаясь по городу в надежде встретить полицейского и расспросить (наверняка же должен знать), любовался необычной архитектурой старинного готического собора и замков, один из которых, упрятанный на высокой горке, за густым лесом, оказался «пристанищем» великого князя Ханса Адама II Лихтенштейнского, главы государства. Замку свыше семисот лет, а княжеская семья, относящаяся к самым старинным знатным семействам Европы, заняла его в 1712 году, но лишь с 1938 года он получил статус официальной резиденции, где собрана одна из наиболее известных частных коллекций произведений искусства.

Естественно, мне захотелось взглянуть на замок Вадуц поближе. Не тут-то было. Вежливая, но строгая стража, облаченная в старинные рыцарские одеяния, дозволила добраться лишь до «Кенцели». Но и на том спасибо. Отсюда – во всю ширь панорама Рейнской долины. Еще и выкроил время, чтобы заглянуть в музей почтовых марок и лыжный музей, где особое внимание привлекает, конечно, экипировка олимпийской чемпионки Ханни Венцель. Она ведь национальная гордость и всеобщая любимица страны с населением менее тридцати пяти тысяч.

Все хорошо, все красиво, что ни дом, то исторический памятник, особенно этот красный со ступенчатым фронтоном. Любуясь ими, я набрел на книжный магазин. И – о, удача! В витрине была выставлена книга с фотографией на обложке человека, которого я ищу. А дальше… Дальше сам себя опровергну, что русская речь – редкий гость в этих краях. Конечно, не частый, но, когда я переступил порог магазина и изрек несколько слов на своем ломаном английском, ко мне на ангельских крыльях подлетела симпатичная девушка с модной прической по имени Екатерина.

– Вы к Эдуарду Александровичу? Из самой Москвы? Ему будет приятно, – звонким голоском пропела она, узнав о цели моего визита. – Давайте я вас с ним свяжу. Он недавно звонил, интересовался, продается ли его книга, она новая, только что из типографии, на двух языках – русском и английском. Сам он немного приболел и сейчас дома. А я из Питера. Здесь второй год. Если честно, приживаюсь с трудом, домой обратно хочется.

Через несколько минут мы уже мило беседовали. Эдуард Александрович говорил в трубку с хрипотцой, чувствовалась простуда, расспросил, кто я и что я, зачем пожаловал в Швейцарию.

– А, регата в Люцерне? Раньше я тоже старался посещать ее. Сейчас предолимпийская? Интересно. Да что мы все по телефону, оставайтесь в магазине, я сейчас пришлю за вами машину.

Известно ли нашим читателям, какая страна занимает первое место по числу олимпийских медалей на душу населения? Это княжество Лихтенштейн: 34 тысячи с небольшим народу – и 9 наград (2 золотые, 5 серебряных и 2 бронзовые). И практически ко всем ним имеет отношение наследник русского дворянского рода Эдуард фон Фальц-Фейн, волею жизненных обстоятельств и запутанных послереволюционных событий оказавшийся в этой крохотной стране и многие годы, после завершения активной спортивной и тренерской карьеры, возглавлявший ее национальный олимпийский комитет. В Лихтенштейне он увенчан почетным титулом, и иначе, как «русский барон», его не величают с подчеркнутым уважением.

Они родились в один день, 14 сентября, моя внучка Анна и господин Фальц-Фейн, только Анне должен был исполниться один год, а барону – сто лет. Буквально перед моим приездом он стал лауреатом престижной премии Людвига Нобеля (шведский и российский инженер, старший брат Альфреда Нобеля), однако сам приехать в Ярославль на ее вручение не смог. Премию за него получил глава русскоязычной общины Великобритании князь Никита Лобанов-Ростовский, который сказал: «Так сложилось, что родина надолго отвергла моего друга, однако он, живя вдалеке, продолжает считать ее своей и делал и делает все возможное для нее. Эта премия, как и награждение Эдуарда Александровича орденом Почета Указом президента России Владимира Путина, – тому свидетельство».

И вот этот человек сидит напротив меня в кресле, накинув поверх ног плед, я удобно устроился на высокой кушетке и внимательно слушаю его рассказ.

– Во время Олимпийских игр в Хельсинки я был приглашен на встречу с президентом Финляндии Паасикиви и тогдашним президентом МОК шведом Эдстремом. Представлял на ней Лихтенштейн и НОКи стран Центральной Европы. Вот тогда, после долгих лет разлуки, я впервые вплотную столкнулся со своими бывшими соотечественниками, увидел русских атлетов, нет, правильнее сказать, атлетов из СССР, в деле и страшно переживал за них. Аплодировал Нине Пономаревой, Галине Зыбиной, Юрию Тюкалову. Я узнавал свой народ, мужественный, героический, и злился оттого, что не могу приехать на родину, не пускают. Старался накопить как можно больше впечатлений, поскольку знал, что мама Вера Николаевна ждет с нетерпением моего возвращения и устроит мне допрос с пристрастием: ну, как там наши русские.

– Благодаря другой Олимпиаде, московской, вы, в конце концов, приехали в страну.

– Да, это так. Не хочу преувеличивать своих заслуг, но в какой-то степени благодаря мне, я полагаю, Москва получила эти Игры на сессии Международного Олимпийского комитета в 1973 году в Вене. Моя жизнь складывалась так, что я был знаком со многими членами МОК, например, с лордом Ноэлем Кюртис-Беннетом, президентом НОК Великобритании, еще с довоенных времен. Он был советником короля Георга VI, а его жена – grand lady королевского двора. Более того, я женился на их дочери Виржинии. А знаете, кто нас познакомил? Вера Кальман, супруга знаменитого венгерского композитора Имре Кальмана. У нас родилась дочь Людмила, впоследствии прима-балерина одного из лондонских театров, где она выступала под именем Людмила Нова. Ноэль Кюртис-Беннет был одним из главных организаторов Олимпийских игр 1948 года в Лондоне, и по его приглашению мне довелось побывать на них. А всего я был свидетелем шестнадцати летних и зимних Олимпийских игр. Очень сожалею, вряд ли выберусь в Сочи… Но, кажется, я отвлекся. Возвращаюсь к моему знакомству с членами МОК. В приватных разговорах я так, ненавязчиво, намекал им поддержать Москву: смотрите, как быстро прогрессируют русские, как прекрасно выступают, в России никогда не было Олимпийских игр. Мои друзья и коллеги, конечно, понимали, к чему я клоню… Так вот, благодаря Играм-80 я возвратился на родину, которую покинул с родителями в десятилетнем возрасте. Мне не могли отказать как президенту НОК Лихтенштейна. Жаль, что из-за известных событий, не хочу на них останавливаться, Московская Олимпиада оказалась урезанной, но как все было блестяще организовано, до сих пор в памяти этот замечательный праздник открытия и улетающий в небо со слезами на глазах Мишка. Я тоже плакал.

Эдуард Александрович прекрасно, без всякого акцента говорит по-русски и готов, если нужно, перейти еще на пять языков, которые знает практически в совершенстве, а французский и вовсе безупречно.

– С тех пор я навещал Советский Союз регулярно, в политику не влезал, занимался вопросами культуры и спорта, обзаводился друзьями. За эти годы их у меня появилось немало. Какой симпатичный человек был Сергей Павлов, обаятельный, с широким русским характером, очень простой в общении, он приезжал ко мне сюда в Вадуц. А мог бы, наверное, зазнаться после мюнхенского успеха, где советские столько золота забрали. Я всегда восхищался победами Валерия Брумеля, Ларисы Латыниной, Юрия Власова, ваших хоккеистов. До сих пор помню, как в Мельбурне Владимир Куц хитреньких англичан переиграл, великий был бегун. Могу назвать еще многих.

– Эдуард Александрович, вы ведь не только были меценатом, спортивным функционером, основали НОК Лихтенштейна и долго руководили им, но в молодости и сами слыли хорошим спортсменом.

– Не стану хвастаться, но кое-каких успехов я добился. В 1934 году победил на чемпионате Парижа в шоссейной велогонке, перед Второй мировой войной установил рекорд дальности велопробега, из Монте-Карло в Лугано, тысяча километров за шесть дней, тяжело пришлось, но выдержал. А уже после войны выиграл автомобильные гонки среди машин класса «мерседес». На Олимпийских зимних играх 1936 года в Гармиш-Партенкирхене выступал в бобслее-двойке, но не очень-то удачно. Тогда же попробовал себя в написании заметок со спортивных соревнований. Меня заметили, пригласили на работу репортером в «Экип», от этой популярнейшей газеты я был аккредитован на Играх-36 в Берлине и за свои репортажи удостоился «Золотого пера». Так что я ваш коллега.

– Можем мы вкратце коснуться вашей семьи?

– Пожалуйста. Мой отец, Александр Эдуардович, по профессии агроном, происходил из обрусевших немцев, его брат известен как основатель «Аскании Новы». Мама же, Вера Николаевна, из известной семьи военных – генералов и адмиралов Епаченцевых. А родился я в селе Гавриловка тогдашней Херсонской губернии.

– Вот так совпадение! В Херсоне живет с семьей брат моей жены.

– В таком случае могу я попросить его съездить на мою малую родину и поклониться? Сам я не знаю, когда выберусь, все-таки сто лет, стал болеть, как сейчас, а еще недавно не знал, что такое насморк. Спорт, его величество, выручал.

– А как вы вообще оказались в Лихтенштейне?

– Это целая история. Жизнь немало помотала меня по Европе, пока я не бросил якорь здесь еще в начале тридцатых годов прошлого века. Я профинансировал строительство поилок для коров, за это великий князь даровал мне гражданство.

– В сфере ваших интересов был ведь не только спорт, искусством вы тоже активно увлекались?

– Да, это так, и я горжусь, что собирал для России вывезенные из нее во время революции и Великой Отечественной войны предметы искусства и возвратил их на родину. Следовал наказу отца: от родины нельзя требовать, ей нужно отдавать.

– Извините, Эдуард Александрович, как вы отнеслись к тому, что зимняя Олимпиада-2014 пройдет в Сочи?

– Прекрасно. Когда узнал, готов был плясать, закружиться в вальсе, да вот годы… Я рад за Россию и верю, что и она порадует меня.

Таков этот удивительный человек, подданный Лихтенштейна и русский барон Эдуард Александрович фон Фальц-Фейн. В одном лице – спортсмен, общественный деятель, спортивный функционер, который считает, что нет ничего важнее доброго имени, и с этим кредо он живет, свершая славные дела во всех доступных ему сферах.

– Пожалуйста, передайте привет моим русским друзьям Виталию Смирнову и Леониду Тягачеву. Даже не помню, сколько лет я с ними в самых добрых отношениях. Много лет. С удовольствием повстречал их у себя дома.

Вернувшись в Москву, я выполнил эту просьбу, а тогда не мог покинуть Вадуц, не заскочив в винный погреб и не продегустировав вино из частных виноградников князя Лихтенштейнского. Если честно, я не большой поклонник этого напитка, пусть он будет самый изысканный и выдержанный столетиями, по мне лучше чарка водки, но это был совет Эдуарда Александровича, и я не мог нарушить обещания. Выпил даже два бокала – за приближающийся год жизни моей внучки Анны и вековой юбилей русского барона Фальц-Фейна.

Да, иногда все-таки в жизни везет. Сейчас, однако, я не о встрече с Эдуардом Александровичем. На следующий день, воспользовавшись «окном» в Люцернской регате и имея в наличии тот самый «вездеход» «Swiss pass» на четверо суток, я приехал в Лозанну. Когда еще выйдешь на открытую воду на белоснежном двухпалубном теплоходе под олимпийским флагом. Обычно он стоит, пришвартовавшись к причалу на набережной Уши. Но на сей раз у «Гельвеции» (старинное название Швейцарии) был такой редкостный выход, запланированная полуторачасовая прогулка по Женевскому озеру. Так что получилось совместить приятное с полезным: ведь тогда «Гельвеция» была временным пристанищем для Олимпийского музея, поскольку само его здание, утопающее в густой зелени парка, окруженное скульптурами и античными колоннами с перечнем всех городов, которые принимали у себя Олимпиады, находилось на реконструкции. Следующий в этом списке Сочи, столица зимних Игр-2014.

Лозанна, которую швейцарцы считают жемчужиной страны, а олимпийцы всего мира своей столицей, от берега Женевского озера, крупнейшего во всей Западной Европе, резко взмывает вверх двумя затяжными подъемами. Один завершается привокзальным плато, а другой ограничен узкой полоской железной дороги, повисающей над городом, словно над глубоким каньоном. Если честно, неохота было карабкаться пешком до центра, да и зачем, когда уйма общественного транспорта, и из окна автобуса я наблюдал – первое яркое впечатление, – как за нами, вцепившись в руль гоночного велосипеда и неистово раскручивая педали, упрямо взбирался в гору тучный, за центнер, наверное, весом, дядька. Я не знаю, спешил ли он по каким-то делам или просто катался с надеждой сбросить хотя бы пару-тройку лишних килограммов, только почему-то в тот момент именно он, а не даже пять переплетенных олимпийских колец, которые повсюду, стали для меня неким символом спортивной Лозанны, да, пожалуй, и всей страны. Тот мужчина будто олицетворял собой всеобщую тягу швейцарцев, как мы говорим, к здоровому образу жизни, причем в разных ее проявлениях. Поездив по стране, я видел тысячи таких же любителей-велосипедистов, но не меньше было и тех, кто получал удовольствие от взмаха весел, благо озер и прекрасно оборудованных гребных и яхт-клубов в избытке, или бега по тенистым аллеям многочисленных парков.

Есть всего два города, которые удостоились трижды принимать Олимпийские игры: зимой – австрийский Инсбрук и летом – столица Англии. На набережной Уши, за сотню метров до «Гельвеции», развернута фотовыставка, которая как бы олицетворяет собой перекличку времен, перекидывает мост между Лондоном-1948 и современностью. Редкостные, отретушированные годами черно-белые снимки более чем шестидесятилетней давности, они дают возможность ощутить дух первой после Второй мировой войны Олимпиады. Вот Джон Марк зажигает огонь Игр. Он в белой форме, на нем, как бы сказали сейчас, семейные трусы, обычная майка, парусиновые тапочки. Какие там «пумы», «адидасы», «рибоки» и прочие фирмы, в которых сейчас щеголяют спортсмены. Вот победный бег чеха Эмиля Затопека на 10 километров и голландки Фани Бланкерс-Коэн на 80 метров с барьерами (сейчас эта дистанция заменена на 100 метров), эпизод из соревнований шестовиков. Планка на отметке 4 метра. Деревянные стойки, деревянный снаряд в руках прыгуна, готовящегося к попытке, и заклинание на его лице, умоляющий взгляд – только не упади, родимая…

Рядом другое фото из «прыжковой» серии, уже в высоту. Как тут сдержать улыбку, глядя на забавный вид судьи. Джентльмен в тройке и шляпе, в руке трость, он внимательно наблюдает за полетом спортсмена. Какой там «фосбюри-хлоп», до него еще двадцать лет, обычный перекидной, каким мы детьми прыгали во дворе или школе. Но почему-то сразу вспоминается Валерий Брумель. Он этим стилем покорил мир, его мировой рекорд – 228 сантиметров, установленный в Лужниках на матче сборных СССР и США, долгие годы оставался непревзойденным, не говоря уже о том, что Брумель трижды признавался лучшим спортсменом планеты, выиграл этим способом Олимпийские игры.

А как пройти, не улыбнувшись еще раз, мимо эпизода из соревнований фигуристов в парном катании – эти незамысловатые па, эти костюмы, годящиеся сегодня разве что для новогоднего маскарада или венецианского карнавала. Правда, примерно в таком одеянии Николай Панин-Коломенкин принес России первую золотую медаль на Олимпиаде-1908.

Ну и наконец – трагический момент: финиш марафонского бега. Сразу несколько снимков. На одном итальянец Дорандо Пиетори весь светится счастьем победы, руки радостно вскинуты вверх. Но недолго музыка играла, он думает, что выиграл, а его дисквалифицируют за какое-то нарушение правил на дистанции. Темпераментный южанин рвется повторить свой финиш, судьи с трудом пытаются остановить его, подхватывают под мышки, уводят в сторону. Победу в итоге присудили американцу, и знаете, как чествовали его товарищи по команде? Где-то раздобыли обыкновенный письменный стол, водрузили на него чемпиона, словно на пьедестал почета, и так несли под улюлюканье толпы. Все это «поймал» в объектив удачливый британский фотограф. Что теперь оставят на память потомкам нынешние его коллеги, вооруженные суперсовременными аппаратами?

Ну а теперь пора переместиться на корабль. Конечно, даже будь «Гельвеция» трехпалубной, а то и выше, вряд ли вместила бы все то, что хранится «на суше», в этом здании с видом на Альпы и Женевское озеро, где располагается Олимпийский музей. Это же целая история олимпизма от древности до нынешних дней! Там только одних фотографий собрано четверть миллиона, а еще почти двадцать тысяч книг и около семи тысяч часов кинопленки. А как доставить из Олимпийского парка на теплоход импровизированную планку со стойками, на которых засечки мировых рекордов Сергея Бубки и Елены Исинбаевой, а на металлических пластинках их имена? Но и перенесенного на теплоход достаточно, чтобы оказаться в гуще минувших событий. Еще бы хоть на час продлить прогулку: ведь и красотами живописнейшей природы за бортом тоже хотелось насладиться.

В богатой медальной коллекции всех современных Олимпийских игр, начиная с самых первых, афинских 1896 года, прежде всего хотелось увидеть золотую награду, которой награждались лауреаты Игр-1908. Именно такой была отмечена и блестящая победа русского фигуриста Панина-Коломенкина. Вот она, между «серебром» и «бронзой», за стеклом витрины под номером четыре. А по соседству медали следующей, стокгольмской Олимпиады, в которой Россия официально участвовала после образования первого Российского Олимпийского комитета (РОК). Все это памятные для нас вехи, и, наверное, самая среди них значимая – Московская Олимпиада, на которой мне посчастливилось работать в составе дружной бригады «Красной звезды». Вместе с медалями хранятся и капсулы, и, задержавшись у нашего стенда, я вспомнил замечательного баскетболиста Сергея Белова, его бег с факелом с олимпийским огнем на завершающем этапе олимпийской эстафеты, как вспыхнуло и ярко разгоралось пламя в огромной чаше над крышей Восточной тогда трибуны Лужников. Незабываемо.

Лозанну часто называют административным центром мирового спорта. Здесь обосновались полтора десятка международных спортивных федераций. Но, безусловно, в первую очередь этот южный швейцарский город, говорящий по-французски, в отличие от севера страны, где предпочитают немецкий, – олимпийская столица, где с 1915 года располагается штаб-квартира МОК. От музея до нее полчаса спокойной ходьбы по густому прибрежному парку. Размять ноги одно удовольствие. Дежурная предупредила, что сегодня МОК для посещения частными лицами закрыт, только делегации, тем не менее любезно позволила сфотографироваться у олимпийского флага.

– Месье, вы откуда? – спросила она по-французски, а затем повторила вопрос по-английски.

– Из Москвы.

– О, я хорошо помню вашу Олимпиаду. Замечательно все было. Мы здесь все уверены, что и в Сочи так будет. Желаю России удачи.

Тесно живется Европе, не то что наши российские просторы. Фермерские хозяйства жмутся друг к другу, спина к спине. Земля на вес золота. Тщательно обрабатывается каждый клочок, один все-таки держат свободным: и в сельский пейзаж, а также в ландшафт малых городов (для крупных это естественно) и поселков обязательно вписываются игровые площадки и футбольные поля такого качества, что на них в любое время запросто можно проводить матчи премьер-лиги. А какие корты! С покрытием, не уступающим Уимблдону или для «Ролан Гарроса». На обратном пути из Лозанны до Цюриха (чуть более двух часов езды) я сбился, пересчитывая их количество. До сих пор перед глазами зажатый между скал дом (кажется, где-то за Берном), к которому буквально «приклеен» корт, обнесенный высокой сеткой. Если перелетит через нее мяч – не вернешь, крутой обрыв. Сомневаюсь, что у швейцарцев есть на государственном уровне целевая долголетняя программа развития физкультуры и спорта, как у нас. Обходятся без нее, зато есть все вот это, зоны спорта и здоровья. Вернувшись домой, я поехал на дачу. По Новой Риге. По обеим сторонам дороги ни одной спортивной площадки…

Свое путешествие по этой альпийской стране я завершил в Женеве. Сидел в Английском парке на берегу озера, смотрел на поднимающуюся на 145 метров строго вертикально струю знаменитого фонтана Жет Дью, кормил швейцарских воробушков, а сам думал: хороша, красива Швейцария, но сколько у нас в необъятной России таких чудесных мест. И что-то загрустил, потянуло домой, как симпатичную девушку Екатерину из Питера, которая помогла мне найти русского барона Эдуарда Александровича Фальц-Фейна.

…Херсонский брат моего соавтора выполнил просьбу Фальц-Фейна, побывал на его малой родине и поклонился ей.

Швейцария – Лихтенштейн, 2012 год

О разном

«Тещин» мост

Подыграю-ка я своему соавтору и тоже что-нибудь да напишу за Одессу-маму. Я готов послушать за вашу просьбу, уважаемая Ольга Иосифовна, и имею кое-что сказать.

Как приятно летом на Шестнадцатой станции Большого Фонтана. Пляж – не то что в Сочи, там все ноги больно обобьешь о гальку и каменные валуны, пока доползешь до кромки моря, а здесь чистейший песок, словно его просеивали через сито. И на Десятой так, и на Двенадцатой, а на Одиннадцатой еще и шикарный рыбный ресторан, куда нас с женой на свой день рождения пригласил Ольгин товарищ детства Игорь Лучинкин. Там, за соседним столом, услышал диалог в местном духе: выпивать в день стакан вина – полезное дело, сегодня я их сделал сразу восемь. Грузный мужчина, смачно слизывая с тарелки фаршированный короб под рислинг и причмокивая от удовольствия, спрашивал своего не менее тучного приятеля, уплетавшего за обе щеки стейк: «Тебе что больше нравятся, вино или женщины?» Тот слегка задумался и изрек: «Это зависит от года выпуска…»

Хорошие были времена, добрые. Наведывался сюда часто.

Конечно, за всю Одессу я вам не скажу, а скажу я, например, за «тещин» мост. В Одессе часто пользовался им. Шел по нему и радовался за людей, обретших семейное счастье. Помните эту строчку из некогда популярной песни: «Обручальное кольцо не простое украшенье». Оно – давний символ прочных уз Гименея. Но не единственный в нашу просветленную пору. Есть еще и миниатюрные замочки, а то и большие амбарные замки. Так вот, на «тещином» мосту, что переброшен над «ущельем», к которому, словно сакли в кавказских горах, прилепились домишки времен катаевских героев Гаврика, Моти и колоритной голосистой мадам Стороженко в засаленном фартуке, от которого вечно пахнет соленым морем и рыбой, я видел их сотни, прикрепленные к перилам, а ключики от них где-то на дне Черного моря. Из дужки одного из замочков выглядывала туго свернутая в комочек записочка (как ее не сдуло ветром?) Может, не стоило, но из любопытства я развернул ее и прочитал. Молодожены Игорь и Елена поставили между своими именами знак «+», а в конце, после знака «=», написали: «любовь на всю жизнь». Не знаю, кто и откуда эти ребята – студенты на каникулах, спортсмены, прилетели они в Одессу по санаторной путевке или «дикарем», но, в любом случае, дай им Бог счастья.

А знаете, почему этот мост, под которым дорога к причалам огромного торгового порта, назван так? Любопытная история, относящаяся к советским временам; пересказываю ее со слов рыбачки, но не Сони, а Галины. Распевая: «Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя привозил», она ловила бычков с пирса Шестнадцатой станции Большого Фонтана; Галина в этом деле мастак, чуть ли не чемпионка города среди женщин по рыболовству, и Костя – не мифическая для нее фигура, это имя – надо же такое совпадение – ее мужа. Одна очень важная номенклатурная партфигура жила в самом центре, кажется, на нынешней Екатерининской. Неплохо, в большой квартире, была устроена и теща, но чтобы добраться до нее, нужно было изрядно окольными путями поколесить по городу. Тогда и последовал с самого верха командирский указ: срочно навести мосты. Навели. И это был тот случай, когда начальственный порыв совпал с интересами города.

В очередной раз я воспользовался «тещиным» мостом, выводящим напрямую к известному Приморскому бульвару, Потемкинской лестнице и памятнику Дюку Ришелье, когда торопился в парк имени Тараса Григорьевича Шевченко. Собственно, не в сам парк, а на стадион «Черноморец». Очень хотелось посмотреть, какой он после строительства совершенно новой арены на месте снесенной старой. Вместе с неподдельным восторгом невольно вырываются из души слова популярной песни: «Ах, какая женщина, ах, какая женщина, мне б такую!» Да простит мне читатель подобное сравнение с прелестным полом. Но ведь действительно, что и говорить, – красавица арена, и снаружи, и изнутри, нам бы все такие к мундиалю-2018!

Не сомневаюсь: уж точно не ударим в грязь лицом. Так что, мои родные Лужники, надеюсь увидеть вскоре вас во всей обновленной красе. Ведь немалая часть жизни связана с вами; студентами в каникулы мы работали здесь по комсомольской путевке. Кто на целине, а кто в болотистых Лужниках. Счастье, что отмели снос, уладили после долгих переговоров все разногласия с ФИФА и сохраним этот архитектурный памятник-шедевр для России, Москвы, всего спортивного мира. Сколько ведь всего здесь было и сколько еще будет!

В Одессе на стыке августа и сентября полная смена декораций. Еще вчера многочисленные многокилометровые песчаные пляжи бурлили, а сегодня почти никого, будто народ смыло волной или сдуло морским ветром. Все. Курортная пора практически завершена. «Миллионник» зажил своей привычной повседневной жизнью. Можно спокойно побродить по тенистым улочкам и бульварам, «окультуриться», узнать что-то новое для себя.

В парке Победы задержался у памятника Стефану Джевецкому, который в августе 1878 года на Одесском рейде испытал свою первую подводную лодку. «Подводная» тема продолжилась у мемориальной доски на школе, где учился Герой Советского Союза Александр Маринеско, и у монумента в честь отважного моряка-подводника около Пересыпского моста.

Заглянул и в дом номер 22 по Дерибасовской, где с устремленным в небо взглядом застыл во весь рост бронзовый Сергей Уточкин, один из первых русских авиаторов и летчиков-испытателей, а еще и блестящий всесторонний спортсмен – фехтовальщик, боксер, легкоатлет, заядлый автогонщик. Коренной одессит, актер, режиссер, бард Игорь Лучинкин, который был моим гидом, показал место, где Уточкин тренировался и готовился к своим полетам, а заодно напомнил и о другом знаменитом русском авиаторе, штабс-капитане Петре Нестерове – в небе над Сырецким ипподромом в Киеве на самолете «Ньюпор-4» он первым в мире выполнил мертвую петлю. На это ушло более двух лет фундаментальной подготовки, обернувшейся прославлением России и открытием высшего пилотажа, в том числе и в спорте. Советские и российские мастера немало преуспели в «фигурном катании» в воздушном пространстве; одной из первых среди наших абсолютных чемпионов мира по этому сложнейшему техническому виду была Светлана Савицкая – будущий летчик-космонавт.

О, про авиацию у меня еще много чего интересного припасено. Рассказать? Для этого проследуем на известный своими лечебными грязями Куяльник. Нет, не на сам Куяльник, а находящийся рядом с ним спортивный аэродром, где на фестивале малой авиации «Авиафест» я познакомился с опытным образцом легкого самолета «Дельфин» с дальностью полета на одной заправке 1350 км. Он – совместное творчество украинских, французских (двигатель) и российских (корпуса и парашютные системы) специалистов.

«Авиафест» – пока еще даже не младший брат МАКСа в Жуковском. Но для меня интерес к нему был не меньший. Во всяком случае, ничуть не пожалел, что вместо заплывов за буи в открытое море и очередной порции загара, я отправился туда. Когда еще увидишь сразу сорок летательных аппаратов, возвращавших во времена оные, когда рождалась отечественная авиация. Уточкина, Нестерова я вам назвал. А помните, кто в России первым поднял в воздух металлическую птицу? Михаил Ефимов. Случилось это в Одессе в марте 1910 года. Помахивая крыльями, она вспорхнула ввысь на Четвертой станции Большого Фонтана, с местного ипподрома, известного также кроме конных скачек еще и гонками велосипедистов и полетами смельчаков-энтузиастов на воздушных шарах. А взлетел Ефимов на биплане французского производства «Фарман IV» с мотором «Гном». Это была сенсация, и, привязывая к авиаспорту, можно, очевидно, говорить, что первые российские рекорды авиадальности, высоты и скорости были установлены именно в этом полете.

На «Авиафесте» мне довелось увидеть копию того «Фармана», наверное, не стопроцентную, ибо энтузиасты, воссоздававшие ее несколько лет, не имели под рукой оригиналов чертежей, где-то они действовали по наитию, где-то по крупицам добывали необходимую информацию, какие-то материалы выискивали в старинных журналах. К сожалению, не удалось отыскать родной движок, его заменили движком от мотодельтаплана. Эх, черт возьми; я так часто нахваливал одесскую погоду, а она взяла и в тот день подвела. Биплан замер на старте, готовый к взлету, и взмыл бы он наверняка в небо, если бы не резкие порывы внезапно поднявшегося с моря ветра. Рисковать не стали, безопасность прежде всего.

Зато, как бы компенсируя, поднялся другой воссозданный раритет – самолет «Анасаль», появившийся на свет примерно тогда же, когда и «Фарман», в 1912 году, и отличившийся в Первую мировую войну тем, что был и разведчиком, и мощной ударной силой, – с него вручную сбрасывали бомбы на вражеские позиции. Эту сложную операцию выполнял второй пилот или наблюдатель, вплотную примостившийся за спиной первого. Надо бы проконсультироваться со специалистами: правда ли, что это был первый в истории авиации бомбардировщик.

А вот то, что следует дальше, никакой консультации не требует, ибо достаточно хорошо мне известно. Снова с удовольствием топаю по все тому же «тещиному» мосту, только теперь из центра. В самом начале Торговой улицы в небольшом уютном сквере постамент с бронзовым бюстом еще одного коренного одессита, чья жизнь тоже была тесно связана с авиацией. Какое до боли знакомое мужественное красивое лицо, взгляд устремлен куда-то вдаль, ввысь. Если пристальнее вглядеться – ощущение такое, будто глаза человека светятся радостью. Есть от чего светиться. Сколько всего создано под его началом и ради победы в Великую Отечественную, и сейчас для защиты родных небесных просторов. Александр Эммануилович Нудельман, дважды Герой Социалистического труда, лауреат Ленинской и пяти Государственных премий.

До прихода в «Красную звезду» я почти десять лет трудился в одном из московских КБ, руководителем и генеральным конструктором которого он был. Во время Олимпийских игр в Афинах я брал интервью у Павла Романовича Поповича (он тогда возглавлял Федерацию бокса страны) и вскользь упомянул о своей работе в этом коллективе.

– Ты у Нудельмана работал? – воскликнул он. – Да мы ему по гроб обязаны. Такие пушки со своими ребятами сотворил! Мощные, скорострельные, безотказные, я тебе как летчик-истребитель говорю, и штурмовики с бомбардировщиками тебе то же самое скажут.

«Тещин» мост… Я прощаюсь с тобой, говорю тебе – до свидания и спасибо за все. Каждый раз, шагая по нему, ощущал эмоциональный всплеск, прилив радостного настроения. Будто иду по родному мне Большому Каменному.

Карнавал наивной повседневности

Обладатель пяти серебряных олимпийских медалей, семикратный чемпион Европы, многократный чемпион страны.

И это все о нем – Викторе Лисицком, одном из самых знаменитых гимнастов прошлого века. Один из фирменных элементов, исполненный Виктором на перекладине еще в 60-х годах, до сих пор называют «перелетом Лисицкого». Это – всемирное признание.

Персональные выставки в Центральном Доме художника, Арт-Манеже, Музее современного искусства, галерее «Сегодня» и многие другие.

Это тоже Виктор Лисицкий. Не однофамилец, а тот самый великий гимнаст.

Он пришел в живопись сложившимся человеком, когда ему было уже за шестьдесят. Спорт, тренерская и преподавательская деятельность, заведование институтской кафедрой физической культуры позади. Чем заняться? Может, последовать примеру своей жены, народной художницы России Татьяны Рыжовой, вдруг получится? Получилось. Он перебирается из Москвы в Серпухов, на родину супруги, и окунается в ее эмоциональный мир (иконопись, улочки старых русских городов с их уютной патриархальностью, будничный быт обыкновенных людей, домашняя идиллия), попутно создавая свой собственный, не замыкаясь только на спорте, а ища себя в различных направлениях. Так, жанровые сцены, натюрморты, влюбленность, русская природа, перенесенные Лисицким на холст, вдруг проявляются из, казалось бы, хаотической смеси красок, превращаясь в замечательные картины, свидетельствует академик живописи Дмитрий Жилинский. Они знакомы с Виктором еще с тех пор, когда, будучи молодым художником, Жилинский пришел в зал ЦСКА в поисках героев для своего будущего полотна о спортсменах.

– Кто был тогда я и кто Лисицкий? Он – знаменитый чемпион, а мы с Павлом Никоновым – ныне он тоже народный художник России – так сказать, новички на стадионе, начинающие художники. Могли ли мы предполагать, что почти через сорок лет станем соратниками по искусству, – вспоминает Дмитрий Дмитриевич. – Какой творческой натурой он был в своей любимой гимнастике, таким и проявил себя на новом поприще, – продолжает Жилинский. – Тонкое восприятие, чистота линий, стилистическая неожиданность, простота и естественность, сейчас это редчайшее качество. Его преимущество в том, что он не профессионал, а любитель, работающий на уровне профессионалов. У него живое детское восприятие окружающего мира. И это здорово! Школа учит рисовать глазом, а он пишет душой, сердцем, оттого этот самый глаз не замылен, свеж. Да Виктор и сам о себе говорит: я – наивный художник. Вот эта самая наивность очень нужна, ее не хватает, она и привлекает в его творчестве. Соглашусь с теми, кто считает, что искусство Лисицкого – карнавал наивной повседневности.

Чем подтвердить слова знаменитого маэстро кисти? Да хотя бы названием картин, которые свидетельствуют действительно о разнообразии творческого поиска, самобытности Лисицкого. «Ангел-хранитель», «Фауст», «Рыбак», «Блаженство», «Картежники», «Гадалка», «Воздушные шары», серии «Микрокосмос» и «Танцы», «Дерущиеся пастухи», «Родео», «Цирковые акробаты» и «На арене цирка».

На Играх в Токио-1964 у Лисицкого и другого нашего великого гимнаста Бориса Шахлина буквально отняли титул абсолютного чемпиона. Все решалось в заключительном виде многоборья. Все видели, судьи тем более, какие грубейшие ошибки совершил Юкио Эндо, он трижды буквально «оседлал» коня, тем не менее арбитры японца вывели на первое место, оставив Виктора и Бориса с отставанием в полбалла на серебряной позиции. Те переживания, которые по сей день занозой колют сердце, отражены в серии «Гимнасты». Любимый вид, естественно, преобладает на его полотнах, посвященных спорту, однако Виктор в своем творчестве не ограничивается только им. Он создает серии «Художественная гимнастика» и «Борцы». В одном из атлетов, проводящих эффектный прием, легко узнается Владимир Путин. Картина так и называется «Наш президент».

Спрашиваю Лисицкого, какой еще вид привлекает его художническое внимание.

– Лошади. Конный спорт. Сейчас корплю над историей Президентского полка. Откуда эти торжественные церемониалы, начиная с развода, перестроения, марши и приемы с оружием. Корнями все это уходит в славные и доблестные традиции российского воинства, русской кавалерии.

Услышал от Виктора о многих занимательных вещах, например, о том, что шашки у офицеров полка – образца 1881 года. Изготовлены из знаменитой, крепче крепкого, стали, «сваренной» по специальному заказу на Урале, в Златоусте. А парадное обмундирование у кавалерийского почетного эскорта – по образцу лейб-гвардии Драгунского полка. Под седлом – скакуны тракенской и русской верховой пород.

– Ну а к спорту какая привязка?

– Прямая. Еще в конце девятнадцатого века русские спортсмены-кавалеристы заявили о себе тремя победами в конкуре в престижном Кубке короля Эдуарда VII в Лондоне, за что получили почетный трофей в собственность. Не знали – теперь будете знать. И еще вот что меня привлекает. Большинство участников соревнований в преодолении препятствий или выездке – мужчины, а побеждают нередко женщины. Некрасов словно это почувствовал: «Коня на ходу остановят, в горящую избу войдут»…

– Когда ж нам ждать портрет амазонки?

Лисицкий пожимает плечами, а я шепчу: что ж, Виктор, по коням. Сколько великих художников усадили женщин в седло: Брюллов со своей «Всадницей», Веласкес с «Конным портретом королевы Маргариты». Теперь очередь Лисицкого с его редкостной манерой писания в стиле наивной повседневности.

Вот ведь как бывает: внезапно проявившееся хобби превращается еще в одно дело жизни. Спорт и искусство тесно переплелись. А давайте проще – если человек талантлив, он талантлив во всем.

Футбольные мизансцены

«Мы срывали связки, а они рвали их. Летели одинаково – и голосовые на трибунах, и коленные на поле», – так, образно, народный артист России Валерий Баринов охарактеризовал то, что происходило на площадке и вокруг нее.

А происходил турнир по мини-футболу с участием команд столичных театров. Кубок, учрежденный Центральным Домом актера, достался коллективу чеховского МХАТа, который победил клоунов из театра Терезы Дуровой, им в утешение «выписали» трехлитровую бутыль отличного виски.

Бились до крови в прямом и переносном смысле. Эммануил Виторган изрядно изнервничался, когда увидел ее на лице своего сына, Максима, актера «Ленкома». Что поделаешь: в жесткой мужской схватке мини-футбола кипели поистине шекспировские макси-страсти…

Лицо Марка Анатольевича Захарова озаряла счастливая улыбка. Его ребята не подкачали, с третьим местом не стыдно возвращаться в театр, а вот Константин Аркадьевич Райкин и Геннадий Викторович Хазанов явно пребывали в расстройстве, надеялись, конечно, на большее. И «Сатирикон», и «Театр-студия Петра Фоменко», за которые они горячо переживали, оказались вдали от пьедестала.

Ну а больше других радовался, конечно, Олег Павлович Табаков. Может, и так, а может – нет. В общем, не знаем. Поговаривают, что Олег Павлович не очень-то жалует театральный футбол после того, как один из актеров его студии получил травму и пришлось ломать репертуар. Но дело сделано – и сделано отлично! Мхатовцам достались еще и два персональных приза – лучшему вратарю и лучшему игроку соревнований.

Итог? Наверное, в том, чтобы зрители, глядя, как ребята обращаются с мячом на поле, говорили про них: ну вы артисты!

«Хрустальная шина» на машине Ладыгина

А вы, Штирлиц, останьтесь…

Неужели на Центральном московском ипподроме демонстрируют знаменитый фильм?

Нет, это дикторское объявление, разрезавшее морозный воздух, было адресовано не полковнику Исаеву, фантазийному герою-разведчику Юлиана Семенова, а сразу двум вполне реальным людям.

… Густая снежная пыль, застилающая, словно туманом, голубое небо, ледяная крошка из-под колес, рев моторов в десятки лошадиных сил или сотню медвежьих глоток, едкий настой из отработанного масла и бензиновых паров.

На столичном ипподроме – традиционная зимняя «Гонка звезд» на призы журнала «За рулем». Все лучшие отечественные мастера-трековики в сборе. Есть и не менее именитые гости: тест-пилот команды «Лотус-Рено» («Формула-1») француз Ромэн Гражан, неоднократный победитель ралли-марафона «Дакар» Фирдаус Кабиров.

Крепкий мороз хватает за уши, но зрители, забившие практически до отказа трибуны, его не замечают, они во власти развернувшегося на их глазах настоящего экстрима. Выброс адреналина на полную катушку. Оторванные бамперы, сбитые зеркала, покореженные от столкновений кузова. Битва на льду, скользко – не то слово. Жесткое противостояние отечественных «Лад» и «ситроенов» и прочих иномарок. Сначала полчаса гонки на шипованных шинах, а затем столько же без оных, т. е. шипов, а то и… без шин. Бывает и такое.

За несколько дней до «Гонки автозвезд» мне довелось побывать в подмосковном Парамонове на Кубке мира по санному спорту, и тогда вдруг возникло сравнение саночников с бесстрашными боевыми летчиками. Сейчас, глядя на ледовое автодейство на почти двухкилометровом овале ипподрома, снова пришло сравнение с отважными пилотами – в духе известной песни американского композитора Джимми Макхью, исполненной еще в годы войны Эдит и Леонидом Утесовыми.

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле,

Бак пробит, хвост горит, и машина летит

На честном слове и на одном крыле.

Слава Богу, здесь баки не были пробиты, ничего не горело, и «пожарка» вместе с «аварийкой» потребовались лишь один раз, когда надо было очистить трассу от пяти столкнувшихся на вираже автомобилей (их тянули, как выражаются гонщики, «за галстук»). Но зато были вывернутые под острым углом колеса, кое-кто катил фактически на трех, не имея времени подкачать резину, как в «Формуле-1», а у Алексея Васильева (уж какой великий мастер) оно и вовсе элементарно отвалилось. Как добрались до финиша? Действительно, на честном слове или черепашьими шажками, как Сергей Рябов.

Сия неприятная чаша миновала Кирилла Ладыгина из команды «Лада спорт ралли», рулившего «Ладой Калиной». Он в заездах что с шипами, что без них финишировал первым. Но это еще не означало общую победу в «Гонке звезд». Судьба главного приза «Хрустальная шина» решалась в очной встрече шести лучших спортсменов по итогам обеих гонок. Для объективного определения сильнейшего все финалисты стартовали только на автомобилях «логан-рено». Три решающих заезда по три круга каждый. Снова страсти на дистанции, вновь бушуют трибуны. Чемпион не выявлен: Ладыгин и его товарищ по команде Дмитрий Брагин набирают по двенадцать очков.

И тогда над ипподромом прозвучало то самое шуточное объявление диктора: «А вы, Штирлиц, останьтесь». Дополнительный раунд для выявления чемпиона. Более искусным оказался Кирилл.

… На сладкое организаторы оставили дуэль: победитель «Гонки звезд» против Ромэна Гражана и Фирдауса Кабирова. Пять кругов суперфинала. Первый снова Ладыгин.

Я пригласить хочу на танец…

И этот танец – вальс. А следом – танго, быстрый и медленный фокстроты… Какая прелесть в этом кружеве изящных движений. Обилие красок, грациозность, пластика, музыка. Женщины в ослепительных нарядах, каждая – супермодель, точеная фигурка – Клаудиа Шиффер с Евангелистой отдыхают. Мужчины под стать, в строгих фраках. Покруче, нежели денди лондонские.

Незабвенный Остап Бендер всю жизнь спал и видел себя в гуще красот Рио-де-Жанейро: Капакабана, маскарад, симпатичные мулатки… Эх, его бы в Кремлевский Дворец съездов! Еще подумал бы: нужно ли тащиться так далеко за эмоциями и приключениями, перемещать этот несчастный миллион тайком через границу, взять да вложить его в хлеб и зрелище в собственном Отечестве.

Что же могло посеять сомнение в тонкой душе сына лейтенанта Шмидта? Турнир по спортивным танцам. Он был столь же ярким и впечатляющим, как знаменитый бразильский карнавал.

Это был одновременно и светский бал, подобно знаменитому Венскому (танго, вальс, фокстрот), и латиноамериканское буйство ритмов (самба, румба, зажигательный джайв). Невольно вспомнились слова народной артистки СССР Ольги Лепешинской: «Умение красиво танцевать не должно быть привилегией только профессиональных людей балета. Неужели мы не вернемся к нашей истории, когда с ранних лет обязательно учили правильно двигаться под музыку, не горбиться, держать ровно тело? Это же навык на всю жизнь. Посмотрите, как большинство из нас ходит? Сутулимся, плечи дугой вовнутрь, шаги торопливо-семенящие – никакой элегантности. Задумайтесь над этим».

Понадобилось менее десяти лет, чтобы российский танцевальный спорт, словно следуя призыву: «Тореадор, смелее в бой!», из новичков выбился в число ведущих в мире, пребывая сегодня на пике своего развития. Сколько же в России галантных кавалеров, а еще больше – обворожительных партнерш, которым так и хочется постоянно объясняться в любви, дарить подарки, цветы.

Мы любим рок-н-ролл и буги-вуги!

Но разве только в вальсе, танго и фокстроте прелесть?

Задался этим вопросом, когда увидел девушек, которые, преодолев земное притяжение, взлетали выше мирового рекорда Елены Исинбаевой, а он, как известно, за пять метров. И это без всякого разбега и упругого шеста. И ведь не только птицами взмывали ввысь, размахивая руками, словно крыльями, но и исполняли фантастические трюки, как цирковые акробаты. Разумеется, девушки покоряли такие высоты, проделывали свои сложнейшие комбинации не без помощи партнеров, которые отнюдь не были статистами. Элегантные крепкие парни, как они крутили-вертели своих напарниц вокруг шеи. Вот так работают мужчины на гимнастическом коне, извиваются на нем, накручивая свои круги.

И все это проделывали отнюдь не профессиональные циркачи, лауреаты разных международных конкурсов и фестивалей, хотя увиденное, несомненно, соотносилось с уровнем красочного артистического спектакля или шоу. Турнир по акробатическому рок-н-роллу и буги-вуги – вот как все это называлось.

Как все-таки коренным образом изменилась наша жизнь и нравы за какие-то полвека, ничтожный для истории период. От Москвы и до Калуги все танцуют буги-вуги. Что танцуют? Кто разрешил? Кто посмел взрастить на нашей почве, зашоренной идеологией неприятия всего, что за бугром, эту заразу? Сколько гонений пережили буги, а заодно и рок-н-ролл, пока не обрели столь же законные права, как вальс. Настоящую облаву устраивали на отчаянных смельчаков, кто тайком, в подполье, пробивал им дорогу. На их голову лились потоки словесной грязи, сыпались проклятия, в них летели язвительные стрелы художников-карикатуристов. Да, хорошо помню те времена. Сегодня, слава Богу, они миновали. Сегодня и буги-вуги, и рок-н-ролл лихо отплясывают не только от Москвы и до Калуги. Совсем иные у них границы, они в строке из нашего гимна: от южных морей до полярного края. Но на этом не остановились, оба танца обладают теперь и статусом вида спорта.

Этот турнир, под пристальным взглядом переполненного, охающего и ахающего зала и строгих арбитров, и являлся спортивной составляющей праздника. А до его начала и после завершения в просторном фойе было тесновато от танцующих обыкновенных любителей. Попробовал тоже подергаться, вспомнив молодость, и буквально через несколько минут взмок от напряжения и усталости. Ноги стали ватными, одышка. Темп бешеный, нагрузка-то какая, лишний жирок, если заниматься регулярно, сбросишь быстро.

Эх, каково тогда участникам соревнований. Взгляд мой не отрывался от танцпола, особенно когда на паркете блистали асы танцевальной акробатики. Что они вытворяли в своем зажигательном рок-н-ролле, сам Элвис Пресли позавидовал бы. «Издевались» друг над другом, задействовав сложнейший репертуар прыгунов в воду: все эти обороты-сальто с одним, а то и с двумя винтами. Только те, выполняя каскад, ныряют вниз, а эти, наоборот, взмывают под потолок, что куда труднее. Каждый из уникальных головокружительных трюков наверняка был достоин занесения в книгу рекордов Гиннеса.

Что там деятели из МОК медлят? Скорее бы и рок-н-ролл, и буги-вуги в олимпийскую программу, украсили бы они ее.

Шесть олимпийских регат Пинегина

Разные бывают рекорды, но некоторые так и хочется назвать сверхрекордами. Знаменитый яхтенный капитан, олимпийский чемпион Тимир Алексеевич Пинегин, пожалуй, единственный, кто выступал в шести олимпийских регатах и был почетным членом сразу восьми самых известных в мире яхт-клубов: Нью-Йоркского, Чикагского, Темзенского, Испанского Королевского, Генуэзского, Французского, Неаполитанского и Хельсинкского.

В список отечественных олимпийцев он был включен по личному указанию Климента Ефремовича Ворошилова. Конечно, ни сам маршал, ни уж тем более двадцатиоднолетний тогда Пинегин не предполагали, что придет время и Тимир Алексеевич удостоится королевских почестей. О его искусстве управления яхтой сложат легенды.

Но это впереди. Впереди и олимпийская победа – первая для наших парусников, которую рулевой Пинегин одержал в водах Неаполитанского залива вместе со своим шкотовым Федором Шутковым, участником Великой Отечественной войны.

К тому времени они с Федором, человеком недюжинной силы, который мог всю гонку, удерживая яхту, что называется, «на плаву», висеть за бортом, цепляясь за него одной рукой, уже несколько лет выступали вместе и абсолютно доверяли друг другу. В сложнейшем виде спорта, каким является парусный, в жесткой борьбе с бушующей морской стихией и ветрами, то и дело меняющими направление, это крайне важно. Как важна слаженность действий летного экипажа в воздухе.

Незадолго до Игр-1960 они выступили в знаменитой Генуэзской регате. Пятьдесят шесть яхт соревновались в ней; дувший силой в восемь баллов мистраль заставил сойти с дистанции пятьдесят два экипажа, но только не наш. Пинегин с Шутковым финишировали первыми. Гром победы раздавайся! Эхо от его раскатов разнеслось по всему яхтенному миру; успех в одной из самых престижных мировых гонок под парусами вселил в москвичей дополнительную уверенность.

«Шахматами на воде» – так окрестили «Звездный», один из самых академичных, красивых и благородных классов в парусном спорте, изобретенный более века назад яхтенным архитектором Вильямом Гарднером и столь любимый Пинегиным. Тимир Алексеевич столько раз неординарными лавировками в сложной позиционной борьбе «ставил мат» своим соперникам в бурлящей страстями парусной «партии». Такую партию с Федором Шутковым они разыграли и на олимпийской регате в Неаполитанском заливе. Вокруг залива красота – Везувий, горная гряда Монти-Латтари, остров Капри. Но им не до красот, нервы – как натянутая струна, не упустить ветер, который в тот день по-чемпионски дул в их паруса!

Не помню уже, на каком юбилее я вновь вживую услышал этот рассказ о той регате и вместе с неувядаемым капитаном, нет, скорее адмиралом отечественного яхтенного флота, сам словно пережил те счастливые мгновения. Тимир Алексеевич показал поздравления, пришедшие в его адрес. Поздравления как поздравления, стандартный текст, думал я, но когда узнал, от кого… Король Норвегии, король Испании, король Греции Константин (пусть и в изгнании), принц Монако Альберт, Жак Рогге… Ничего себе, сплошные королевские почести.

«Я посылаю Вам мои поздравления и наилучшие пожелания в связи с 50-летней годовщиной первой русской олимпийской золотой медали в парусном спорте, выигранной Вами в Неаполе. Харальд».

«Примите мои искренние поздравления по случаю 50-летия первой русской золотой медали для яхтсменов, завоеванной в классе „Звездный“. Вы преподнесли мне прекрасный урок мастерства, что на той же регате помогло мне победить в классе „Дракон“. С уважением, Константин».

Ну, кто еще из наших спортсменов удостаивался подобного? Никто!

Арбузы вместо «блинов» на штанге Алексеева

С горестной вестью о кончине Василия Ивановича Алексеева всплыло несколько эпизодов, связанных с этим необыкновенным человеком. Расскажу об одном – еще никогда о нем не рассказывал и не писал. Я работал тогда в Госкомспорте СССР и был вызван к начальству, которое проинформировало: из США к нам едет съемочная группа известной телекомпании, которая снимает многосерийный фильм о самых выдающихся спортсменах всех времен и народов, и надо срочно разработать программу ее пребывания и сопровождать. Были названы четыре кандидатуры. К Алексееву в Шахты мы прилетели в середине дня.

Как сейчас перед глазами картина: Василий Иванович в спортивном костюме, тапочках на босу ногу спешит с рынка домой с четырьмя огромными арбузами в обыкновенных сетчатых авоськах. Чуть ли не начальными кадрами это вошло потом в ленту. Затем посиделки за уже накрытым столом, угощенья домашними соленьями и настойками. «Надо же перекусить с дороги, работа подождет, я никуда не убегу, – успокаивал американцев Алексеев. – Олимпиада Ивановна постаралась, пробуйте все подряд».

Гости только и успевали насладиться русским гостеприимством, пригубили и водочки, операторы, как мне казалось, с огорчением, временами отрывались от стола и вели съемку. Алексеев – душа нараспашку, своим тихим вкрадчивым голосом говорил откровенно о житье-бытье. Гостей больше интересовало, что происходит вне помоста, каков великий штангист в обыденной жизни. Думаете, на этом все кончилось? Мы тоже так думали. Как бы не так! Сюрприз поджидал за воротами дома: два микроавтобуса, которые доставили всех на дачу, чья территория спускалась каскадом к самому берегу Дона. «О, нам двадцати шести минут, отведенных на фильм, явно не хватит, – огорченно вздохнула режиссер Эрика Эльбаум. – Придется просить продюсеров ради Алексеева сделать исключение и изменить формат».

Действительно, не хватит, если гостям еще пришлось узнать, что такое настоящая уха, которую Василий Иванович готовил по своему рецепту, русская парилка с окунанием в Дон с его быстрым течением.

Алексеев сам, никому не доверяя, по очереди «отхлестал» веничком Эрику и ее коллег, а потом, опять же по очереди, каждого, обернутого в простыню, словно пушинку, вскинул на вытянутые руки. «Сколько вы все вместе весите? О, меньше моих шестисот сорока пяти килограммов в троеборье… А я-то думал, еще один рекорд установил!» – лицо богатыря озарила игривая озорная улыбка. Таким Василий Иванович и запомнился. Все это тоже вошло в фильм. Насколько мне известно, именно серия об Алексееве была признана лучшей.

Рукопожатие месье Саркози

Увидеть Париж – и умереть? Зачем, на тот свет еще успеем! Лучше еще раз приехать в этот город-красавец, еще раз в полном здравии налюбоваться им, глубже проникнуться его историей, а если повезет, то удостоиться и рукопожатия самого президента страны.

Почему – повезет? Хотите увидеть французского президента живьем? Нет ничего проще. Надо в национальный праздник – День перемирия в Первой мировой войне – оказаться в Париже и занять где-то часам к двум место на Елисейских полях у памятника бывшему премьер-министру и военному министру Жоржу Клемансо. И еще надо попасться на глаза полицейскому из кордона. Завидев наши с Ольгой аккредитации чемпионата мира по тяжелой атлетике и прочитав, кто мы, откуда и зачем, он проявил крайнюю вежливость и услужливость:

– Пожалуйста, сюда, господа, за ближнее оцепление, здесь вам будет лучше видно месье Саркози и слышно, что он говорит. Скоро он должен подъехать.

Это праздничное утро в Париже начинается с парада. Правда, он не такой масштабный, как в День взятия Бастилии, но, тем не менее, произвел на нас немалое впечатление, когда мы наблюдали по телевизору красочное действие у Триумфальной арки. Торжественный марш под звуки «Марсельезы», после которого другой обязательный ритуал – вручение наиболее отличившимся памятных наград. Но даже не это произвело особое впечатление, а то внимание, которое президент Франции уделил ветеранам, удостоив их слов признания и уважения нации, и как, окруженный детьми погибших уже в наше время французских солдат, месье Саркози тепло, сердечно общался с их вдовами и родителями.

– Не волнуйтесь, еще немного терпения, президент вот-вот будет здесь, – почему-то полицейский проявлял к нам подчеркнутое внимание. Ко мне он упорно обращался не «месье», а – «сэр».

И действительно, вскоре президентский оркестр развернулся в боевые музыкантские порядки и заиграл бравурную мелодию вроде нашего «Встречного марша», под которую к памятнику «Отцу победы», как до сих пор величают Клемансо французы, подкатил президентский кортеж. Из головного автомобиля вышел Николя Саркози и энергичной походкой направился к заготовленному для возложения разноцветному (под стать национальному флагу) венку. После церемонии он поспешил в народ, пожимая руки всем, кто протягивал их. Мы тоже протянули. О, теперь долго мыть их не будем…

Олимпийское эхо

Праздник олимпизма на стыке тысячелетий

Раскладывая бутерброды и другую закуску на выступе здания Моссовета (под памятной доской, что здесь выступал Ленин), готовясь откупорить шампанское и ожидая двенадцатого удара кремлевских курантов, наша компания – мы с Ольгой, дочка Настя со своим другом – была уверена, что в пятнадцатиградусный мороз с сильным ледяным ветром завершаем двадцатый век и очередное тысячелетие, но еще не вступаем в век двадцать первый и новое тысячелетие. Это памятное событие, наступление миллениума, мы отметили ровно через год на том же месте и в тот же час, только погода откликнулась на него не стужей, а почти оттепелью. А мне еще посчастливилось на стыке столетий и тысячелетий и дважды побывать в Сиднее.

Находиться в этом городе и не посетить казино… Собственно, само казино меня не особо интересовало, разве что убедиться, что оно здесь одно из самых больших в этой части земного шара и – ничего не скажешь – шикарно выглядит. Не игрок я, игрок – Хелен. Вообще-то она Лена-Елена, русская барышня, которая еженедельно из своего скромного бюджета выделяет двадцать австралийских долларов в надежде вернуться домой, по крайней мере, с удесятеренной суммой. Счастье улыбается ей с той же редкостью, с какой днем в будни ходят порой подмосковные электрички. Хелен-Елена, высокая статная блондинка с распущенными волосами по самые лопатки, однако, не горюет, важен еще и сам процесс, и возможность бочком прикоснуться к этому элитному обществу, хотя своей оно вряд ли Хелен признает – не тот кошелек, слишком тоненький. А вот Керри Пакер тут явно свой, мне про него все уши прожужжали, только и ждут его прихода; ему на раз проиграть какой-нибудь миллиончик местной «капусты» ничего не стоит. В Австралии он известен как самый азартный игрок. Перед Олимпиадой, рассказывают, он решил «потренироваться» в Лас-Вегасе и в трехсуточном загуле лишился тридцати четырех миллионов родных долларов.

– Вы поражены, а мы нет, привыкли, – охладила мое возмущение Хелен. – Вам-то что беспокоиться, не ваши же деньги, а у него их куры не клюют.

– Смотрите, Елена, вы в Австралии давно, а не забыли наших поговорок.

– Я могу и похлеще сказать, как в детстве в моем московском дворе в Марьиной роще говорили. Этому Пакеру промотать такую сумму что два пальца обоссать, извините, описать. Даже султан Брунейский ему уступает, а уж он еще тот транжира, без тормозов парень. Так вдвоем и соревнуются, кто больше проиграет. У богатых свои привычки.

Мне в принципе нет никакого дела до того, насколько каждый раз опустошают свои карманы оба эти господина. Ради любопытства я, конечно, тоже заглянул в казино, приняв приглашение Хелен, но меня скорее даже не оно притянуло, а пристройка к нему. Там не играют – там не закрывают рот. Нет, это не митинговая площадка, лондонский Гайд-парк в миниатюре, это – китайский ресторан. Коллега с укором говорит:

– Какого дьявола ты прешь куда-то к черту на кулички, тебе мало чайна-тауна в центре города, там же на каждом шагу их забегаловки?

Нет, ребята, это не то; вот мы на днях втроем в одной такой таверне угрохали сотку американских денег, австралийских это почти все двести. А что съели? Какой-то супчик и кусок непонятно чего в клубничном варенье. Вроде мясо было. Содрали, гады, три шкуры с бедных журналистов. Благо мы не свои кровные потратили. Павел Колобков накануне выиграл турнир шпажистов, и мы намекнули Юрию Михайловичу Бычкову, президенту нашей Федерации фехтования, что неплохо бы отметить сие событие. Недолго думая, он протянул нам ту весомую американскую купюру.

– С удовольствием посидел бы с вами, да не могу, тороплюсь в Олимпийскую деревню, там как раз чемпионов чествовать должны, – Бычков явно был не прочь «вздрогнуть». Наверное, и что-нибудь бравурное сыграть на аккордеоне, который прихватил с собой из Москвы. Исполнял на нем он любую музыку виртуозно, все-таки музыкальное училище в родном Омске закончил.

Каюсь: мы еще не раз так нахально разоряли щедрого Юрия Михайловича. Однажды это случилось после победы наших шпажисток. В команде была Карина Азнавурян. Талантливая фехтовальщица выросла в Баку, но после известных событий в Сумгаите вынуждена была, опасаясь расправы, бежать из родного города с папой-армянином, оставив дома маму-азербайджанку. Судьба поистине трагическая.

Эх, Хелен, поздно мы с вами познакомились, Олимпиада уже к концу, а то бы раньше услышал про этот китайский общепит при казино и точно увлек бы туда всю компанию. Вот где поляна накрыта так накрыта! Там жуй хоть целый день, наслаждайся разнообразием национальной кухни. Надоело – перемещайся к европейской, африканской, и латиноамериканская тоже имеется. Налопался первого, пробуй все подряд в длинном рыбном ряду, потом в мясном, холодное, горячее, с гарниром, без оного, до сладкого и мороженого еще далеко. И знаете все это за сколько? Двадцатка местной валюты – цена проникновения вовнутрь. Именно проникновения, поскольку уже ближе к полудню выстраивается длиннющая цепочка жаждущих халявы. Лица отнюдь не все от нашего соседа через Амур-реку. Я не стесняюсь быть в этой толпе, а потому спешу, перемахнув по мосту «Дарлинг харбор» через канал, быстрее влиться в нее.

Однажды я уже глотнул этот воздух халявной еды в таком изобилии, да к тому же еще совершенно бесплатно. В Сиэтле на закрытии международного авиафестиваля, где весь мир восхищался нашим «Бураном». Жутко проголодавшись после многочасовой экскурсии на завод, где собирают «Боинги» (цеха – несколько футбольных полей), мы были готовы не то, что червячка заморить, а хоть черта съесть. И черт явился в виде ресторанов, выстроившихся в затылок друг другу по всей длине летного поля. Борьба шла за каждого клиента. Чего только там не было! Яства на любой вкус. А напитки! И наша водка занимала среди них достойное место и уж виски точно победила. До шестого-седьмого ресторана (а их было двадцать пять), если идти последовательно, мало кто добирался. Помню, бельгийский авиамеханик и вовсе сломался после третьего, перебрал бедняга традиционного русского питья. Не удержался, еще и пивка махнул. Ну, конечно, кто с пивом к нам придет, тот от «ерша» и погибнет… Мы с коллегой из «Труда» Володей Ватутиным поначалу больше налегали на изысканную французскую кухню, захотелось экзотики, а затем плюнули и пошли искать селедочку и огурчики. Соленых не было, одни маринованные, я их ненавижу, но что делать, тоже пойдут.

Не буду дальше углубляться в банкетную гастрономию, скажу лишь, сами себе мы зажгли красный свет перед мексиканским павильоном; несмотря на настойчивые приглашения его гостеприимных хозяев и мою любовь ко всему острому, устояли. В прямом и переносном смысле.

…Ну что, напробовался всяких там рачков и гусениц, пора переварить съеденное, побродив по столице штата Новый Южный Уэльс. Возвращаюсь по тому же маршруту, с моста наблюдаю, как в вечерних огнях «веселится и ликует весь народ», гудит, поет, танцует Олимпиада, все вместе – и участники, и болельщики. Всеобщий праздник в сердце Сиднея. Внизу слева привлекает внимание огромный океанский аквариум, в который до отъезда обязательно надо заглянуть, говорят, столько редкостных обитателей морских глубин, как там, редко где увидишь. Разве что в Антверпене или Гамбурге. Очередь к нему растянулась, наверное, на полкилометра, но она была короче другого людского потока, который тоже хорошо просматривался, но уже справа. В аквариум – понятно, а эти-то куда? Любопытство раздирало меня, и, спустившись на лифте вниз, я присоединился к нему, чтобы через час ожидания оказаться внутри выставочного павильона, в центре которого, будто только что приземлился, замер на стоянке тот самый «Буран», что неизведанной планетой повис тогда над Сиэтлом.

Некое представление о Сиднее я имел еще до приезда и отнюдь не из справочников. Я летел на Игры египетской авиакомпанией, в самолете немало было австралийцев, возвращавшихся домой транзитом через Москву из Европы. Еще до Каира они как-то молчали, видимо, переводили дух, отдыхая после путешествия, а на перегоне из египетской столицы до Сингапура, все эти по расписанию ровно десять часов и десять минут, что мы были в воздухе, пока не приземлились, заголосили, прожужжали мне все уши, какой замечательный их город, самый красивый в стране. Если честно, я понял процентов пятнадцать, ну, может, максимум двадцать. Австралийский английский – это нечто, без привычки и абсолютного слуха понять сложновато. Чаще всего звучало – «Опера Хаус», и это действительно шедевр архитектурного искусства, на строительство которого (оно длилось целых четырнадцать лет, по-нашему – типичный долгострой) угрохали пятьдесят миллионов американской «зелени». Вынесенное на самый край мыса, врезающегося в море, оригинальное строение в стиле экспрессионизма словно слеплено из каменных лепестков, как фонтан «Каменный цветок» на ВДНХ, что придает ему легкость и воздушность. Другое впечатление – ветер что есть силы задувает в паруса, которые по кругу плотно укрывают огромную океанскую яхту, пришвартовавшуюся в гавани Беннелонг-Пойнт, чтобы забрать пассажиров. Или, наоборот, высадить их на берег, чтобы они могли полюбоваться воплощенным в жизнь грандиозным замыслом датского архитектора Джона Утзона.

Однако поначалу мое внимание привлек не храм вокала и памятник всемирного наследия, для открытия которого прибыла сама британская королева Елизавета Вторая, а многоэтажный дом напротив входа в пассажирский порт с совершенно ровной отвесной стеной. По ней ловко, с примитивной страховкой взбиралась пара любителей-скалолазов. Стоявшие рядом полицейские взирали на это без всякого интереса, наверное, для них это не новость, обыденное явление. Головная боль у них по соседству – ажурный мост Харбор-бридж через залив, ставший широко известен всему миру своей грандиозной иллюминацией в миллениум, когда одновременно засветились сто семьдесят тысяч разноцветных лампочек. Находятся же такие бесшабашные, которые по его конструкциям с той же ловкостью и быстротой, как те «стенолазы», карабкаются на самый верх и оттуда сигают в воду. Надо еще поймать момент и умудриться найти свободное пространство, поскольку по заливу практически беспрерывно туда-сюда снуют экскурсионные и рейсовые пароходики, катера, лодки, паромы, связывающие разные районы города. Это похлеще Кебрады в мексиканском Акапулько, там-то высоковато, а здесь раза в три, наверное, выше… И вообще, как эти сумасшедшие и отчаянные сюда пробираются, все же огорожено колючей проволокой?

Сидней вообще привлекает смешением ярких архитектурных стилей – дышащие историей и полностью реконструированные в канун Олимпиады старинные здания прекрасно дополняются прямоугольниками и цилиндрами современных небоскребов. И всю эту гармонию смешения веков венчает Тауэр, величественная и медленно вращающаяся обзорная башня и одновременно телевышка на углу Питт и Кинг-стрит, кажется, третья по высоте после Торонтской и нашей Останкинской. Кстати, сколько сочувственных слов соболезнования услышал я по поводу пожара в ней, в том числе и из Международной федерации высотных башен. Оказывается, есть и такая, она объединяет подобные сооружения во всем мире и расположена как раз в столице Олимпиады-2000. Впечатлений, конечно, побывав на Тауэре, вынес массу, вот только никак не лезло в горло мясо кенгуру, которым меня хотели угостить. И не потому, что оно показалось чересчур жестким, не это ли бедное животное я видел в национальном зоопарке Таронга, самом большом в мире… Не ведаю, чем провинилось кенгуру, что его не только зажарили на вертеле, но и вместе со страусом лишили права стать внутренними олимпийскими символами. С ними же, по сложившейся традиции, отождествляют Австралию, но теперь за них это делали ехидна Милли, кукабара Олли и утконос Сидни.

И все-таки особый колорит Сиднею придает океан, точнее, изрезанные множеством заливов и бухт живописные берега и сплошные многокилометровые и абсолютно чистые (никаких выгулов собак) песчаные пляжи. На один из них, самый известный и популярный, Бандай, я выбирался довольно часто, совмещая, что называется, приятное с полезным. Тут кипели олимпийские страсти на турнире по пляжному волейболу. Охлаждал я их бултыханием в океанских волнах. Не меньшую бурю эмоций вызывала и яхтенная регата.

Яхтсмены – романтики моря и вечные труженики. Едва ли не с рассветом колдуют над своими суденышками – драят, полируют, в сотый раз проверяют всю оснастку. Их ладони изрезаны веревками, кожа задубела, от въевшейся в нее соли приобрела беловатый оттенок.

Ровно в полдень зазвучит сигнал, и несколько сотен этих суденышек полетят, словно расправив крылья, в открытый океан в поисках победного ветра.

Я приехал сюда с утра пораньше в надежде побродить в тишине, спокойно осмотреться, прочувствовать предстартовую атмосферу, а затем понаблюдать за регатой и с катера, и, вооружившись биноклем, с высоких холмов упомянутого уже зоопарка. Представляете: вокруг поют птицы, рычат тигры и львы, а перед тобой, внизу, будто на ладони, мирное морское сражение, окрашенное во все разноцветье парусов. Да и вообще, кажется, что на весь Сидней, а не только на Опера Хаус, наброшен один гигантский парус – столько здесь спортивных судов, шхун, яхт всех олимпийских классов да и тех самых обыкновенных лодок и катерков, именуемых здесь ферри.

Итак, теплый, градусов двадцать пять, день. Даже не верится, что это ранняя весна. На отливающем голубизной небе ни облачка. Сгонять бы снова на Бандай, но у волейболистов-пляжников выходной. Доезжаю до Питт-стрит, а дальше, будьте добры, ножками. Пешеходная зона. Только достаю фотоаппарат, чтобы сделать первые кадры, как замираю от шума над головой. Из-за угла на уровне крыш на меня по монорельсу, изворачиваясь, наплывает трамвай с тремя небольшими вагончиками. Как он умудрился вписаться в это узкое уличное пространство! В Гайд-Парке, который отличается от лондонского тем, что здесь не митингуют, а по-настоящему отдыхают, расположившись прямо на зеленой травке вокруг фонтана Арчибальди, замечаю немало пожилых людей, одетых одинаково: в модные еще недавно у нас серые брюки и темно-синие пиджаки.

Сфотографировавшись у памятника капитану Джеймсу Куку, они вскоре стройной колонной, демонстрируя удивительную, не по возрасту, выправку, бодро зашагали к центру. Из любопытства последовал за ними и в итоге очутился на площади Мартина, у Мемориала, где в окружении трех национальных флагов в чаше, подобной олимпийской, горит огонь памяти австралийцев, погибших в прошлом веке в различных сражениях. Здесь же небольшой музей, несколько стендов посвящены Второй мировой войне. Я раза три обошел их в поисках упоминания о Советском Союзе. Ни на одном ни слова.

– Сэр, почему так? – спрашиваю пожилого экскурсовода, которого отловил у фотостенда с высадкой десанта союзников в Нормандии летом 1944 года.

В ответ лишь пожимание плечами.

Позже одна бывшая наша соотечественница, как и Хелен, тоже рожденная в Москве, рассказала мне, как с внуками смотрела по телевидению «Неизвестную войну».

– Вдруг внуки, они уже не малые дети, спрашивают: бабушка, американцы, англичане – понятно, но при чем тут русские, разве они победили Гитлера? Мне стало неловко. Пришлось популярно объяснить то, о чем им забыли сообщить в школе. Вот так-то… Ну, хорошо, мои внуки теперь это будут знать, а остальные дети?

Рядом с Мемориалом возвышался монумент, который я почему-то – наверное, по аналогии с нашим прошлым – сразу назвал «Человек с ружьем и Матрос Железняк». Тут-то и выяснилось: застывшие в камне по стойке «смирно» и слитые в единую скульптурную композицию пехотинец и моряк символизируют для австралийцев то же самое, что для нас могила Неизвестного солдата и Неизвестного матроса, а группа ветеранов – это не кто иной, как офицеры королевского флота. Они пришли сюда, завершая, как сказали бы мы, недельную вахту памяти всех погибших моряков.

Эх, такое бы шествие через весь город организовать для деда моей жены, старшины 1 статьи Павла Приходченко, и его боевых товарищей, но не дождался Павел Антонович таких почестей при жизни. Три его Георгиевских креста – награды за заслуги в Первую мировую. Но была и Великая Отечественная. На самоходной барже он перебрасывал Приморскую армию из осажденной Одессы в Крым, трижды высаживал десант под Керчью. Ольгин рассказ о Павле Антоновиче прочно засел в голове и вдруг белокрылой чайкой выпорхнул из нее, когда я стоял на берегу залива, где Кук открыл для себя Австралию в далеком 1770 году, которая с тех пор и попала под влияние британской короны. С Михаилом Проровнером из «Парламентской газеты» мы уговорили местного журналиста отвезти нас на это историческое место, в бухту Ботани, где «бросил якорь» отважный капитан-исследователь всех континентов (за исключением Антарктиды). У меня была причина, по которой так и подмывало попасть туда. Несколько лет назад мне довелось увидеть место, где уже однажды высаживался капитан Кук. За десятки тысяч километров отсюда, на побережье другого океана, в Виктории, столице канадской провинции Британская Колумбия. И памятник там такой же, как в Сиднее, только несколько меньших размеров.

Оказалось: точно так же, как моряков, до этого поминали боевых летчиков, артиллеристов.

И так каждый год, но особенно торжественно сейчас: ведь Зеленый континент готовился отметить столетие независимости Австралийского союза. И, естественно, Олимпиада логично вписалась в надвигающиеся большие торжества. Тем более, если что и будоражит ныне Австралию, так это культ спорта: десятки тысяч клубов, миллионы только зарегистрированных активистов физкультуры. Страна живет мирной спокойной жизнью, заботясь о здоровье своих граждан, ничто ей не угрожает, разве что криминал или проникновение наркотиков, с которыми полиция ведет жесткую борьбу.

Не успел я еще распрощаться с ветеранами-моряками, как услышал доносящиеся с Джордж-стрит звуки музыки, а через несколько минут увидел, как, что называется, по главной улице с оркестром (а Джордж-стрит действительно центральная магистраль Сиднея) движется длиннющая колонна. В полном составе шла олимпийская делегация Австралии, и тысячи людей могли поприветствовать и поблагодарить своих спортсменов за прекрасное выступление на Играх, которые уже тем войдут в историю, что венчают и нынешний век, и нынешнее тысячелетие. Вы только вдумайтесь, свидетелями чего мы с вами все были! Ведь сколько поколений должно пережить нас, чтобы в следующий раз разделить те же чувства!

Подумалось: а почему бы нам не последовать этому примеру, не перенести кулуарное чествование своих олимпийских лауреатов за стены дворцов и учреждений. Право, наши ребята заслужили подобный парад. Туляки, может, за вами будет почин?

Каждый вид спорта по-своему красив, и в каждом есть своя «коронка». В состязаниях на треке высший пилотаж – спринт. Дух захватывает, когда с самой высшей точки виража гонщики пикируют вниз в погоне за сверхскоростью. У женщин судьба золотой олимпийской медали решалась в споре знаменитой француженки Фелиции Балланже и россиянки Оксаны Гришиной.

– Я уже не надеялся услышать «Марсельезу», после того как ваша Гришина, уступив в первом финальном старте, во втором мощным спуртом красиво обыграла Фелицию, – сказал мне после завершения соревнований тренер трехцветных Даниэль Морелон, сам в прошлом великий спринтер.

«Марсельеза» все-таки прозвучала, но в этот вечер переполненный трек вполне мог услышать и российский гимн, если бы не досадный тактический промах Гришиной в азарте борьбы. Я сидел у верхней кромки трека и, когда Оксана проезжала мимо, крикнул ей: «Внимание слева».

– А я ведь слышала, – призналась позже девушка, когда, в ожидании вызова на допинг-контроль, мы сидели с ней у дверей лаборатории, – но меня заклинило, что ли, в каком-то непонятном секундном замешательстве упустила момент, когда Баллланже по-кошачьи подкралась сзади и «цапнула» меня своим рывком именно слева. Я отчаянно бросилась следом за ней, однако уже ничего не могла сделать, дистанции не хватило. Но и «серебро» неплохо, правда?

Правда, Оксана, тем более что у россиян-спринтеров вообще давно не было олимпийских наград, казалось, они так и застрянут на вторых ролях.

Внезапно наш разговор прервал звонок мобильника. «Ой, Оля, это ты? Спасибо! Я рада. Конечно, обидно, что „золото“ упустила. Ну, все, пока, я тут интервью даю. Поцелуй всех наших, всем привет».

– Это сестра из Тулы звонила, – пояснила Оксана. – Мы с ней двойняшки. Такая же, как я, сумасшедшая, ничего себе спорт мы нашли, велосипед. Оля даже Кубок мира выигрывала, сейчас, к сожалению, закончила, сын в школу пошел. А еще у меня брат есть. И всех нас на ноги родители поставили, они простые рабочие. Семья у нас дружная. Такие посиделки у самовара устраиваем – с нашими тульскими пряниками, русскими песнями и плясками. Сегодня наверняка все соберутся, весело будет. Жаль, без меня. Но ничего, скоро увидимся, все придут посмотреть на мою медаль.

– Да уже, наверное, привыкли, сколько их у вас с сестрой!

– Это да, но ведь олимпийская – первая.

С большим удовольствием пишу эти строки. Оксана же из Тулы, с которой у меня, москвича, связано несколько лет жизни. Вместе со своими бывшими однокурсниками по Механическому институту, со всеми туляками радуюсь успеху их землячки. Этот славный город русских оружейников, несомненно, достоин олимпийского праздника, который он давно, со времен однофамильца Оксаны, Евгения Гришина, блестящего конькобежца и отличного велосипедиста, не имел. Так что с праздником, рабочий город!

Издали мне показалось, что среди наблюдавших за парадом австралийских олимпийцев мелькнуло вроде бы знакомое лицо. Подошел поближе. Надо же такому случиться! В Москве давно не пересекались, а встретились за тридевять земель от дома. Боря Громов, мой давний товарищ и коллега, один из лучших у нас в стране боксеров-средневесов, вместе с женой Ниной, сами они бывшие оренбуржцы, гостили у родственников, потомков оренбургских казаков. Их здесь целая община, в ней не только уральские, но и ростовские, кубанские, запорожские.

– Дорогой Михаил Григорьевич, какой сюрприз, вот не ожидал! – воскликнул Боря, поправляя свои большие профессорские очки. Улыбка расплылась на всем его крупном добродушном лице. С таким лицом – и классный боксер? Невиданно! Защищаться надо уметь…

Вместе с Ниной они выхватили меня из толпы и пригласили прогуляться в Королевский ботанический сад, а заодно и посмотреть на утопающую в зелени резиденцию английской королевы, в которой, кстати, она останавливалась, когда приезжала на открытие Оперы. Прогулка затянулась до позднего вечера, зато сколько же удивительного и необычного я услышал об истории их семьи. Делюсь ею с читателями по памяти. Думаю, она, история, будет интересна всем: ведь на примере жизни одной семьи – предков Нины Громовой, прослеживаются похожие судьбы многих других казаков тех поколений.

У оренбургского казака Лукашова в середине позапрошлого века родился сынок Афанасий, который очень скоро, лет в шесть-семь, стал поражать взрослых памятью и страстью к книгам. Заметив это, решили родители определить мальчишку в школу, а потом на учебу в Петербург на самую нужную в то время казакам профессию: лечить лошадей. В 1880 году Афанасий Лукашов вернулся на малую родину уже более-менее опытным ветеринаром и принялся за работу, которой было хоть отбавляй. Свободного времени практически не было, с трудом выкроил его лишь для женитьбы. Судя по всему, дела у молодого спеца шли неплохо, потому что скоро он то ли купил, то ли построил большой дом из красного кирпича.

– Я этот дом хорошо знаю, – сказал Громов, – один этаж, фигурные наружные кладки окон и всяких линий. Правда, последний раз видел его давно, но вряд ли его снесли, ведь дом включен в архитектурное наследие Оренбурга. Здесь размещалась школа для детей с дефектами речи, а моя, тридцатая, была рядом, метрах в ста.

Как бы там ни было, но при всей возне с казацкими лошадьми от зари до заката, оставалось еще время от заката до зари, Афанасий его даром не терял, и родилось у ветеринара Лукашова тринадцать детей. Самый младший – Нинин отец и будущий громовский тесть Валентин Афанасьевич.

– После октябрьских событий в Питере, – продолжал Боря, – в Оренбурге случилась массовая резня, ее устроил атаман Дутов, объявивший себя уральским воеводой. Всех с ним не согласных… В общем, ясно. Старшая дочь Лукашова с женихом, наследником кулинарно-кондитерской монополии города, а значит, жених при деньгах, спасаясь от бандитов, сбежали сначала в Челябинск, потом в Омск, Хабаровск, во Владивосток, а затем они и вовсе оказались вместе с целым миллионом русских людей в Харбине. Там и обвенчались. В 1925 году у них родилась дочка Ира, Нинина кузина.

Харбин тех времен по населению можно было смело считать русским городом. Кто только не застрял здесь после революции. Естественно, все русское им было не чуждо – водка, икра, квас… На раз раскупались и торты с конфетами оренбургских кондитеров. Пригодились захваченные из дома рецепты, уральская «монополия сластей» заработала на полную катушку, во всяком случае, лукашовская дочь с мужем на судьбу не жаловались и так бы и продолжали жить, извините за тавтологию, зажиточно, если бы вождь всех народов после Победы не потребовал от великого кормчего Мао прогнать русских из Китая.

Мы прилично находились, исколесив природно-охранную зону, и, устав, устроились передохнуть на скамейке на высоком океанском берегу. С него хорошо было видно, как медленно следует за юрким лоцманским катером многопалубный теплоход под японским флагом; вскоре он пришвартуется и из своего огромного чрева «выбросит» на землю очередной десант любознательных, обвешанных фототехникой самых последних моделей. За ним на горизонте маячил еще один теплоход, ожидая своей очереди захода в порт. Приличные же деньги зарабатывает Австралия на своей широко развитой туриндустрии.

– Нининой кузине Ире, – продолжал Боря, – к тому времени исполнилось уже двадцать, у нее даже появился ухажер, выпускник Французского университета в Харбине, мой тезка Борис Олейников. – Его история тоже любопытна. Отец, Николай, во Владивостоке трудился инженером на железной дороге. Однажды друг детства, служивший в ЧК, предупредил его: «За тобой собираются ночью прийти, сейчас же смывайтесь».

Николай взял десятилетнего Борю и отправился на Амур, якобы на рыбалку.

Под покровом темноты они на своей юркой лодчонке уплыли на другой берег, в Китай, благо Амур в ту ночь был спокойным. Шли потом по степи километров двадцать (так вспоминал Борис Николаевич), пока не попались в плен к гоминдановцам. В сарае их продержали сутки, а затем отпустили; не принято было тогда арестовывать эмигрантов из России, наоборот, старались собрать их как можно больше в Харбине – они же грамотные, образованные, послужат Китаю. Инженер Олейников быстро нашел себе применение на строительстве новых стальных магистралей, а сын его Борис, когда подрос, встретил на своем пути Ирину Лукашову. Китай что-то не прельстил молодую семью, и они в поисках счастья отправились в страну восходящего солнца, но и там не задержались, так и не смогли привыкнуть к совсем другой культуре и обычаям, не Харбин же. К своим бы поближе, к русским корням, к казакам вернуться. Обратного пути в Китай уже не было, а самые близкие обосновались в Сиднее, и Ирина с Борисом, конечно, не таким роскошным лайнером, которым мы восхищались сейчас, наблюдая с высокого берега за его маневрами, а другим, куда более скромным и тихоходным, добрались до австралийского берега.

– Через два года у Бориса и Ирины родилась дочка, еще через три года – сын, – рассказывает дальше Нина. – Мои двоюродные племянники. Однако до поры до времени я не знала ни об их существовании, ни об Ирине, как и о других австралийских родственниках. Где они, что они? Разбросало большой лукашовский казачий род по миру. И разве только наш? Сколько еще русских семей пережили это! Я чувствовала по рассказам отца, что они где-то здесь осели. По крупицам собиралась информация. Зацепкой стали посылки, вдруг начавшие поступать из Сиднея в Оренбург моим теткам к церковным праздникам. На них значилось имя отправителя – Ирина. Если это она, дочь старшей сестры моего отца, моя двоюродная сестра, то как разузнала их оренбургские адреса? Загадка. Боря полетел в Австралию разгадывать ее.

Громову «подвернулся» чемпионат мира по боксу, на который он отправился вместе с нашей сборной.

– У меня был ее адрес, – объяснил Борис. – Я наведался по нему без всякой надежды и… Все-таки надежда юношей питает. Сначала изумление, долгие расспросы, а потом я ощутил: как бы ни было далеко от родины, а традиции наши, русские, чтут и уважают. Жаль, что приходилось режимить, ограничился лишь стаканом свежевыжатого апельсинового сока и легкой закуской.

Нинины родственники прилично раскрутились в Австралии, заработали солидный капитал. У них был гостиничный бизнес; как состоятельные люди они спонсировали строительство собора в Сиднее, а главное, создали Русский клуб, объединивший многих русских эмигрантов. Их авторитет и влияние были столь велики, что они устроили прием нашей боксерской дружины у лорд-мэра Сиднея.

Расставаясь с Ниной и Борисом, условились, что я обязательно заеду в Русский клуб и постараюсь привезти с собой кого-нибудь из участников Игр.

– А с тобой, Боря, встретимся раньше на турнире боксеров. Ты же официально на нем аккредитован?

– Благодаря Нининым родственникам. Я ведь прилетел без предупреждения, свалился им как снег на голову. Они по своим каналам пробили мне аккредитацию без всяких предварительных писем. Святые они люди.

…А вдруг и Лиля, подруга детства и юности моей жены, была в этой толпе? Если так, какие святые люди помогут мне ее отыскать? Но какая она из себя, я ведь ее ни разу не видел, при мне только ее фото тридцатилетней давности, когда они с Ольгой расстались. Еще Ольга предупредила, что подруга сильно заикается. Лилю с мамой смыло в Австралию волной первой советской эмиграции, и в Сидней я летел с наказом обязательно разыскать ее. С таким же, какой имел Громов от своей жены. Я специально подробно задержался на рассказе об их семье, поскольку немало, о чем пишу дальше, перекликается с ним. И Харбин еще не раз будет упомянут.

В Москве на все запросы, которые Ольга делала, ответа либо не было, либо приходил отрицательный. И все-таки есть же на белом свете ее величество везуха. В Сиднее я жил не в гостинице, а в квартире на Редферн, которую на период Олимпиады снимал у семьи бывших соотечественников, так дешевле, а главное, близко и к стадиону, и к Центральной станции. Хозяйка Белла, доктор-косметолог из Киева, узнав про мое задание, вызвалась помочь. Поздно вечером, когда я вернулся с соревнований, она протянула мне вырванный из блокнота листок с Лилиным домашним телефоном. Вот это да! Все сложное порой решается просто. Сначала Белла хотела дать объявление в еженедельную местную русскоязычную газету. Это долго, жди, пока напечатают, очередь же, и она решила поговорить с соседями по дому, построенному на средства британской королевы и в котором преимущественно жили бывшие наши; одна из его обитательниц сообщила, что прекрасно знает Ольгину подругу. На следующий день мы уже крепко расцеловались с Лилей на ближайшей станции городской электрички и отправились в Ашфильд, где она жила с двумя детьми. В Москве от неожиданного звонка из Сиднея у Ольги перехватило дыхание. Я не стал мешать их разговору и отправился в Олимпийский парк, благо он располагался на этой же линии.

Все, что сделала Австралия для Игр, было положительно оценено олимпийской семьей, «ворчали» лишь американцы. Их можно понять: подобная реакция раздражала их, била по самолюбию. Привыкшие во всем быть лучшими, уверенные в своей непобедимости, они получили серьезный моральный удар: надо отвечать на него, а когда? Когда еще США получат право провести у себя летнюю Олимпиаду, чтобы загнать в угол Сидней, заставить всех позабыть о нем? Теперь все явственнее обнажалась допущенная ими стратегическая ошибка, когда со скандалом они Атлантой выбили Афины из конкурентов принять предыдущую Олимпиаду-1996. Хотя, по логике вещей, именно столица Греции, где в 1896 году состоялись первые современные Игры, и должна была встретить их у себя в честь столетнего юбилея.

Американцы могут утешиться первенством по завоеванным наградам. Мы, если бы выбрали все свои медали, сработали бы с ними практически на равных. Теряли их по разным причинам.

У центрального вокзала нос к носу столкнулся с Ноной Гаприндашвили. Не раз брал у нее интервью, и сейчас, коль случилась такая неожиданная встреча, захотел, прежде всего, расспросить ее о шахматах.

– Слушай, какие шахматы, – вспылила пятикратная чемпионка мира. – Опаздываю я, скоро Георгию на татами выходить. Медаль у Грузии может быть.

Медалью, бронзовой, в категории до 66 килограммов Георгий Вазагашвили Грузию осчастливил. А вот «золото» в этом весе укатило в Турцию вместе с Хусейном Озканом. Который еще недавно был… российским парнем с Кавказа Хусейном Мациевым.

Но кого и американцам, и нам, да и всем сейчас надо по-настоящему опасаться, так это китайцев, предпринявших в Австралии мощное наступление по всему олимпийскому фронту. Они «приватизировали» многие виды, предприняв своего рода передел спортивной собственности. Мы сумели обойти китайцев лишь в заключительные дни состязаний, когда их виды окончательно иссякли. Я тогда думал: то ли еще будет. Не знаю точно, сколько на все про все вбухала в Олимпиаду Австралия, по неофициальным данным около шестнадцати миллиардов своих долларов, но уверен: в Китае, если Пекину доверят провести Игры, найдутся любые деньги, лишь бы доказать свое превосходство.

Вывод на стыке веков и тысячелетий: если раньше спортивная угроза исходила с Запада, то теперь она надвигается с Востока.

… На Джордж-стрит опять весна, конец октября, солнечно, безветренно, и опять парад, только участники какие-то необычные, все размалеванные, в перьях и наколках, идут полуголые, кривляются, прижимаются друг к другу и целуются взасос. На тротуарах смех, свист.

Я снова, год спустя, в Сиднее, уже не один, вместе с женой, и мы, разинув рот, впервые в жизни воочию наблюдаем сразу столько геев и лесбиянок. Ольга не выдерживает, отворачивается и тянет меня за рукав: смываемся отсюда, противно. С нами Лиля, она только хихикает, ей не привыкать, шествие ежегодное, местные не обращают внимания, зрители в основном туристы. Ольга в аэропорту сразу, со спины, узнала среди встречающих свою подругу – годы не испортили ее фигуру. Худенькая, стройная, совершенно не заикается, вылечилась уже здесь, в Австралии.

За обедом у потомственной русской дворянки Елены Юрьевны, куда мы приглашены вместе с Лилей и ее двоюродным братом Борисом, стараемся поскорее забыть о гей-параде. Лиля и Елена Юрьевна знакомы еще с Харбина, где, как я уже писал, убегая от революции, обосновались многие русские семьи. Лилин папа, поддавшись пропаганде и обещаниям золотых гор, вернулся на историческую родину и получил по полной. Елену Юрьевну жизнь забросила в Австралию, и сейчас в ее шикарном особняке за празднично накрытым столом под звон хрустальных бокалов с шампанским, все мы слушаем ее воспоминания о былом. О встречах с Александром Вертинским, Олегом Лундстремом, еще какими-то известными эмигрантами, имена которых я запамятовал. Они часто бывали в их харбинском доме, Вертинский нередко приходил с дочерьми, если отец затягивал романс, они подпевали ему. Я посматриваю на Бориса. Он весь внимание, ловит каждое слово Елены Юрьевны, ему интересно абсолютно все, что она говорит. Удивительно, этот импозантный мужчина, успешно занимающийся недвижимостью, свободно владеющий русским языком, никогда на российской земле не был, родился в Китае. Так тоже бывает.

– Елена Юрьевна, родная тетя жены моего товарища тоже жила в Харбине. Они с мужем держали кондитерскую лавку, торты выпекали, конфеты делали. Фамилия женщины была Лукашова, она вам случайно ни о чем не говорит? – спрашиваю я, не надеясь получить положительный ответ.

– Так у них весь русский Харбин сладости покупал. Конечно, знаю. Мама часто посылала меня к ним за пирожными к ужину. Куплю с дюжину, чтобы всем хватило, по дороге не выдержу и одно обязательно съем. Мама страшно ругалась, но меня без моего любимого безе не оставляла.

– А их дочь Ирина тоже, как и вы, давно в Сидней перебралась. Русский клуб держит.

– Интересно. Я слышала о нем, но ни разу там не была. Лиля, давай как-нибудь выберемся.

Мы с Ольгой дарим хозяйке кассеты и диски с записями русской классики и наших эстрадных звезд. Слушая юморную пугачевскую «Мадам Брошкину», она заулыбалась. Красивая женщина, во всем – ухоженности, манере держаться, говорить – в ней чувствуется дворянская косточка, но никакой заносчивости. Когда поставили кассету с «Волгой» и зазвучала Людмила Георгиевна Зыкина, Елена Юрьевна глубоко вздохнула, глаза повлажнели. «Издалека долго течет река Волга…» Чувствовалось, взяла за душу песня Фрадкина.

– В детстве я бывала в гостях у тетушки в Саратове, Волга там широченная, течение сильное, без взрослых я в воду не лезла, боялась, – тихо произносит Елена Юрьевна, смахивая слезу, и неожиданно цитирует Фамусова: «В Саратов, в глушь…»

Я рассказываю ей про первые выступления Вертинского после возвращения на Родину, свидетелем которых был; в Большой зал Политехнического попасть было невозможно, но там работала моя мама. «В банановом лимонном Сингапуре…» А Лундстрем и его оркестр тоже обрел популярность, ему предоставляли лучшие концертные площадки в Москве, он успешно конкурировал с оркестрами Эдди Рознера, Леонида Утесова, Константина Орбеляна.

За чаепитием мы взяли с Елены Юрьевны слово, что она приедет к нам в Москву вместе с Лилей. Пригласили и ее доктора-китайца, который не отходил от нее ни на шаг. Лиля выбралась к нам одна, Елене Юрьевне, к сожалению, здоровье не позволило.

…На сей раз я приехал в Сидней, имея на руках, помимо приглашения Лили, еще и аккредитацию на первый теннисный турнир «Мастерс», в нем выступали восемь сильнейших мастеров ракетки по итогам года. Среди них был и Евгений Кафельников. Где, вы думаете, состоялось торжественное представление участников? Ну, конечно, возле Оперы. А сами соревнования переместились в Олимпийский парк, и начало его выдалось для меня огорчительным. Нет, не сам турнир, а то, что увидел, вступив на его территорию. Ломали одну из трибун главного стадиона, откуда год назад мы восхищались красочной церемонией открытия и закрытия Игр. Невыгодно стало его содержать, слишком большие затраты на эксплуатацию.

Перед отъездом пошли с Ольгой прошвырнуться по городу. Слегка накрапывавший дождик перешел в ливень, и, спасаясь от него, мы забежали в магазин кожаных изделий, что напротив, через сквер, памятника британской королеве Виктории, установленного у входа в Королевский торговый центр. Мне приглянулось полупальто, выставленное в витрине.

– Если берете, я сделаю приличную скидку, – выросший у меня за спиной продавец произнес это на хорошем русском языке.

– Если вы русский, то наверняка с Кавказа, у русачей там такой прононс.

– Угадали! Я из Тбилиси, Сергей мое имя. В Сидней я приехал еще до того, как начал рушиться Союз нерушимых. Если честно, мы с женой побоялись возвращаться.

Сергей оказался хозяином магазина и… мастером спорта по плаванию, неоднократным чемпионом Грузии.

– Я плавал вместе с Белиц-Гейманом, Сальниковым, Буре, всем им от меня пламенный привет, – сказал он, аккуратно пакуя пальто, которое уступил, вдвое сбросив цену.

То пальто я ношу по сей день, ничего ему не делается, такое качество. Да, еще вот что, совсем забыл: на этот раз в Сидней я приехал, уже зная, что Олимпиада-2008 пройдет в Пекине. Эй, не только вратарь, готовься к бою…

Сидней, 2000-2001 годы

С видом на Акрополь

Не могу похвастаться частым посещением Афин, но каждый раз, оказавшись здесь, первым делом иду к Мраморному стадиону, прикоснуться к одной из тех мировых святынь, что определили прогресс человечества. Греки гордятся ею, тщательно оберегают, для них она – визитная карточка страны, чудо света, как египетские пирамиды, Тутанхамон, Великая Китайская стена или наш Байкал.

В первый свой визит, вдохновившись атмосферой европейского чемпионата легкоатлетов, я пробежал наперегонки – хватило прыти! – по гаревой подкове с Людочкой Добровой, красавицей-коллегой из журнала «Физкультура и спорт». И сейчас, спустя немало лет, с превеликим трудом подбираю слова, чтобы как можно точнее передать, какие чувства испытывал, погружаясь в мифы и легенды, которые окружали это великое сооружение из мрамора, стараясь проникнуться духом того времени – нужных слов не хватает даже в богатом и великом русском языке. Преданье старины глубокой сменилось началом летописи современных Олимпийских игр. Дать бы Греции отметить их столетие, но дорогу, словно черная кошка, перебежала американская Атланта, отодвинув на целых восемь лет столь ожидаемый, с видом на Акрополь и Пантеон, олимпийский праздник.

Мало кому известно, а ведь царская Россия могла принять эстафету у этого древнего гостеприимного города, навечно окрашенного в олимпийские цвета. Если не сразу, то хотя бы через несколько четырехлетних циклов, поскольку еще в начале прошлого века дискутировался вопрос о возможности проведения Игр у нас. Да-да, не удивляйтесь. Подобной идеей загорелось едва ли не большинство членов нашего первого Олимпийского комитета (РОК).

Затея не удалась по разным причинам, тем не менее соприкосновение России с олимпийским движением наметилось. В МОКе первого созыва был ее представитель, причем сразу в качестве официального члена. Это – генерал Алексей Дмитриевич Бутовский. В главном управлении военных учебных заведений, где он служил, Бутовский слыл поклонником физических упражнений и активно ратовал за обязательное включение их в подготовку будущих офицеров. Еще более уверовал он в их значимость после поездки во Францию, где наблюдал, какой популярностью в армии «трехцветных» пользуются фехтование и гимнастика, тщательно фиксировал в памяти методику, разработанную местными специалистами. Именно тогда, в 1892 году, Бутовский познакомился с Пьером де Кубертеном, который уже всерьез задумывался о возрождении современных Олимпийских игр. Барон посвятил Алексея Дмитриевича в свои планы и, увидев в нем единомышленника, привлек русского генерала к этому процессу; при настойчивости французского барона и его сподвижников план близился к реализации.

Естественно, Россия получила приглашение участвовать, однако, как ни старался Бутовский, сколько ни доказывали он и его сподвижники Лебедев и Рибопьер, что надо бы послать на Игры-1896 если не команду, то хотя бы отдельных энтузиастов, к их доводам относились с прохладцей, ответ из правительства был один: что нам, не на что больше потратить государевы деньги? Престиж страны? Да наплевать!

Если бы еще не было кому защищать честь России! Но ведь было кому! Россия располагала в те годы весьма сильными велосипедистами, один из них, Михаил Дьяченко, имел на своем счету мировые рекорды, выиграл несколько престижных гонок в туманном Альбионе, за что его прозвали «королем колеса».

И все-таки нашлись смельчаки, которые рискнули отправиться в греческую столицу. И знаете где? В Одессе. Для дальней дороги у них был огромный запас веселья, хохм и шуток, но, к сожалению, не хватило финансов доплыть до Пирея, их высадили с корабля в Константинополе. Правда, нашелся еще один смельчак – Риттер. Он добрался до Афин, спасаясь от шторма и постоянной морской качки вином, заявил о своем участии сразу в стрельбе и борьбе, но в итоге не появился ни на ковре, ни на огневом рубеже. Чрезмерное вынужденное потребление горячительного напитка, пусть и небольших градусов, вывело его из спортивной формы. Но ее еще можно было как-то восстановить, а вот потеря талисмана-медальона окончательно лишила его соревновательного тонуса, да и расписание было составлено так, что турниры по обоим видам проходили одновременно и на приличном расстоянии друг от друга.

На Олимпиаде-2004 мне довелось побывать на том самом месте, где соревновались в меткости участники первых Игр. Естественно, это было совершенно другое стрельбище. И то, что не удалось сделать на огневом рубеже Риттеру, с лихвой наверстала Любушка-голубушка, Любовь Галкина, выигравшая золотую олимпийскую медаль.

На стыке девятнадцатого и двадцатого веков все громче раздавались голоса в пользу нашего участия в олимпийском движении, однако им не вняли, более того, к сожалению, россиян не оказалось и в Париже, на следующих Играх-1900, опять же по причине отсутствия средств «на ненужную затею», как заявляли некоторые правительственные чиновники. Бутовский пытался апеллировать: как же так, на строительство и оборудование русского павильона на Всемирной выставке нашлось больше двух миллионов рублей золотом, нам бы хватило и десятой доли… Никакой реакции. Естественно, о поездке на Олимпиаду-1904 на американский континент вообще не заикались.

Но так не могло продолжаться вечно. Российская общественность, пресса, проникшиеся важностью участия страны в олимпийском процессе, все активнее подавали свой голос; в конце концов к нему прислушались, и король Англии Эдуард VII на открытии Игр IV Олимпиады в числе других делегаций приветствовал и российскую. Так в Лондоне-1908 началась олимпийская эпопея России, которая прервалась после Октябрьской революции под натиском ударов и справа, и слева.

На развернутой в Москве выставке «Белые Игры под грифом „секретно“» я узнал, что Главное управление Всевобуча, которое отвечало тогда за развитие спорта в стране, ходатайствовало о включении молодой Советской России в число участников Игр-1920. Однако получило отказ. Причина выглядела более чем странно. Якобы, как считали в МОК, Россия являлась «союзником» Германии в Первой мировой войне. На следующую Олимпиаду-1924 нас вроде бы официально приглашали, но теперь руководство страны ответило: нет. И опять из-за Германии, ее почему-то отстранили от тех Игр, а Россия, протестуя, отказалось послать команду в знак солидарности.

Впрочем, если копнуть глубже, то напорешься на камень чисто политических и идеологических толкований. Мол, негоже спортсменам Советской России выступать в турнирах, придуманных буржуями для буржуев, есть рабочие спартакиады, пусть туда и едут.

И поехали – в 1928 году в Амстердам. Вместо того чтобы состязаться с сильнейшими, которых собирали Олимпиады, мы, пребывая в статусе липовых любителей, соревновались с реальными работягами от станка или фермерами. Не счесть, скольких олимпийских медалей лишилась страна, имея прекрасных, абсолютно конкурентоспособных спортсменов во многих дисциплинах. Назову хотя бы блестящего конькобежца, многократного чемпиона России Якова Мельникова. А бегунья Надежда Шаманова? А велосипедисты Игорь Ипполитов и Вениамин Батаен? Им по силам было поддержать золотой олимпийский почин фигуриста Николая Панина-Коломенкина на Играх-1908.

Он стал чемпионом, несмотря на все попытки арбитров любыми способами вывести на первое место шведа Сальхова. Судейская коллегия состояла в основном из его поклонников, но что она могла поделать, если при выполнении специальных фигур россиянин поразил всех не только сложностью программы, но и легкостью, точностью, с какой выписывал замысловатые узоры на скользком льду. Видя такое дело и чтобы не потерять лицо, Сальхов прикинулся больным и на второй день отказался выходить на соревновательную арену, чем вызвал неудовольствие изысканной английской публики, воспринимавшей фигурное катание с таким же интересом, как и входивший в моду теннис.

Кстати, Россия делегировала тогда вместе с Паниным-Коломенкиным еще и четырех борцов. Двое удостоились серебряных наград, выступая в полярных весовых категориях: Николай Орлов – в легкой, Андрей Петров – в тяжелой. Судейская необъективность преградила путь на пьедестал двум другим атлетам – Демину и Замотину. Наверное, если бы вмешался Бутовский, пользовавшийся большим авторитетом в олимпийских кругах, результат мог быть иным, однако в то время Россию в МОК представлял уже не он, а граф Рибопьер. Несмотря на все попытки, ему не удалось восстановить справедливость.

Кажется, лишь после этого в равнодушном отношении к развитию спорта в России была пробита брешь. Николай II и его приближенные наконец поняли: царское это дело; и во многом с царского благословения в стране был создан Олимпийский комитет (РОК), объединивший различные учреждения физического воспитания, а главное – признавший настоятельной необходимостью участие россиян в Олимпийских играх-1912. Вот тогда, как бы сегодня выразились, наиболее продвинутые члены РОК впервые заикнулись о приглашении Олимпиады в Россию.

На Олимпиаде-1912, с согласия главного куратора, Великого князя Николая Николаевича, российской делегацией руководил генерал-майор Воейков, командир лейб-гвардии гусарского полка. В помощь ему были приданы мощные силы в лице еще трех бравых генералов – Зайончковского, Безобразова и фон Брюннена. А кого еще назначать, если основу команды в абсолютном большинстве видов, особенно в таких прикладных, как стрельба, фехтование, многоборье, конный спорт, составляли их подчиненные по воинской службе?

Отбор очень напоминал известный девиз – от массовости к мастерству. Начинался он непосредственно в частях, затем наиболее перспективных отправляли на просмотр в Санкт-Петербург. Но и это еще не все. Отобранным спортсменам, которые теперь занимались под началом опытных инструкторов, на заключительном этапе предстояло выдержать экзамен в конкуренции с теми, кто готовился к Играм в Стокгольме отдельно, как бы сейчас сказали, вне сборной, в своих клубах и обществах.

Для доставки делегации из Санкт-Петербурга в Стокгольм был зафрахтован целый пароход. Он уже отчалил от берега, когда вдруг выяснились, что часть пассажиров опоздала к отплытию, среди них и сам президент РОК Вячеслав Измайлович Срезневский. Хорошо, что следом стартовала императорская яхта, выделенная в распоряжение генерала Воейкова. Она и захватила отставших. Среди них было несколько борцов и тяжелоатлетов. Они, как писала газета «Русский спорт», должны были стать ударной мощью, продемонстрировать, что славяне одарены природой не меньше, чем другие нации. И эта одаренность, продолжала газета, вскоре позволит им и в «легком» спорте (беге, плавании, гребле и др.) быть на почетном месте, нужно лишь расстаться с ленью, халатностью и серьезно заняться тренировочной работой.

Устами того номера газеты медку бы испить. Одаренность славян мало кто подвергал сомнению, только вот и прогнозами, и результатами ее не удалось подкрепить. Россия поделила с австрийцами 15-16-е места. В большинстве дисциплин дали себя знать существенные пробелы в подготовке. Футболисты один из матчей проиграли со счетом 0:16. Не выручили и борцы. Более десяти часов полуфинальной схватки россиянина Мартина Клейна принесла ему победу над чемпионом мира финном Асикайненом, а вместе с ней вывихнутую левую руку, выбитый зуб и чуть ли не во все лицо синяк под глазом. С такими травмами трудно было рассчитывать на успех в финале, и Клейн отказался от участия в нем. Нечто подобное подстерегло гребца-академиста Микхеля Кузика, которого за две подряд победы в открытом первенстве Голландии считали неофициальным чемпионом Европы. Ему устроили перезаезд с австрийцем Гейрихом (якобы россиянин «кроссировал» соперника, то есть оказался на дорожке соперника, чем помешал ему), затем пытались найти какие-то нарушения в гонке со следующим конкурентом венгром Левицки. Этого показалось мало, и тогда в очередном заезде кто-то с берега запустил бревно в лодку-одиночку Кузика, оно протаранило ее насквозь. Когда россиянин пересел в другой скиф, ему в столкновении сломали весло.

В соревнованиях конников никто не сомневался, что в высшей школе верховой езды (по-нынешнему это близко к выездке) россиянин Евдокимов на своем красавце-коне будет в числе призеров. Но предвзятое отношение судей, накинувших штрафные баллы за якобы какие-то помарки, которых кроме них никто не заметил, перечеркнуло радужные прогнозы. Возмутились не только участники, но и шведский король. Он предложил россиянину выступить на закрытии Игр, что само по себе было очень почетно.

Все-таки дождались мы своего часа, когда Юрий Тюкалов «отомстил» за Кузика, борцы-«классики» Борис Гуревич, Яков Пункин и Иоханнес Коткас – за Клейна, а за Евдокимова – Сергей Филатов, Иван Кизимов, Иван Калита и Елена Петушкова. Все они стали олимпийскими чемпионами. Случилось это после Второй мировой войны, когда уже не Россия, а Советский Союз твердо вступил на олимпийский путь. А ведь его начало тоже оказалось тернистым. Об этом я разговариваю с коллегой Анатолием Чайковским.

М. Ш.: К первым послевоенным Играм-1948 мы бы физически не успевали подготовиться, да и не до них было, страну надо восстанавливать, а еще СССР и членом МОК не был. Но ведь в Осло, в зимней Олимпиаде-1952 мы могли бы дебютировать. И почему не получилось?

А. Ч.: По многим причинам. Норвегия – страна из НАТО, в олимпийской деревне волей-неволей пришлось бы соседствовать не только со спортсменами этой страны, но и из других государств из Североатлантического союза. Все они наши идеологические противники, и, со спортивной точки зрения, велика была боязнь им проиграть. Этого нельзя было никак допустить, соцстрой не имел права продемонстрировать ни в чем свою слабину.

М. Ш.: Если оставить в стороне политику, то, может, у нас действительно не было в ту пору спортсменов, способных на равных конкурировать и даже побеждать тогдашних мировых лидеров?

А. Ч.: В том-то и дело, что были, как и в конце тридцатых годов. Тот же Константин Кудрявцев, к примеру, мог претендовать на победу среди спринтеров-конькобежцев, он уже тогда бегал 500 метров за 42 секунды! Или лыжник Владимир Кузин. Через два года после Осло он в шведском Фалуне на чемпионате мира выиграл гонки на 30 и 50 километров, чем заработал титул короля лыж! И где – в Скандинавии! Может, Бобров и его дружина на четыре года раньше завоевали бы золотые медали, чем в Кортина д’Ампеццо. Ты же знаешь: хотя хоккей с шайбой появился у нас лишь в 1946 году, в сорок восьмом мы уже известный пражский клуб ЛТЦ клали на лопатки, а он тогда считался одним из лучших в мире.

М. Ш.: А еще мы хотели в те первые послевоенные годы, когда вошли в олимпийское движение, в программу зимних Игр включить… борьбу и бокс, ставили перед МОК этот вопрос.

А. Ч.: Понятно, чтобы уравновесить шансы. Если бы еще шахматы и шашки – тогда ясно, Ботвинник – олимпийский чемпион, правда, надо еще обыграть голландца Эйве, но борьба и бокс… Тогда давай и гимнастику, и тяжелую атлетику, что там еще под крышей, включим…

* * *

В канун олимпийского 2012 года я снова в Афинах. Мужа дочери отправили сюда в долгосрочную командировку, и мы вместе с Ольгой приехали их навестить. Заодно и поможем Насте, у которой на руках трехмесячный ребенок. Так что, разобравшись с семейными хлопотами, опять навестить Мраморный стадион? Нет, на сей раз изменяю своей традиции, и причина тому – Игры-2004. Ностальгия зазвала на Олимпийский стадион, а там – на трек, и в памяти еще раз прокрутилась групповая гонка и всплыло сияющее юное лицо победителя – питерца Михаила Игнатьева. Затем мы c моим давним товарищем Джулиосом перебрались в Старый город и присели выпить по чашечке кофе около старинного четырехэтажного здания, которое во время Олимпиады-2004 было территорией «Русского дома». Невдалеке бурлила Синтагма.

Эта площадь в центре города напротив парламента, привлекающая к себе внимание разными событиями, – как наша клокочущая, шумящая Манежная или печальной памяти Болотная. Но я сейчас не о политике, выборах или каких-либо протестах. Наоборот, об общенациональном ликовании. Когда вся Греция радуется успехам своих футболистов или баскетболистов.

– Почаще бы нам светило такое веселье, спорт – то немногое, что еще поднимает людям настроение, живется ведь им непросто, – слышу грустные нотки в голосе Джулиоса.

– А кому, дорогой, легко? У вас хоть отдушина была – чемпионат Европы выигрывали, а мы с третьим местом носимся как с писаной торбой, будто весь футбольный мир окучили.

Джулиос – выпускник московского инфизкульта, работал школьным учителем, тренером по атлетизму, в клубе АЕК занимался проблемами социальной адаптации спортсменов после завершения карьеры. Естественно, болеет за своих, но и постоянно держит руку на пульсе происходящего в России.

В своей большой семье он не одинок в симпатиях к нашей стране. Его маму зовут Москва. Жена Ольга – выпускница Второго московского меда. Теща Валентина из-под Иркутска, оказалась в Афинах, выйдя замуж за этнического грека Захара Кесиду. А сам Захар – бывший ташкентец, боксер, мастер спорта, победитель многих турниров в союзные еще времена. Своими лучшими друзьями он считает Виктора Агеева, Бориса Лагутина и, увы, покойного уже Алексея Киселева; до сих пор возмущен судейской несправедливостью, отнявшей у Алексея победу в финале на Олимпийских Играх в Риме. «Он же выиграл у итальянца, все это видели, только не судьи!»

На Олимпиаде в Афинах Кесиду был в числе организаторов боксерского турнира. Поздно вечером мы большой компанией собирались на огромном балконе его квартиры с видом на Акрополь, чаевничали и обсуждали итоги минувшего дня. Председательствовал Павел Романович Попович, в ту пору почетный президент Федерации бокса России.

Да, есть что вспомнить, и вопрос таксиста надолго засел в голове: «Что с русскими случилось? Мало ваших за шубами стало ездить, им что, они не нужны или у вас отменили зиму?»

Спустя годы, оказавшись в Афинах, я подъехал на такси к Мраморному стадиону и отправился соблюсти традицию: снова почувствовать магнитное притяжение этого гаревого полотна. Той былой прыти уже нет, все-таки возраст, больше протопал шагом. Но ощущение чего-то необыкновенного, возвышенного от прикосновения к истории оставалось все тем же.

Афины, 2004 и 2011 годы

Бейжинг хуанйинг ни

Пекин приветствует вас! Переведенный с китайского заголовок составлен из начальных букв имен трех симпатичных мальчишек и двух девчонок. Веселящиеся, забавно приплясывающие, они в дни Олимпиады-2008 сопровождали вас повсюду, словно собственные дети. Эти дети удачи, фувы, разукрашенные в цвета олимпийских колец, – талисманы Игр, и впервые их было сразу пять. И ведь не просто так, а с глубоким смыслом выбрали: они символизируют море, лес, огонь, землю и воздух. Но и это не все: каждое имя что-то да означает в китайской жизни – счастье и благополучие, накал страстей, высокую скорость и т. д.

Дружеские и давние контакты России и Китая скреплены еще и крепкой олимпийской печатью. Ведь именно в Москве 13 июля 2001 года на 112-й сессии МОК олимпийская судьба распорядилась в пользу Пекина, выбрав столицу КНР городом Игр-2008. Это была лебединая песня Ивана Антоновича Самаранча, как в шутку называли барселонского маркиза Хуана Антонио Самаранча, уходившего с поста президента Международного Олимпийского комитета после двадцатиоднолетнего пребывания на троне (его сменил бывший бельгийский парусный рулевой в классе «Финн» Жак Рогге).

Китай нередко называют страной ста чудес, где удивительным образом слились воедино ландшафт и древняя культура, музыка и архитектура, сценическое искусство и искусство восточных единоборств. Горы Хуаншань и Лушань, водопады Хукоу, колыбель нации и символ китайской цивилизации и народного духа Желтая река с четырьмя тысячами (!) притоков, озеро Тяньчи, схожее с нашим Байкалом, и, конечно, тянущаяся почти на шесть с половиной тысяч километров Великая стена – это и многое другое в ООНовском перечне мирового природного и культурного наследия.

И вот теперь сюда явилось сто первое чудо. И за точку его отсчета, за точку отсчета нового олимпийского времени взяли символическую дату – 08. 08. 08, ровно 8 часов вечера (начало торжественного открытия Игр). 8 – самое любимое число в стране. Оно для китайцев означает вечность, благосостояние, долголетие, благополучие, оно чаще всего встречается на ценниках – в магазинах или на рынках. Первоначально ведь Игры должны были открываться 25 июля, но китайцы намеренно перенесли начало на 8 августа.

С колдовской магией цифр, с этим сплетением нулей с восьмерками, в стране связывают надежды на большой скачок в спорте. И ведь этот скачок происходит – на глазах изумленного спортивного мира. Была культурная революция, теперь пора революции спортивной. За двадцать с лишним лет стремительное наращивание спортивного потенциала, уверенный выход в число мировых лидеров. «Подмяты» под себя прыжки в воду, бадминтон, настольный теннис, женская тяжелая атлетика, стрельба, тхэквондо, еще ряд видов.

Как не хлебом единым жив человек, так и не одними соревнованиями дышит Олимпиада. Предлагаю читателям немного отвлечься от спорта и совершить короткую прогулку по столице КНР. Много любопытных вещей вокруг да около. Так сказать, олимпийский Пекин короткими мазками. Нещадно палящее солнце, кажется, и не собирается отправляться на ночной отдых. Пекин отутюжен, вымыт, надраен до блеска, словно палуба корабля. Не знаю, как он выглядел «до того», поскольку в Китае я впервые, но совершенно очевидно, что четырехмиллионный отряд гастарбайтеров со всей страны, брошенный на подготовку к Олимпиаде, поработал славно. Конечно, сердцем столицы по-прежнему остаются площадь Тяньаньмынь или, к примеру, Запретный город, бывший Императорский дворец Гугун, самый крупный на свете, откуда пять веков попеременно правили «страной в центре», как переводится Китай, династии Мин и Цин. Любопытно, если перевести часы со средневекового времени на более позднее, то еще в 1894 году только что образованный Международный Олимпийский комитет направил цинскому тогда двору приглашение поучаствовать в первых современных Олимпийских играх в Афинах. Приглашение, однако, было проигнорировано.

Однако облик сегодняшнего Пекина определяют не только Тяньаньмынь, Летний дворец, парк Бэйхай или другие памятники. Из аэропорта в город ведет суперсовременная трасса с красивейшими небоскребами по бокам, мощными развязками и мостами. Возле одного из них, Сан Уан, проходит новая линия метро с направлением на север в Олимпийский парк – «Olympic green zone». Здесь на площади в 475 гектаров сосредоточены главные сооружения Игр, построенные, замечу, с нуля в оговоренный срок и обошедшиеся китайской казне в четырнадцать с половиной миллиардов долларов. Ровно так – с нулевого цикла – нам предстоит сделать в Сочи, так что пример есть. Все сооружения хороши, но особенно впечатляют «Шуйлифан» («Водяной куб») – Национальный центр водных видов и стадион «Няочао» («Гнездо птицы»). Он действительно напоминает по форме птичью колыбель, только «свита» она не из соломинок, а мощных, сплетенных, будто девичья коса, стальных конструкций. Знакомый китайский коллега рассказал, что из четырнадцати проектов организаторы выбрали предложенный известными швейцарскими архитекторами Жаком Эрцогом и Пьером де Мероном, кстати, авторами проекта нового стадиона в Мюнхене. Мне довелось побывать на нем во время чемпионата мира по футболу – впечатляет своим дизайном, легкостью и воздушностью.

Китайцы, как мне показалось, не очень разговорчивы с «чужими», то ли чересчур стеснительны, то ли с иностранными языками не в ладах, даже на минимальном бытовом уровне, а может, их держат в определенных рамках общения с иностранцами. Не берусь судить, во всяком случае, выудить из них какую-либо полезную информацию сложновато. Но если разговор все-таки завязывался, то чаще всего собеседники жаловались на высокую стоимость билетов. Цены на некоторые соревнования, особенно где китайцы доминировали, как в прыжках в воду, зашкаливали за сотню долларов на лучшие места (это примерно семьсот юаней).

– А я наблюдаю за Играми всего за… два юаня, – весело, с неким, как мне показалось, вызовом заявила тоненьким голосочком девушка с ранцем на спине.

– Как это?

– У меня дома нет телевизора. И денег лишних нет, я ведь студентка. Так я спускаюсь в метро, покупаю билет за два юаня, в каждом вагоне по восемь мониторов, на экранах прямая трансляция. Катайся целый день – и смотри.

А китайская голь, как и наша российская, на выдумку хитра. И знаете, раза два или три я воспользовался ее тактикой действий. Метро выручало, если чувствовал, что не поспеваю к каким-то важным соревнованиям, нельзя же объять необъятное. Тогда я задерживался и смотрел их в подземке. Ни тебе изнуряющей жары и духоты, не мокнешь под проливным дождем, не давишься в городских автобусах, подвозящих от подземки к стадионам. Гвалт в них, как на восточном базаре. Сельдям в бочке и тем, вопреки поговорке, не столь тесно.

На платформу в метро просто так не просочишься, каждая станция оборудована электронным пропускником (как в аэропортах) с тщательным досмотром всех личных вещей. Секьюрити строго следят за тем, чтобы никто не миновал этой процедуры, даже если у тебя в руках обыкновенный очечник или фотоаппарат-мыльница. Для аккредитованных проезд, как принято, бесплатный, однако надо было обязательно получить в кассе квиток. Мы как привыкли, использовал – выбросил, если бы еще в мусорный бак, а чаще – где попало. Здесь иной порядок, на выходах – тоже турникеты, не «покормишь» их – не разожмут они свои красные железные лапы и не выпустят. Как объяснили мне сотрудники станции Санъянчао, возле которой я жил, таким образом контролируется пассажиропоток, а во-вторых… Китай угрохал огромные деньги на подготовку к Играм, расходы в миллиарды долларов. И на фоне этого – экономия: ведь билеты без даты, после того как их достанут из автомата и подсчитают, перемагничивают и пускают в повторное использование. Скупость, жадность? А может, недостающий нам рационализм. Тысячи тонн бумаги сохраняется. Поистине социализм в китайском исполнении – это учет.

В «Русском доме», этом маленьком островке нашей большой Родины, гостеприимно распахнувшем свои двери в глубине парка Хоухай в центре города, народ окружил Леонида Тягачева.

– Леонид Васильевич, а где ваши знаменитые часы, которые, как вы говорите, отмеряют время побед? Извините за каламбур – часом не утеряли? – спросил я.

– Ребята, а вы разве не знаете, что я еще в Москве обещал их самому первому россиянину – олимпийскому чемпиону, вот и подарил Назыру Манкиеву. Но, видимо, придется подкупить еще – не обижать же других наших победителей.

– А на серебряных призеров нет желания раскошелиться? Оксана Сливенко уезжает из Пекина с серебряной наградой, но ведь все знают истинную силу двукратной чемпионки мира.

В ответ Тягачев кивает головой. Он, конечно, в курсе тех странных дел, что порой происходили на турнире тяжелоатлетов. Замотали одного армянского штангиста, пять раз брали у него по сто граммов крови до соревнований (это когда каждый грамм на учете!), не стеснялись приходить на рассвете, тормошить ночью; не будь этого, возможно, выиграл бы он награду покруче бронзовой. Но и на том спасибо, что не вывели окончательно из строя.

Закулисье борьбы не на помосте, а вне его затронуло и Сливенко. Процедура допинг-контроля там казалась выборочной, было ощущение, будто некоторых – избранных – она не касается. На выступления женщин в категории Оксаны вдруг заранее приглашают высших чинов МОК, словно уже известно, кто победит. И эта грядущая победительница за вечер пять раз бьет мировые рекорды, подчас превышавшие прежние достижения сразу на десять (!) килограммов, тогда как прибавка всего одного – уже целое событие. Да и в такой прыти не была замечена прежде эта спортсменка, выглядела обыкновенной серой мышкой, без особых талантов – и вдруг такой скачок!

Не расстраивайся, Оксана, ты еще свое возьмешь.

…Эти горы далеки от Кавказских, откуда родом все наши борцы-чемпионы, классики и вольники, однако знаменитые строчки Лермонтова вспоминаются и здесь. Густой туман скользит по их вершинам и слегка застилает ползущую по склонам и извивающуюся змеей Великую Китайскую стену, точнее, небольшой ее участок, ведь общая ее протяженность – шесть с половиной тысяч километров. Дух захватывает от сознания, что вот она перед тобой, ты видишь ее воочию. Величественное сооружение тоже вовлечено в обойму Игр, являясь, несомненно, их самым живописным местом. Карабкаясь по наклонной стене, сто восемьдесят шесть ступенек я одолел, дальше не решился. Прикинул: до самого верха – подпиравшей небо сторожевой башни, оставалось, наверное, еще не менее тысячи, надо беречь здоровье. Но и с этой высоты хорошо просматривалась трасса шоссейной велогонки. У нас были все шансы ее выиграть, повторить римский успех Виктора Капитонова и московский – Сергея Сухорученкова. Эх, Саша Колобнев, почему не прислушался к тренерским советам, какой грубый тактический промах допустил. Лишил и себя, и всю делегацию золотой медали. Товарищи по команде сделали все, чтобы на заключительном отрезке вывести его в отрыв из пяти спортсменов. Среди них скоростным финишным спуртом обладал он один, остальные – темповики. Колобневу бы потерпеть, раньше времени не высовываться, ждать момента для решающей атаки. От Великой Китайской стены звонким эхом отражался истошный крик тренера Юрия Кучерявого. Так нет, метров за двести не выдержал, рванул вперед, и сил на финиш элементарно не хватило. Вместо первого места лишь четвертое.

– Ну как так можно, верное золото упустили по собственной глупости, своими руками, точнее ногами отдали, – сокрушался Кучерявый и от досады бил кулаком по перилам моста, переброшенного поверх трассы, откуда все было видно, как на ладони. – Я голос сорвал, все впустую. Зациклило его, что ли…

…Летят утки, не те «утки-слухи», а настоящие. Точнее – отлетались. На них в канун Игр устроили мощную общепитовскую охоту, под которую, как здесь пишут, попали несколько миллионов птиц (где-то промелькнула цифра – сто миллионов), естественно, выращенных на специальных птицефабриках. Быть в Китае и не попробовать ее, приготовленную по-пекински, – нонсенс, она ведь как икона национальной кухни. В ресторане главного олимпийского пресс-центра блюдо настолько популярно (и, кстати, недорого), что на всех не хватает, надо заранее делать заказ. Я стоял в очереди пару дней. И как? На любителя.

Зато без всякой очереди мне довелось отведать другое кушанье из птицы – сациви – в упомянутом выше «Русском доме». Пальчики оближешь, а оближешь на обеих руках, когда услышишь, по чьему рецепту оно сделано. Как и многое другое – пирожки с грибами и картошкой, пельмени, расстегаи, окрошка. Так вот, шеф-повар «Русского дома» приготовил все это по рецепту… Анастасии Вертинской. Оказывается, за дочерью знаменитого нашего маэстро шансона и известной киноактрисой по Москве давно тянется слава искусного кулинара. Ее и пригласили заправлять здесь кухней, и надо было видеть, как налегали гости на тающее на глазах творчество Анастасии Александровны. Возможно, их подстегивала и погода: дождь ведь возбуждает аппетит, а был ливень, поглотивший жару. Накануне его остановили, разбомбив тучи тысячью ракет, сейчас не стали.

С разрешения стрелков я подсел к их столу, они с удовольствием хлебали щи из глубоких розовых пиал с каким-то замысловатым рисунком и порекомендовали мне тоже попробовать. Я отказался, ударил по пирожкам и еще заказал себе клюквенный морс. Пока принесли, услышал от Любы Галкиной одну любопытную историю, которая приключилась с ней на турнире «Гран при» в Москве. В финале винтовочной пневматики она схлестнулась с Женей Алейниковым, одним из лидеров сборной России. На том турнире все вместе выступали, такой стрелковый микст, как в теннисе. Никакого мужского джентльментства, каждый хотел выиграть, а победила в итоге Галкина.

– Что же получается, Люба, если когда-то истинные рыцари стрелялись из-за дамы сердца, то теперь дамы сами, отстаивая свою честь, могут смело вызывать мужчин на дуэль.

– Да, но вы многого не знаете, тут особый случай, – Галкина оживилась. – Женя Алейников – мой муж…

– Нарвались на семейную ссору?

– Да что вы, он на стрельбище злюка, а дома покладистый.

На следующий день ей предстояло вызвать на решающую дуэль уже не одного соперника, а восемь, и к своей золотой медали афинских Игр-2004 она прибавит серебряную награду. Галкину персонально пригласят на прием призеров к президенту МОК. Узнав об этом, она тогда с детской непосредственностью воскликнет: «Все-таки прозорливый мой Женя, настоял, чтобы я с собой выходное платье прихватила, бери, говорит, пригодится».

– Это подвиг – Любино серебро, – Светлана Журова приехала в Пекин рядовой болельщицей, чему была несказанно рада; наконец-то не надо думать о соревнованиях, можно полностью окунуться в олимпийское действо. Она и прикатила на стрельбище поболеть за подругу. – У нее же Тимошка на руках, ему еще и года нет. Я сама недавно пережила подобное. Пеленки, вечная стирка, кормежка по часам, спать надо вовремя укладывать. А тренеры теребят – пора возвращаться, им медали нужны. Вам, мужикам, этого не понять.

Я теперь совершенно другими глазами смотрел на Галкину. Такая хрупкая, фигурка точеная, наша Любаша, но сколько же в ней, нашей Любаше, боевого духа, задора, борцовского характера.

– Говорят, раньше вы дни напролет пропадали на стрельбище.

– Было дело. А сейчас после тренировок сразу несусь домой. Скучаю по сыночку страшно, по нескольку раз звоню маме, как они там.

– Теперь-то, Люба, можно и отдохнуть, расслабиться.

– Я и собираюсь это сделать. Привезла с собой альбом, краски, рисовать буду. Олимпиада – кладезь сюжетов, я портреты люблю. А для Тимошки – что-то вроде этого, – она кивнула на весело приплясывающих на открытках забавных фув.

Вот ведь как в жизни бывает. Галкина не стрельбой грезила с детства. До шестого класса вообще о ней, как о спортивной дисциплине, не слышала, занималась в школе изобразительного искусства. Талант девочки был столь заметен, что ее прочили в профессиональные художницы. Она сама уральская, из Алапаевска, это в Свердловской области, там родилась и выросла, и Урал с его дивной красоты природой с младых лет настраивал девочку на особый лад, рука сама тянулась к карандашу или краскам.

– Смотрите, как удачно место для «Русского дома» подобрали, весь в окружении зелени, – сказала Галкина, когда мы вышли подышать свежим воздухом. Лучики от фонарей перед входом мягко легли на ее уставшее, но довольное лицо. Договорились, все, что нарисует, обязательно покажет, встретимся в тире ЦСКА на Комсомольском проспекте, где она тренируется.

Прямо у дверей резко затормозила легковушка. Из нее вышел Олег Лапкин, главный тренер сборной.

– Наконец-то, а то мы заждались, все уже остыло, – на радостях Галкина как-то по-девичьи подпрыгнула.

Лапкин что-то шепнул ей на ухо.

– Не может быть, обманываете!

– Приятная новость? Из дома? – спросил я.

– Владимир Владимирович поздравил. В Олимпийскую деревню звонил.

К слову, «Русский дом», прижавшийся к берегу озера, было не так-то просто отыскать. В первый раз вместе с коллегой мы долго плутали по узким улочкам, пока не поняли, что забрели явно не туда. Китаец, которому протянули карту, ткнув пальцем в нужное место, долго вертел ее и так, и сяк, но ничего вразумительного не говорил. Минут через пятнадцать вокруг нас собрался целый консилиум, в попытке помочь каждый «тянул одеяло на себя». Советы, как мы поняли, были взаимоисключающие. Хорошо, что нашлась женщина, которая быстро разобралась в схеме. Плохо, конечно, эксплуатировать чужой труд, только рикша – им был тот самый первый китаец – усадил нас в узенькую коляску и за считанные минуты благополучно докатил до цели. От денег наотрез отказался.

Думаете, это конец приключениям? Не тут-то было. Встреча затянулась за полночь. Метро уже закрылось. Спортсменов автобусами увезли в Олимпийскую деревню. Больше часа мы безуспешно ловили такси – Китай отмечал свой день святого Валентина, и, казалось, все влюбленные высыпали на улицы. Наверное, мы продолжали бы ловить до утра, если бы не молодая красивая особа на белом «мерседесе». Она остановила машину и вызвалась нам помочь. Поистине, от забавного (рикша) до великого (автомобиль был новейшей модели) один шаг. Женщина, к слову, оказалась президентом фирмы, имеющей партнеров в Хабаровске и Москве. Деньги и она не взяла, но мы отблагодарили г-жу Yi Fan (так ее звали) чебурашкой, чему она несказанно обрадовалась, пообещав подарить маленькой племяннице.

В принципе такси в Пекине тьма, они разных цветов, вылизанные до блеска, стоит пустяки по сравнению с Москвой, на наши деньги что-то около двенадцати рублей за километр. Обратил внимание: на номерах машин редко встретишь цифру 4. Не случайно. Оказывается, в отличие от восьмерки это нелюбимое число, оно произносится, как слово «смерть», потому и стараются его избегать – в номерах машин, в домах часто отсутствуют этажи 4-й, 14-й и т. д. Покупал сувениры – ни одной четверки на бирках.

Утром и днем остановить машину не проблема, а вот к вечеру сложнее, особенно когда город перемещался следом за олимпийскими событиями. Все арены забиты битком, они скандируют лишь два лозунга, санкционированные «сверху»: «ЧЖУНГО ЦЗЯ Ю!» В дословном переводе: «Китай, добавь газу!» (по-нашему: «Китай, вперед!»), да еще «Ура, Китай».

В машине, которой возвращаюсь поздно вечером с соревнований, звучат поп-ритмы и джаз. Слушаю с удовольствием, действует успокаивающе. Мне повезло: водитель немного изъясняется по-английски (редчайший случай), говорит, что раньше такая музыка, мягко говоря, не очень-то приветствовалась.

Да, сейчас другое время. Оставаясь городом самобытной национальной культуры и обычаев, столица КНР, находясь под влиянием идеологии, тем не менее активно перестраивается на европейский лад. Это заметно не по жизненному укладу, а по необычной архитектуре, шикарным зданиям, строительным изыскам с игрой цветов, пересекающимся под углом 90 градусов внутригородским магистралям, ровным, словно взлетная полоса, дорогам и т. д. Пекин давно европейский. При этом памятники старины, пагоды и дворцы не задавлены, органично вписаны в общую философию развития.

Внутри Олимпийского парка, если неохота идти пешком, аккредитованный журналистский люд перемещался на открытых мини-шаттлах на электрической тяге. На такой машине, сам за рулем, подкатил к дому нашей делегации в Олимпийской деревне Владимир Путин. Здесь произошел один забавный эпизод. Леонид Тягачев, встречая президента, сказал, что надо походатайствовать о присвоении ему звания заслуженного тренера России. Тут и выяснилось, что Владимир Владимирович уже четырнадцать лет носит это звание – за участие в подготовке команды к Играм Доброй воли-1994.

Если одним словом охарактеризовать организацию Игр ХХIХ Олимпиады, то это – грандиозно! Если одним словом охарактеризовать уровень развития спорта в Китае, то это – превосходно! На него в стране круглогодично работают дюжина спортбаз, расположенных в среднегорье на высотах от 1500 до 2400 метров (самые оптимальные условия для тренировочного процесса), и более полусотни различных научно-исследовательских институтов. В двух шагах от главного пресс-центра Игр находился академический институт биохимии, охраняется он покруче, чем объекты Олимпиады. Видимо, есть что охранять, раз так высоко сегодня поднялся Китай в международном спортивном и олимпийском движении.

Пекин, 2008 год

Шерлок Холмс-олимпиец

Наши пути разошлись: мы, несколько российских журналистов, летели из Москвы в Лондон, а Гордон Мэтью Томас Саммер – наоборот, из Лондона в Москву. Вы не знаете, кто это? Ну, как же – знаменитый британский рок-музыкант Стинг. В российской столице его выступления с нетерпением ждали любители музыки, а британская привлекала к себе внимание всех поклонников спорта.

Дух лондонских Игр чувствовался уже во время четырехчасового перелета на борту самолета компании «British airway», но особенно мы ощутили его в аэропорту Хитроу. Главная воздушная гавань всей Британии гудела (извините за избитое сравнение), как растревоженный улей. Пчелы, то бишь мы, пассажиры, носились по ней огромным и громко жужжащим роем. Перемалывающий за год гигантский поток (почти 70 миллионов человек), Хитроу, как казалось, с трудом справлялся с приемом олимпийской семьи и многочисленных туристов.

Радовалась ли сама Англия Олимпиаде-2012? Непосредственно накануне открытия – несомненно, светило ведь сорвать приличный куш. Но мне вспомнился Берлин 2005 года, международная конвенция «СпортАккорд» (собрание всех высших чинов мирового спорта и олимпийского движения), представление пяти кандидатов на проведение Игр-2012 (среди них была и Москва), выход в решающий раунд, после предварительного обсуждения, Парижа и Лондона – и кислые лица членов английской делегации. По всему чувствовалось, что они не очень жаждут принимать у себя эти крупнейшие комплексные соревнования, ведь организовать их – не дорогу перейти. Впрочем, и особых волнений не испытывали, поскольку все считали, что шансы французской столицы в этой дуэли явно предпочтительнее, и они бы спустя несколько месяцев на сессии МОК наверняка реализовались, если бы не французская заносчивость и преждевременное празднование грядущего успеха, которые в итоге при голосовании обернулись черными шарами.

Была еще одна причина, объясняющая первоначальный скептицизм и уныние британцев. Организаторы каждых следующих Игр стараются «утереть нос» хозяевам предыдущих. Но попробуйте превзойти Пекин, сотворивший, готовясь к своей Олимпиаде, и девятое, и десятое чудо света. Тем не менее лондонцы были заряжены оптимизмом. «Борис, ты прав!» (в отличие от известного нашенского – «Борис, ты не прав!») – согласились они со своим мэром Борисом Джонсоном, который убеждал, что Англия своими заготовленными сюрпризами удивит мир. Он назвал эти семь лет подготовки к Играм самым важным в стране проектом первой половины нынешнего века.

…Утром следующего дня после прилета в Лондон я отправился не в главный пресс-центр, как по логике вещей следовало бы сделать, а на поиск дома номер 221 «б» по Бейкер-стрит. Того самого, где у миссис Хадсон снимал квартиру вместе с доктором Ватсоном Шерлок Холмс. В голове засела идея: подключив фантазию, оживить известного сыщика, переместить его на сто лет вперед в наше время и как коренного лондонца попросить быть гидом в путешествии по родному городу.

– Я согласен, но для начала, сэр, мой вам совет, – произнесла тень знаменитого детектива хриплым и вкрадчивым ливановским голосом. – Вы, русские, чересчур доверчивы, остерегайтесь мошенников, их сейчас много развелось. Так и норовят вас облапошить, подловить на каких-то мелких нарушениях и содрать штраф. Кое-кто из них облачен в полицейскую форму, но это липовые полицейские, между прочим, большинство этих бравых ребят из Восточной Европы, почти ваши земляки.

– Спасибо, мистер Холмс, учтем. В случае чего на вашу помощь можно рассчитывать?

– Пожалуйста, обращайтесь, сэр, только вряд ли я вам понадоблюсь. На охрану Игр от злоумышленников брошены двадцать четыре тысячи первоклассных сотрудников Скотлэнд-ярда. Даже армию с двумя ракетными установками, истребителями и боевыми кораблями подключили. Более чем в полмиллиона фунтов, насколько мне известно, это обошлось. Мы с Ватсоном были скромнее в своих расходах. Что ж, время сейчас другое. Ни в коем случае нельзя допустить повтора трагедии в Мюнхене сорок лет назад. Я до сих пор не понимаю, почему не сработали тогда опытные немецкие спецслужбы.

– Мистер Холмс, лицо любых Игр во многом определяют эмблема и талисман.

– Сэр, вы хотите спросить, как я отношусь к тем, что избраны для Лондона? Честно говоря, не очень-то одобряю эту символику. И, наверное, не я один. Что у них с глазами, почему у обоих – и у Венлока, и Мандевилля – их по одному? И вообще, чем знамениты эти деревеньки, что талисманы должны их прославлять? Мы бы с Ватсоном нашли куда более достойные кандидатуры, притом бесплатно, а не за четыреста тысяч фунтов, которые выложили организаторы. А эмблема? Я разгадал немало загадок, уж какие только хитроумные они не были, а сейчас крутил и так, и этак, однако долго не мог догадаться, что означает эта комбинация.

– Как вам район, где развернутся главные события Игр?

– О, у меня там было немало работы. Чтоб вы знали, сэр, в мои времена туда не следовало соваться без надобности. Где-то в тех местах орудовал Джек Потрошитель. Кровавый убийца и садист, нам так и не удалось выйти на его след. Заброшенный раньше был район, грязь, свалка городская. Четыре миллиона тонн мусора вывезли, чтобы подготовить площадку под стройку. И еще тридцать тысяч тонн вытащили из реки Ли. Чего там только не было… Сейчас вы получите истинное удовольствие. Олимпиада преобразила Стрэтфорд. Огромный парк на сорока пяти гектарах, новый олимпийский стадион утопает в зелени.

– Во сколько же он обошелся Лондону?

– В миллиард фунтов, не меньше. А какой красавец трек! Спасибо за это вашей Сибири. Пятьдесят три километра деревянного покрытия из сибирской сосны.

– Кстати, мистер Холмс, на какие виды спорта простираются ваши интересы?

– На стрельбу, наверное, в первую очередь. В своей практике я редко хватался за оружие, но тренировался постоянно, мой револьвер не остывал. Люблю фехтование, иногда играюсь тростью, как шпагой. Конечно, я не владею ею, как Д’Артаньян и его друзья-мушкетеры, но кое-какие фехтовальные приемы у меня получаются. И еще по молодости охотно участвовал в боксерских поединках, не обязательно на ринге, рукопашный бой вне его тоже был мне по душе. У меня неплохо получался хук справа и встречный удар. Что же касается посещения стадиона, то надеюсь получить «Prestige ticketing», ВИП-приглашение. Думаю, для старика Холмса там найдется местечко. Все-таки я не последний человек в этой стране, меня еще помнят, хотя Конан Дойл и расстался со мной довольно давно. «Золотой пакет» билетов за шесть с половиной тысяч фунтов мне не по карману, не могу себе это позволить.

– А не подумываете ли вы, сэр, расстаться с Бейкер-стрит и прикупить после Игр собственную квартиру в Олимпийской деревне, они ведь уже заранее объявлены в продажу и вроде не так дороги?

– Подобная мысль нас с Ватсоном посещает, хотя нам неплохо живется и у миссис Хадсон. Есть вариант справить новоселье в семейном таунхаусе, его построят рядом с «деревней», говорят, жилье там будет стоить дешевле, нам по карману. Мы же не так много зарабатываем, как кажется.

– Своим знаменитым методом дедукции вы раскрыли множество самых громких дел. И интуиция вас не подводит. Можете, в очередной раз почувствовав себя провидцем, но уже на спортивном поприще, оценить шансы россиян на Играх?

– Я, сэр, возможно, как вы изволили выразиться, в некоторой степени и провидец, но не гадалка. Подкиньте пару-тройку фактов, и я попробую удовлетворить ваше любопытство.

Я перечислил несколько наших ударных видов спорта – синхронное плавание, художественную и спортивную гимнастику, легкую атлетику, греко-римскую и вольную борьбу, фехтование, волейбол.

– Сэр, я не ослышался? – острый взгляд опытного сыщика пронзил меня насквозь. – Вы даже не упомянули гонки на велосипедах, а также на скифах, которые практикуют в лондонском королевском клубе. Их так любят в нашей старой доброй Англии, к берегам Темзы невозможно подступиться, когда идет Хенлейская регата или сражаются Кембридж и Оксфорд. И плавание вы не назвали. Правильно ли я понял, что в этих видах у вас дела обстоят неважнецки, в то время как мы в них будем бороться за самые высокие места?

– К сожалению, это так, мистер Холмс.

– Тогда на что вы сами рассчитываете?

– На попадание в тройку в командном зачете.

– Не слишком ли эти прогнозы оптимистичны? Оптимизм, конечно, хорошее качество, однако мой нюх подсказывают, что место в пятерке тоже для вас неплохо. Загляните на Бейкер-стрит после Игр, и мы с вами посмотрим, кто из нас был прав.

Я с сожалением расстался со своим именитым собеседником и уходил с надеждой, что на этот раз профессионализм подведет непревзойденного сыщика.

– Михаил, проснись, – растолкал меня коллега, – приехали.

Неужели я дремал все эти полчаса, пока специальный шаттл для прессы вез нас в Олимпийский парк? Но какой же удивительный сон мне приснился…

* * *

Виталий Леонтьевич Мутко, наш спортивный министр, которого я встретил у выхода из «Гринвич арены», явно пребывал в приподнятом настроении. Он только что поздравил с успехом Алию Мустафину и – то ли в шутку, то ли всерьез – порекомендовал мне выпить бокал вина.

– Я не пью вино, Виталий Леонтьевич.

– Двойной виски за мой счет подойдет?

– Вполне! А не разоритесь?

Тем временем закончилась пресс-конференция с победительницами, и я увидел в дверях счастливую Алию.

– Алия, ваш папа, Фаргат Мустафин, был прекрасным борцом классического стиля, чемпионом мира. А вы не хотели последовать его примеру и тоже заняться борьбой? При вашей гибкости, растяжке у вас получилось бы.

– Нет, не хотела. Я люблю гимнастику, без нее жить не могу.

Наш разговор прервала симпатичная девчушка лет семи-восьми. Она подбежала к Мустафиной и вручила ей букет гвоздик. Алия притянула ее к себе и крепко расцеловала.

– Это самая преданная болельщица нашей команды. Ее зовут почти как меня – Амалия. А знаете, кто она? Голландская кронпринцесса.

…Вы никогда не заглядывали в коробку с заморским чаем, что продаются у нас на каждом углу? А там вложена бумажка со словами известного британского драматурга Артура Пинеро: «Где чай, там надежда». Я на ходу в своей комнатенке в студенческом общежитии выпиваю стакан ароматного напитка и мчусь на соревнования с надеждой, что уж сегодня где-нибудь нам точно улыбнется солнышко, которое сейчас краешком проглянуло сквозь тучи и облака хмурого, неприветливого лондонского неба. Ведь уже не раз обжигался кипятком неудач.

В Выставочном комплексе турнир дзюдоистов. Поспеваю как раз к решающей схватке в категории до 100 килограммов Тагира Хайбулаева с чешским атлетом. Сидящему рядом со мной знаменитому фехтовальщику, трехкратному олимпийскому чемпиону Марку Раките цитирую Пинеро.

– Да ладно, – говорит он в ответ, – я сам люблю рассказывать анекдоты, сказки все это. А впрочем, чем черт не шутит. Слушай, мы перед отъездом из гостиницы тоже надулись чаю, может, не зря, вдруг повезет.

Повезло. Впрочем, почему – повезло? Заслуженно же выиграл. И тоже удостоился поздравлений Владимира Владимировича Путина.

Поздно вечером, возвращаясь в общежитие, заглядываю в магазин и покупаю новую коробку с английским чаем.

* * *

Следуя Лайме Вайкуле, я вышел на Пиккадилли, свернул в сторону Трафальгарской площади; торопился на турнир волейболистов-пляжников, а оказался в Музее британской гвардии. В спешке, возможно, проскочил бы мимо, но внимание привлекла боевая танкетка у входа. Привязанность ко всему, что связано с армией, на сей раз пересилила острый спортивный интерес.

Конечно, это не наш Музей Вооруженных Сил, и масштабы не те, и тесновато, да и располагается в каком-то полуподвале, но в любом случае любопытно, все-таки три века истории, прикоснувшись к которой, даже мимоходом, узнаешь немало интересного. Словом, не пожалел о пяти заплаченных за возможность просмотра фунтах; это еще по-божески, скажем, проникнуть в Тауэр стоит почти в пять раз дороже. Зато теперь имею некие познания о геральдике, упрятанных в большие стеклянные шкафы многочисленных наградах и образцах стрелкового оружия, военном обмундировании, тоже оказавшемся подвластным моде.

Музей существует сравнительно недавно, с 1979 года. Моими проводниками были два ветерана британской армии – восьмидесятичетырехлетний участник Второй мировой войны Джордж Фоусетт и шестидесятипятилетний Билл Баллик.

– На нас форма, которую носили солдаты в 1917 году, – предупредил Фоусетт, – гвардейскую нам не разрешают использовать, не положено. Хотите сфотографироваться с нами – пожалуйста.

Где-то рядом звучит музыка, отдаленно похожая на наши марши.

– Это с плаца Центра британской гвардии, он по соседству.

На внушительных размеров, примерно 250 на 150 метров, плацу тренировалось, простите, маршировало, тщательно отрабатывая каждый шаг, подразделение (числом, наверное, с нашу роту) королевской гвардии. Временами музыка смолкала, по команде офицера следовало перестроение, и все продолжалось в том же ритме. Что и говорить, в своих ярко-красных мундирах, черных брюках и высоченных шапках-папахах гвардейцы смотрелись весьма привлекательно. Прильнув к забору, с улицы наблюдали за любопытным действом сотни туристов.

– При важности их миссии – в первую очередь охрана семьи монарха, Тауэра или участие в традиционном июньском параде в честь очередного дня рождения королевы – это должны быть специально отобранные люди? – спросил я своих сопровождающих.

– Ничего подобного, обыкновенные солдаты, гвардия – частица британской армии. Правда, к ним более жесткие требования по здоровью, все-таки служба внешне красива, постоянно на виду, но тяжеловата. В прямом и переносном смысле. Знаете, сколько весит эта их шапка? Три килограмма. Она из меха гризли, их специально забивают в Канаде. Причем на шапки офицеров идет мех самцов, от него блеска больше, а для солдат – самок. Наше Общество защиты животных пыталось не раз восставать против уничтожения медведей, требовало шить шапки из искусственного меха. Попробовали, ничего не получилось – под дождем, снегом они быстро портились, а этим и за сто лет ничего не будет.

Вдруг (для меня) ворота Центра распахнулись, и, в очередной раз перестроившись, подразделение с оркестром во главе зашагало по улице. За ними ринулась та самая туристическая толпа.

– Вам тоже следовало бы пойти, – посоветовали мне экскурсоводы. – Они идут к Букингемскому дворцу на смену караула. Вы, наверное, видели эту церемонию по телевизору, но живьем – совсем другое впечатление.

Поблагодарив обоих ветеранов за помощь и совет, я отправился ко дворцу.

Церемониал, растянувшийся на целый час, действительно был весьма зрелищным, но скажу и о другом: в стране чтут традиции, и те, что связаны с армией, наверное, больше всего. Столько памятников военным, может быть, нет нигде. Дань уважения любому событию, принесшему хоть частицу боевой славы, даже если сражение было на самом деле проиграно (но кто сейчас, спустя века, признается в этом). Удивляет, правда, обилие на постаментах фельдмаршалов; отлитый в металле рядовой солдатский люд в полный рост я увидел на памятнике в честь всех участников Первой мировой войны (Россия там тоже присутствует) напротив Гайд-парка.

И все-таки один монумент я бы выделил особо – семи миллионам женщин, участвовавшим во Второй мировой войне. Не знаю, задумывались ли его авторы о наших героических матерях и бабушках, входят ли они в это число, но я, долго вглядываясь в скульптуры по периметру, искал в них черты русских женщин, женщин всех народов нашей многонациональной страны, на долю которых выпало пережить страшные годы Великой Отечественной.

Памятник установлен рядом с «Horse Guards Parade», еще одной территорией королевской гвардии. Охрану здесь несут уже не «медвежьи шкуры», как часто называют пеших военных подопечных ее величества британской королевы Елизаветы II, а их коллеги на прекрасных лошадях.

На пляжный волейбол я все-таки попал, да на какой – женский матч Бразилия – США. На площадке прелестные девушки, яркий свет прожекторов. Экзотики добавляет редкостный антураж вокруг: Вестминстерское аббатство, парламент, Биг Бэн, знаменитый «Лондонский глаз». Красота неописуемая.

* * *

Разговор в кулуарах олимпийского теннисного турнира с Шамилем Тарпищевым.

– Шамиль Анвярович, мы у себя можем иметь нечто подобное Уимблдону? Например, в Москве, на базе Екатерининского парка. Напротив спорткомплекс «Олимпийский», его можно использовать как центральный крытый корт. Все рядом, компактно.

– Здравая идея. Прекрасное место, прекрасная зона активного отдыха и, представляете, свой Уимблдон в сердце Москвы! И традицию столица восстановила бы, ведь когда-то в ЦДСА, так в народе до сих пор называют Екатерининский парк, было двадцать четыре корта.

* * *

Знаменитый мост Ватерлоо. Знаменитый фильм. Оба – символы Лондона. Благодаря Играм к ним прибавился еще один – пять переплетенных олимпийских колец, как бы выплывающих из глубин Темзы, словно герои известной пушкинской сказки.

А на меня вдруг из узких и кривых улочек старинной крепости, прижавшейся к самому берегу, возле будто выброшенной мощной речной волной на сушу яхты, выплыла гордая и величавая Мария Стюарт. Конечно, не королева Шотландская и претендентка на английскую корону, в трагической судьбе которой переплелись государственная мудрость и предательство, любовь и разочарование.

Но звали ее именно так – Мария Стюарт, и выглядела она так же привлекательно, но – что еще удивительно – была коренной москвичкой, более того, моей землячкой – с Арбата. Правда, уже не один год живет в Лондоне. Случаются же такие совпадения, чему особенно поражаются англичане.

Я торопился на одно мероприятие – семейный вечер, на который приглашены родители спортсменов олимпийской сборной России.

– У вас как со временем? Пару-тройку часов найдете? Я хочу пригласить вас в один паб, в центре города, недалеко от Вестминстерского аббатства, где захоронена моя королевская тезка, в старинном замке, – предложила моя новая знакомая, пока мы, блуждая по лабиринтам закоулков, разгадывали головоломку: где же спрятался этот клуб-невидимка, арендованный для встречи.

– Вы меня заинтриговали.

– Вы еще больше удивитесь, если я скажу, что место это, облюбованное аккредитованными в Лондоне журналистами, настолько историческое и значимое для Англии, что, когда в XVII веке в Лондоне случился страшный пожар, королевская семья наказала первым делом восстановить замок. Долгое время там жил и веселил посетителей попугай. Он был знаменит тем, что ругался на восемнадцати (!) языках. Когда кто-то приходил и не слышал брани на своем родном языке, то считал своим долгом восполнить этот пробел.

– А наш родной русский мат?

– Говорят, попугай выкрикивал его едва ли не первым. Жаль, что не дожил до наших дней, а то сколько бы нового еще выучил!

К сожалению, посетить паб так и не удалось, придется подождать до следующего посещения Лондона, а сейчас вернусь на семейный вечер. В разгар его вдруг в зале появилась молодая красивая пара. Кто-то воскликнул: да это принц Вильям с женой Кейт. Их окружили, громко приветствовали, фотографировались, пока не выяснилось, что это вовсе не королевский внук и его супруга, а их двойники, однако копия очень качественная, особенно была похожа мнимая Кейт. Все начали дружно смеяться. Оказывается, не только у нас есть дублеры Ленина и других вождей. Интересно, кто у кого перенял опыт, наверное, все-таки англичане у нас…

* * *

Это мы-то, москвичи, носимся, как угорелые, как о нас говорят и пишут. Да мы сонные мухи в сравнении с лондонцами. Вот они действительно угорелые. На Лондон-бридж, мосту через Темзу, где я остановился, чтобы поглазеть на бросивший якорь в самом центре города боевой корабль, меня несколько раз, если бы не увернулся, сбили бы с ног, а не будь ограды, сбросили бы в воду. Толпа клерков (а здесь деловой район английской столицы, Сити), словно сорвавшись с цепи, несется напролом, расшвыривая всех, кто на ее пути. «Извините, сэр», – тут явно не услышишь. А я уже привык, что ко мне обращаются только так: сэр или мистер.

– Сэр, вы хотите сфотографироваться на фоне дома Шерлока Холмса, пожалуйста, вот вам его кепка и трость. Шесть фунтов все удовольствие.

Задумался…

* * *

Автобусное движение в Лондоне (обычное, а не по выделенным полосам для специального олимпийского транспорта) – особая песня. Это своего рода «Формула-1». Уму непостижимо, как эти двухэтажные ярко-красные машины, на первый взгляд громоздкие, а на самом деле юркие, вписываются в узкие улочки, не задевая встречный транспорт. Особенно страшно за них на поворотах, тут уж точно гонки на грани фола, впритирку, зазор – какие-то миллиметры. И ведь не задевают, умудряются не цепляться зеркалами. Когда-то по Москве – я уже упоминал об этом – тоже ходил такой двухъярусник, номер 111, с площади Революции до МГУ на Воробьевых горах. Удобный, вместительный. Наверное, не мешало бы возродить, снял бы нагрузку и напряжение в организации движения.

* * *

Нахожусь в Англии, а узнаю понемногу о жизни в Сомали, в Кот’Дивуаре, Индии, Боливии, Румынии. Очень уж разношерстная и разговорчивая группа водителей, которые поутру подвозят на легковушках нас, журналистов, из отелей к транспортному узлу (хабу).

Ион из Ясс. Спрашиваю его:

– А вы знаете, что ваш город вошел в историю, никогда не слышали про Ясско-Кишиневскую операцию во время Второй мировой войны?

Он отрицательно покачал головой:

– В школе нам ничего не говорили о ней, вообще о России сейчас нам мало что известно, русский уже не учат, на английский и итальянский перешли. Как вы говорите, называлась операция? Попрошу свою девушку найти мне книжку, она в Кембридже учится.

* * *

– Если бы я заранее знал, сколько стоят Игры, ни за что не согласился бы на организацию их в Москве, – так среагировал председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин на просьбу тогдашнего президента МОК ирландского лорда Килланина поделиться своими впечатлениями.

Сегодня наверняка он поменял бы свое мнение. Минули те времена, когда Олимпиада являлась разорением для страны-хозяина, точнее, города-хозяина. За пять тысяч долларов (именно столько стоили права на показ зимних Игр-1960 в Скво-Вэлли), конечно, не отыграешь расходы. А сегодня за это, будьте добры, выкладывайте миллионы, особенно за летние Игры. И еще какая борьба разворачивается между телекомпаниями! Это только прибыль от телетрансляций. А есть еще сувенирная продукция, билетная программа, полные арены при умопомрачительных ценах. Как думаете, почему развели по срокам зимние и летние Олимпиады, некогда проходившие в один год? В интересах спорта? Как бы не так! В интересах бизнеса. Все продумано.

* * *

Но пора, как было обещано, снова заглянуть на Бейкер-стрит к Шерлоку Холмсу. С этим засыпаю, чтобы во сне продолжить свои фантазии.

– Сэр, а ведь вы были на грани того, чтобы сжевать свою знаменитую кепку?

– У меня в запасе их много. Но, думаю, вы простите старика за мой скептицизм и сомнения. Давайте сойдемся на том, что и вы, русские, и мы, англичане, выступили достойно.

Я согласился, начал паковать чемодан. Пора домой. До свидания, Лондон.

Лондон, 2012 год

А я иду, шагаю по Сочи

Конечно, можно прожить и без Олимпиады, и ничего, большинство же стран воочию никогда ее не видели. Но все-таки есть на свете ценности вселенского масштаба, которые возвышают человечество и к которым хочется прикоснуться, обозначить свою причастность. Как, например, освоение космоса, научные открытия и культурные достижения всемирного значения. Олимпийские игры в этом ряду.

Вдумайтесь: до Сочи всего десять городов на всей огромной планете удостоились чести принимать у себя Белую Олимпиаду, начиная с самой первой, во французском Шамони. Семь лет мы с нетерпением ждали этого волнующего момента, когда же олимпийский девиз «СИТИУС, АЛЬТИУС, ФОРТИУС! БЫСТРЕЕ, ВЫШЕ, СИЛЬНЕЕ!» зазвучит в Сочи, когда в вечернем сочинском небе ярко загорится олимпийский огонь, зажженный с помощью факела, побывавшего в открытом космосе, и взовьется олимпийский флаг с пятью переплетенными кольцами – символом единения пяти континентов. Пять цветов олимпийской радуги: синий, черный, красный, желтый и зеленый.

Мне посчастливилось работать на Московской Олимпиаде, однако радостные ощущения, которые я тогда испытывал, со временем несколько притупились. Но теперь, в Сочи, они вспыхнули с новой силой от необыкновенного чувства своей причастности к этому событию. 7 февраля 2014 года я с удовольствием сверил свои часы с главными часами страны на Спасской башне Кремля, как мы это всегда делаем с наступлением Нового года. Ровно в 20 часов и 14 минут началась церемония открытия ХХII Олимпийских зимних игр, и я благодарил судьбу, что на старости лет опять вытащил счастливый билет.

* * *

Никак не могу изменить своей давней привычке: каким бы напряженным ни был график соревнований, обязательно прогуляюсь по городу, где они проходят, и лучше делать это вначале, к финишу даже свободной «форточки» (не то, что окна) точно не будет. Вот и сейчас воспользовался «Ласточкой», которая на своих железнодорожных крыльях менее чем за час довезла меня из Олимпийского парка до знаменитого своей архитектурой Центрального вокзала. Знакомое место.

Еклмн, как говорил мой товарищ, многократный чемпион страны по мотокроссу Борис Иванов, едва не забыл. У меня ведь личный юбилей: шестьдесят лет, как я впервые побывал в Сочи, спасибо Олимпиаде, напомнила мне об этом. Тогда студентик-второкурсник, поднакопив деньжат на плацкарту в жестком вагоне, с рублевым заделом за койко-день и полутора рублями за харчи в сутки (все было рассчитано тютелька в тютельку, даже стоимость стакана «сухаря» учтена), я сошел с поезда, не зная, куда двигаться дальше. Меня тут же подхватила какая-то располневшая женщина непонятных лет.

– Что, парень, растерялся? Давай ко мне в Новые Сочи. «Ривьера» рядом, комната на четверых, до моря минут десять. Деньги вперед.

Надолго прикатил? На месяц? Гони тридцатку, и потопали, – выпалила она пулеметной словесной очередью.

Я и рта не успел раскрыть, как бойкая дама сама подхватила мои вещички и потащила к автобусу. Мне было все равно – что новые, что старые Сочи, и о парке «Ривьера» я понятия не имел. Зато теперь-то знаю, что здесь, на его кортах, начинали и Евгений Кафельников, и Мария Шарапова, а на волейбольной площадке делал первые шаги Владимир Кондра, будущая звезда мирового волейбола. Главное я услышал – море рядом.

Сочи тех времен спустя всего девять лет после завершения войны. Здравницы еще носили на себе ее госпитальный отпечаток. Редкие счастливцы заполняли их, премированные у себя на производстве путевками. Но постепенно подтягивался и безпутевочный люд, так называемые «дикари». Расслоение уже тогда намечалось. Более-менее богатенькие старались снять жилье поближе к Морвокзалу или кучковались вокруг гостиницы «Приморская»; это был пуп местной земли, ни за какие коврижки, вложенные в паспорт, не попадешь, только по страшному блату. Здесь крутился-вертелся столичный и питерский бомонд и веселые люди с Кавказа. По вечерам они забивали до отказа «Горку», «Голубой», «Морской», еще пару-тройку популярных ресторанов, где играла «банда» блестящего саксофониста Леонида Геллера, замаскированная под вокально-инструментальный ансамбль, слово джаз тогда было под строгим запретом. Уделом же таких, как я, были районы из категории будущих Черемушек. И наплевать; когда освоился, выбирался на пляж, и на «Ривьеру», и на набережную, напоминавшую потоком людей праздничную демонстрацию. В плавках особой разницы, who is who, не чувствовалось.

Обязательная программа есть не только у гимнастов и фигуристов. В Сочи тех лет она ведь тоже существовала в экскурсионной сфере. Открытые всем ветрам миниатюрные грузовички (не чета нынешним комфортным автобусам) под палящим солнцем везли тебя куда угодно – на гору Ахун, Агурские водопады, в Гагру, Пицунду, на сталинскую дачу на озере Рица, в сухумский обезьяний питомник. Без посещения хотя бы одного из этих примечательных мест программа пребывания считалась невыполненной.

Почему я об этом вспоминаю? Во-первых, мог ли я тогда представить, что через шестьдесят лет окажусь в Сочи уже не как «дикарь», а вполне цивилизованный гомо сапиенс, наделенный аккредитацией ХХII Олимпийских зимних игр. Мы тогда еще вообще на Белых Олимпиадах ни разу не выступали, только однажды, в Хельсинки, на летних, а дебют в итальянском Кортина д’Ампеццо ожидался лишь через два года. И тем более не мог предположить, любуясь одной из самых величественных вершин Западного Кавказа, повисших над Сочи, – Фишт, что ее именем назовут главный стадион Белых игр-2014. В переводе с адыгейского Фишт – Белая голова. И вообще: не правда ли, романтична и символична эта цепочка: Белая голова – Белая Олимпиада – Белые игры…

В промежуток между двумя этими памятными для меня вехами вписывается еще одна: Сочи, 5 июля 2007 года. Еще раз спасибо судьбе, такой преподнесла подарок: находиться здесь именно в тот день, когда из далекой Гватемалы молнией донеслось радостное известие: Сочи – уже не город-кандидат, а полноправный олимпийский город-хозяин. И сейчас, спустя семь лет, то радостное сумасшествие, охватившее город, у меня перед глазами. Мне довелось быть тогда в бригаде организаторов первого чемпионата мира по футболу среди артистов эстрады, кино, музыкантов, руководить турнирным пресс-центром.

…Любите ли вы театр, как люблю его я? Помните знаменитый монолог «старшей сестры» Татьяны Дорониной? Любите? Тогда миллионам людей придется просто посочувствовать: они ведь не видели спектакль, свидетелями которого посчастливилось стать сочинцам и гостям города. Вот где нешуточные гамлетовские переживания бушевали вперемежку с романтическими порывами души, а трагедийный накал страстей смягчался сценами, сдобренными юмором и улыбкой (выход на поле во время матча сборная России – сборная мира Сергея Крылова, который один мог сойти за «стенку» при исполнении штрафного удара).

Тут присутствовали одновременно Шекспир и Чехов, Бомарше и Мольер. Движения в стиле воздушного канкана и классические балетные па. И все это смешение жанров и эпох ради одного – чтобы объясниться в своей верности и любви к… футболу. Потому что спектакль тот и был самый настоящий футбол. И все его исполнители вместе со зрителями с нетерпением ждали сообщения из Гватемалы. И когда оно поступило, каждый из участников фестиваля «Артфутбол» как бы посчитал себя причастным к тому, что произойдет в Сочи через семь лет.

Накануне в решающем матче бразильцы и камерунцы с Пьером Нарциссом были яростными соперниками, а теперь они, объединившись с командой наших звезд «Старко», устроили грандиозное шоу! Что-то вроде жгучей смеси южноамериканского и африканского карнавала и задорного русского перепляса. Все шестнадцать команд, участвовавших в нем, не преминули отметить вместе с сочинцами радостное событие. Словами не передать, что творилось на Театральной площади – в эпицентре празднества. Все склоны, тянущиеся к ней с моря, были облеплены, словно мухами, слетевшимися на сладкое, тысячами людей. Потом назвали эту цифру – почти тридцать тысяч. Всеобщее ликование до глубокой ночи, фейерверки, салют, массовое ночное купание в море.

И вот сегодня я иду, шагаю по Сочи. Как же изменился город! Да его просто не узнать. Неужели все это сделано за столь небольшой срок? Прибрежная городская полоса уж точно не уступит Ницце, а то и покруче будет. Пожалуй, лишь «пушкинская» библиотека (с памятником великому поэту), морвокзал и «Приморская» – как связь времен – сохранили свой прежний внешний вид. И еще помещение бывшей столовой, напротив прежней гостиницы «Ленинград», где некогда можно было отобедать на рубль из скудного студенческого бюджета, налопавшись от пуза, а еще полтинник приберечь на ужин. Сегодня все они оказались в плену выросших в парковой зоне и повисших над морем многоэтажных шикарных отелей и других жилых и офисных небоскребов оригинальной архитектуры; в одном из них разместился первый и единственный в мире Олимпийский университет.

Сюда с вокзала я медленно, восхищаясь утопающей в ранней февральской зелени панорамой вокруг, роскошными витринами магазинов, дотопал по нарядной, одетой в олимпийскую символику, пешеходной улице, сочинскому Арбату. Какое это все-таки наслаждение – окунуться в атмосферу молодости! Сразу нахлынула куча приятных воспоминаний. Словно заново пережив их, я направился по высокому берегу на Театральную площадь. Слава Богу, что и она сохранила свой облик. Мне очень хотелось, чтобы именно ее, самую нарядную и просторную, задействовали для церемонии награждения чемпионов и призеров Игр. Как здесь празднично (ничем не хуже, нежели в Каннах или Венеции) проходит представление участников Кинотавра или других кинофестивалей. Стелется ковровая дорожка, по ней под бурно аплодирующую массу людей вышагивают в параде звезды экрана.

А на олимпийский парад звезд спорта тем более собрался бы весь город, как это было тогда или в олимпийском зимнем Турине годом раньше. На пьяцца Кастелло, сердце города, символом которого является золотой бык, где чествовали лауреатов, было не протиснуться, все улицы, вливавшиеся в нее, забиты. Гремела музыка, выступали фольклорные ансамбли со всей провинции Пьемонт. Не без помощи Виталия Георгиевича Смирнова мне удалось проникнуть в «святая святых», где собирали призеров до выхода на подиум. Там дожидались своей очереди наши «золотые» девчата-биатлонистки. Их вместе со Смирновым поздравляли на пьедестале король Греции в изгнании Константин (он тоже член МОК и, между прочим, олимпийский чемпион в парусном спорте), другие высокопоставленные особы. Эх, Сочи бы полной грудью вдохнуть эту атмосферу. Но мои желания разошлись с планами организаторов. Главная площадь Олимпийского парка избрана ими местом чествования. Ровно в 20.14 все на ней начиналось.

А мы что, рыжие?

Я приехал в Сочи заранее, олимпийское пламя еще не пылало в вынесенной за пределы стадиона «Фишт» специальной чаще, ярко освещая все вокруг. Густые сумерки накрыли сочинское прибрежье плотным ковром в считанные мгновения. Мерцающее, словно на новогодней елке, разноцветье огней выхватывало из темноты извилистые контуры необычных строений. Они будто зависли меж звезд в небесном пространстве под куполами-крышами парашютов – плод фантазии театрального художника, оформляющего какой-то спектакль о жизни на других планетах. Нет, это наша Земля и вовсе не сценические подмостки; это и был Олимпийский парк, прибрежный кластер сочинских Олимпийских зимних игр.

Панорама действительно завораживала, оторвать взгляд невозможно, и я не погрешу против истины, если скажу, что совместное творчество архитекторов и проектировщиков, работа многочисленного коллектива «Олимпстроя», который в сжатые сроки с нуля возвел весь этот комплекс великолепных сооружений, – новое слово в мировой спортивной инфраструктуре.

Отвлекусь сейчас от этой чудесной, дышащей новизной панорамы, пробудившей во мне изобилие положительных эмоций, и обращусь, следуя известным пушкинским строкам, к делам давно минувших дней, преданьям старины глубокой. Впрочем, всего-то вернусь почти на полвека назад, и приведенное выше сравнение с театром, что называется, в строку.

В первой главе я уже вкратце упомянул, как, находясь в командировке в Тбилиси, оказался в одной гостинице с приехавшим к нам на гастроли французским театром Жана Вилара, как вместе с гостями по единственному на весь отель телевизору смотрел трансляцию из Адлера мартовского футбольного турнира «Подснежник» и как французы с сарказмом – адекватно увиденному – реагировали на сие представление.

Наши команды, готовясь в ту пору к очередному первенству страны, устраивались кто как может на кавказском побережье от Туапсе до Сухуми. Чаще всего условия были спартанские, поля немногим лучше обычных деревенских, используемых, когда нет игр, для выпаса коров. И это ведь касалось не только футбола – практически всех олимпийских летних видов. Не лучше жилось и мастерам зимних дисциплин. Чем мы могли тогда похвалиться? Пожалуй, лишь Бакуриани, где в примитивных (опять же в сравнении с европейскими) условиях вырос великолепный прыгун с трамплина Коба Цакадзе. Случай единичный. (Спустя пару десятилетий председатель Госкомспорта Марат Грамов укорял наставников сборных по горным лыжам и биатлону: «Что вы все в Австрию или Германию стремитесь, у нас что, своих плато нет?» Есть, и немало, одно лишь «но» – из-за своей неподготовленности, в том числе и бытовой, они не годятся для тренировочного процесса).

В 1970 году мне довелось работать на чемпионате мира по волейболу в Болгарии. Вместе с Виктором Сергеевичем Набутовым, популярнейшим радио– и телекомментатором, всеобщим любимцем Питера (Кирилл Набутов достойно продолжает отцовское дело), мы прогуливались по Варне и завидовали белой завистью увиденному. Болгары не испугались запустить к себе «проклятых капиталистов» из Европы. Те, кажется, не оставили ни одного пустого клочка у морской кромки без внимания, практически всю береговую линию застроили отелями и пансионатами на условиях долевой эксплуатации в течение определенного времени, а потом передачи их в полное распоряжение местных властей. Не забыли возвести и отличные спортивные объекты. Взять хотя бы тот же комплекс в Варне. А какая прекрасная южная база была в Китене под Бургасом! Ее, в частности, облюбовали для подготовки болгарские штангисты и борцы, а также гимнастки-«художницы», тогда одни из сильнейших в мире.

А как мы, в том числе в интересах спорта, распорядились черноморским прибрежьем (что на Кавказе, что в Крыму), протяженность которого несравнима с болгарской? А вот как: в благодатнейшем по климату крае практически не было ни одного приличного (по тем временам) тренировочного центра; база союзного Спорткомитета в Эшерах появилась значительно позже. Будь все это у нас в таком количестве, как у болгар, не пришлось бы вкладывать столь огромные средства, готовясь к сочинским Играм. Да, от советского наследия нам достались прекрасные здравницы, при некоторых были даже неплохие спортплощадки. Только вот пользоваться ими мог лишь ограниченный круг людей, счастливые обладатели путевок. Рассказывают, в бассейне при одном из известных санаториев специально на несколько сантиметров уменьшили классическую длину дорожки (50 метров), а то – не дай Бог – пловцы еще будут проситься на тренировки и соревнования…

Попытки изменить ситуацию с южными тренировочными и соревновательными базами предпринимались, однако они наталкивались на непонимание в тех органах, от которых зависело принятие соответствующих решений. Один из проектов универсального сооружения, который мог удовлетворить представителей и летних, и зимних видов, был разработан под руководством летчика-космонавта Виктора Горбатко.

Что предлагалось? Создать такой центр, используя прекрасные возможности турбазы «Кудепста» и местного стадиона. Предполагалось задействовать также и турбазу «Красная Поляна», расположенную как раз в тех местах, где был «разбит» горный кластер сочинских Игр. Кто только не готовился в ту пору в Кудепсте, но чаще всего – велосипедисты и хоккеисты. Это здесь Анатолий Владимирович Тарасов придумал одно свое фирменное упражнение, которое не укладывалось ни в какое научное русло, но очень способствовало укреплению атлетических кондиций хоккеистов: мало того, что они перекидывали за тренировку пол-пляжа валунов, так они еще после этого от кромки берега к самому верхнему корпусу на плечах таскали друг друга. Представьте Валерия Харламова, который метров четыреста тащит на себе в гору Александра Рагулина…

Коренной кубанец, почетный гражданин Краснодарского края, Виктор Васильевич Горбатко, используя свой огромный авторитет у себя на малой родине, надеялся, мечтал, что ему удастся претворить задуманное в жизнь, но, в любом случае, нужна была поддержка сверху. В Госкомспорте отнеслись к проекту со вниманием, но пробить его в самой высшей партийной инстанции не удалось, проект так и остался на бумаге. Не был реализован и еще один, более поздний, как раз по соседству с Имеретинской долиной, где сейчас вырос целый город спорта. Землю под него – огромный пустырь в двух километрах от моря – тогда удалось даже застолбить, но дальше, к сожалению, все застопорилось.

Обо всем этом я вспоминаю, с удовольствием гуляя в сияющем ночными разноцветными огнями Олимпийском парке. Последний раз (перед нынешним приездом) я был в Сочи в 2007 году. На том самом первом чемпионате мира по футболу среди звезд шоу-бизнеса, артистов эстрады, цирка и кино, о котором написал выше. За прошедшие с тех пор годы у меня было немало возможностей приехать сюда – и на этапе первоначального знакомства с будущими местами проведения Игр, и в разгар строительства, и на тестовые соревнования. Но я все откладывал, как-то не хотелось портить впечатление созерцанием незавершенных работ – это, согласитесь, не самая радужная картина.

– Михаил, ты не прав, обязательно надо съездить, – убеждал меня коллега по совместной работе в Госкомспорте Владимир Деревянко. – Такое увидишь!

И я увидел!

Кто-то брюзжит и сегодня: кому это надо, зря затеяли при стольких проблемах в стране, какие деньги угрохали, десятки миллиардов долларов, самая дорогая Олимпиада и т. д., и т. п. Вот и за фильм один западный ухватились: мол, и мир так считает: коррупция, враги экологии, губят природу, стройка на болоте… Ажиотаж вокруг него, три сеанса в «Художественном», зал битком, билеты все проданы. На название сбежались – «Путинские игры». Понятно, что с подтекстом, одному человеку это надо.

«Да нам это надо, всей России, – думаю я, стоя посреди всего этого великолепия оригинальных спортивных объектов. – Ребята, может, хватит негатива? Почему мы охаиваем сами себя, ругаем, ко всему относимся с недоверием, критически и боимся похвалить, позитивно воспринять происходящее? И вообще, что-то хорошее мы должны оставить своим потомкам, детям и внукам? Ради чего мы тогда живем?»

А ведь есть чему порадоваться, чем гордиться. Сколько всего понастроено! Аэропорт и вокзал в Адлере, многоуровневые развязки, тоннели, новые отели, десятки километров новых железных и автомобильных дорог от кромки моря до горных вершин, а еще и в обход курорта, новые подстанции и очистные сооружения, наконец, три олимпийские деревни. Одна из них – фактически будущий город-спутник Сочи, который сам по себе тоже значительно преобразился. А как до неузнаваемости изменилась Красная Поляна, зажатая со всех сторон горами с шапками снега даже в самую жару. И что-то незаметно, чтобы где-то был нарушен природный баланс, когда тянули сюда олимпийское шоссе, проложенное в ущелье вдоль реки, или параллельно укладывали рельсы для магистрали, по которой летают поезда-«ласточки». А теперь – для сравнения – прикиньте, какое уж десятилетие мы живем с нереализованной мечтой об автостраде из Москвы в Питер. Неужели, чтобы она, в конце концов, появилась, северной столице обязательно надо провести Олимпиаду?

– Не будь Олимпиады, всего этого мы даже в обозримом будущем не имели бы, во всяком случае, я при жизни вряд ли дождался бы, – слова Бориса, водителя автобуса, на котором мы из отеля добирались до Олимпийского парка. – Один этот длиннющий тоннель чего стоит, кроме того, что он значительно сократил путь до Красной Поляны. Сколько раньше на этом горном участке случалось аварий, сколько людей погибло.

– А вас конкретно Олимпиада каким-то боком коснулась?

– Не боком, а впрямую. У нас с женой и детьми был старенький домик и небольшой участок в Имеретинской низменности, где сейчас Олимпийская деревня. А теперь просторный коттедж, рядом, в соседнем поселке, так что мы очень довольны.

– И сколько вас, таких новоселов?

– Человек, наверное, четыреста-пятьсот, сто восемнадцать домов.

Порадуемся за них, а заодно заставим себя вникнуть в тот факт, что без Игр в Сочи мы, что касается спортивной индустрии, инфраструктуры, самых современных достижений в области технологии спорта, электроники, медицины и т. д., то есть всего, что в комплексе обеспечивает в конечном итоге победный результат, прозябали бы на задворках у многих ведущих в зимнем спорте стран.

Читателям вряд ли что скажет фамилия Саватари. Богатый японец, фанат-яхтсмен, он был инициатором проведения популярнейшей в свое время регаты «Белый парус мира» между островом Хоккайдо и Владивостоком. Но одновременно слыл и страстным поклонником горных лыж, изъездил, наверное, весь мир, где есть трассы. В один из визитов к нам он напросился отвезти его на Кавказ, и, когда оказался в Красной Поляне, увидел всю эту панораму, привычная для японцев сдержанность и невозмутимость изменила ему.

– Да у вас же золото под ногами! – воскликнул Саватари-сан. – Как можно все это не использовать?

По сути, мы наверстываем упущенное, и хорошо, что Олимпиада-2014 сподвигла, а точнее заставила делать это не постепенно, частями, а сразу. Известно же, что долгострой в рассрочку только значительно удорожает строительство. Да и не было у нас столько времени, как у Гренобля, Зальцбурга, Куршевеля, Сестриера, Лилле-Хаммера, других признанных мировых центров зимнего спорта. Они строились, расширялись и совершенствовались годами, а нам было отведено меньше семи лет, и начинать-то пришлось с нулевого цикла. Теперь на юге страны все это есть! И внизу в Сочи, и вверху в горном кластере, причем подобного сочетания море – горы меньше чем в часе езды друг от друга вообще нигде нет. А вскоре и на востоке, в Сибири, появится такой центр – в Красноярске, столице зимней Универсиады-2019. Его летний собрат в Казани уже раскручен на полную мощь – и тоже благодаря Всемирным студенческим играм. Нельзя не согласиться с Леонидом Тягачевым, почетным президентом ОКР и ныне сенатором от Ростовской области, что Олимпиады вкупе с Универсиадами – это поступательное развитие страны на десятки лет вперед. Что и говорить, богатая открывается перспектива для Красноярского края да и всей Восточной Сибири.

Не заметишь, наслаждаясь пейзажем, как на скоростном экспрессе «Ласточка» или на автобусе домчишься в Красную Поляну, этот райский уголок природы, из аэропорта и вокзала в Адлере. На двух предыдущих Олимпийских зимних играх (в Турине и Ванкувере), чтобы добраться до горного кластера, уходило чуть ли не полдня. В Турине, помню, мой коллега и сосед по гостиничному номеру, торопясь к старту гонки биатлонистов, вставал в три ночи…

Вопрос теперь в другом: как после Олимпиады разумно, рачительно распорядиться всем этим огромным богатством и хозяйством. В том числе, как для тысяч российских любителей зимнего спорта сделать отдых здесь не дороже, нежели на первоклассных западных горных курортах, и с тем же комфортом, как там. Иначе с кусающимися ценами отпугнешь их, иначе ни за что не зазовешь сюда гостей-иностранцев. Нет, может, один раз ради любопытства и на новенького и прикатят, а затем задумаются, как один мой коллега из немецкого журнала «Штерн»: зачем ехать сюда, если в Европе дешевле. Вот уж точно тогда окупаемость гостиниц, трасс, подъемников растянется на долгие годы.

Я бы здесь напомнил, что разумно организованный горный туризм, умелая эксплуатация горнолыжных курортов приносят маленькой Австрии ежегодно в среднем семнадцать миллионов евро дохода! А мы что, рыжие?

Боевые места

В общем, поразмышлять есть о чем, и со своими мыслями на сей счет по канатной дороге в уютном вагончике, разукрашенном в олимпийские цвета, поднимаюсь на Розу хутор, где обосновались горнолыжники. Если честно, немного не по себе, лучше вниз не смотреть. Помню, как в Солт-Лейк-Сити зависли, хорошо еще, что на небольшой высоте, но все равно не спрыгнешь. Сильнейший ветер с крепким морозом прошивали насквозь дубленку. Страху натерпелись, не менее получаса ждали, пока возобновится движение. Нечто подобное я испытал много лет назад в Терсколе, когда сам впервые стал на горные лыжи, специальные укороченные для новичков. С небольшого склона боялся скатиться. Начальник турбазы Борис Федорович Абрамов прикрепил к нам, нескольким неумехам, инструктора свана Валико. Он уводил нас на окраину поселка в сторону Азау, к научной базе МГУ, где была простенькая трасса, и учил, как кантовать лыжи, тормозить плугом. Там в короткую передышку, заскочив глотнуть горячего чаю в какую-то забегаловку, я оказался за одним столом с мужчиной среднего роста и плотного телосложения в сером свитере грубой вязки и такой же вязаной шапочке, чувствовалось, домашнего производства, сделано заботливыми женскими руками.

– Гусев Александр Михайлович, – представился он. – Вы здесь впервые? Прежде никогда не катались? Не переживайте, освоитесь, как говорят, не боги…

Успокоив меня, он обвел взглядом окружающую панораму и сказал: «Боевые места». Не великолепные, красивые, а именно – боевые.

Я не придал тогда особого значения его словам. Мы обменялись телефонами; я вернулся в группу выполнять очередную команду Валико, и только когда созвонились, уже в Москве, узнал, кто был этот человек – Гусев Александр Михайлович.

Здесь, нагнетая некую интригу, уйду на время с тропы рассказа о тех трех неделях в Терсколе. Они завершились в итоге спуском с вершины Чегета; закладывая какие-то невероятные дуги, чтобы не упасть и соблюсти строгие требования безопасности, я скатывался минут сорок. Опытные лыжники, которые сигали мимо меня, укладывались, наверное, максимум минут в десять. Что ж, каждому свое.

Предолимпийская тренировочная сессия женщин в гигантском слаломе была уже в полном разгаре. Вот уж кто «горшки обожгли» – если не в ясельном возрасте, так уж в детсадовском точно. Наблюдать за горнолыжниками по телевидению – одно, а воочию – совсем другие впечатления. Как эти хрупкие барышни умудряются устоять на ногах, с какой ловкостью лавируют меж этих ворот, непонятно как расставленных! Борьба идет за тысячные доли секунды. Самые мастеровитые, не теряя скорости, впритирочку, практически без потерь обласкивали каждый флажок.

В перерыве между попытками, любуясь открывшимся видом на гряду гор, возвышающимся над ними гордым заснеженным Эльбрусом, произношу про себя: «Кавказ подо мною. Один в вышине, стою над снегами у края стремнины…» И вдруг меня осеняет: а ведь там, у края, за перевалом через Большой Кавказский хребет и Терскол…

ШТАБ ОПЕРГРУППЫ ЗАКФРОНТА ПО ОБОРОНЕ ГЛАВНОГО КАВКАЗСКОГО ХРЕБТА

2 февраля 1943 г.,

№ 210/ог, г. Тбилиси

Начальнику альпинистского отделения военинженеру 3 ранга ГУСЕВУ А. М.

ПРЕДПИСАНИЕ

С группой командиров опергруппы в составе: политрука Белецкого, лейтенантов Гусака, Кельса, старшего лейтенанта Лубенца, военнослужащего Смирнова… выехать по маршруту Тбилиси – Орджоникидзе – Нальчик – Терскол для выполнения специального задания в районе Эльбруса по… снятию фашистских вымпелов с вершин и установлению государственных флагов СССР.

Зам. командующего войсками Закфронта генерал-майор И. А. Петров

Нет, уважаемые читатели, это не совпадение фамилий и инициалов. Это один и тот же человек. В Великую Отечественную начальник горной подготовки 9-й горнострелковой дивизии, а затем командир отделения альпинистов Оперативной группы Закавказского фронта по обороне Главного Кавказского хребта. А в мирное время – блестящий ученый-исследователь, доктор физико-математических наук, профессор МГУ, участник экспедиций в Антарктиду и, наконец, заслуженный мастер спорта по альпинизму. Все это я выведал не сразу; первый наш телефонный разговор был словно продолжение того шапочного знакомства, но, когда Александр Михайлович несколько раз повторил «боевые места», тут я почувствовал что-то не совсем обычное за этими двумя словами и настойчиво попросил Гусева расшифровать, приоткрыть тайну, если она действительно кроется за ними.

– Ну, хорошо, – согласился наконец профессор, – но сначала скажите, как у вас с лыжами, научились? Сорок минут с Чегета спускались? И что с того, куда торопиться?

Все, о чем дальше последует рассказ, полностью совпадает с датами проведения Сочинских Игр, и это мне кажется символичным, хотя между этими событиями шестьдесят один год. У победы – что в спорте, что в обыденной жизни, что в бою – одни корни, их не надо перечислять, они хорошо известны.

Летом 1942 года после взятия Ростова гитлеровцы рвались на Кавказ, и одним из символов своего успеха и ради пропагандистской шумихи командование фашистских войск считало водружение стягов вермахта над Эльбрусом. Выполнять задание отрядили группу опытных альпинистов из горнострелковой дивизии «Эдельвейс» во главе с капитаном Хайнцем Гротом. Тот хорошо знал эти места, до войны не раз совершал здесь восхождения вместе с советскими спортсменами, естественно, наиболее важные подходы к высочайшей точке Кавказа ему были знакомы. Один из них, через «Приют одиннадцати», что на высоте четырех с небольшим тысячи метров над уровнем моря, примостившийся у подножия Эльбруса, он и использовал. В конце августа цель была достигнута; преодолев отчаянное сопротивление располагавшегося в Терсколе малочисленного подразделения красноармейцев, немцам удалось закрепить свои штандарты сначала на одном склоне Эльбруса, затем и на другом. Грот стал едва ли не национальным героем, его наградили «Рыцарским крестом», фотографии капитана на фоне флагов третьего рейха украсили все германские газеты. Заголовки трубили: «Кавказ покорен! На очереди нефтяной Баку».

– Когда в начале февраля 1943 года меня вызвали в штаб нашей фронтовой опергруппы, а это случилось в день полного разгрома фашистов в Сталинграде, я понял: ждет что-то важное, – вспоминал Александр Михайлович. – Это был приказ немедленно сбросить с Эльбруса гитлеровскую символику, эти ненавистные штандарты, и водрузить наши красные полотнища. Задание срочное, не из легких, но как его быстро выполнить, нужна соответствующая подготовка. Эльбрус так просто не поддается, на вид несложная, а на самом деле коварная горка.

Это могли сделать лишь опытные альпинисты, а они воевали на разных фронтах, и Александр Михайлович занялся их вызовом. В общей сложности под началом военинженера 3-го ранга Гусева в месте сбора в «Приюте одиннадцати» оказалось двадцать человек, в том числе будущие заслуженные мастера спорта Евгений Белецкий, Владислав Лубенец, мастера спорта Любовь Каратаева и Леонид Кельс. Их перед штурмом поделили на две группы, одной командовал сам Александр Михайлович, другую доверили Николаю Гусаку, тоже известному перед войной покорителю многих заоблачных вершин.

Погода явно не благоприятствовала: метель, ветер осложняли восхождение, которое Гусев решил начать глубокой ночью. Фашисты не ожидали подобной дерзости от русских, и утром 13 февраля им только и оставалось, как рассматривать в бинокли на месте их штандартов на западной вершине Эльбруса красный флаг. Его установила шестерка горовосходителей под началом Гусака. Но продолжал еще мозолить глаза германский стяг на восточном склоне. Снова тщательная подготовка – и 17 февраля его штурмом занялась группа Гусева. Пятнадцать часов сложнейшего восхождения – и вот уже на ветру развевается алое полотнище нашего родного флага.

На этом я поставил бы точку, но история вдруг приобрела неожиданный поворот благодаря моему коллеге Анатолию Чайковскому. Когда я поделился с ним, о чем хочу написать, побывав на соревнованиях горнолыжников, он вдруг воскликнул:

– А ты что, не знаешь, что эта история имела продолжение? Когда я работал в журнале «Физкультура и спорт», одним из авторов у нас был мастер спорта по альпинизму Евгений Гиппенрейтер. Он, как биолог, кандидат наук, часто разъезжал по различным научным симпозиумам и однажды, находясь в Мюнхене, любопытства ради решил заняться поисками Грота. Кто-то ему сказал, что тот жив и обитает как раз в этом городе. И Евгений нашел его, напросился в гости. Грот вспомнил много любопытных деталей из той истории со штандартами, подробно интересовался, как поживает русский капитан Гусев, просил передать ему привет, а при прощании сказал, что с удовольствием бы совершил с ним какое-нибудь восхождение. Только не на Кавказе. В России и без Кавказа много гор…

И еще несколько слов. Группой, которая прикрывала во время операции Гусева и его товарищей, обеспечивала их безопасность, командовал Михаил Бобров. Почетный гражданин Санкт-Петербурга, отметивший свое девяностолетие выстрелом в полдень с Нарышкина бастиона Петропавловской крепости, заслуженный тренер страны профессор Михаил Михайлович Бобров известен еще и тем, что в годы блокады вместе с горсткой своих товарищей-альпинистов укрывал служившие мишенью золотые купола Питера, лишив тем самым вражескую авиацию и артиллерию возможности прицельно бомбить и обстреливать и памятники, и сам великий город мужества.

…А весь период сочинской Олимпиады над Эльбрусом, на пятикилометровой высоте над уровнем моря развевается флаг Игр. Его установили альпинисты из республик Северного Кавказа. Экспедиция повторила боевой маршрут группы Гусева в феврале 1943 года. Символический мост в сегодняшний день из нашего героического прошлого.

Между нами, дедушками

Как глубже копнуть в рассказе о сочинских Играх, разных моментах вокруг да около них, не ограничиваясь традиционными отчетами и репортажами? Думал-думал да призвал на помощь Анатолия Михайловича Чайковского. На Олимпиаде-2014 мы были старейшинами, аксакалами в сборной аккредитованных журналистов. На двоих сто шестьдесят (!) лет. Чайковский постарше, ему восемьдесят три, мне за два дня до старта исполнилось семьдесят семь. Анатолий Михайлович, поздравив, пошутил: до популярного в нашей молодости портвейна не доживешь. Он имел в виду портвейн некогда известной марки «777»…

М. Ш.: Я не большой любитель портвейна и вообще вина, так, иногда, сухого могу стаканчик пропустить. Когда студентами мы работали на ВДНХ перед ее открытием, выуживали грамматические ошибки в надписях и транспарантах, нам его предлагали в качестве оплаты, но я предпочитал ромовую водку. Не пробовал? Зря. Серьезный напиток.

А. Ч.: Но сейчас-то, когда мы на Кавказе…

М. Ш.: Сейчас, Анатолий Михайлович, когда мы на Кавказе, надо следовать другим его традициям. На Кавказе старшим особое уважение, ты старше, тебе и начинать наш диалог. Винно-водочную тему закрываем, переходим на спортивную, тем более что спорт и алкоголь несовместимы… Восемьдесят восемь стран-участниц – я думаю, убедительный ответ на призыв некоторых оголтелых политиков бойкотировать сочинские Игры.

А. Ч.: Это рекорд, в Ванкувере было восемьдесят две страны, и пусть они умоются своими горючими слезами ненависти.

М. Ш.: Кто умоется? Те, кто перед Играми, кажется, в американской или британской газете пропели, что Сочи чуть ли не сопоставим с потемкинскими деревнями?

А. Ч.: Глупость несусветная, зло берет. Я вхожу в «Айсберг» – и душа радуется. Где только ни побывал на турнирах фигуристов, такого уютного комфортного дворца да еще с необычной архитектурой не видел нигде. А все остальное? Вот мне нужно было в Сочи повидать своего давнего товарища, он живет в районе Мамайки. Раньше хорошо, если добирался до него минут за сорок, а сейчас по дублеру Курортного проспекта, просквозив три длиннющих тоннеля, водитель довез меня ровно за шесть минут, я засек.

М. Ш.: В любом случае, при всех затратах в выигрыше спорт. Мы имеем теперь первоклассную базу и в среднегорье, и высокогорье. А все вместе это вписывается в превращение Сочи вместе с Красной Поляной в один из самых значимых в мире горноклиматических курортов и туристических центров со спортивной направленностью.

А. Ч.: Подтверждается посыл Пьера де Кубертена: «Олимпизм стремится создать образ жизни, основанный на радости».

М. Ш.: Он воплотился в Сочи в другой: «Сны и дела России» – лейтмотив, пожалуй, всех Игр.

А. Ч.: Немало из того, что кому-то могло присниться, мы с тобой прожили и пережили наяву, были свидетелями в том числе тех событий, из-за которых были отменены Игры в 1940 и 1944 годах. Вторая мировая война. Для нас – священная, Отечественная.

М. Ш.: И священная наша Великая Победа! В канун Игр я нафантазировал себе вынос российского флага на торжественном открытии следующим образом: как на военном параде, когда перед строем и трибунами на Красной площади появляется знаменосец с ассистентами. Флаг доверить Николаю Зимятову, четырехкратному олимпийскому чемпиону. Ему ассистируют шестикратные олимпийские чемпионки Лидия Скобликова и Любовь Егорова, а еще по бокам – для равновесия – двое известных мужчин: четырехкратный олимпийский чемпион Александр Тихонов и трехкратный – Владислав Третьяк. Как тебе такая компания? На пятерых двадцать три золотые олимпийские медали! А если еще Ларису Лазутину и Ирину Роднину с Раисой Сметаниной и Галиной Кулаковой пригласить, то и вовсе тридцать восемь! Цвет нашего зимнего спорта.

А. Ч.: А что, на мой взгляд, отличная идея! Что ж ты раньше не поделился ею с организаторами?

М. Ш.: Постеснялся. Решил – пусть растворится в «Снах и делах России». Те тридцать восемь золотых наград – это не сон, это реальность, наша гордость. Как и многое другое, о чем миру, совершая экскурс в богатейшую историю страны, поведали на открытии Олимпиады. Мне приятно было окунуться в атмосферу, скажем, первого бала при свечах Наташи Ростовой под великолепную музыку Евгения Доги, нашего созидательного энтузиазма в тридцатые годы прошлого века, первых пятилеток, первого полета в космос Юрия Гагарина и, конечно, Игр-80 в Москве.

А. Ч.: Нам с тобой посчастливилось на них работать. Ты знаешь, за плечами множество Олимпиад, но московскую я ставлю очень высоко. Пусть техническое ее обеспечение было не таким, как сейчас; городской телефон, пишущая машинка, телекс и диктовка стенографистке – вот весь наш, пишущей братии, арсенал, примитивная, на фоне нынешней, аппаратура у фотокоров, но зато какая была чудесная обстановка! В Сочи точно такая, я чувствую, плечам легче стало, сбросил с них груз лет, три с лишним десятка долой.

М. Ш.: У каждой Олимпиады – свои герои. Как считаешь, с кем Игры в Сочи будут в первую очередь ассоциироваться?

А. Ч.: Со мной могут не согласиться, но, мне кажется, они многим запомнятся, прежде всего, как Игры Жени Плющенко и Юли Липницкой.

М. Ш.: Не говорит ли в тебе, дорогой Анатолий Михайлович, особая привязанность к фигурному катанию? Один известный тренер по имени-отчеству Елена Анатольевна даже носит твою фамилию уже много лет, вот ты и садишься на своего любимого конька. Фигурного.

А. Ч.: Отнюдь. Я с удовольствием упомяну, скажем, Виктора Ана и другой конек – для шорт-трека, или Дарью Домрачеву, приму биатлонной лыжни. И все-таки… Построй дворец в два, три раза больше, нежели «Айсберг», он, уверен, заполнялся бы полностью, настолько велик был интерес к турниру фигуристов. Первопричина как раз в Плющенко, в ситуации и страстях, которые разгорелись вокруг его участия в Играх, на что совершенно справедливо претендовал и молодой Максим Ковтун. Как бы там ни было, мировой рекорд Женя точно установил, в тридцать один год вышел на олимпийский лед, в таком возрасте это еще никому не удавалось. Язык не поворачивается отнести его к «старикам», он – великий.

М. Ш.: Кровососы они, Женя Плющенко и Алексей Николаевич Мишин, попили из нас много крови. Сплошная нервотрепка с ними. Хочешь, познакомлю тебя с впечатлениями моего знакомого немецкого коллеги, Андреаса, который незадолго до старта Игр специально прилетел в Питер, чтобы побывать на тренировках Плющенко? Я позвонил ему после завершения командных соревнований фигуристов. Плющенко был в той золотой российской команде.

А. Ч.: А ну-ка, любопытно.

М. Ш.: Первое, что сказал мне Андреас: этот парень не может не вызывать всеобщего восхищения, и это, возможно, ценится даже больше, чем медаль. Медаль – как приложение к той большой победе, которую он одержал вместе с партнерами. Думаю, в этой команде должен быть еще один человек, который обеспечил успех, – Яна Рудковская, жена Плющенко. У нее, мне кажется, все качества высокопрофессионального менеджера. Евгений не обидится, если я скажу, что в их семье она – мозг. Яна за всем следит, ничего не упускает, фиксирует каждый шажок, все, что происходит вокруг них. А Плющенко зациклен целиком и полностью на своем фигурном катании, отвергает все, что хоть чуточку может помешать ему в достижении цели. Лед для него дом родной, и ему на нем тепло, уютно. С малых лет так. Это было и в его родном Волгограде, и когда с мамой Женя переехал в Петербург. Отец только сокрушался: не мучай моего сына. «Домучили»… До того, что никто еще из фигуристов в мире не участвовал в четырех Олимпиадах, Плющенко – единственный. Он был и единственным мальчиком, кто исполнял вертикальный шпагат. Какая растяжка! Удивительный парень. На горизонтальный садятся многие, а вертикальный – строго, как отвес, которым пользуются строители, – не делает никто.

А. Ч.: Он и про это знает? Молодец Андреас. А что еще?

М. Ш.: Плющенко, продолжал немецкий коллега, очень скромный человек, отнюдь не звездный, не кичится, хотя заслуг и титулов предостаточно. Он – одержимый парень. И еще трудоголик. Я не успел сосчитать, сколько он за тренировку совершил прыжков; я не знаю их названий, мне все равно, что тулуп, что аксель, что лутц и сальхов, что там еще, они мне все казались сверхсложными; это нечто – три-четыре раза крутиться вокруг своей оси. Я спросил Плющенко: а пятиоборотный реально сделать? Может, лет через двадцать кто-то и прыгнет, ответил он. Стоявший рядом тренер Мишин заметил, что это Плющенко его слова повторяет. Кстати, как тебе Мишин, спросил я Андреаса. В Алексее, ответил мой собеседник, чувствуется, конечно, инженер. Он технарь, все уложено в чертежи, схемы, расчеты. Биомеханика движений, каждое обосновано, просчитано. Он говорит так: в одиночном катании основа – это прыжки, все, что между ними: дорожка шагов, вращения, красивое размахивание руками и т. д. – это гарнир. А музыка – фон. Так, как Женя, в прыжке мало кто взлетает, а может, и вообще никто… После Турина он ударился в шоу-бизнес и не думал возвращаться. Это Яна его заставила: ты молодой парень, и что, будешь сидеть дома, сложа руки, между концертами? Возвращайся, ты сможешь, ты сильный, с характером. Думаю, если бы он вернулся на соревновательный лед не за год, а за два до Ванкувера, заставив судей вспомнить о нем, вновь ощутить на себе его обаяние и мощь, он бы выиграл. Немного поздно вернулся. Хотя они оба до сих пор полагают, что Плющенко заслужил золотую медаль в Ванкувере.

А. Ч.: Что сказать? Незамыленный взгляд. Жизнь покажет, может, и пятая Олимпиада у Плющенко будет.

М. Ш.: Ну а другая, по твоему мнению, героиня сочинской Олимпиады? Кажется, весь болельщицкий мир переживал за Юлю Липницкую. Чем объяснить этот феномен?

А. Ч.: Очаровательная девчонка, грациозная, пластичная, невесомая. Порхала таким воробушком надо льдом, словно в космосе, не ощущая земного притяжения. Она влюбила в себя весь мир своей детской непосредственностью и взрослым прокатом.

М. Ш.: Мне в пресс-ложе «Айсберга» вдруг вспомнилась пьеса Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын».

А. Ч.: Тогда уж не один, а целых два алтына, и не трехкопеечные, а золотые. У нас до Сочи никогда не было олимпийской чемпионки среди одиночниц, а теперь сразу две – и в командном первенстве, и в личном. Назвав Липницкую, я при этом отнюдь не умаляю огромного успеха Аделины Сотниковой. Красавица барышня, филигранно, ювелирно сработала.

М. Ш.: Я за Леночку Водорезову, ее наставницу, очень рад. Я ведь ее с восьми лет знаю. Талант так и вырывался наружу из хрупкого существа с забавными косичками. Мало кому известно, а Елена в своем родном ЦСКА не только тренер с большой буквы, но и самый главный командир у фигуристов, начальник школы, полковничья у нее должность…

А. Ч.: После Сочи я бы поднял ее до генеральской… Максима Ковтуна она ведь тоже выводит в люди, в большие мастера.

М. Ш.: Хочу теперь, Анатолий Михайлович, процитировать тебе Гарсиа Маркеса. Не дословно, смысл: улыбайтесь даже в тот момент, когда вам грустно, и если это вызовет улыбку еще хоть у одного человека, считайте, что вы сделали доброе дело.

А. Ч.: В таком случае я тот человек – одновременно и грущу, и улыбаюсь. Олимпийская сказка завершается, такое ощущение, будто уходит частица жизни.

М. Ш.: Как поется в песне Матвея Блантера, грустить не надо, нас ждет награда. Мы столько лет жили ожиданием зимних Игр, и мы этой награды дождались, Игры провели, да так, что мир вздрогнул. И от организации, и от итогов. Абсолютный успех на глазах нового президента МОК Томаса Баха.

А. Ч.: Это так. Но будем объективными. Когда сессия МОК в Гватемале предпочла Сочи другим кандидатам, отношение к этому решению у нас было неоднозначным, было немало скептиков, а то и откровенных противников. Уверен, после того, что произошло, их лагерь резко опустел. Миллионы переметнулись в другой лагерь – болельщиков. Вряд ли точно можно сосчитать, сколько их прильнуло к экранам телевизоров. А до отказа заполненные трибуны соревновательных арен! Людей ничто не могло остановить – ни снегопад, ни сильный туман.

М. Ш.: А под какой проливной дождь я попал с толпой болельщиков, когда спешил на командные состязания двоеборцев. Думал, ну кто отважится в такую непогоду? А все кабинки канатной дороги от остановки скоростной «Ласточки» до трамплинов были забиты. Люди вымокли до нитки, но не уходили до конца. Азарт Олимпиады, ее дух оказались сильнее ненастья.

А. Ч.: Люди пребывали в состоянии ликования, душевного подъема, как в большой всенародный праздник. На их глазах когда-то казавшаяся неосуществимой мечта-сказка стала явью, превратилась в реальную и неотъемлемую часть истории России.

М. Ш.: Собственно, так происходило и с Московской Олимпиадой, и символично, что и те летние Игры, и нынешние зимние имели один порядковый номер – двадцать второй. Подобного совпадения, может, больше никогда не случится, и это уже факт общемировой истории, который, не сомневаюсь, тоже будет записан в актив России.

А. Ч.: Безусловно. Вся страна была на трибунах. Всенародное торжество. А это совсем не то, когда Олимпиада проходит, скажем, в Австрии или Италии.

М. Ш.: Ты имеешь в виду: там сел в машину, погрузил в нее семью, затоварил багажник едой, прикатил в Инсбрук или Турин, посмотрел соревнования и в тот же вечер вернулся домой. То есть им не надо ехать за тридевять земель, тратиться на отели, все расходы – заправка бака и билеты.

А. Ч.: Именно. А тут надо быть истинным патриотом, любить Родину, болеть за нее, чтобы прикатить с Дальнего Востока, из Сибири, с Крайнего Севера поддержать наших ребят. Помимо всего прочего, это и серьезные деньги, удовольствие не из дешевых. Если бы еще хоккеисты не огорчили. С какой помпой встречали их в Сочи, сколько ожиданий, надежд, а укатили они обратно не солоно хлебавши, втихую, без аплодисментов.

М. Ш.: Не сыпь народу соль на раны. Сплошное расстройство. Двадцать два года не можем выиграть Олимпиаду. Теперь жди еще четыре.

А. Ч.: Не было на льду команды.

М. Ш.: Я вспоминаю двухтысячный год. Чемпионат мира в Питере. Команду готовил тогда Александр Якушев из игроков нашего внутреннего первенства, и она была на ходу. А что произошло? За океан перед этим мотались разные наши крупные спецы; как-то они должны были оправдать свои командировки, и вот буквально перед началом десантируется полтора десятка НХЛовцев, состав тасуется, как карты в колоде. Итог печален.

А. Ч.: От нынешней неудачи заметно потускневших звезд резонанс намного сильнее, на мой взгляд, домашняя же Олимпиада, все ждали восхождения на пьедестал. Не случилось… Но в целом же мы показали себя в Сочи более чем достойно, закрыли позорную медальную брешь Ванкувера.

М. Ш.: Слушай, Анатолий Михайлович, надо это отметить. Я знаю местечко, где мы можем мило посидеть. Кафе недалеко от сочинского вокзала, там очень вкусные хинкали и хачапури.

А. Ч.: Приглашение принимается.

…Когда из Сочи я ехал на закрытие Игр, на перегоне между Хостой и Адлером заметил у берега моря небольшой асфальтовый пятачок с хоккейными воротами. В них мальчуган лет, наверное, пяти-шести в полной голкиперской амуниции, только коньки роликовые, а шайбу ему бросала… мама. В самих же Сочи на школьном стадионе, что по соседству с моей гостиницей, ребята увлеченно гоняли мяч. Кто знает, может, тот мальчуган с вратарской клюшкой – участник будущих Олимпиад, которые должны вернуть нам первенство в хоккее. А те ребята напомнили, что Сочи пора начинать активно готовиться к чемпионату мира по футболу 2018 года.

Сочи, 2014 год

Мундиаль-2006

Быть аккредитованным на чемпионате мира по футболу, равно как и на Олимпийских играх, это высший пилотаж для любого спортивного журналиста. Желающих много, аккредитаций мало, конкурс подчас похлеще, чем при поступлении в МГУ или МГИМО. Мимо проскочить элементарно, квота, понимаешь, да к тому же она зависит еще от успехов твоей национальной сборной, прошла ли она тяжелый отбор, попала или нет в финальную часть.

В 2006 году российской команды, к великому огорчению, не было в Германии, и я без особых сложностей (список желающих оказался не столь велик) заполучил заветную ксиву и пробыл на турнире целых тридцать три дня. От начала до конца. Уж знак «Почетный железнодорожник», правда, немецкий, заработал точно, поскольку наездил не менее дюжины тысяч километров. Дюжина ведь городов была задействована на чемпионате, прикиньте сами, сколько от Гамбурга до Мюнхена или между Кайзерслаутерном и Лейпцигом, крайними точками футбольных маршрутов.

Время летит стремительно, позади уже два мундиаля – в ЮАР и Бразилии, теперь и наша очередь. Но почему-то хочется вернуться в закулисье именно немецкого чемпионата, наверное, потому, что, по мнению большинства специалистов, по накалу страстей и организации он был лучшим за все время проведения с 1930 года. Объединил же я все написанное в небольшую «книжицу в книжице» с определенным умыслом: а вдруг из чемпионата-2006 почерпнем что-то полезное для себя в канун ожидаемых с большим нетерпением встреч в России на высшем футбольном уровне. Причем скорее даже не с футбольного поля, а заглядывая в «потустороннюю жизнь».

Да, еще вот что. Я не старался выстраивать эти заметки в какой-то определенной временной последовательности, по датам, поэтому возможен некий невпопад, описываемые события могут опережать или, наоборот, опаздывать, если привязывать их к конкретным числам.

* * *

В самом центре немецкой столицы я вдруг обнаружил нашествие медведей, сразу двести особей, не меньше. Из каких только лесов не нагрянули они в гости к своему берлинскому собрату, красующемуся, как известно, на гербе города. Во всяком случае, из тех стран, что участвовали в чемпионате, начиная с отборочного цикла, – точно. Так что без нашего российского косолапого не обошлось. Естественно, зверье никого не пугало, поскольку было представлено на Бебель-плац в виде огромных, одинакового размера фигур, которые художники каждой страны разукрасили по своему вкусу.

Это ведь та самая площадь, на которой в тридцатые годы прошлого столетия фашисты бросали в костер произведения лучших немецких и зарубежных писателей. Теперь на этом месте не только «медвежий парад», но и монумент – уложенные в стопку высеченные из камня книги с именами Гете, Шиллера, Лессинга, Брехта, Манна, Зегерс, Грасса. Даже Маркс есть. Немцы проводили чемпионат под девизом «Германия – земля идей» и очень хотели, во всяком случае прилагали все усилия, чтобы каждый, кто находился в те дни на ее территории, проникся как наследием прошлого, так и обратился к будущему. Футбол, спорт в целом, в котором страна изрядно преуспела, тоже служат этой цели.

Коль речь зашла о книгах, то любопытен, думается, такой факт. Известный британский романист и телеведущий программ об искусстве Мелвин Брэгг написал о двенадцати книгах, которые изменили мир. Он предложил свой вариант произведений, которые оказали самое существенное влияние на развитие и историю человечества. Наряду с математическими и физическими выкладками Исаака Ньютона и Майкла Фарадея, Великой хартией вольности, дарвинского «Происхождения видов» и т. д. в пятерке лидеров – «Книга правил футбольной ассоциации». Она издана в 1863 году и привела самую популярную игру в мире к нынешнему ее виду.

Но помимо этой, культурной стороны, есть и другая – экономическая. На период турнира только в одной немецкой столице ежедневно «оседало» полмиллиона человек, и каждый день в казну города они заносили вместе с оплатой за отель, выпитым пивом, съеденными сосисками, купленными сувенирами и т. д. до пятидесяти миллионов евро! Каждый день! За месяц самые крупные магазины сделали двойной товарооборот. Вот и считайте (наш ответ Чемберлену – скептикам и нытикам) – выгодно принимать у себя такие соревнования, вкладываться в них, строить новые сооружения, доводя спортивную инфраструктуру (да и не только спортивную, но и транспортную, в целом городскую) до совершенства, или нет. Я помню, как отрицательно была воспринята идея выдвинуть Россию кандидатом на проведение футбольного чемпионата Европы-2008, а вот Украина (вместе с Польшей) пригласили его к себе и не прогадали же! Сколько новых прекрасных стадионов построили, да и старые обновили, не узнать. А инфраструктура – аэропорты, гостиницы, дороги… Слава Богу, хоть удовлетворенной заявкой Сочи на Олимпийские зимние игры-2014 оптимизм забил гол в ворота скептицизма.

Я обратил внимание, как на улицах по ходу чемпионата постепенно менялись, а то и откровенно тускнели традиционные цвета радуги и их оттенки. То заметно поубавилось бордового колера (испанцы), то зеленого (австралийцы), а за ним ярко-оранжевого (голландцы) и бело-синего полосками (аргентинцы). За последних выступал Лионель Месси, который не придумал ничего лучше, как написать на задниках своих бутс: «Рука Божья – 86». Видимо, лавры Марадоны уже тогда не давали покоя задиристому восемнадцатилетнему парню – да, да, тому самому, на сегодня самому лучшему и в «Барселоне», и в Аргентине, и в мире вообще.

Читающие эти строки, очевидно, догадались, что частичное или полное исчезновение определенных цветов с улиц немецких городов означало не что иное, как сход команд с дистанции по мере приближения к финишу. Одна такая процедура, неприятная для двух сборных – голландцев и задиристых гаучо, – позволила разрешить весьма деликатную и нелегкую ситуацию в семье кронпринца Нидерландов Виллема-Александра. Ведь его жена, принцесса Максима – аргентинка, и на встрече между собой этих конкурентов, оказавшихся по воле жребия в одной подгруппе, супруги были непримиримыми болельщиками-соперниками…

Ну а исчезновение бордового цвета изрядно подпортило настроение испанским королю и королеве – они приезжали в Германию, чтобы поддержать свою сборную. Наверное, надежды высоких королевских особ на успех могли и сбыться, однако помешали соседи-французы, доставившие безмерную радость Жаку Шираку. Тогдашний президент Франции специально прилетел на матч своей команды с бразильцами и, несомненно, испытал те же чувства, что восемью годами ранее в Париже в финале мирового первенства-1998, в котором трехцветные повергли бразильцев в уныние. Праздничный настрой испанским величествам, напомним, вернул мундиаль в ЮАР. Впрочем, это случилось еще и «до того» – победа их соотечественников на европейском первенстве-2008 была яркой и убедительной. Но чемпионат-2014 вновь сверг испанцев с трона. На королевском остались те же лица, а вот на футбольном – иные, чей родной язык – немецкий.

Кто пребывал на коне в Германии, хотя и переживал неудачу земляков, так это Пеле. В отличие от букмекеров из известной британской конторы «Уильям Хилл», заранее отдававшим пальму первенства Карлосу Альберто Паррейре и его подопечным (ставки принимались с коэффициентом 3,75, а финал виделся – Бразилия – Англия), король футбола не относил своих соотечественников к фаворитам турнира. Зато называл среди них Италию, Францию, а также хозяев, обнаружив в себе неплохие задатки провидца, ясновидящего. Команды этих стран в таком порядке и расположились в итоговой таблице.

С приближением финала (полного драматизма и невероятных событий матча Франция – Италия) градус на термометре болельщицкого ажиотажа взлетел настолько, что обер-бургомистр Берлина распорядился (на всякий случай) чуть ли не вдвое продлить фан-милю, хотя и в прежних границах (от Бранденбургских ворот) она вмещала около миллиона человек. Самый востребованный сувенир – флаги команд, разумеется, в первую очередь немецкий, – были чуть ли не на каждой машине, да не по одному. Правда, тогдашний шеф германского МВД запретил цеплять флажки на полицейский транспорт – стражи порядка обязаны соблюдать нейтралитет. Приказ бумерангом ударил по самому министру. Он ведь после покушения на него много лет назад был прикован к инвалидной коляске, а она тоже относится к средствам передвижения…

В те дни меня крайне удивила другая новость. Вдруг почти во всех газетах принялись дружно поздравлять Франца Беккенбауэра. Нет, не с прекрасной организацией, за что он, конечно, заслуживает благодарности всего футбольного мира, овации эти будут звучать потом. Шестидесятилетний президент Оргкомитета чемпионата собирался жениться. Ну и что необычного, спросите вы, многим известна давняя любовь «кайзера» Франца к тридцатидевятилетней Хайди Бурмейстер. А то, что он сам у себя… отпросился на день с работы (с вычетом из зарплаты!), чтобы закрепить узами Гименея эту любовь. Торжественная церемония состоялась в австрийском Оберндорфе рядом с Кицбюэлем, где постоянно проживает Беккенбауэр. Это его третья жена, от предыдущих, с которыми он сохраняет добрые отношения, у него четверо детей. Буквально на следующее утро после свадьбы главный начальник чемпионата вернулся к исполнению своих обязанностей: ведь не так-то просто справиться с поставленной самому себе задачей – обязательно просмотреть как можно больше матчей. Выручает вертолет. Жизнь, как у Фигаро: только что здесь и вот уже – там.

Избрав бракосочетание Беккенбауэра как повод, веселые и находчивые немецкие журналисты тут же сформировали две символические интернациональные сборные. Нет, не из игроков, то есть не только из игроков. В одной они, да, присутствовали, но в другой оказались их самые близкие и верные болельщицы: жены, невесты, подруги. Любопытная картина сложилась. Не футболом же единым жив человек, жизнь бурлит и за пределами стадионов, и там мяч – не яблоко раздора, а плод надежды на долгую любовь и семейное счастье. «Капитанствовали» в этих сборных Дэвид Бэкхэм и его жена-красавица Виктория, прилет которой в Германию обошелся в пятьдесят пять тысяч евро. Она опоздала на рейсовый самолет из Лондона и вынуждена была срочно нанимать частного пилота. Что и говорить: у богатых свои привычки.

И ведь прижилась эта необычная формула для последующих больших турниров. Добавляла изюминки, подогревала интерес. Вы посмотрите, какие громкие имена в одной команде и какой, не менее звездный, состав в другой! Бастиан Швайнштайгер, Икер Касильяс, Криштиану Роналду, Джерарда Пуйе, Самир Насри, Роберт Левандовский… А кто против них, точнее с ними: Сара Бранднер, Сара Карбанеро, Ирина Шаюк, Шакира, Татьяна Головин, Анна Стахурска… Супермодели, звезды шоу-бизнеса, телеведущие. Сплошь одни знаменитости, простых не держим. Да, как я посмел упустить еще одну пару: Джанлуиджи Буффон и Алена Середова. Он – лучший вратарь Италии, она – вице-мисс Чехии, призер конкурса «Мисс мира». Все под венец. Горько!

…Шарманщик неторопливо накручивает свою «бандуру», извлекая из нее мелодию популярного шлягера 30-х годов прошлого столетия. Рядом детский оркестр играет вальс Штрауса. Его пытаются заглушить своими криками фанаты португальской сборной, обмотанные национальными флагами, словно индийскими сари. От непрерывной барабанной дроби вот-вот лопнут перепонки. А дополняет всю эту экзотическую картину (экзотики вокруг чемпионата выше крыши, от нее, невероятных одеяний всех цветов радуги пестрит в глазах) задорный танец ликующих полуобнаженных (если не сказать больше) креолок. Темпераментные мексиканки, кажется, даже перещеголяли внушительную бригаду бразильских карнавальщиц, специально приехавших поддержать своих любимцев, и девушек из Тринидада и Тобаго, столь бурно радовавшихся ничьей своей команды в матче со шведами, будто она выиграла, по крайней мере, бронзовые награды.

Праздник, вселенский футбольный карнавал. Трибуны всех стадионов на всех играх буквально трещат по швам от переизбытка болельщиков. Все радует, но на календаре 22 июня, начало Великой Отечественной войны. Мы в Гельзенкирхене. В этом городе в центре промышленного Рура базируется «Шальке 04», самая любимая команда третьего рейха. В ее честь устраивались митинги и факельные шествия, а сама она, играя не только на поле, но и на страстной любви немцев к футболу, фактически превратилась в инструмент фашистской пропаганды и идеологии. Сам бесноватый фюрер являлся почетным членом этого шахтерского клуба. В 1937 году он специально приезжал сюда на решающий матч чемпионата Германии с футболистами из Нюрнберга. «Шальке» взял верх, в очередной раз завоевал титул, и Гитлер первым поздравил игроков с победой. Он видел в этом успехе горняков реабилитацию за неудачу немецкой сборной на Олимпиаде-1936. Уж как хотел фюрер утереть нос Муссолини, повсюду хваставшемуся «золотом» итальянцев на чемпионате мира-1934, но не получилось. Поражение от норвежцев вычеркнуло хозяев Игр из турнира, а раздосадованный вождь покинул стадион, не дожидаясь завершения встречи.

Факты – упрямая вещь, и в этот памятный и трагический день они обретают особое звучание, заставляют взглянуть на футбол с иного ракурса. Из основного состава сборной Германии тех предвоенных лет восемь игроков были членами гитлеровской партии. Кое-кто, как Фриц Вальтер, будущий капитан сборной Германии, чемпиона мира 1954 года, оказался в армии на Восточном фронте и в конце войны попал в советский плен. Германский футбольный союз как самостоятельная и весьма мощная организация, объединявшая около миллиона человек, утратила свою независимость, ее превратили в одно из спортподразделений рейха. Рулить всем немецким спортом, то есть быть имперским спортивным комиссаром, Гитлер назначил группенфюрера СС Ханса фон Чаммера унд Остена. Этот штабной служака со столь длинной фамилией за верность режиму вскоре был возведен в рейхсспортфюреры. Весь спорт, футбол в первую очередь, был поставлен на службу нацизму. И справедливое возмездие для агрессора – исключение в 1942 году Германского футбольного союза из ФИФА.

История не всегда учит. Нацизм вроде бы уничтожен, но, используя нынешний чемпионат, пытался было резко поднять голову неонацизм. В Федеральном ведомстве уголовной полиции знали про готовящиеся молодчиками со свастикой на рукавах марши и демонстрации и дополнительно привлекли к охране пять тысяч сотрудников. Однажды я стал свидетелем их оперативных действий, когда, прорубив в плотном графике напряженного месячного марафона «окно», вышел прогуляться по Унтер ден Линден, главной улице Берлина. За спиной вдруг услышал вой сирен и резкий скрип тормозов. Оглянулся. Из подкативших зеленых машин выскочили полицейские в настоящем боевом камуфляже. На ходу надевая шлемы, они бегом бросились за толпой удаляющихся в переулок орущих молодых людей, мигом окружили ее, не давая разгуляться. Вся операция обучения нормально вести себя заняла несколько минут. И только попробуй пикнуть, не подчиниться команде…

Объединяющий людей его величество футбол жестко противостоял оголтелым. Если и случались инциденты, то мелкие и их тут же пресекали, а пострадавшим от них (такие все-таки были) выплатили компенсацию из страхового пакета на общую сумму в сто пятьдесят восемь миллионов евро, причем страхование зрителей происходило одновременно с приобретением билета.

…В тот же день, уже глубокой ночью, я вернулся из Гельзенкирхена в Берлин. На Улице 17 июня задержался у Мемориала нашим воинам. На высоких постаментах застыли два танка Т-34. Несколько полицейских тщательно охраняли памятник. Подошел пожилой немец, постоял рядом, потом, переведя на меня взгляд, спросил:

– Русиш? – и быстро-быстро что-то заговорил. Заметив, что я не очень-то его понимаю, произнес: – Айн момент, – и подозвал приятеля.

– Он говорит: спасибо русскому солдату, – по-английски пояснил тот.

Советскому солдату. Июнь – июль 2006-го. На шестьдесят первый год после окончания войны Германия проводит чемпионат Мира. Вопреки правилам слово «Мир» специально, с умыслом пишу с прописной буквы. Вот сейчас бы сюда того а-ля запорожца с пышными усами и чубом на выстриженной голове, в бордовых шелковых шароварах и расписной рубахе, которого я встретил после матча украинцев с Тунисом. Вместе с друзьями он во всю глотку распевал: «Этот День Победы порохом пропах…», что звучало весьма символично в эти дни.

* * *

Вам жаль? И мне тоже. Хотя вроде бы все устали, целый месяц под током высокого болельщицкого напряжения, а все равно щемит сердце. Даже солнечная погода запросила передышку, взбунтовалась, залив жару, словно слезами прощания, мощным грозовым потоком. Какой грандиозный бал окончен! Европейцы-то каковы: напрочь затворили медальные ворота перед всеми, кто не с «нашего» континента. На берлинском «Олимпиастадионе» гаснувшие свечи бликами играли на бутсах итальянцев. Но были ли эти блики по-настоящему чемпионскими, золотыми? Если честно, полного удовлетворения от финала я не получил, хотя до инцидента с удалением Зинедина Зидана игра по своему содержанию, накалу, классу исполнителей абсолютно отвечала ему. И украшало финал прежде всего мастерство капитана французов.

Скандалов, разумеется, не хотелось никому, однако избежать их полностью не удалось. Еще в четвертьфинале случился немецко-аргентинский конфликт, но это еще цветочки. Ягодки – арбитраж, его общий уровень. Уважаемому господину Йозефу Блаттеру нелегко далось грустное песнопение о желтой или даже красной карточках, которые следовало бы предъявить некоторым рефери, чей уровень судейства оказался ниже уровня самого футбола. Президент ФИФА выразился прямо-таки словами вождя мирового пролетариата: лучше меньше, да лучше, и в это «меньше» попал после матча Голландия – Португалия и наш арбитр.

В общем, европейских рефери в отставку, доверие лишь латиноамериканцам и японцам, причем Горацио Элизондо – впервые в практике мировых чемпионатов – обслуживал матчи и открытия, и закрытия. Про стартовый все давно забыли, хотя и в нем земляк Марадоны не выглядел безгрешным, а вот решающий помнится до сих пор. По сути, Элизондо его скомкал, сломал игру. Второй пенальти он обязан был дать в ворота итальянцев. И вместе с Зиданом за удар головой соперника удалить и Марко Матерацци, который фактически спровоцировал французского капитана на этот шаг. Совершенно очевидно, он ляпнул такое, от чего обычно уравновешенный Зидан просто взорвался. Когда специалисты чтения по губам расшифровали тираду итальянца, то вынесли вердикт: было именно так; нормальный человек не может простить, когда оскорбляют его самых близких родственников.

«Два памятника. Какой лучше?» Так образно был представлен в немецкой прессе решающий поединок за главный титул. Что и говорить, итальянская и французская команды оказались на турнире самыми возрастными. Но как по-юношески задорно и свежо играли «памятники-ветераны»! Старые футбольные кони и борозды не портили, и пахали глубоко. Конечно, как поется в песне: «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым», не получится ни у Буффона с Бартезом, ни у Каннаваро с Тюрамом или у Фигу с Роберто Карлосом. Грустный момент прощания с великими кудесниками мяча неизбежен, время прижмет их настолько, что заставит окончательно повесить бутсы на гвоздь. Футбол мигом обеднеет, распрощавшись с целой эпохой, как обеднел он с уходом Пеле, Эйсебио, Марадоны, Бобби и Джека Чарльтонов, Льва Яшина, Валерия Воронина, Олега Блохина, Лотара Маттеуса…

Но отмотаю ленту чемпионата немного назад. Так вот, на каком бы кадре ни остановился, картина была одна и та же, и никакой, упомянутый уже вскользь, сильнейший ливень не мог охладить гудящую, взбудораженную футболом немецкую столицу. Хотя и потонул город в потоках воды, и коммунальщики еле справлялись с разбушевавшейся стихией. Передышка была недолгой, всего одну ночь, наутро Берлин вновь заискрился фейерверками, танцевал, орал во всю местную Ивановскую песни на разных языках, пил пинтами, бокалами, кружками пиво. Правда, так и не выяснилось, превзойден ли мировой рекорд по «пивболу», установленный еще перед четвертьфиналами англичанами: тогда семьдесят тысяч болельщиков с туманного Альбиона за пару дней употребили примерно семьсот тысяч литров чересчур народного напитка. Оттого чересчур и бушевали.

Дух чемпионата захватывает настолько, что просто теряешь чувство времени и пространства. Начисто забываешь, что есть Уимблдон, по соседству стартовал «Тур де Франс», а уж какие именитые соревнования! Да, Олимпийские игры – событие масштаба вселенского. Но чтобы мощная волна многонационального праздничного ликования девятым валом катилась по стране день и ночь напролет целый месяц… Чтобы переполненные трибуны на каждом матче… Чтобы на глазах всего честного народа в порыве футбольной страсти обнимались Ангела Меркель и Франц Беккенбауэр, да еще фрау канцлерин на тех же глазах, не стесняясь, пила шампанское… Перефразируем известное восклицание. Нет, король не умер, король спорта жив, да здравствует король, в подчинении которого стран куда больше, нежели в ООН.

Пик веселья и музыкального взрыва находился все на той же болельщицкой миле (опять миллион человек) и у прижавшегося к Брандербургским воротам мяча-глобуса. Сам гигантский шестидесятитонный шар диаметром в двадцать метров, внутри которого размещался музей футбола, заранее продали с молотка на аукционе за сто тысяч евро, и теперь он украшает Гамбург. Точно так же шумел-гудел накануне Штутгарт, где команда Германии под канонаду часового салюта получила бронзовые награды, и Оливер Кан, обняв Ангелу Меркель, «по-отечески» похлопывал ее по спине.

Все это теперь позади, и уже не важно, кто за кого глотку драл, яростно переживал. Все смешалось в футбольном доме Облонских, а люди, расставаясь, уже жили ожиданием новой встречи с любимой игрой на следующих мировых чемпионатах.

…Вот так встреча, приятный сюрприз. В толчее на нижней платформе берлинского вокзала я углядел Владимира Маслаченко. Все веселее, чем катить одному. Не сомневался, он направлялся туда же, куда и я, в Дортмунд, на полуфинал Германия – Италия. И оба мы едва не оказались за бортом матча, которому суждено было стать, по мнению большинства, самым красивым на всем турнире. Более того, в его оценке специалисты пошли дальше, считая лучшим за последнее десятилетие.

Эх, дороги, железные дороги немецкие. Мы, журналисты, были чрезмерно им благодарны за комфортный приют и бесплатный проезд куда угодно, но одновременно из-за них чуть не лишились удовольствия побывать на такой встрече. Поезда со всей страны, в этот день плотным пучком лучей сфокусировавшиеся на Дортмунде, опаздывали на несколько часов из-за повторно разыгравшейся ливневой вакханалии.

Все бы ничего, если бы не жесткое правило: получение (в дополнение к аккредитации) заранее заказанного билета обязательно в строго отведенное время. Не успел – опоздал, автоматически переселяешься на лист ожидания. А поскольку таких «переселенцев» из-за нарушенного графика движения оказались сотни, можете себе представить, какая давка-кутерьма закрутилась, чтобы с этого листа поскорее сойти. Как в былые времена у нас за билетами на поезда или самолеты на юг в разгар летнего сезона. В очереди с нами толкались коллеги из разных тмутараканий, которым в принципе был безразличен этот матч. Однако мы обязаны были их пропустить, они имели преимущество, ибо их команды участвовали в чемпионате.

Нам пришлось нелегко, однако еще более труднее было… тогдашнему властелину Ватикана – Папе Бенедикту ХVI. Он же немец по национальности, но в то же время глава Римско-католической церкви. За кого болеть? Кого на самом деле поддерживал Папа, так и осталось в тайне. В Ватикане установили экран в сто квадратных метров, и понтифик, наблюдая по нему прямые трансляции, не выказывал, как свидетельствуют очевидцы, эмоций ни в одну, ни в другую стороны. Догадайтесь, мол, сами. Пытались выведать что-то на сей счет у Франца Беккенбауэра, который незадолго до чемпионата был гостем Папы. Молчание.

Зато во всенародный телереферендум превратилось обсуждение вопроса: должен ли Юрген Клинсманн остаться у руля сборной Германии после чемпионата? Явный перевес был за сторонниками молодого тренера. В Гайслингене, где он вырос и увлекся футболом, даже улица появилась, названная его именем, причем дощечку привинтил сам обер-бургомистр. В поддержку высказалась фрау Ангела Меркель, она взялась лично переговорить с Клинсманном. Однако он ослушался ее, улетел за океан и подготовил очень даже приличную сборную США. Кстати, фрау Ангела Меркель, несмотря на занятость, как-то исхитрялась побывать на матчах чемпионата, и не только с участием сборной Германии. В семье, как призналась Меркель, она больше болельщица, нежели ее супруг профессор химии Йохим Зауэр.

На матч хозяев чемпионата с итальянцами мы все-таки с Маслаченко пробились, получив от игры истинное удовольствие, а я еще – вдобавок – и высокопрофессиональный комментарий. Однако возвращаюсь к финалу. На стадионе французских болельщиков было, пожалуй, больше, чем итальянцев, и это не вязалось с заявлением небезызвестного крайне правого националиста Ле Пена. Он где только можно кричал, что команда не имеет достаточной поддержки, поскольку в ней многовато небелых игроков, и тренеру Раймону Доменеку при комплектовании следовало бы соблюсти пропорцию. Не знаю, дошла ли эта глупость до самих футболистов, но трехцветные готовились к золотому матчу в более-менее спокойной обстановке. А вот вокруг их соперников нагнетались страсти. «Паста – баста!» – заголовок в одной из местных газет был с явным намеком. Итальянцам «припоминали» пересланную в ФИФА пленку с инцидентом во встрече немцев с аргентинцами: мол, это вы, итальянцы, сделали все, чтобы Торстен Фрингс, ключевой игрок сборной Германии, остался за бортом полуфинала. Хотя какое имели к этому отношение Каннаваро и его партнеры?

Включились в массированную атаку на «скуадра адзурру», обидевшись на весь белый свет, и покинувшие чемпионат с опущенной головой англичане. Они уже сорок лет спят и видят, как бы повторить свой триумф на «Уэмбли». Свен-Горан Эрикссон, тренер британцев, объясняет невыразительную игру своих подопечных тем, что их недостаточно обеспечили водой, и пеняет организаторам: мол, семьдесят литров, выделяемых команде на матч, маловато, это от нехватки питья она к концу второго тайма ползала на четвереньках.

А может, обижаться чопорным, заносчивым англичанам следовало бы на другое? Отчего неуправляемым сэрам-футболистам не «отблагодарить» свою звезду Руни? Из-за его дисквалификации в том самом важнейшем матче, где британцев остановили на дальних подступах к медалям, сборная осталась на поле вдесятером. Как теперь задира Руни оправдает свои боксерские замашки и будет смотреть в глаза ее величеству королеве Великобритании? Она ведь не ожидала подобного подвоха от своего подданного, вроде бы даже банкет велела устроить в Букингемском дворце. Наверное, была уверена, что, образно говоря, возвращение из Германии произойдет на чистокровных английских рысаках, которые так прославили туманный Альбион. И премьер Тони Блэр на это очень рассчитывал.

Так вот, британцы не нашли ничего лучше, как напомнить о серьезных коррупционных разборках, в которых якобы были замешаны и Марчелло Липпи с рядом ведущих футболистов. Сопровождалось это таким посылом: дома в полном дерьме, зато в гостях радуются на полную катушку. А знаете, как «отбились» итальянцы? Обвинили соседей по границе в убийстве в Баварии итальянского медведя по кличке Бруно, требовали компенсации за топтыгина и наказания виновных в его отстреле. Охотничий союз Баварии, министр окружающей среды этой земли Вернер Шнаппауф отбояривались: мол, были вынуждены прибегнуть к такой мере; разбушевавшийся косолапый, неведомо как перебравшийся из итальянского горного района Трентино через австрийский Тироль в округ Мисбах, задрал несколько овец, мог напасть на людей, и вообще неизвестно, что от него ждать. Вот такая получилась «медвежья услуга» всему футболу…

О, сколько нам открытий чудных… Не знаю, как насчет открытий, но приятных мгновений чемпионат доставил немало. И, тем не менее, я не мог в полной мере ощутить радость и удовлетворенность, пока не выполнил данное друзьям, оставшимся в Москве, обещание обязательно встретиться с Францем Беккенбауэром. А встреча никак не складывалась. Помощь пришла неожиданно. Компания «Адидас» номинировала на свой «Золотой мяч» для лучшего игрока чемпионата десять кандидатов и пригласила поучаствовать в процедуре кайзера Франца и г-на Юханссона, в то время президента УЕФА. С превеликим трудом я пробился на церемонию, получив, таким образом, возможность задать вопросы президенту Оргкомитета чемпионата.

– Гутен таг, герр Беккенбауэр. Поздравляю с шестидесятилетием!

В 1974 году, на предыдущем «германском» мировом первенстве, он был игроком. Да каким! Одним своим знаменитым проникающим пасом отсекал пол-команды соперника, на блюдечке с бело-черной каемочкой (цвета национальной сборной) так мяч преподносил партнерам, что тем оставалось только вогнать его в сетку. А какой был красавец! Пожалуй, лишь московский торпедовец Валерий Воронин, другой блестящий полузащитник, мог поспорить с ним за титул «топ-модель футбола», существуй он тогда.

А сейчас заметно поседевший, но все такой же галантный и привлекательный (для женщин особенно) Франц опешил от неожиданного приветствия. Резко вскинув голову, он колючим взглядом прошил меня насквозь: мы знакомы?

– Не узнаете? – и я напомнил Беккенбауэру о его приезде в Москву, как, выполняя задание руководства Госкомспорта, где тогда работал, я сопровождал его в гости к Льву Яшину.

– Конечно, конечно… Яшин был моим самым большим русским другом. Необыкновенной душевной щедрости человек, и вратарь – великий. Для меня было громадной честью играть с ним в сборной ФИФА. У вас ко мне вопросы? Пожалуйста, только не больше двух, видите, какая очередь ваших коллег.

– Можете опровергнуть бытующее в России мнение, что турниры такого уровня – сплошные убытки, невосполнимые затраты?

– Попробую, если сумею вас убедить. Я с самого начала верил в успех, иначе не взялся бы за столь непривычную для себя деятельность. Германия в процессе подготовки получила наглядную прибыль в виде новых шикарных или полностью перестроенных, с учетом времени, стадионов. В общей сложности таких объектов в нашем распоряжении оказалось почти двадцать, однако ФИФА отобрала из них лишь двенадцать. Так что могу без лишней скромности утверждать, что у нас сейчас самая совершенная, комфортная футбольная инфраструктура в мире. Это одна сторона дела. Другая – доходы в денежном выражении от посещаемости матчей, туристов, продажи сувениров и т. д. Вы сами видели: что ни игра – ни одного пустого места. Миллионы приезжих болельщиков.

– Это правда. Как считают в вашем министерстве экономики, что, по самым скромным оценкам, Германия выручит от чемпионата не менее трех миллиардов евро да еще, естественно, покроет все расходы.

– Это предварительные расчеты, и я согласен с ними. Приплюсуйте еще сюда серьезную отдачу от телевидения. Крупнейшие компании-спонсоры охотно сотрудничали с Оргкомитетом, зная об огромном, в миллиарды человеческих глаз, интересе к мундиалю. Наш чемпионат смотрело на сорок процентов больше зрителей, нежели прежний, а доходы от трансляций повысились на треть. Примерно это еще шестнадцать миллиардов евро.

– Но, наверное, никакими деньгами не измеришь удовольствие от увиденного?

– Это так! Удивляюсь, откуда у вас взялись скептики при таких веселых великих людях, каким был мой друг Лев Яшин. Я часто его вспоминаю. Большой привет его супруге. – Беккенбауэр взглянул на часы: – У вас есть еще пять минут.

– Вы были чемпионом мира как игрок, затем как тренер, теперь вот, по единодушному мнению, победили как чиновник, президент Оргкомитета. Как вы ощущали себя в столь разных ипостасях, какой чемпионат запомнился более других, где было труднее всего?

– Везде сложно. Конечно, проще всего было самому выходить на поле и делать то, чему обучен с детства. Представляете, в 1966 году в Англии я, двадцатиоднолетний дебютант, а уже с серебряной медалью. В 1974-м, когда мы стали чемпионами, мне доверили капитанствовать в сборной со многими выдающимися игроками в составе, и это был очень сложный и переломный для меня момент. Последующее тренерство – тоже нелегкий хлеб, особенно когда от тебя и твоей команды ждут только первого места, а оно одно. И все-таки тяжелее всего пришлось сейчас. Но выручили знания, которыми я обрастал постепенно с каждым этапом моего футбольного пути, где и роз, и шипов хватало. Я, по-моему, первым прошел такой путь, обозначенный в вашем вопросе. Что сейчас буду делать? Уединимся с женой в нашем доме и забудем обо всем. Если удастся, конечно…

– Россияне, господин Беккенбауэр, поздравляют вас с недавней женитьбой и желают семейного счастья, здоровья и дальнейших удач.

– Откуда они узнали, я ведь старался особо не афишировать? Спасибо. Что еще нужно в моем возрасте? Может, только, чтобы Германия в ближайшем будущем выиграла чемпионат. Если бы это случилось сейчас, то, при всей необходимости соблюдать нейтралитет, я бы был на седьмом небе. Но и бронзовые медали – для меня лично прекрасный свадебный подарок. Спасибо и до свидания. Хочу пожелать России тоже провести у себя мундиаль, и, если понадобится мой опыт, с удовольствием поделюсь им.

– Тот самый опыт, что сын ошибок трудных, как писал Пушкин?

– Согласен с вашим великим поэтом, кстати, томик его стихов у меня на полке в домашней библиотеке.

Не только немцы прилично заработали. Британцы объявили, что заполучили от продажи товаров с символикой мундиаля более миллиона фунтов стерлингов. И знаете на чем? На… сиденьях для унитазов, разукрашенных в цвета английской сборной. Их продажа увеличилась в пять раз! Футбол в наше время прочно привязан к экономике, это могучая индустрия. С тем, насколько стабильны успехи на зеленом поле, нередко связывают… темпы роста ежегодного ВВП. В стране, выигравшей мировой чемпионат, ВВП поднимается на 0,7 процента, а в уступившей «Золотой кубок», наоборот, падает на 0,3 процента. Нам бы в 2018 году быть хотя бы среди призеров…

* * *

Черт возьми, опоздал, а то бы стал «соучастником» очередного фортеля, который выкинул Марадона. Великий мастер, живой талисман сборной Аргентины, забастовал, отказался во Франкфурте-на-Майне идти на стадион, поскольку полиция по каким-то причинам закрыла доступ туда одному из охранников Диего. И в отместку, что ли, накрыл поляну и закатил гулянку в самом центре, да такую, что город гудел всю ночь. Широкой души человек, благо и повод был: двадцать лет «руке божьей». Помните гол, забитый Марадоной рукой в ворота англичан?

Поляна, говорят, ломилась от шедевров немецкой кухни, опровергнув мнение, будто Германия питается исключительно сосисками. Ну и ладно, за долгий чемпионат их кухня и так изрядно поднадоела. При ее изобилии вдруг так захотелось чего-нибудь родного – щей или рассольника, а еще лучше холодного свекольника; что может быть лучше, когда где-то у нас в родной глубинке идут дожди, а здесь такое пекло.

– У нас и солянка вкусная. Пельменей наварим, блины наши попробуйте, – в огромных карих глазах (ну прямо карие очи, черные брови) официантки Ани сверкнули радостные искорки гостеприимства.

– А водочки ко всему этому нельзя?

– Легко. Только за что пить будете? Наших-то нет, – в голосе почувствовались грустные нотки.

Русское кафе на Вильгельмштрассе, в самом чреве Берлина. Российский флаг у входа. Место бойкое. Народу, особенно в игровые дни – не протолкнешься. Люд разноязычный, только вот наших, российских (на сей раз болельщиков), и в самом деле нет.

– Тогда, может, горилки? Под борщ и вареники, они сегодня с творогом и грибами, – хитрый прищур девушки выдает, что она в курсе происходящего, следит за сборной Украины.

Обещаю Анне обязательно последовать ее совету, вернувшись из Гамбурга. И привести кого-нибудь из друзей. «Подвернулся» Володя Маслаченко.

– Хочешь историю, которую я еще никогда и никому не рассказывал? – вдруг предложил Владимир, когда мы удобно устроились в двухместном купе. – Я ведь, в ту пору двадцатидвухлетний пацан, именно в Гамбурге по-настоящему почувствовал себя футболистом. Мы с московским «Локомотивом» сюда приезжали в 1958-м. Четыре матча – все выиграли. И вот приглашает меня хозяин одного из клубов, а немцы только начали переходить на профессиональный футбол, и предлагает приличный контракт. Я не поверил своим ушам, когда от переводчицы, пожилой русской женщины, услышал сумму. Закачал головой, отнекиваюсь – у нас это невозможно. Тот расценил мой жест иначе – мол, мало. У меня в тот момент каким-то образом из кармана брюк выпадает купюра в пять марок. Он сам поднимает ее с пола и говорит: дописывайте столько нулей, сколько хотите…

– Давай о турнире, как он тебе?

– Мне кажется, чемпионаты мира иссякают как кладезь новых идей. Нет свежих мыслей. Спасибо Кот д’Ивуару, Гане, они хоть привнесли какую-то живинку, нестандартность. Наберутся опыта – шороху наделают. Запомни, скоро наступит время, когда на рынке игроков за африканцами выстроится очередь, они будут нарасхват. (Пророческие слова, как жаль, что высказавшего их Владимира Никитича Маслаченко уже нет с нами).

Дальше наши дороги расходятся: Маслаченко – в Мюнхен, а меня журналистские тропы вновь увели на север Германии, все в тот же Гамбург. А что если сделать крюк и махнуть сначала в Бремен, заглянуть в гости к знаменитым музыкантам? Сказано (самому себе) – сделано. При всей «музыкальной» заманчивости цели не она или, точнее, не только она двигала моим решением. В старинном красавце городе, хранителе истории страны, в те дни проводился еще один мировой футбольный мундиаль. Среди роботов. В отличие от настоящего чемпионата, он как раз идеи извергал потоком. Ну и зрелище, скажу вам. Сколь забавное, столь и умное. Две с половиной тысячи ученых из десятков стран разрабатывали специальные программы для роботов всех футбольных специальностей: вратарей, защитников и т. д. Более того, многие манипуляции подстраивались под манеру действий конкретных знаменитостей и так и назывались: «Роналдо», «Роналдиньо», «Зидан», «Шевченко», «Бекхэм». Конечно, все это происходило не на настоящем поле, а на площадке в зале, но с воротами, разметкой – словом, все, как полагается.

Разумеется, роботы не бегали по полю за мячом. Но то, что они проделывали с ним, как манипулировали, создавало полное впечатление, что все эти тактико-технические действия выполняет живой футболист. Они и дриблинг демонстрировали, и штрафные удары, и пенальти били, и в точности навесов с флангов и вообще пасов соревновались, да многое чего еще делали. Причем сами, без вмешательства человека, разбирались в ситуации, в считанные секунды из многих вариантов выбирали наиболее оптимальный, после чего включали собственные «мозги» и посылали сигнал моторчику. Чего только человек не придумает, если шевелит этими самыми извилинами, еще и руки приложит. Мяч опять же круглый, лишь размерами поменьше…

Безусловно, спортивный азарт на этом необычном мундиале присутствовал, как на любых соревнованиях. И победители в разных номинациях были, и призеры, в их числе – кто бы вы думали? – иранцы. Но ведь, прежде всего, робот – сгусток человеческой фантазии, свежих и смелых инженерных решений и находок, высоких технологий.

Как говаривал Штирлиц, информация к размышлению.

* * *

Дорогой длинною да ночкой лунною, да с песней той, что вдаль летит звеня…

Прочитал в одной из газет меткое высказывание епископа Оснабрюка Франца-Йозефа Боде, что футбол заменяет религию. И ведь с этим не поспоришь, наблюдая за сбором в Германии всего болельщицкого мира. Великое переселение народов особенно заметно в переполненных поездах. Разношерстная толпа кочует из города в город, словно цыганский табор. Ох, до чего же увлекательно наблюдать за ней! Каких только звенящих песен не наслушаешься. Кого только страсть к футболу не сплачивает: панков, хиппи, секс-меньшинства, поклонников рока и попсы, а заодно и серьезной музыки. Девушки полуобнажены, не стесняются демонстрировать свои прелести, что, естественно, тоже добавляет определенной романтики. Серьезно прибавилось работы проституткам, которых нагрянуло, по данным полиции, в один только Мюнхен около восьми тысяч. Их рабочий день, как свидетельствуют, удлинен вдвое, а все центры эротики перешли на круглосуточный режим. Тем не менее в борделях очереди…

Такой подвижный образ жизни не смущает ни старых, ни молодых. На груди пара увесистых рюкзаков, сзади еще один, столь внушительных размеров, что их хозяева с превеликим трудом протискиваются в широкие вагонные двери. В общем, полная боевая выкладка, а потому в голову приходит сравнение с переброской к месту воинских учений.

– Где вы, ребята, ночуете, в отелях ведь дорого? – спросил я одного из кочевников, худющего длинного парня из Швейцарии (определил по красному кресту на майке), тащившего на себе, казалось бы, неподъемный груз.

Он собирался ответить, как вдруг мы дружно рассмеялись, увидев за окном разукрашенную в цвета немецкого флага… корову. Сомнений нет – хозяин уж точно болельщик, только увеличился ли после такой разрисовки надой?

– Да где придется, у нас все с собой, – ответил мой собеседник и кивнул на один из рюкзаков с аккуратно уложенным спальным мешком. – Мы и еду сами себе готовим, вот только пиво не возим, зачем, в Германии его столько, хоть залейся…

Залились. Турниру еще неделя, а уже лишь в одной немецкой столице под полтора миллиона съеденных сосисок выпито почти четыре (!) миллиона литров любимого пенистого напитка.

Как всегда, голь на выдумку хитра. Это я о наших бывших соотечественниках из республик ближнего зарубежья, пополнивших ряды интернациональной футбольной миграции. Вот для них точно и дорога длинная, и ночка лунная. Они умудряются жить в поездах, поскольку на гостиницы денег нет, и комфортно там себя чувствуют. Выбирают самые дальние ночные маршруты, например, из Гамбурга в Мюнхен, это девять часов пути, и прекрасно устраиваются. Кровать – мягкое кресло, а если повезет – полка в купе. В чистейшем туалетном помещении примешь душ, прежде чем улечься спать. На харчи тоже особо они не тратятся, каким-то образом узнают, где прессу могут бесплатно накормить и даже предложить алкогольные напитки, особенно славился подобным гостеприимством Кельн. В общем, все свое ношу с собой… целый месяц.

…Кто куда, а я с утра в уик-энд еду в Лейпциг. Мои попутчики по внешнему виду явно латиноамериканского и африканского разлива. Только и слышу: Креспо, Дрогба, Савиола.

– Вы из России? – сосед по купе своим вопросом отвлекает меня от изучения мелькающих за окном окрестностей. – Отчего вашей команды нет в Германии? Вы что, разучились играть?

Эх, зачем только я сел в этот вагон! Чтобы незнакомый попутчик наступил на больную мозоль, ведь сегодня праздник, День России, и его слова воспринимаются особенно остро. Что бы на спортивно-культурной ниве ни происходило в мире, затмить чемпионат планеты по футболу невозможно. И сейчас в поезде, и накануне, когда смешался с многоликой и разноязычной толпой на площади перед бундестагом, такое зло брало – вместе с жалостью. Россия чужая на этом грандиозном празднике. Почему? Огни прожекторов подсвечивают купол Рейхстага. В плотной вечерней мгле мне чудится развевающийся над ним флаг нашей Победы. Брандербургские ворота, вот они рядом, ради этой Победы распечатали, а другие ворота, футбольные, не можем, заколдованные они какие-то для нас на мировых первенствах.

Обидно, очень обидно. Что надо сделать, чтобы в конце длинного тоннеля неудач забрезжил, наконец, для российского футбола свет больших успехов?

* * *

По берлинской мостовой кони шли на водопой. Это когда еще было. А сейчас по начисто умытой поутру берлинской мостовой скачут не наши казаки, а гурьбой неторопливо вышагивают жгучие брюнетки в ярко-желтых майках и столь же ярких красных шортах. Идут себе и идут. И вдруг симпатяги, по команде, разворачиваются во фронт и, тесно прижимаясь друг к другу, складывают (как дети складывают из кубиков слова) – SPAIN.

– Откуда, девчата? – по-английски спрашиваю я командиршу. – Из Мадрида?

– Из Барселоны, – в ответе явно ощущается вызов. Наверное, неискоренима взаимная нелюбовь двух самых популярных испанских команд – «Реала» и «Барселоны».

Барселона, если несколько и далековата от Германии, но все-таки не окраина света. А вот пятидесятивосьмилетние ташкентцы Акрам Маруфшанов и Мусадшон Хорнидов прикатили за своей мечтой – хоть раз побывать на мировом первенстве – действительно с окраины. А знаете, как добирались они за тридевять земель? На велосипедах. Шесть с половиной тысяч километров! Через Казахстан, Россию, Белоруссию, Польшу. Путь был не только долгим, почти четыре месяца, но во всех отношениях извилистым. По дороге их не раз грабили, отняли все деньги, собранные земляками, спальные мешки, в Польше «увели» даже один из велосипедов. Но мир оказался не без добрых людей. Они помогли двум узбекским футбольным паломникам выкрутиться из сложнейших ситуаций и поспеть к началу турнира. А в Мюнхене осуществилась и другая их мечта: обязательно сфотографироваться со своим любимцем Оливером Каном и взять у знаменитого вратаря автографы для внуков. К сожалению, в национальный халат и тюбетейку Кана не удалось одеть – их тоже у бедных узбеков увели…

Они рассказывали, не очень-то складно по-русски, а мы с телекомментатором Григорием Твалтвадзе сочувственно кивали головой и вспоминали, как накануне попали под подозрение в воровстве стюардессы из главного пресс-центра. На выходе она остановила нас и заставила раскрыть сумки – не сперли ли мы (естественно, по рассеянности, упаси Бог подумать иначе) увесистый стационарный компьютер или бачок с водой. Последний, если даже захочешь, невозможно спереть; нет, он не закреплен цепью, как у нас на вокзалах, просто его физически нет. Глотка обыкновенной воды не выпьешь на халяву, в пресс-баре цены кусаются, а со своей, из-под гостиничного крана, нельзя, отнимут на электронном контроле.

А так, все хорошо, прекрасная маркиза, то бишь, фрау.

* * *

В Дуйсбурге я разговорился с молодой хорваткой, она шла в сопровождении мальчугана лет десяти.

– В моем родном Загребе многие болеют за московский ЦСКА, там ведь наш Ивица Олич играет.

– Тогда почему на майке вашего сына – Видич? Он же спартаковец.

– Поменяем майку. Обязательно.

* * *

Каждый раз, усаживаясь в ложе прессы, как будто вижу наброшенный на заполненные до отказа, гудящие, поющие трибуны огромный ковер, сотканный золотыми руками персидских или туркменских мастериц. Он переливается всеми оттенками радуги. Голубые (итальянские) сочные тона гармонируют с ярко-оранжевыми (голландскими), те, в свою очередь, с желто-зелеными (бразильскими) или черно-белыми (немецкими). Сине-белые (аргентинские) перекликаются с желто-голубыми (украинскими). Ну как не залюбоваться подобным виртуальным произведением изобразительного искусства, особенно когда запускается по рядам, меняя цвета, непрерывная зрительская волна.

В таком случае, какое тогда должны произвести впечатление не виртуальные, а самые что ни на есть натуральные работы умельцев с даром от Бога. В музее мирового футбола я увидел изящную работу британца Уилларда Уигана – копию Кубка мира (она, как и оригинал, из чистого золота). Как рассмотрел? Мне дали мощную лупу, иначе не разглядеть, ведь ее высота всего… два сантиметра. Другой художник, берлинец Мартин Кек, создал крупнейшую в мире «футбольную» картину. На ней отображены… восемьдесят пять ситуаций, которые чаще всего, по его мнению, возникают в матче. Все это Кек, после компьютерной обработки, нанес на триста восемьдесят четыре керамические плитки. Фантазировать, естественно, можно сколь угодно, но быть ближе к реальности во время работы над произведением, общая площадь которого свыше двухсот квадратных метров, автору помогали фотографии различных игр, причем старейшая из них сделана семьдесят лет назад. Основные сюжеты, естественно, связаны с мировыми первенствами.

Но главный экспонат демонстрировался под открытым небом на «Адидас-арене». Целый спортивный город, копия в одну треть «Олимпиастадиона», возник по соседству с резиденцией канцлера Германии. Александр Довженко написал в свое время лирическую «Поэму о море», по которой его соратницей и супругой Юлией Солнцевой был поставлен полный душевной теплоты фильм. Ничуть не претендуя на то, чтобы встать в один ряд с известным драматургом и кинорежиссером, предложу сейчас вашему вниманию поэму о мяче.

Именно он – та самая главная реликвия, а мячи для чемпионатов мира – действительно целая поэма. В каждой стране, где проводился Кубок мира ФИФА, им давали свое название: «Telstar», «Tango», «España», «Azteca», «Etrusco», «Questra», «Tricolore», «Fevernova».

А начало-то положил мяч «Superball Duplo T», которым играли на мундиале-1950. Какой же долгий путь к признанию он преодолел. Авторство, еще с тридцатых годов прошлого века, принадлежит соотечественникам Марадоны, а конкретно – фирме «Tossolini-Valbonesi-Polo and Cia». Он кардинально отличался от тех, которыми приходилось играть раньше. Чем? Отсутствием шнуровки, которая так часто травмировала футболистов. Вместо нее изобрели клапан, через который насосом «шар раздора» надували. В ФИФА так растрогались столь революционным решением, что позволили – впервые в истории – нанести на мяч его название – «Superball Duplo T».

Мячу для чемпионата-2006 маркетологи фирмы «Adidas» присвоили имя «Teamgeist», что в переводе означает – «дух команды». Его разработка и изготовление – наглядный пример глобализации, в процессе участвовали пять азиатских стран.

Один из руководителей исследовательской лаборатории компании, г-н Гюнтер, рассказал мне о технологии появления на свет этого кожаного кругляша, который, впрочем, давно уже не чисто кожаный, а сделан с использованием новых синтетических материалов.

– Приступая к работе, – сообщил мой собеседник, – мы ориентировались на ужесточившиеся требования ФИФА. Вес в пределах 420–445 граммов, строго дозированное количество воды, которое он может впитывать, и столь же дозированное, вплоть до секунд, время на восстановление формы после удара (как тут не вспомнить строчку из популярной некогда песни: «Футболисты этот мяч били очень больно»).

Конструкция была тщательно продумана, в результате чего мяч значительно отличается от своих предшественников: склеен, а не сшит, наружная поверхность состоит из четырнадцати отдельных частей, а не из тридцати двух, как прежде, что делает мяч действительно исключительно круглым, с допуском по точности, укладывающимся в миллиметры. От этого же во многом зависит траектория полета.

– Хотелось бы с вашей помощью пройтись по той самой производственной цепочке, благодаря которой мяч с чертежной доски перекочевал на зеленое поле.

– Пожалуйста. Начало – Индия, там из каучука изготовили резиновые камеры. Которые затем во Вьетнаме поместили в так называемый каркас – это первая внешняя оболочка. Следом подключились японцы и южно-корейцы со своими красками и другими ценными материалами. У нас, в Леверкузене, решали проблему изготовления поверхностного слоя, от которого зависит, насколько хорошо мяч прижимается к ноге. И так далее. В конце концов необходимые полуфабрикаты свезли в Таиланд, и на предприятии фирмы «Молтон» заранее обученные рабочие в две смены «штамповали» черно-белые мячи – как для обыкновенных любителей, так и по спецзаказу – для участников чемпионата. Причем на каждом мяче, который предназначен для матчей, выведены место встречи, название команд, дата, время.

– А в финале на центр установят тот же мяч?

– Матч золотой, поэтому и мяч – раскрою вам секрет – будет золотой окраски.

Естественно, это бесценный сувенир, каждый участник решающего поединка грезит мечтой увезти его с собой и выставить дома на самом видном месте, как самый ценный трофей в квартире охотника. Ну, здесь кто расторопнее – тот и пан. После финала-1966 на лондонском «Уэмбли», в котором англичане одолели сборную ФРГ, самым расторопным оказался Хельмут Халлер, он буквально выхватил мяч из-под носа капитана британцев Бобби Чарльтона, и, как ни уговаривал Бобби вернуть, ничего не вышло. Так много лет мяч и хранился у известного немецкого полузащитника.

Чем продолжить рассказ о мяче? Если доведется быть в Лондоне, обязательно загляну в этнографический музей Смита, чтобы взглянуть на самый древний футбольный мяч – свиной мочевой пузырь, обшитый толстой оленьей кожей. Мячу четыреста пятьдесят (!) лет, предполагают, что он принадлежал самой Марии Стюарт.

Куда ни копни – всюду интересно, но как поспеть всюду, нельзя же объять необъятное, как изрек однажды Козьма Прутков. А я и не пытался, знаю – в случае чего меня выручит та самая «Адидас-арена». Смонтированная из сборных конструкций, легкая, воздушная, она трижды в день собирала тысячи фанатов. Комфортно разместившись в креслах, они наслаждались играми, наблюдая за ними на двух огромных экранах. Атмосфера? Практически стопроцентное ощущение, что находишься непосредственно на месте события. Где-нибудь в Кайзерслаутерне или Мюнхене. Все удовольствие – три евро.

Телевидение сегодня, несомненно, занимает главное место в освещении крупнейших спортивных событий, и как-то не верится, что еще полвека с лишним назад телетрансляций не было, широкое общение с футбольным миром шло через радио, а впервые картинка с мундиаля засветилась на небольших тогда экранах телеприемников в Швейцарии в 1954 году. Говорят, именно благодаря тому чемпионату телевизоры, которые опасались покупать, вдруг резко начали расходиться с прилавков магазинов. В одной Западной Германии к решающему матчу раскупили пятьдесят тысяч аппаратов, словно чувствуя, что свои ребята окажутся в финале, более того, выиграют. Что и случилось после победы над вроде бы непобедимыми в ту пору венграми. А знаете, какая была тогда самая ценная награда чемпионам помимо Кубка Жюля Риме (так именовался главный приз, по имени его учредителя, экс-президента ФИФА) и медалей? По телевизору на брата! Тот матч Венгрия – ФРГ транслировался лишь на восемь стран, а ФИФА заработал на нем – страшно сказать – аж пятнадцать тысяч швейцарских франков. Сопоставьте с сегодняшними цифрами…

О многом из того, о чем вам рассказал, сам я узнал, посетив Музей футбольных радио– и телекомментаторов. Есть и такой. Там многие известные личности, короли эфира разных стран, разумеется, больше всего немцев во главе со знаменитым Хербертом Циммерманом, он как раз вел репортаж с финала-1954 в Берне. И как жаль, что нет на стендах наших блестящих корифеев – Вадима Синявского, Николая Озерова, Котэ Махарадзе, Виктора Набутова, Владимира Маслаченко, Владимира Перетурина.

Долго задержаться в этом музее не мог, нужно было еще добраться до Дортмунда на матч Германия – Польша. Наплыв на него был просто сумасшедший, ажиотаж жуткий. В поезде за триста евро мне усиленно пытались впарить билет на эту встречу. И это, как выяснилось позже, еще по-божески. В перерыве у буфетной стойки разговорился с немецким парнем в шортах и белой майке с тремя разноцветными звездочками (такие выпустили специально как напоминание о трех победах сборной Германии в мундиалях). Он долго мялся, не хотел отвечать на вопрос, сколько выложил за заветный квиток. В конце концов, сдался – четыре (!) номинала. Понимаю всю значимость матча, присутствие на нем и президента Германии, и бундесканцлера, но нет, ребята, так дело не пойдет, я бы в таком случае остался в Берлине. «Адидас-арена» на что, за три евро все увидел бы. А триста? Это чересчур. Но ведь мой сосед по квартире Моня покупал же билет на «Север» «Динамо» за двести пятьдесят рублей вместо пятнадцати? Но то Моня…

…В пресс-центре стадиона я встретил своего давнего товарища Дато Клебадзе из тбилисской спортивной газеты «Лело». Он обнял меня, погладил по спине своей большущей лапой.

– Миша, дорогой, столько не живут, сколько мы знаем и уважаем друг друга, – сочно, как по-русски с акцентом говорят грузины, воскликнул он.

Спасибо тебе, его величество футбол. Спасибо тебе и чемпионат со своим слоганом: «Время обрести новых друзей». Добавил бы еще, что и сохраняешь дружбу старых.

Ты

Еще немного об Одессе

Погожий октябрьский денек. С Каменного моста, откуда началось мое знакомство с Москвой, когда я после замужества переехала в Златоглавую, наслаждаюсь чудесной панорамой с видом на Кремль. Припекает солнце, легкий ветерок с реки скользит по волосам. Тепло, можно распахнуть пальто, а то и вовсе снять его, что редко здесь для этой поры, больше прохладной и дождливой. И вдруг меня осеняет: как с Кремлевской набережной мы перебираемся на Софийскую, так теперь с «Я» мост переброшен на «ТЫ». Волейбольный мяч (моя любимая игра) на моей стороне площадки. Твори, подруга, выдумывай, пробуй, тебя же давно вновь тянет на книжные страницы. Муж настойчив: милая женушка, хватит Одессы, меняй тему. Целую трилогию настрочила. Катаев, Олеша, Бабель, Ильф и Петров, Багрицкий, даже Михаил Михайлович Жванецкий столько не написали.

Положим, написали. Они по-своему, я – по-своему. Как умею, как чувствую время, ощущаю и вижу мир. На их лавры не претендую.

«Я ваши книги не читала, я в них жила, – пишет мне совершенно незнакомая женщина. – Жила, как в тех одесских коммуналках, что домом – для всех ее героев, а сами герои вообще ожили до почти физического присутствия. Чем дальше читала, тем яснее понимала, что главный герой, собственно, и есть сама Одесса… Многоликая: выживающая в революцию, голодная, надрывающаяся от неподъемного труда, шальная в веселье, партизанящая в катакомбах в войну, бандитская, еврейская, дворянская, расстрелянная, вороватая, любящая и ненавидящая, барахольная и при погонах… Вся она в этих книгах, как могучий ее платан, где судьбы – ветви дерева, каждая отдельно и каждая переплетена со всеми, и все – от одного ствола».

Ну, как, скажите на милость, после таких душевных слов оторваться от родных корней, от своей любимой Одессы? Потерпите: другие события, далекие от ласкового всплеска черноморских волн, дождутся своей очереди. Я обещаю.

В Одессе, где я родилась и жила до замужества, при всей горючей смеси населявших ее десятков национальностей, мало кто говорил на украинском, зато на русском – все. Пусть даже на знаменитом Привозе он был своеобразный, разбавленный сочными местными шутками-прибаутками напополам с анекдотами, что придавало особый шарм. «Я себе знаю, а вы себе думайте». «Не надо мне делать нервы, их есть кому портить». «Вы шо, спешите скорее, чем я».

Случайно ли это? Нет, конечно. Как из песни слова не выкинешь, так и историю не перепишешь, если только не подстраивать ее под чью-то прихоть, а сохранять объективность. Тогда каждый может узнать или освежить в памяти неоспоримые факты: земля-то эта корнями уходит в российскую. Как и Крым, другие области, например, Измаил, чьи мощные крепостные бастионы не устояли под натиском доблестных русских парней. И название у этого края было – Новороссия. Своими высочайшими указами – быть тому на юге России! – так повелела русская императрица Екатерина Вторая.

Но кто должен был исполнить сию государеву волю? Такой человек был. Свой, коренной национальности, который во всем этом принимал самое активное участие и роль которого или искусственно принижена, или упрятана за спины более, как кому-то видится, достойных. Вокруг его имени и по сей день разгораются жаркие споры, иные и сейчас считают это имя нарицательным, свидетельством обмана и пыли в глазах, застилающих истину. Когда граф Безбородко представил Екатерине Второй перечень деяний на Юге России за девятнадцать лет ее правления, в нем значилось: устроено губерний по новому образцу 29, побед одержано 78, замечательных указов издано 88, указов для облегчения народа 123. 144 вновь построенных города, благодаря чему население в крае за 35 лет увеличилось с 19 миллионов до 36.

За кем числилась упомянутая в рапорте большая часть этих деяний во благо России, уж треть новых городов и поселков на Юге империи точно, властная царица прекрасно знала. Знайте и вы. В храме в центре Херсона я склонилась со скромным букетом цветов над его могилой. Попробую не ошибиться и перечислить его титулы и звания: президент Военной коллегии, генерал-фельдмаршал, новороссийский генерал-губернатор, гетман екатеринославских и черноморских казаков.

А если коротко – светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический. Язык не поворачивается назвать Херсон, которому было суждено стать колыбелью и первой базой Черноморского флота (Потемкин сам и командовал им), экономическим и политическим центром Новороссии, потемкинской деревней. И уж тем более Севастополь – город русской военно-морской славы, или Керчь, превратившуюся при фаворите Екатерины Второй в важный торговый порт.

И ведь моя малая родина Одесса своим величием, колоритом и тем местом, которое она занимает в истории, тоже обязана этим достойным личностям, украшающим богатую биографию России. Так, может, мы, наконец, перестанем разбрасываться направо-налево, так, мимоходом, не задумываясь, этим устоявшимся стереотипом – «потемкинская деревня»?

Генерал-губернатор Новороссии Потемкин пригласил к возведению в степи Одессы выдающегося человека, можно сказать, гражданина мира испанца Де Рибаса, которого справедливо причисляют к одному из первых и главных строителей города. Заслуги его оценены захоронением не где-нибудь, а в самом Петербурге. На смену де Рибасу, продолжив его дело, пришла другая, не менее колоритная, личность – француз Ришелье, который за двенадцать лет правления тоже внес значительную лепту в преображение этого края, возглавив его после Потемкина. И все это вместе невозможно вычеркнуть из памяти, из славной истории России.

Соотечественник Ришелье, Наполеон Бонапарт, общепризнанный национальный герой Франции, чью могилу в самом центре Парижа посещает весь мир, в молодости мечтал попасть на службу в Россию, и не к кому-нибудь, а именно к князю Потемкину. Как, впрочем, и немало других европейцев, так что в этом Наполеон не был оригинальным. Что привлекало корсиканца? Наверное, то обстоятельство, что некоторые его соотечественники в России состоялись как яркие личности, стали у себя на родине выдающимися гражданами. Так почему не последовать их примеру, почему не избрать тот же – через Россию – путь к восхождению?

С этой затаенной мыслью Бонапарт, на волне революционного массового подъема народа, отправился ее реализовывать, имея конечной целью стать властелином мира. Вот уже перед ним склонила голову колониальная Африка, не устояла и Европа. Наполеону этого показалось недостаточно. Алчный, обнаглевший, жадный до чужих территорий, он решил, что для него не существует и границ России, пора и ее завоевать.

Что из этого вышло – известно. Сам он еле ноги унес в рваных обмотках вместо надраенных до блеска сапог, а тысячи французских солдат остались навечно в русских снегах, ощутив на себе в полной мере всю прелесть настоящего русского мороза. Им было не до любования красотой нашей природы; Бородино, горящая Москва, река Березина и другие памятные места стали для них адом.

Разоренная войнами, обескровленная и пораженная смертельными болезнями Франция лежала посреди Европы и источала смрад. Кто помог ей? Кто протянул руку помощи? Тот, на кого она и осмелилась пойти этой смертельной для себя войной. Россия помогла. Царь Александр, внук Екатерины Второй, уговорил герцога Ришелье оставить пост новороссийского генерал-губернатора, вернуться домой и в ранге премьер-министра принять на себя руководство страной в период Реставрации. Ришелье сделал это скрепя сердце, он уже этим сердцем прикипел к Новороссии, к Одессе, вынашивал новые планы в отношении ее. К сожалению, его мечта вернуться в Россию, в любимую Одессу, не сбылась, но добрая память об этом человеке увековечена красивейшим памятником у начала Потемкинской лестницы. Как увековечена память де Рибаса в названии знаменитой главной улицы города. Наконец, как увековечена память самой Екатерины в мощном скульптурном ансамбле.

А вот про светлейшего князя Григория Александровича Потемкина-Таврического с его трагической судьбой забыли. Но не должны же мы быть Иванами, не помнящими родства. Пора вернуть доброе имя человека, роль которого в истории государства российского столь велика. Справедливость должна восторжествовать. И на земле Таврии, им отвоеванной, им отстроенной, и в Севастополе, городе вечной славы русских моряков, им созданном, да и во всей России это звучало бы вечной благодарностью.

В нашем доме поселился замечательный сосед

Ну, все, за Одессу вспомнила и еще, Бог даст, не раз вспомню, от сердца отлегло. Внутренний голос требует: Ольга, ты ведь уже москвичка, пора переключаться, вдыхать полной грудью столичный воздух, тем более что в соседнюю квартиру по обмену, как в известной песенной строчке, вселился новый сосед. Моя свекровь его первой увидела в общем предбаннике, когда он выходил из дома, и все без умолку щебетала: «Он такой, он такой… Тебе не передать». Какой же он на самом деле, добиться от нее я никак не могла, что еще больше меня заинтриговало.

Новоселом оказался известный всем модельер Вячеслав Зайцев. Естественно, мне ужасно любопытно было с ним познакомиться. Однако мы, хоть и рядом жили, дверь в дверь, но в то же время как бы в разных временных измерениях. В семь утра меня уже ветром сдувало в метро по динамической трубе нашего переулка, потом толпой выбрасывало у Киевского вокзала и так же вносило в 91-й автобус, из которого на Потылихе мы ручейком втекали в проходную конторы, где я работала. Та же проходная меня не раньше восьми вечера выплевывала. Еще хорошо, когда в восемь, часто бывало и позже.

В общем, по закону подлости повстречаться с легендой отечественной моды мне долго не удавалось. Случай, как это всегда бывает, представился весьма неожиданно. В воскресенье, в мой единственный выходной, стук, а затем и звонок в дверь. На пороге пожилая женщина:

– Вы уж меня извините, я мама вашего соседа, вот приехала из Иванова, а Славика нет. Можно я у вас в коридоре присяду, устала с дороги, да вы не беспокойтесь, мне бы только стульчик или табуретку.

Она, медленно стягивая платок с седой головы, еще долго извинялась, а я, глядя на нее, поражалась скромности неожиданной гостьи, наверное, ровесницы моей мамы. Сын – такая известность, можно сказать, вершина московского бомонда, а мать – стеснительная простая провинциалка.

Я еще не совсем обосновалась в Москве после переезда из Одессы и не ведала, как в столице поступают в подобных случаях, потому повела себя так, как принято у нас. Несмотря на все ее протесты, почти силой завела ее к нам в квартиру.

– Не волнуйтесь, мы услышим, когда он придет, – сказала я, но на всякий случай написала записочку и приколола к зайцевским дверям, обитым ярко-красным дерматином, на который был наклеен вырезанный из картона белый ушастый зайчик. То ли сам вырезал, а вероятнее всего, подарил кто-то из друзей или поклонников.

В общем предбаннике на три квартиры висело расписание недельных дежурств. Этим командовала третья соседка, Анна Тимофеевна. Каждый ее выход в коридор сопровождался недовольным ворчанием по поводу игнорирования новым жильцом правил социалистического бытия: Слава, когда подходила его очередь, забывал подметать и мыть пол. Весь погруженный в свое творчество, он не обращал внимания на такие пустяки. Анна Тимофеевна выдержать подобное пренебрежение к обществу не могла, каждое утро, как заведенная на всю катушку пружина, она караулила мою свекровь и изливала ей свой гнев:

– К нему целыми днями толпы ходят, я что, прибираться обязана после этого нескончаемого табуна? Не приму дежурство, пусть его дамочки расхлебывают, берут в руки тряпку, натоптали так, что не отмыть.

Наша смена убираться была после Анны Тимофеевны, и это еще больше злило ее. Моя свекровь не терпела ссор, со своим покладистым характером, даже когда жила в коммуналке на Маросейке, ей удавалось обойтись без них. Чтобы избежать скандала, она предложила поменяться дежурствами. Расписание в тот же день было изменено, теперь мы дежурили следом за новым соседом.

Но это случилось позже, а сейчас я еще не успела закрыть нашу дверь за Славиной матерью, как, воспользовавшись моментом, Анна Тимофеевна в очередной раз пропела свою арию. Про недостойное поведение, барские манеры. Ишь, какой важный, ручки боится замарать, а мы, значит, холуи, грязь должны за ним таскать. Мария Ивановна, так звали Славину мать, все это услышала, занервничала, попросила тряпку и ведро, чтобы помыть пол, как положено, но свекровь не позволила:

– За вечер ничего не случится, и воскресенье сегодня, а завтра с утра вместе приберемся. Давайте с вами чайку попьем, что-нибудь перекусите. Вы ведь давно из дома, наверное, проголодались.

Мы усадили гостью за круглый стол в комнате. Свекровь поставила перед ней стакан чая, придвинула блюдце с вишневым вареньем и на тарелочку положила своих фирменных блинчиков с мясом. Мария Ивановна отхлебнула лишь несколько глотков и под общие уговоры осилила с трудом один блинчик. Она долго и пристально смотрела в окно, потом не выдержала и испросила разрешения подойти к нему поближе. Уже немного стемнело, но все равно еще хорошо все было видно. Я тем временем занималась в ванной стиркой. Большое постельное белье мы относили в прачечную, что была в первой высотке по правую сторону Калининского проспекта, сразу за церквушкой, а уж мелкими вещами занимались дома. По нескольку раз я их перестирывала, полоскала, пыталась если не перещеголять, то хотя бы добиться той идеальной белизны, которой без проблем достигала моя свекровь.

Ох уж эти воротнички и манжеты! Почему у моего мужа они за пару дней выглядят, как будто он вагон угля где-то на пакгаузе выгрузил? Ведь кроме шариковой ручки, пишущей машинки и руля «жигулей» больше ни к чему не прикасается. Так, опять пальцы стерла в кровь, огнем печет, хоть и пользуемся немецким порошком, но, видно, на все нужна сноровка. Этим я похвастаться, увы, не могу. За стирку в Одессе отвечала всегда бабушка. Потом к ней присоединилась мама, когда вышла на пенсию. Поэтому у нас с сестрой не было вообще никаких проблем. Не успели скинуть с себя одежду, как уже все отстиранное и наутюженное у каждой на полочке выложено, платья в шкафу, как солдатики, готовы к парадному выступлению.

Но сейчас тебе не Одесса, а Москва, и забудь, что было. Теперь ты замужняя женщина, у тебя своя семья, в руках хозяйство, и никого особо не волнует, устала ты на работе или нет, вернулась домой – занимайся им. Развесив на кухне выстиранные шмотки, я вернулась в комнату и замерла. Вернее, свекровь заставила меня замереть. Она тихо прижала указательный пальчик к губам – мол, молчи, и показала глазами на нашу гостью. Та странно вытянула руки вдоль туловища, приподняв кисти и растопырив пальцы. Как у ребенка от восторга, лицо ее, все озаренное закатным теплым московским солнцем с блеском золотых кремлевских куполов, светилось счастьем. Волосы, до этого гладко зачесанные и собранные в пучок, от веселого задорного ветерка-сквознячка, всегда гуляющего по нашей улице, растрепались, но она, казалось, ничего не замечала. Эти несколько мгновений перед нами был не пожилой человек, а девушка, молодая женщина, радующаяся жизни, с нетерпением ожидающая свидания с любимым; сейчас она разведет руки в стороны, взмахнет, как крыльями, и улетит в окно к нему.

Мы со свекровью переглянулись. Кто его знает, может, очередной порыв ветра из открытого настежь окна подхватит нашу необычную гостью и она действительно упорхнет. Как ее сын, он ведь спокойно не ходит по московской земле, как обычный человек, а носится, дорожа драгоценным временем. Каждая минута на счету. Если по-одесски говорить, всегда одет как франт, всегда в окружении фривольных в своем поведении, раскрепощенных молодых людей, с горящими от идей глазами. Они оставляют за собой шлейф изысканных запахов в лифте, пока он подбросит их на наш пятый этаж. И держится в воздухе этот стойкий приятный аромат несколько часов, радуя всех жильцов в подъезде. Ой, как хочется, наконец, с моим соседом если не познакомиться, то хотя бы ненароком столкнуться. Свекровь все продолжает меня мучить своим «тебе не передать», других слов подобрать не может. Да еще тихо, закатив глаза к потолку:

– Он как не наш, он ихний. Дошло?

Почти понятно, что-то вроде пушкинского: «…как денди лондонский одет, и наконец увидел свет». Моя свекровь не отличается широтой сопоставлений, их у нее три. Первое: он – наш, обычный, второе: он, она, они – цэковские, то есть из партийной верхушки, все равно из какой, районной или городской, а уж если имеют отношение к самому ЦК КПСС, то это для нее вообще нечто недосягаемое, заоблачное.

И, тем не менее, не это для нее самое страшное, а третье, какое даже невозможно в этой жизни себе представить: «ихние», оттуда, из-за кордона. С ними надо держать ухо востро, не дай Бог, какие-нибудь контакты. Идеологические противники, даже не всем из социалистического лагеря можно доверять. Это свекрови постоянно внушают на работе, замучили политбеседами, но никуда не денешься, надо терпеть, слушать до конца, поменьше вопросов и делать умный вид, что абсолютно разделяешь такую точку зрения родной партии. А моей свекрови, может, вдвойне надо быть согласной, ей ведь в самом Кремле вручали правительственную награду, и на все праздники она обязательно надевала строгое темно-синее платье с медалью на груди и рассказывала, как все там, в Кремле, происходило, как торжественно звучало под его старинными сводами ее полное имя-отчество и фамилия, и кто она по должности, и где трудится.

– Посмотрите на нашу красавицу, она еще смеется! Вот когда тебя так отметят, тогда поймешь, что это значит, – выговаривала она мне. – Я тебе говорю, он – ихний, хотя и симпатичный, все улыбается. Так я ему тоже улыбаюсь.

Но вот к Славиной матери свекровь сразу прониклась уважением – видно же, Мария Ивановна из простых, из рабочих, к рукам ее приглядись, натрудилась бедная женщина. Они еще не раз встречались, когда та изредка наведывалась в столицу, однако я, к сожалению, больше с ней не виделась, но каждый раз через свекровь принимала от нее приветы. Зато, спустя время, часто пересекалась с отчимом нашего соседа. Он приезжал в Москву и занимался его хозяйством. Свекровь советовала ему, где в нашем районе лучше покупать еду. Несколько раз мы на пару ходили сдавать пустые бутылки в тот, еще прежний, Военторг. Не каждый знал, что с переулка есть вход в его двор, а там подвальчик и в нем пункт приема стеклотары. Славин отчим следил и за ремонтом, который Зайцев затеял буквально через месяц, как въехал. Ремонт был основательный, о нем шептался весь дом. Нам, естественно, доставалось больше всех, у нас с Зайцевым была общая стена на всю длину квартиры, начиная с коридора. Прежние соседи лишь делали косметику, что-то подкрашивали, белили, а тут рабочие крушили все подряд. Такой грохот стоял. Свекровь только приговаривала:

– Что они там творят? О, господи, Оля, они не пробьют нам стенку? Мы не рухнем?

О том, что творят, мы узнали неожиданно. Возвращалась я как-то из Домжура (отмечали чей-то юбилей, но чей, не вспомню) и, едва выйдя из лифта, на лестничной площадке у входной двери увидела своего нового соседа. Он провожал двух мальчишек, на одном (это, как я потом узнала, был его сын Егор) заботливо поправлял кашне, что-то обоим выговаривал и при этом энергично жестикулировал. Я уже привыкла в Москве к сдержанности в проявлении чувств местного населения и тоже заставляла себя контролировать свои одесские порывы искренности. А здесь такая долгожданная неожиданность. Зайцев, как всегда, был одет с иголочки, весь в облаке французских духов, с улыбкой на тридцать два белоснежных зуба. Завидев меня, он быстро распрощался с молодежью.

– Вы Оля? Спасибо за маму, вы ей очень понравились, она мне сразу про вашу стройную фигуру сказала. А вы действительно стройненькая, может, ко мне в манекенщицы пойдете?

Раскинув свои длинные руки, он стал обнимать и целовать меня.

– Как я рад, что мы наконец встретились! Ваш муж дома? Как его зовут? Михаил? Зовите своего Мишутку – и ко мне! Отметим знакомство.

Время было уже позднее, я очень устала, с утра опять рано вставать, но раздирало любопытство, и, буквально стащив своего Мишутку с дивана, оторвав его от чтения любимого «Советского спорта», что было, если честно, очень непросто, мы через несколько минут оказались в зайцевской квартире. До него здесь жила Маргарита Ивановна, тоже, можно сказать, художница. Искусная рукодельница, она прекрасно вышивала и шила. Ее отец, крупный инженер-путеец, еще задолго до революции, на стыке двух предыдущих веков участвовал в проектировании БАМа, у нее даже сохранились какие-то чертежи, которые она с гордостью показывала, когда началась эта стройка века. Только не знаю, совпали ли они с реальной дорогой.

Ожидая нас, свою двойную дверь Зайцев держал распахнутой. Меня сразу поразила прихожая. Я, несмотря на то, что еще недолго жила в Москве, в некоторых квартирах в доме, начиная с нашего, пятого этажа, уже побывала. Почти во всех них комнаты были покрашены масляной краской «под шелк». Это было и красиво, и изысканно, но выглядело несколько казарменно – холодно и надменно, словно ты находишься в каком-нибудь чиновничьем кабинете. Так вот, прихожая Славы скорее напоминала французский будуар. На темно-зеленом фоне аккуратно поклеенных обоев были разбросаны маленькие букетики цветочков, а сама прихожая освещалась приглушнным светом двух бра на стенах. В углу на высокой подставке я заметила огромный глобус. (Когда через несколько лет Зайцев переезжал, он оставил его, и я до сих пор жалею, что не «прихватила» глобус – он так и исчез, наверное, унесли наши дворники).

В одной из комнат был кабинет-мастерская, во второй – спальня, дверь в которую Слава тут же прикрыл. Дальше по узкому коридорчику, где висели рисунки (преимущественно наброски лиц) и картины, мы прошли на кухню. Это была уже не наша советская кухня, а современная, стильно обставленная – мечта поэта. Но больше всего меня поразила громадная ванная комната. Все старье было снесено, все от пола до потолка облицовано белым кафелем. Им же был покрыт и длиннющий, во всю стену, туалетный столик, сплошь заставленный импортной косметикой, которую я раньше никогда в глаза не видела. Эти большущие хрустальные флаконы с одеколонами и духами, а может, еще с чем-то. Над столиком висело метра в два с половиной длиной и с метр шириной зеркало. Так что нежившийся в ванне мог себя лицезреть во всей красе. Цветы в напольной вазе. Все так изящно, все вроде изысканно, роскошно, но вместе с тем со вкусом, не вычурно. Во всяком случае, на мозги не давило.

Я вдруг поняла: перед нами маленький принц, который случайно попал на нашу планету и пытается ее в силу своих возможностей и таланта хоть немного украсить. Вот она, его маленькая прекрасная планета, эта не очень-то большая, но такая уютная квартира, и мы, обыкновенные советские трудящиеся, в гостях у нашего, но никак не у «ихнего» знаменитого художника-модельера, который отнюдь не кичится своим положением и известностью, а у себя на кухне угощает армянским коньячком и ликером и рассказывает, как впервые побывал за границей и на какие-то несчастные гроши в кармане, ничтожные суточные, выданные по жестким советским нормам, пытался купить самые простенькие бокалы. Продавец долго присматривался к покупателю, пока не признал в нем Зайцева, благо плакаты и афиши с его лицом были развешаны повсюду, а узнав, удивился, как такой человек, такая знаменитость покупает такие дешевенькие фужеры. Пришлось выкручиваться, объяснять, что это сувенир для секретарши. Продавец загадочно улыбнулся и за те же деньги красиво завернул для секретарши более ценный подарок…

Я старалась не пропустить ничего из того, что говорил Слава, а в паузе отчего-то вставила свои пять копеек, сказав, что настоящих талантов, признанных во всем мире, мирское не волнует, они живут другим, причем нередко пребывают в нищете. Вячеслав Михайлович по-детски улыбнулся:

– Это не ко мне, я не считаю себя великим. Бог вместе с родителями наградил меня какими-то способностями, и я стараюсь проявить их, использовать во благо людей. Я люблю все радующее глаз, и сам хочу жить в красоте, и хочу, чтобы вокруг было все красиво, начиная с одежды.

Мы засиделись тогда далеко за полночь, не заметили, как опустошили втроем обе бутылки. Но сколько же интересного услышали! О рабочей робе – этих фуфайках, комбинезонах, с которых он начинал после института. Их, сошедших массово с фабричных конвейеров, страшно было натягивать на себя, они уродовали людей, но другого не было, и он их переделывал, превращал почти в выходные наряды с вышивкой, цветными вставочками, отделками. Наши женщины – самые привлекательные на свете, и они должны выглядеть ничуть не хуже иностранок. Заслужили это, пережив страшную войну и другие невзгоды.

– Меня сначала чуть не погнали, – продолжал Слава, – но потом, когда пошли отклики из Европы, оставили в покое. А сейчас я из этих наших шалей (он показал на целый ворох аляповатых деревенских лубочно-крестьянских платков) нашью платьев, чтобы расцвела вся эта серая масса, ее не должно быть.

Мы с моим Мишуткой представили, будто присутствуем на худсовете в ателье или доме моды, и Зайцев отстаивает перед комиссией свои идеи. Его не слушают, прерывают, опровергают, а он настойчиво доказывает, убеждает. У нас в стране такое количество мехов, а наши женщины носят эти уродливые вязаные шапочки. Посмотрите, ребята, сюда, красиво? Да! Я разглядывала фотографии манекенщиц в шикарных итальянских манто и в пушистых «ушанках» из мягкого блестящего меха. Не выдержала и застонала. Слава хлопнул меня по спине:

– Олюшка, потерпи немного, еще поносишь! Твой Мишка своих статей про футбол побольше наклепает, денег заработает и купит. На все сто будешь выглядеть. Короткая юбчонка, прозрачная блузка, нечего женские прелести скрывать, а поверх шубка из соболя.

Слава явно размечтался. Широкая натура. Я, конечно, была бы не против походить на этих утонченных манекенщиц, но пока деньги нам нужны были для другого, собирали на новый телевизор, да и мебель пора было поменять – Лева Фишер, Мишкин коллега, через своего приятеля-одноклассника обещал спальный гарнитур достать.

Над столом в кухне висели три пустые рамы, приблизительно по два метра высотой. Я не удержалась и спросила:

– Слава, что в них будет, для чего они?

Он отвел от меня глаза и впился своим острым взглядом в стену:

– В них будут жить мои музы. Я сам их нарисую.

– А кто же они?

– Сам еще точно не знаю, вот думаю. Когда появятся, по-соседски первой тебя познакомлю. Может, ты будешь, тетка ты интересная, у вас в Одессе много таких?

– Слав, а из нашего окна площадь Красная видна, Кремль со всеми звездами, мама твоя не могла оторваться, а из твоих вот Калининский проспект, – меня потянуло на романтику, – светятся высотки, каждая, как раскрытая книжка. Будто остановился на какой-то странице и так и оставил, не захлопнув, – потом дочитаю.

Слава посмотрел в окно и скривился:

– А я не могу смотреть на это убожество, торчат железобетонные глыбы, как вставные челюсти у пенсионеров. Испохабили такую московскую старину, Собачью площадку, это ведь наша история. Если бы мне не нужен был дневной свет для работы, я бы все окна задрапировал, чтобы не видеть этого уродства.

Несколько неожиданный пассаж, хотя от мужа я неоднократно слышала подобное, особенно когда только переехала в Москву. В столице стоял тогда лютый мороз, под тридцать, для меня, южанки, полный привет, укутывалась во все, что можно, все равно ледяная стужа пронизывала насквозь. Тем не менее каждый вечер обязательно прогуливались по арбатским переулкам-закоулкам, я изучала город. В этой паутине заблудиться было проще простого, а когда выпутывались, натыкались с тыла на эти ненавистные Зайцеву высотки.

Мы с Мишуткой смолкли, только переглянулись, не решились вступить в дискуссию.

– Что я все один говорю, – прервал молчание Слава, – у вас-то как дела?

– В следующий раз, уже поздно. Как говорят в Одессе: не буду вас расстраивать, у нас все хорошо.

Так и потекло наше соседское товарищество, особо друг друга не напрягали разными просьбами и услугами. Просто каждый занят своим делом, и лишь изредка жизнь подбрасывала удивительные и порой смешные истории.

Летом ко мне приехала моя одесская подружка и соседка по дому Леночка. Ее мама была портнихой и обшивала всю нашу компанию. Талантливая женщина, все в ее руках горело – так характеризовала ее моя бабушка. Она могла буквально из ничего, каких-то маленьких разрозненных лоскутков придумать шедевр. Во всем нужно иметь талант, она его имела. Ленка рыскала по Москве в надежде что-нибудь прикупить, и, надо сказать, ей в этом удивительно везло. Я как выберусь за покупками, так нигде ничего не дают, то бишь, не выбрасывают на прилавок, только втихаря, по своим рассовывают. Не за спасибо, конечно. А она всего неделю покрутилась – и уже упаковалась выше крыши, чемодана и пары объемных сумок было мало. Перепало ей и несколько довольно симпатичных отрезов. Вот и пристала ко мне подруга, чтобы я пригласила Славу Зайцева к нам в гости. Ну, конечно, познакомиться, чтобы затем вся Одесса узнала об этом, а потом, может, посоветует, что помоднее сшить из ее материалов.

Я два раза к нему ходила, проклиная все на свете. Он был, как всегда, весь в делах, занят по горло. У него вечно толпился народ. Не до какой-то подружки Ленки из Одессы, когда в очереди звезды нашей эстрады, другие великие люди Страны Советов. Голова раскалывается в придумках нарядов для них. Я тысячу раз перед ним извинялась и уходила. И вдруг звонок, и в дверях Вячеслав Зайцев собственной персоной, как всегда, элегантен, с поцелуями:

– Олюнчик, извини, закручен, ничего не успеваю. Эти коровы шестидесятых размеров хотят, чтобы я им сделал твою талию. Их, видите ли, полнят мои фасоны! Брюхо и жопы откормили, а виноваты фасоны. Ну, ладно, показывайте, девчонки, что у вас.

Ленка быстро извлекла из чемодана пару отрезов. Слава пощупал краешек ткани и произнес:

– Англицкий кримплен, хороший, качественный, прекрасная выработка. Неужели у нас в свободной продаже был?

– Да, – не сказала, а завизжала от счастья подруга, – шесть часов в очереди за ним отстояла. Что, Вячеслав Михайлович, вы мне посоветуете?

Она подтянулась и одарила моего соседа ослепительной улыбкой. Он окинул ее ладненькую фигурку опытным профессиональным взглядом, еще раз пощупал ткань и спросил, сколько в отрезе метров.

– Метр двадцать.

Мне показалось, что, услышав это, Зайцев поперхнулся, он еще раз встряхнул отрез и, бросив его на пол, как тряпку, со злостью выпалил:

– Наберут на одну… (тут он нам напомнил о святом для женщин месте) и спрашивают: что пошить, что пошить?

Дико взмахивая руками и топая ногами, Слава понесся прочь, но успел схватить на ходу блинчик с мясом, который предусмотрительно заготовила и сунула ему моя свекровь как компенсацию за бесцельно потраченное драгоценное время. Зайцев обожал ее блинчики и еще картофельники с мясом, чмокал от удовольствия и приговаривал: «Сонечка, вы прелесть, как это у вас они так вкусно получаются».

Больше я его никогда ни под каким соусом к своим знакомым не приглашала, хотя не раз были попытки через нас с мужем выйти на него. При встречах в подъезде, на лестничной клетке или в общем коридоре расцеловывались, как самые близкие и неразлучные друзья. При этом Слава вздыхал и «одаривал» меня одним и тем же комплиментом:

– Эх, Олюша, тебе бы еще сантиметров на пять повыше быть – цены не было бы! Ах, как жаль, с твоим-то бюстом… Мужики облепили бы помост, как мухи, и стонали от удовольствия. Попробуй еще немного подрасти.

Я только улыбалась, благодарила за оценку моих данных и с ужасом думала, что не дай Бог, куда выше, вымахать, как верста, и так на каблуках выше мужа, и он злится, когда я в лодочках. Они так и валяются где-то в шкафу.

Как только мы приобрели новый цветной телевизор «Рубин», появление Славочки у нас в квартире стало происходить почаще. Он просил обязательно звать его, когда будет транслироваться концерт с участием Эдиты Пьехи. Ему хотелось видеть, как на экране смотрится на певице созданный им наряд, к месту ли на ее груди цветок. Нам самим тоже было интересно, и, как только объявляли ее выступление, тут же вызванивали Славу. Он не входил, а стремительно вбегал, нет, даже влетал, размахивая руками, словно крыльями, и не отрывался от экрана.

– Ну, как ей этот балахон, она в нем величественная, правда? А розовый цвет ее молодит. Изумительная женщина, элегантна, грациозна, как английская королева, а сколько такта! Я в восторге от знакомства и работы с ней. Все, побежал. Ольчик, целую, Сонечка, спасибо, когда блинчики будут? Мишке привет.

И улетал…

Поведаю еще об одном приключении, которое выпало мне с Зайцевым. Оно будто из телепередачи «Нарочно не придумаешь».

На очередном ужине в Домжуре, а мы частенько заглядывали с Мишуткой туда, благо рядом живем, к нам подошел один из многочисленных его приятелей, и они долго что-то обсуждали. Тот был уже навеселе, махнул еще фужер шампанского, который мы ему предложили (тут я составила ему компанию), и сообщил, что аккредитован на Московском международном кинофестивале, и не просто так, а назначен руководителем пресс-центра. Так что милости просим к нему в гости в гостиницу «Россия». Муж обычно не пропускал таких событий, ну и я, естественно, практически все стоящие фильмы тоже просматривала. Но тут неувязка вышла, мужа отправляли в очередную командировку как раз почти на все время фестиваля. Мишутка не пил, был за рулем, и мы отвезли приятеля к нему домой на Войковскую. По дороге бесились и хохмили, Мишутка вспомнил ходившую тогда шутку-прибаутку про моего нового знакомого:

– Знаешь, детка, у Мишки Паперно лучшая в мире сперма. Учти, дорогая.

Я, немного опьяневшая, воскликнула:

– Почему я должна учитывать, это тебе как раз надо учитывать!

Договорились, что Паперно, если не забудет, а он пребывал в таком состоянии, что это было вполне реально, мне позвонит и устроит пропуск или билеты на самые ходовые просмотры. Через несколько дней, к моему удивлению, в телефонной трубке я услышала голос тезки моего мужа. Паперно (молодец, не забыл мое имя) приглашал меня в ближайший выходной к себе в пресс-центр и обещал организовать аккредитацию. Уж я выфрантилась, как только могла. Из какой-то заграничной командировки муж привез мне джинсы, но не угадал с размером, совсем на девчонку, меньше моей, простите, жопы. Я лежа еле в них, как змея, вползала. На ножках тоже были босоножки из той же оперы, джинсовые, на платформе и высоченных каблуках. Батник яркого желтого цвета стягивал мой торс настолько, что не выдерживала пуговичка на груди и постоянно расстегивалась. Все это великолепие прикрывалось бархатным пиджачком черного цвета, плотно, по фигуре, прилегающим к телу. Моя пшеничная грива свежевымытых волос блестела на солнце и, подхваченная ветерком, бесилась на голове.

Торопясь к двенадцати часам, как было условлено, я вылетаю из квартиры и нос к носу сталкиваюсь со Славой. Что вам сказать? Я не просто так описала вам свой наряд, мне он казался неотразимым. Но все ведь познается в сравнении, так вот, в сравнении с Зайцевым я выглядела бледной букашкой. Я попала в облако запахов, которые он источал с головы до ног. А ведь свекровь в чем-то права, когда твердила про Славу: не наш он. Высокий, статный, с зеленым шелковым бантом-шарфом, завязанным на шее, он действительно выглядел как не наш. В Советском Союзе он был такой единственный, это точно. Все остальные детали одежды тоже были разных ярких цветов, начиная от бархатного ярко-желтого пиджака и голубых, обтягивающих стройные ноги джинсов и завершая неимоверными, какими-то очень мягкими штиблетами на тонкой платформе. Завидев меня, Слава, как обычно, не преминул обнять и поцеловать в обе щечки и принялся расточать комплименты:

– Олюнчик, ты великолепна! О, да ты подросла! Видишь, что значит каблук, вся фигура подтянулась, постройнела, а бюст как сразу заиграл!

В другое время, не скрою, мне бы все это льстило, но сейчас было не до ласковых слов.

– Славочка, боюсь не дойду на этих ходулях и в джинсах. Ни вздохнуть, ни выдохнуть, ноготь сломала, пока их напялила и застегнула.

– Терпи, я своим клиенткам твержу, когда они ноют, что красота требует жертв. Не хотите терпеть – будете, как совдеповки, квадратные. Притаскивают мне последний французский или итальянский журнал мод, тычут пальчиком и требуют: хотим вот это. А попробуй «это» натянуть на их толстенные задницы и разожратые животы! Коровы, что им может пойти? Ну ладно, я этих дур раздеваю, ставлю перед большим зеркалом, прикладываю ткани, пришпиливаю булавками вокруг, и они видят себя сами. Сразу затыкаются и просят сделать хоть что-нибудь. Жалеешь их, понимаешь: женщины, хотят выглядеть привлекательно, нравиться мужикам, и начинаешь кумекать. Тебе в метро?

– Нет, я пешком, в «Россию», на кинофестиваль, обещали аккредитовать или дать пропуск.

– Елки-палки, и я туда! Приятель только что звонил, его тоже пригласили, он пытался протиснуться, говорил, пропуск на входе в гостиницу, именной, но его даже не пустили на Красную площадь. Тройной кордон оцепления. Дохлое дело, боюсь, меня пошлют на три буквы, а тебя и на все пять.

Вот гад, этот Паперно, пригласил, а сам заранее знал, что без ксивы не пройти. Так и не попробую «лучшую в мире сперму», вдруг подумала я, и заржала. Слава не понял, пришлось ему рассказать всю эту историю про паперновскую драгоценность. Вместе посмеявшись, решили: не пробьемся, ну и черт с ним, зато прогуляемся, погода чудесная. Шедший нам навстречу или спешащий к метро люд, завидев такую сладкую парочку, шарахался от нас в сторону. Видно, в их глазах мы выглядели карикатурно, как стиляги, и тоже просились на страницы журнала «Крокодил».

– Не поверишь, у меня голова закружилась, как вышли на улицу. На воздухе редко бываю, работы много. Сейчас с театром «Ромэн» связался. Обалдел. Костюмы, декорации, еще и занавес для сцены. Текучки столько, не успеваю разгребать. Все-таки давай попробуем пробиться. Ничего не теряем, не получится – вернемся.

– Славочка, я, между прочим, тоже из-за тебя от этих цыган обалдела. Моюсь в ванной, звонок. Кто это может быть, гостей не жду. Мишка в командировке, свекровь на работе, а бабка Мишкина в пансионат для старых большевиков укатила. Звонок разрывается, ну решила, что-то случилось. Набросила халат на мокрое тело, закрутила голову полотенцем и пошла. За дверью шум, гам, что-то поют. Открыла, и эта безумная орда как рванет в коридор и заорет: Слава Зайцев, Слава Зайцев! Ты что, не слышал, или тебя дома не было? Ужас! Если честно, струхнула, быстро нырнула к себе и изнутри заперлась. Чумовые какие-то, я не знала, что артисты шастают по Москве в своих национальных нарядах.

Теперь уж он один заразительно смеялся, и под его хохот мы свернули на Манежную улицу и направились в Александровский сад.

– Ой, Олюнчик, раз мы уже здесь… Знаешь, риск благородное дело. Вперед!

– Слушай, у меня идея. Болтаем по-английски. Ты иностранец, ни бельмеса по-русски, я – твоя переводчица. Если поймают? Пошутили, мол. Про Паперно им расскажем, пусть проверяют.

– Что проверяют? Что он тебя пригласил или про это?..

Входить в роль мы начали, когда, миновав могилу Неизвестного солдата с Вечным огнем, стали приближаться к огромным воротам. Слава выкрикивал: «Бьютифул, вери велл». Из сада никого не выпускали, заворачивали толпу к Манежу, но нас неожиданно пропустили. Проезд между Историческим музеем и Кремлевской стеной перегораживала плотная цепочка солдат. Они стояли молча и, если что, отсылали к капитану с повязкой, тот тоже особо не разговаривал, требовал пропуска или билеты. Была не была! Слава уже вовсю был в образе, по очереди обнимал солдат вместе с их командиром, поднимал вверх указательный палец и тараторил, как он «лав Москоу, Кремлин, рашн пипл», что «ол файн и экселент» (откуда такой словарный запас). Я тоже что-то ему там поддакивала по-английски и сожалела, что не выучила язык как следует в школе. Хорошо, что вокруг никто ничего не понимал.

– Мальчики, – взмолилась я уже по-нашенски, – мне бы его допереть до гостиницы, а я сейчас уписаюсь, в туалет смертельно хочу. И ноги отваливаются, все стерла, а этого поца британского еще гулять тянет, чтоб он провалился.

Сами солдатики во главе с их капитаном и еще какими-то людьми в темных костюмах, наверное, из охраны Кремля, кажется, просто опупели от любвеобильного иностранца в этом пестром одеянии, пропитанном насквозь духами, с этим шелковым зеленым бантом, который развязался и болтался на шее… Словом, капитан махнул рукой: пусть идут.

Мы радостно вздохнули и быстро удалились от цепочки (а вдруг передумают и вернут) в сторону Мавзолея. Там, в ожидании смены караула, скопилось немало настоящих иностранцев. Они вальяжно расхаживали по Красной площади, разглядывали витрины ГУМа, фотографировались у памятника Минину и Пожарскому. Кто-то, обойдя храм Василия Блаженного, оказался на Васильевском спуске, почти у гостиницы «Россия». Слава, еще глубже войдя в роль, подкатил к ним со своей ослепительной улыбкой и пытался заговорить на тарабарском языке, как бы сейчас сказали, суржике, смеси одесского с нижегородским, иногда, правда, проскальзывали и английские слова. Я еле сдерживала смех, а иностранцы на полном серьезе терпеливо его выслушивали, хотя разобрать ничего не могли. А Зайцеву и не надо было, чтобы его понимали, я не сразу раскусила его хитрющий маневр. Умница, молодец, сообразил: следующий кордон был как раз на Васильевском спуске, и ему было важно, чтобы его приметили, приняли тоже за «ихнего», как говорит моя свекровь.

– Ну, что, Ольга, пропоем «Интернационал», это есть наш последний и решительный бой. Вперед и с песнями. Эх, знать бы еще французский, английский мы уже освоили…

– Славочка, боюсь, все, писец! – прошептала я. – Здесь номер, чтоб я помер, не пройдет. Еще и автобусы подогнали, все перекрыли.

– Вы куда намылились? – окликнул нас внезапно появившийся из-за автобуса милицейский чин.

Как ни странно (правду говорят, что в опасную минуту человек собирает всю волю в кулак), на моем честном девичьем лице не дрогнул ни один мускул:

– Откуда вышли, туда и возвращаемся. Я переводчица, этого господина сопровождаю. Нас уже проверили у Исторического музея, и вы проверяйте, сколько угодно. Его группа, вон она, осталась смену караула посмотреть, а он уже все это видел, устал, отдохнуть захотел, и обед в ресторане заказан.

Слава в такт моим словам кивал головой и, едва раскрыв рот, лепетал: «Ай эм тайд, ай эм тайд».

– Пропусти, не врут, они с ними, я видел, – подошедший к нам другой милиционер кивнул в сторону кучки иностранцев, что продолжала осматривать храм Василия Блаженного.

Ух, неужели все, проскочили? Не надо больше притворяться, коверкать язык, махать руками, доказывать с пеной у рта, что ты не верблюд. Но мы-то, если честно, верблюдами и были. Без пропусков и билетов, формально вне закона, мало ли что нам наобещали, а может, вранье все это. В толпе, с которой мы быстро смешались, наш внешний вид уже не приводил окружающих в полушоковое состояние. Все были одеты модно, может, только не столь ярко.

– Слава, тебе куда?

– Понятия не имею, покручусь пока здесь, у входа, наверняка встречу знакомых, а ты?

– В пресс-центр, этого Паперно с его спермой прищучу, устрою ему райскую жизнь, если соврал насчет приглашения.

В пресс-центр еще надо было пройти. Правда, здесь было уже попроще, мне дали внутренний номер телефона, я позвонила, и трубку снял Паперно:

– Ты где, внизу? Сейчас спускаюсь.

Завидев меня, товарищ Паперно засиял как начищенный пятак:

– Молодчина, что пришла, хотел тебе еще раз звонить, предупредить, что на некоторое время отлучусь на пресс-конференцию.

– Дорогой шеф, ты нарочно устроил мне этот гембель?

– А что случилось?

– А то! Чтобы сейчас пройти в «Россию», нужен пропуск, если нет аккредитации. Его за километр требуют. Мы с моим соседом Славой Зайцевым всеми правдами и неправдами пробивались, у него тоже не было, дурачками прикидывались, спектакль разыгрывали: он – иностранец, я его переводчица.

– Откуда мне было знать? Нас на машине прямо к служебному подъезду подвозят.

– Но сейчас ты мне хоть пропуск дашь?

– Зачем он тебе? Со мной будешь проходить, у нас сложности с заявками, тебя в списке нет, без этого не выпишут, ничем не могу помочь.

– А на просмотр?

– Это не проблема, только по одному. Подожди, я быстро душ приму и сходим за контрамарками. На этом же этаже, в дирекции. А пока, чтобы не скучать, полистай журналы, их тут куча. Итальянцы очень много привезли, всех своих звезд туда сунули. У поляков неплохо, красивые у них актрисы, яркие блондинки, люблю блондинок и брюнеток, кстати, тоже.

Я присела за столик у окна с видом на Москву-реку и с интересом рассматривала фотографии великих актеров, кадры из фильмов и так увлеклась, что даже не услышала, когда Паперно вышел из душа. Почувствовала лишь, как две крепкие мужские руки сильно схватили меня сзади за плечи.

О-ля-ля! Вот это фокус! Обернувшись, я увидела, что мой кинофестивальный благодетель, обняв меня, сам был в чем мать родила, наперевес со своим, готовым к боевым действиям, достоинством, вынутой из ножен сабелькой и явным намерением подтвердить ту самую шутку-прибаутку. Но мне столь же явно было не до шуток. Я сидела на вращающемся стульчике, полукресле, и так стремительно развернулась, что едва не снесла его козырную карту.

– Ты что, сумасшедшая, больно же! – завопил Паперно.

– Могло быть еще больнее, совсем не еврейское обрезание. Ты меня для этого пригласил?

– Кончай ломаться, тоже мне одесская недотрога! – Он опять попытался перейти в наступление.

– Миша, лучше отойди и немедленно оденься, иначе я тебя в таком виде вытолкну на этот балкон с флагами. У меня руки сильные, волейболом занималась. Потом не обижайся.

– Ну, ты и бешеная, мой тезка в жизнь не узнает, не дури. Ладно, ладно (он увидел выражение моего лица и замахал руками), я все понял. Мне показалось, между нами тогда искра пробежала…

– Паперно, туши свое пламя, я в коридоре подожду, пока оно погаснет. Нам еще за контрамарками идти, или ты передумал? Нет? Как отдашь, я сваливаю.

Расстались на удивление мирно, он даже чмокнул меня в знак примирения в щечку. Внизу в холле толпился народ, видимо, дожидался, когда после перерыва откроется пресс-бар, а ресторан спецобслуживания уже работал на всю катушку. Я проскакивала мимо его дверей, когда вдруг меня кто-то окликнул:

– Ольга, ты куда, присоединяйся к нам! – меня звала Галка Дашевская из театра Моссовета. Она встала из-за столика и буквально затащила вовнутрь. Переполненный зал кишел деятелями разных советских искусств. Славу я заприметила не сразу, он сидел в компании молодых людей и симпатичных длинноногих девиц, какие в кино украшают массовки. Слава послал мне затяжной воздушный поцелуй, мы поприветствовали друг друга поднятыми вверх кулаками: но пассаран! Маргарита Терехова удивилась:

– Ты знаешь Зайцева? Откуда?

– Мы соседи. Замечательный парень, обожает блинчики с мясом моей свекрови, такие здесь не попробуешь. Хотите, я вас повеселю, расскажу, как мы с ним сюда проникли без всяких пропусков?

Домой я явилась вдребадан пьяная и прокуренная, даже не очень помнила, как дошла. Вся остальная компания еще куда-то понеслась. Свекровь только пожала плечиками:

– Ну, ты даешь, красавица, муж в командировке, а ты загуляла…

– Я на кинофестивале была и, между прочим, не одна, а с соседом твоим любимым, из «ихних».

Нас, к сожалению, жизнь раскидала. Зайцев переехал на Старый Арбат. Мы все трогательно прощались, свекровь даже всплакнула, просила его хоть изредка заходить. На память Слава подарил нам автопортрет, написанный маслом, ему на нем лет двадцать пять. И хотя сейчас Вячеславу Михайловичу намного больше, для меня он все такой же живчик, редкостной широкой души человек, молодой, энергичный, задиристый в своих неиссякаемых фантазиях в творчестве, которое приносило ему не только радость, но и, чего только не было, незаслуженные переживания, рано посеребрившие его волосы.

Смотрю на этот автопортрет, который висит теперь совсем в другом месте, и благодарю судьбу, что подарила нам, хоть и ненадолго, возможность такого редкостного общения.

Кто у Мертвого выходит?

Неугомонное время стремительно рвется вперед, подобно бегуну-спринтеру, оставляя за плечами год за годом. Уже я и сама съехала из дома, где мы соседствовали со Славой Зайцевым. Я не очень почувствовала переезд. Жила на Арбате, теперь в Хамовниках. И отсюда до Кремля рукой подать. Да и новый для меня переулок, как ни крути, из арбатских.

Я уже ощущала себя полноценной москвичкой и, как и коренные жители, с радостью воспринимала перемены в городе. Приближалась Олимпиада, и – о, чудо! – судьба преподнесла такой редкостный подарок, который мало кому выпадает: быть чуть ли не в ее эпицентре, ведь Лужники тоже совсем рядом, в нескольких троллейбусных остановках.

Год в канун Игр мчался с бешеной скоростью, как то самое неугомонное время. Столица преображалась. Спортивные сооружения, конечно, не росли столь быстро, как грибы после дождя, но все равно темпы радовали. Еще вчера, глядя на недостроенные объекты, казалось, вряд ли они будут сданы в срок. И тогда сжималось сердце: неужели не успеем, неужели провалим? Но Москва на то и Москва, всеобщая народная любимица и героиня, – никогда не сдавалась! Вспомните слова из ее гимна: «И врагу никогда не добиться, чтоб склонилась ее голова…»

Вся страна жила предстоящей Олимпиадой, помогала своей столице как могла. Такого единодушного подъема не было, пожалуй, со времен Великой Отечественной войны. Стройки, в окружении огромного числа подъемных кранов и в ярком свете прожекторов и огней сварки, ночами были похожи на феерические далекие галактики. Столица молодела, прихорашивалась, широко открывала свое красивое лицо всему миру. Понятие «старая Москва» к ней совсем не стало подходить, если только речь не шла об истории. Чистились дворы и украшались улицы. Заиграли витрины магазинов, наполненные невиданными дефицитами – салями в сказочной упаковке из Финляндии, конфитюрами, поступавшими из Болгарии и Венгрии. Вместо унылых плакатов повсюду появилась яркая реклама. Самым привлекательным для всех стало изображение милого жизнерадостного медвежонка. Символ Олимпиады-80, он стал любимой игрушкой не только детей, но и взрослых.

А уж гости из-за рубежа… Я их наблюдала на Старом Арбате. Они разношерстной толпой носились по нему, сметали с прилавков произведения народных промыслов и, конечно, сувениры с олимпийской символикой. Черт возьми, не напасешься на всех! В фаворитах были матрешки, гжель и только что приобретенные и сразу напяленные на голову, хотя и явно не по сезону, меховые шапки или военные ушанки и фуражки. Кое-кто щеголял и в гимнастерках, полагая – вот он писк моды, а не какой-то там Кристиан Диор или Версачи.

И это за год до Игр, а что же тогда будет на самих Играх? Будет большой праздник, и мне, молодой москвичке, посчастливится надышаться его атмосферой, стать его частицей, пережить многие радостные мгновения.

А пока радостные мгновения мне доставляет квартира, куда я переехала и где теперь автопортрет Зайцева украшает стену коридора. Квартира была небольшой, но мне тогда она казалась верхом блаженства и пределом мечтаний. Еще бы – такой район! На углу переулка – Дом ученых, вплотную примыкает к нему тогдашний Ленинский исполком. Владислав Дмитриевич Новожилов, его председатель, оказался человеком слова. Когда меня принимали на работу в районную плодо-овощную контору отвечать за экономику, он предупредил: участок сложный, народ надо кормить, и Олимпиада грядет, и больниц и клиник на одной Пироговке полно, и Кремль на нашей территории. В общем, золотых гор не обещали, но обнадежили улучшить жилищные условия, если поднимем контору из низов наверх, выведем в число лучших, сработаем без убытков. Представится возможность – даже квартиру со временем могут дать. Вспоминаю то время, работали как проклятые, сама я белого света не видела, никаких выходных, но контору постепенно перестали долбать на разных совещаниях в Моссовете, а потом и в пример начали ставить.

Дом в середине переулка Николая Островского (он тогда так назывался) был построен в начале прошлого столетия и, как и многие дома в округе, именовался доходным; домовладельцы прибыль с них неплохую имели. Незадолго до нашего переезда его реконструировали, перестроили, избавившись от коммуналок. Средств украсить, придать что-то свое, оригинальное хватило только для фасада, выходящего на улицу, а во двор смотрели голые кирпичные стены, даже не оштукатуренные. Архитектурными изысками дома эти не отличались, Москву не украшали – в отличие от более старинных особняков дворянских, княжеских и купеческих фамилий, которые в советскую эпоху смотрелись (да и сейчас смотрятся), как филигранно отшлифованные бриллианты среди не касавшихся еще руки искусного ювелира алмазов. Таких зданий-алмазов, по большей части четырех-и пятиэтажных, здесь тоже было достаточно, туристические экскурсии не обделяли их своим вниманием.

Так выглядит центр и моей родной Одессы, за что ее причисляют к мировым архитектурным красавицам. Я была вне себя от счастья. Как же мне повезло! Скажите на милость, какой подарок судьбы: иметь возможность плутать по лабиринтам этих уютных, насыщенных особым ароматом истории, узких улочек, где можно заблудиться, словно в густом лесу (ощущение, что сложный кроссворд разгадываешь), и видеть всю эту прелесть. Сколько ни смотри – все равно никогда не насмотришься. Вроде прежде и жила рядом, но редко сюда заглядывала, все больше в другую сторону, на Воздвиженку и Моховую. У меня еще долго болела шея, едва не свернула ее, ведь, когда гуляла или в троллейбусе ехала по Кропоткинской (сейчас – Пречистенка), только успевала крутить головой направо-налево, глазея на очередное зодческое сокровище, которыми изрядно одарили старую добрую и теплую Москву. Это не величественная, но вместе с тем холодная красота Петербурга; Петра творенье все-таки европейский град, а Москва со своей купеческой стариной Замоскворечья, церквами и монастырями (один Новодевичий или Елоховская церковь чего стоят, не говоря уже о кремлевском ансамбле) – нашенская, русская.

А вот и моя остановка – Дом ученых. Дверь троллейбуса распахнулась, а я, как поет Иосиф Кобзон, все стою, глаз не отвожу. Водитель, будто чувствуя мое настроение, не спешит трогаться. Только легонькое подталкивание сзади стоящей старушки выводит меня из полусна и заставляет вздрогнуть:

– Вы что, у Мертвого не выходите?

Как я не свалилась со ступенек троллейбуса от такого вопроса, сама не знаю. На привидение пожилая дама совсем не была похожа. Худенькая, с открытым русским лицом, аккуратно подобранными прядями волос под видавшей виды шляпкой. Ее темно-коричневое полупальто, судя по всему, тоже немало повидало на своем веку, из-под него выглядывала темно-синяя юбка. Тоненькие ноги в чуть-чуть приспущенных фильдеперсовых чулках заканчивались аккуратно зашнурованными полуботиночками незапамятных времен.

Старушка замахала руками:

– Ах, я совсем с ума сошла, наверное, напугала вас. Извините Бога ради, сама не знаю, что мне в голову взбрело. Я все по-старому называю, а по-новому не помню, в голове никак не держится.

Я помогла ей спуститься с подножки троллейбуса, она поблагодарила, обернулась и кивнула в сторону дома на другом углу переулка.

– Сейчас здесь дипломатов обслуживают, а когда-то Айседора Дункан жила. Бывало Есенин к этому дому на извозчике подкатит и, наверное, хмельной, как гаркнет на всю улицу своим раскатистым голосом: голубчик, у Мертвого останови!

Старушка еще раз извинилась и, поклонившись, растворилась в дверях небольшого магазинчика, в доме на углу Всеволожского переулка (там сейчас какое-то подразделение таможни).

Я тоже туда направлялась – как мне говорили мои сотрудники, в новую квартиру нельзя входить с пустыми руками, обязательно что-то нужно купить. И не только в первый раз, а пока не обвыкнешься. Этот магазинчик, по сравнению с другими в районе, неплохо снабжался. Здесь всегда было многолюдно, иначе и быть не могло: ведь такие «эти глаза напротив». Начальственные. Исполкомовские. Поискала взглядом старушку, но она как будто бы испарилась или затерялась среди других пожилых людей, толкавшихся в очереди.

Прикупив выпить и закусить, я пошла к теперь уже моему дому. Не знаю, как для других, а для меня, счастливого новосела, он сиял, как невеста в день свадьбы. Правда, на неопытную прыщавую девчонку-хрущевку, впервые вступающую в жизнь, он не был похож. Скорее на даму, вторично выходящую замуж, знающую и понимающую, что к чему и как повыгоднее себя преподнести. Для своих избранников-жильцов она припасла отдельные квартиры со всеми удобствами, с высоченными потолками, с встроенными балконами, паркетными полами.

У подъезда я полезла в сумку за ключами от входной двери, и вдруг меня пронзило: забудет или нет этот дом, через какие ему пришлось пройти испытания, прежде чем поселить у себя новых хозяев? Нет, не должен. Он же столько пережил, чуть не помер, совсем не исчез, когда попал под капитальный ремонт, целых семь лет «издевались» над ним, пока загаженные коммуналки, эти «клоповники», все не превратились в отдельные квартиры. Да, молодость не вернуть, и «прокурорским» его редко теперь величают, но ведь все равно никто сейчас не помнит, каким он был богатым красавцем в те далекие времена. Чего только стоил один парадный вход! Громадные, из мореного дуба двери, со стеклами венецианского хрусталя. Мраморная лестница вела на бельэтаж. Потолок подъезда украшали три гобелена и люстра. В стены были вмурованы гипсовые квадратные миниатюры на бирюзовом фоне.

Вся Москва знала этот дом в переулке, который и вправду некогда именовался Мертвым. Квартиру здесь действительно снимал сам прокурор, отсюда и почтение. Его выбор был не случаен, ведь, что очень удачно, дом имел два черных хода. Один служил для прислуги и хозяйственных нужд, а вторым пользовался лично прокурор. Там круглосуточно стоял жандармский пост, и осведомители, как муравьи, сновали по тайной лестнице, попадая прямо в его кабинет. Дом был окружен забором, с одной стороны он граничил с лицеем, а с другой соседствовал с дворянскими особняками. При советской власти этим особнякам повезло, их передали под посольства и всякие резиденции, а доходным домам, и «прокурорскому» тоже, досталась незавидная участь разграбления – морального и физического.

Но наш дом радовался, он все выдержал за семь лет жизни без крыши над головой. Граждане мародеры, строители коммунизма, каждую ночь тайно безжалостно вырывали из его тела мраморные подоконники, отвинчивали медные ручки, задвижки. С мясом выламывали дубовый паркет, уносили все, что только можно было унести: окна, ставни, двери. Счастье, что жадные до наживы ручонки грабителей не дотянулись до приклеенных к потолку гобеленов. Пробовали, и не раз, но не смогли, больно высоко, просто так не достать, или кто-то спугнул.

Дом все перетерпел, тосковал только по парадным дверям. Новая – дешевая, обитая какими-то дощечками – торчала, как бельмо на глазу, и напоминала скорее вход в коровник, чем в престижный особняк. Да черт с ней, с той дверью, слава Богу, дом выстоял, жизнь в нем закипела, заголосил он опять детскими криками – и то радость. Продержимся еще на белом свете, какие наши годы! Теперь все по-современному: электроплиты, лифт, мусоропровод. Все для вас, родные! Живите в моем теплом теле и берегите меня и себя. И название переулка вас сейчас не должно смущать: Николай Островский, герой, символ целой эпохи, жил вон в том доме по диагонали от нашего и рядом с посольством Заира. Прикованный тяжелой болезнью к постели писал «Как закалялась сталь». Это же подвиг, вот и переименовали переулок, не Мертвым же оставлять.

Той милой старушке, конечно, непросто перестроиться, но я возвращаюсь с работы домой именно в переулок Николая Островского. Сердце колотится сильно. Как мне все нравится! Какая я все-таки молодец, что не испугалась трудностей и опасностей и согласилась пойти в контору на эту «расстрельную» должность. Слежка за новенькой, да еще иногородней, из Одессы, с самого начала: не может быть, чтобы не соблазнилась на лакомый кусок и что-нибудь не умыкнула. Картошку, что ли, или свеклу с луком? Или покусилась на заморские бананы? Да я их в Одессе на десять лет вперед съела. А то, что Олимпиаду с Лужниками и Олимпийской деревней вдоволь накормили-напоили и всю Спартакиаду, что была годом раньше, и убыточной контора перестала быть, – это так, не в счет.

Народ в доме заселился разный: академик-психолог, пара профессоров, один – математик, другой – ветеринар, ректор химического института, декан строительного факультета. Ученую публику «разбавляли» рабочая семья со второго этажа, поэт-велосипедист с мамой, женой-архитектором и дочерью и два отставных полковника. Вроде бы предлагали поселиться в пятикомнатных апартаментах Анатолию Карпову и Тихону Хренникову, но они отказались – шумновато показалось, все окна на улицу.

А вот и мои соседи, пожилая супружеская пара. Вот уж впрямь нарочно не придумаешь: одесситами оказались, она – ровесница прошлого века, а он еще старше. Люди неординарные. Софья Захаровна служила в театральной библиотеке, что на Страстном бульваре, и весь театральный мир Москвы был в ее картотеке, а Мария Владимировна Миронова и Алла Ларионова и вовсе перекочевали из сухих учетных карточек в реальные подруги. Давид Осипович Млинарис, ее муж, в молодые годы слыл удачным антрепренером, в близких друзьях у него состояли Вера Холодная и Леонид Осипович Утесов. С Утесовым они вообще родились в одном дворе, в Трехугольном переулке, и с четырех лет, пока Бог кого-то из них первым не позвал на небеса, были не разлей вода. Это Давид Осипович придумал Леде – так на самом деле звали знаменитого нашего певца, музыканта, актера – псевдоним Утесов, упрятав за ним не модную у нас во все времена еврейскую фамилию. И случилось все на пляже в Аркадии, где высокие холмы-оползни утесом повисали над морем – там и стукнула Давиду Осиповичу в голову идея.

Воспоминания о том времени полились на меня, как из рога изобилия. Их нельзя было остановить; перебивая друг дружку, они пытались сразу, как говорят в Одессе, не отходя от кассы, все мне о себе рассказать, а заодно насытить сведениями из жизни театров и цирка, биографий популярных артистов.

– Знаете, Оля, какую телеграмму я получил от Менакера после его первого свидания с Мироновой? «Я на верху блаженства!» Я ему в ответ: «Гад, испортил такую красавицу девушку, давай женись», – улыбаясь, вспоминал Давид Осипович. – И что вы себе думаете? Таки он прислушался – и женился.

Позже я узнала, что Мироновы тоже обитают в наших арбатских краях, на улице Танеевых, и мне с Софьей Захаровной посчастливилось бывать у них, познакомиться с Марией Владимировной. Александра Семеновича уже не было в живых, а Андрей где-то гастролировал со своим Театром сатиры. Моя свекровь помнила его еще мальчишкой, с нашивками председателя школьной пионерской дружины на рукаве белой рубашки, он часто приходил на концерт родителей в Политехнический, где свекровь работала.

Одессой и Москвой воспоминания не ограничивались. Я постепенно узнавала много интересного и про Ленинград, и про Свердловск, куда Млинариса, удачливого столичного театрального администратора, перед самой войной отправили поднимать цирк, а потом и театр музыкальной комедии организовывать. Он поехал на Урал один, без жены. Она много позже еле вырвалась к нему, ни за что не хотели отпускать из ведомства Вышинского, где Софья Захаровна слыла едва ли не самой грамотной машинисткой. Мало того, что печатала без ошибок, так еще и строчила, как пулемет.

– Рассказать, какая там с моей Софочкой история приключилась? – интриговал меня своим вопросом Давид Осипович, дыша воздухом на нашем балконе. – Вызывает Софочку кадровик, перед ним ее личное дело, он еще не успел ознакомиться с ним, как вдруг звонок. «Да, да, понял, сейчас проясним». Положил трубку и спрашивает: «Млинарис, ваш муж, он кто по национальности? Еврей! Слава Богу, а тут думали, что иностранец, грек. Идите работать».

Своих детей у Млинарисов не было, Бог не дал, и по тому, как они быстро воспылали к нам с мужем особой любовью и нежностью, мы поняли: мы для них дети, а когда появилась Настенька, Софья Захаровна и Давид Осипович почувствовали себя бабушкой и дедушкой. Софья Захаровна перехватывала меня, когда я возвращалась с работы: «Олечка, вы к нам сегодня зайдете? Обязательно заходите, ждем. Утесов обещал заглянуть». Утесов приходил с гитарой, сначала они с другом Додиком травили всякие байки и анекдоты (эх, почему я не записывала их), потом Леонид Осипович пел. Одесские мотивы, подчас блатные, доминировали. Я специально готовила к его приходу фаршированную рыбу. Леонид Осипович ел ее с удовольствием, приправляя красным хреном.

– Оленька, кто вас научил? Можно я поцелую вашу ручку, мама моя так готовила, – приговаривал он, вводя меня в краску. Потом, насладившись, тут же на кухне, откинувшись к стене, снова продолжал петь об Одессе, как мне казалось, лично для меня, и игриво при этом поглядывал.

– Хватит, Ледя, езжай домой, уже поздно, – прерывал импровизированный концерт Давид Осипович. Кто-то из племянников за Утесовым заезжал и увозил домой в Каретный ряд.

У меня не очень память на анекдоты, но несколько запомнила.

– Две женщины за угловым столиком в ресторане потягивают коньячок и о чем-то беседуют, – голос Давида Осиповича дребезжит, как гитарная струна. – Вдруг одна другой говорит, Софочка, заткни уши: «Погляди налево на тех старых бл…ей. Неужели и мы такими будем?» – «Ты что, дура? Это же зеркало!..»

Все заразительно смеются. Лицо Софьи Захаровны заливается возмущением, она недовольно покачивает головой и шлепает по мягкому месту своего Млинариса:

– Ольгу бы постеснялись, старые пошляки. Что она о вас подумает? – А затем неожиданно сама включается в эту «травлю»: – Зять возвращается с работы и, не раздеваясь, от двери кричит: «Дорогая теща, вы дома? Радуйтесь, я достал вам плиту». – «Электрическую или газовую?» – «Мраморную!»

Еще один, тоже, наверное, с «бородой». «Рабинович, вам что, нравятся женщины, которые даже яичницу не могут пожарить?» – «Вы с ума сошли, конечно, нет, у меня у самого дома такая». – «Тогда какого черта вы пристаете к моей жене?» В другом тот же Рабинович на вопрос, кем заселена Одесса, отвечает: «По десять процентов русских и украинцев, остальные восемьдесят – местное население».

И вот этот тоже отчего-то засел в голове: «Слышу, кто-то ходит в шкафу». – «И что?» – «Открываю – а там вещи из моды выходят…»

Часто навещал соседей и Эдуард Кандель, нейрохирург с мировым именем. Когда-то он жил рядом, в Большом Левшинском, за посольством Мексики. Софья Захаровна и его мама были близкими подругами. Бывало, только переступит порог, расцеловаться с хозяевами не успеет, как трезвонит телефон: машина у подъезда, быстро в аэропорт, летите в Нью-Йорк или Лондон, человек между жизнью и смертью, срочно требуется операция. Иногда человек этот оказывался среди первых лиц страны. Сколько людей Кандель спас, удаляя опухоли из мозга своими золотыми руками, а сам не спасся от рака.

Он был действительным членом многих зарубежных академий, но только не нашей, каждый раз перебор черных шаров – злополучный и проклятый пятый пункт и зависть…

Друзья Млинарисов, в основном пожилые люди, стали и нашими близкими. Каждый год компания, к сожалению, ужималась, но оставшиеся, порой из последних сил, приходили на еженедельные посиделки, обычно по субботам – посудачить, обменяться новостями, но без перемывания косточек и всяких сплетен. Стук в стенку означал, что все на месте, можем заходить. Собирались обычно, как англичане на свое традиционное чаепитие «five o’clock», к пяти часам вечера. Первым делом усаживались на кухне вокруг стола. Сервировали его тем, что каждый приносил. Долго с чаепитием не затягивали, всем хотелось поскорее поиграть в реми, обязательно со ставкой на кону, пусть и копеечной. Французская игра эта весьма завлекательна, и она настолько затягивала, что порой милые ласковые старушенции затевали такой спор, страсти так накалялись, что только вмешательство Давида Осиповича (сам он в игре не участвовал, наблюдал со стороны) разнимало их.

Заводилой чаще всего была Тамара Григорьевна Лобова – известный кинооператор («Свинарку и пастуха» или «Стрекозу» помните?), профессор ВГИКа, дважды лауреат Сталинской премии, супруга Анатолия Дмитриевича Головни, классика нашего кино. Легкая, стройная, быстрая на подъем, она в любую погоду, в сильный ли мороз, снегопад или ливень, прилетала, будто на крыльях, на своих высоченных каблуках-шпильках из «высотки», что у Красных ворот, где жила. Как можно было поверить, что ей давно перевалило за восемьдесят и уже недалек другой рубеж – девяносто. Ни одна дальняя турпоездка по линии Союза кинематографистов не обходилась без участия Лобовой. Всюду побывала, разве что на Эверест не взбиралась на своих шпильках… Одних индийских ее впечатлений хватило на несколько лет воспоминаний.

Куда ближе было идти другой давней подружке моих соседей, Татьяне Бобровой. Она тоже жила рядышком, в пяти минутах, в Гагаринском переулке, тогда – улица Рылеева. Татьяна Петровна с ее красивым бархатистым тембром голоса совмещала в себе талант диктора и прекрасной ведущей. Залы Чайковского и консерватории были ее концертной площадкой. Дополняла компанию чуть сгорбленная пожилая женщина. Все звали ее без отчества, только по имени – Зоя. Татьяна Петровна, завидев ее, всегда по-босяцки восклицала: «О, пришла Зоя. А ну колись, кому давала стоя?» Особых талантов и заслуг за ней не значились, Зоя просто была женой некогда хозяина крупного банка на Арбате, перешедшего при красных на сторону большевиков, и посему семья их уцелела, смилостивилась власть, специальный указ Ленина на сей счет был. У нее с тех времен сохранилась квартира в Калошином переулке, что тянется от Сивцева Вражка и выходит прямо на театр Вахтангова. На этом месте почему-то всегда была непролазная грязь, без галош не обойтись, вот и назвали так. Квартира была обставлена дорогой мебелью времен Александра Третьего, и еще много чего в ней было.

Собравшаяся компания за игрой в реми освещалась блестками от каменьев на кольцах Зои. Софья Захаровна после окончания вечера просила меня проводить женщину домой. Все свои украшения она снимала и складывала в мешочек, который вместе с ключом от дома прятала в растоптанные допотопные ботинки. Ее старомодная каракулевая шубка и потертый берет из соболя скорее делали ее похожей на полунищенку и вряд ли могли вызвать у какого-нибудь воришки или разбойника интерес. И в ридикюле ничего кроме остатков еды для кошки не было. Разговоры подружек о том, что Зоя была хороша собой в молодости и наводила еще тот шорох на мужчин, вызывали у меня только улыбку. И одновременно жалость. От безысходной тоски и одиночества она могла раз десять на день позвонить Софье Захаровне. Та терпеливо выслушивала все, что говорила Зоя, почти всегда одно и то же, что сильно раздражало Давида Осиповича. К ним никто не мог дозвониться, и он сам вынужден был ждать, даже если надо было с кем-то срочно связаться.

Но зато Зоя очень много знала о местных достопримечательностях, целый кладезь знаний. Мы гуляли по опустевшим к позднему вечеру переулочкам Арбата, и я слушала ее увлекательные рассказы, где кто родился, жил, чем известен. На выходе из подъезда нашего дома она первым делом цеплялась мертвой хваткой за мою руку, и с этой минуты ее рот не закрывался ни на мгновенье. Прежде всего она тактично советовала мне поработать над моей речью. Не брать дурной пример с моих соседей одесситов.

– Олечка, вы бы смеялись, если бы услышали, как в молодости картавила Софья Захаровна. Ужас! Над ней потешался весь московский бомонд. Я не выдержала, сама предложила ей врача-логопеда – и результат налицо. Культурная грамотная речь. Как она поначалу упиралась, ну как баран. Я сообразила, как ее переубедить. Ей в то время нравился сам… Ну, ладно, история умалчивает, я вам самую суть расскажу.

Мимо нас пролетела редкостная машина. Наверное, от испуга Зоя еще сильнее обхватила мою руку. Какое-то время мы шли молча; Зоя, очевидно, собиралась с мыслями или просеивала, что можно говорить, а что утаить.

– Софочка в молодости была очень хорошенькая, аппетитная одесситка, как вы. У вас там вообще на юге цветущие дамы, не то что мы здесь, из-за климата все как бледные поганки. Так вот, я того человека уговорила, чтобы он высказал свое «фэ» по поводу ее речи. Он согласился и предложил ей своеобразную игру: встречаемся, но ведем себя как глухонемые. Безмолвие длилось полгода, и все это время Софочка бегала к логопеду. Что потом? Не знаю причину, вроде чересчур педант, он ей надоел, и она этого жениха послала куда подальше таким правильным выговором, что у того челюсть отвисла. Да что там – чуть не выпала…

Мы дружно расхохотались. Знала бы Зоя, каково мне с моим одесским прононсом, муж каждое утро смеялся: «О, говорыт Кыив проснулся».

– Давайте, Олечка, свернем в проходной двор, так быстрее ко мне, да и с детства не люблю ваш переулок, – предложила Зоя. – Почему не люблю? Мертвый он и есть мертвый, как его ни переименовывай. Молва связывает название с фамилией одной домовладелицы – Мертваго. Представляете, совпадение? На самом деле – так это или не так, сейчас сказать трудно, давно было, столько воды утекло. Да и спросить особо некого. Те, кто постарше меня и могли знать, коренные москвичи, уже покинули нас, на тот свет переместились, царствие им небесное, другие, как я, доживают свой век. Молодежь особо не интересует, ей какая разница – Мертвый, Островского, а еще и Пречистенским его называли. Я еще могу понять лимиту, ей вокруг все чужое, но детям нашим, которые родились и растут здесь, почему им это безразлично? Ужасно! Когда у вас появятся свои ребятишки, вы хоть им расскажите.

– Обязательно, Зоя, я стараюсь все запомнить.

– Мой муж, когда мы с ним прогуливались к Собачьей площадке, теперь ее нет, снесли, на ее месте Калининский проспект с этими высотками, повторял: нужно любить родные могилы. Я тогда не очень понимала, что он имеет в виду, потом поняла: нужно чувствовать свой город, пропускать, словно ток, его историю через себя, а не бесконечно переименовывать и переименовывать, теряя связь со стариной. Так вот, о вашем переулке. Муж рассказывал мне, что давно это было; косили Москву, как и другие города, и оспа, и холера, и самая страшная беспощадная болезнь – чума. Умерших со всей Москвы свозили на подводах сюда, вот и назвали это место Мертвым проездом. А могилы, куда захоранивали, рыли сначала малые, а потом побольше, вон там, где сейчас Малый и Большой Могильцевские переулки. Неспроста же их так назвали. Чтобы помнить. Понятно?

– Теперь – да! А Чистый тогда почему, если все вокруг было в могилах?

– В конце вашего переулка, где полуразрушенный храм, бил из земли ключ и протекала небольшая речушка, которую давно засыпали. В них после захоронения трупов мыли лошадей, подводы, да и сами раздевались догола – сжигали одежду, так сказать, проходили санобработку и возвращались уже через Чистый проезд, отсюда и переулок – Чистый. Жертв от чумы было, может, побольше, чем от войны с Наполеоном. Колонной обозы тянулись, и с бедными, и с богатыми, всех без разбору везли. Кропоткинская не просто так раньше была Пречистенкой. Все старые названия от этих бед. В Чистом сейчас резиденция нашего Патриарха всея Руси.

– Знаю, а рядом дом Мусоргского, где гужевалась «Могучая кучка».

– Это хорошо, что знаете, но было бы совсем хорошо убрать из лексикона такие пошлые словечки. Гужевались… Они были великими музыкантами, а вы их сравниваете с конюхами, гужевым транспортом. Те, между прочим, жили и держали свои конюшни в Староконюшенном переулке. Отсюда Москва транспортом гужевым обеспечивалась. Уже потом, много лет спустя, вонь эту перебросили через Садовое кольцо, там построили новые конюшни и переулок назвали Новоконюшенным.

… Ни моих добрых соседей, ни Зои, от которых я услышала столько историй и легенд и старалась передать по наследству дочери, давно нет в живых, но память о них осталась. Эти люди открыли мне глаза на старинную и прекрасную Москву. И пусть переулок теперь Пречистенский, иногда, когда подъезжаю на троллейбусе или автобусе к своей остановке, так и тянет спросить стоящих впереди:

– У Мертвого выходите?

Взятие перевала Камчик

О среднеазиатских республиках, признаюсь, я мало что знала. Только то, что оттуда мы получали ранние овощи и фрукты, а на закладку лук репчатый, очень красивый, но с ограниченным сроком хранения. Еще очень они радовали нас своим виноградом и бахчевыми культурами. Все гнали вагонами, и однажды с одним из них случилось ЧП. Вагон вроде был, как положено, опломбирован, может, невнимательно осмотрели при вскрытии, кто его знает, только, когда раздвинули двери, грузчики от едкого запаха отшатнулись. В вагоне лежал гниющий труп старика узбека, а рядом с ним небольшой живой ослик обгладывал остатки арбузов.

Как этот пустой вагон прошел взвешивание на железной дороге и кто его обобрал подчистую – большой вопрос. Нельзя же списать на бедного голодающего ослика почти полсотни тонн арбузов! Никогда еще Ленинская плодоовощная контора не видела такого количества милиции и товарищей в штатском. Опять не с лучшей стороны мы прославились. Москва ведь как большая деревня, слухами полнится. Вины нашей конторы ни с какого боку и в помине не было, но все равно, комиссий нагнали со всех министерств и ведомств. Шмон устроили еще тот, не позавидуешь директору. Он как ошпаренный бегал с ними по складам и базам, а потом еще ублажал в столовой всю эту партийную и начальственную рать.

На мою долю, как ответственной за экономику, легла, как всегда, задача отписываться, если точнее – отбрехиваться, по всем инстанциям, начиная с «Главплодоовощпрома». Все обосновывать, подкрепляя слова расчетами и предложениями по улучшению снабжения населения картофелем и овощами. Старалась не повторяться, составить каждый документ под конкретного проверяющего. Машинистка, молоденькая девочка, взмолилась:

– Ольга Иосифовна, давайте только «шапки» поменяем, а остальное все под копирку одинаково. Так всегда до вас делали.

– Ты на каком курсе учишься?

– На четвертом.

– Представь, если все вы сдадите курсовые или дипломы, написанные под копирку, что будет? А потом и все кандидатские с докторскими тоже одинаковые, ну, и куда мы прикатимся?

– Так пусть эти проверяющие сами пишут, их же работа. Я уже пальцев не чувствую, и вы красная, как рак.

– Обо мне не беспокойся, я по рождению – рак. А эти бумажки, поверь мне, со временем сгодятся, они же не просто так, а по делу, там, наверху, вынуждены будут обратить на них внимание, и для конторы новую современную базу построят. Заживет тогда наш район с качественной продукцией. Так что продолжаем.

Машинистка потрясла руками, улыбнулась, подмигнула мне и застучала по клавишам с новой силой.

Где-то за полночь неожиданно объявился мой благоверный.

– Детка! Ты на часы посмотри! Как это называется? Почему не отвечаешь на звонки?

– Миша, некогда, запарка. Ой, как хорошо, что ты заехал за мной, я страшно устала. Влипли мы в одну историю, по дороге расскажу.

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался директор.

– Ну что, готово? Они подпишут?

– А куда они денутся, Владимир Николаевич, вы их так обхаживаете. Познакомьтесь, это мой муж.

В машине ехали молча, я посматривала на Мишу, у него щека ходила ходуном.

– Ну и во что вы вляпались с этим твоим Владимиром Николаевичем? – не выдержал он.

Я стала рассказывать. Ничего смешного, конечно, в том, что бедного дедушку-узбека укокошили – скорее всего, еще у него на родине, где он сторожил этот вагон, и пустой вместе с ним прогнали через всю страну. Но мы не могли себя сдержать, ржали весь остаток дороги до дома.

Этот случай как-то сдружил меня с директором, а потом приятельские отношения перешли и на наши семьи. Насти у нас еще не было, а Киселевы воспитывали маленького Денисика. Владимир Николаевич все расхваливал меня перед мужем:

– Ну и баба у тебя, Михаил! Как что-нибудь засандалит. А этот взгляд исподлобья! У меня аж яйца холодеют. Не представляю, как ты с ней!

Тут я на время прервусь и перескочу на историю с другим узбекским старичком. А история эта о том, как в конце семидесятых годов прошлого века меня едва не продали в рабство. И кто? Собственный муж. Еле ноги унесли.

Дело было в Намангане, поздней осенью. До чего же она здесь красива! Город утопал в зелени садов, вековых карагачей и чинар, более близких нам елей и пихт. Над ним, словно в сказке, повисли снежные вершины – такое гигантское мороженое, освещенное солнцем, – и слышно было шумное журчание извивающейся меж скал реки. От чистого горного воздуха кружилась голова. Время не поджимало, и мы неторопливо и с удовольствием гуляли по лабиринтам маленьких улочек, рассматривали древние раскопки, заглядывали в мелкие лавки с изобилием отливавших золотом и серебром тюбетеек и вышитых сюзане. На любой вкус кувшины, вазы, блюда под плов. А какая прелесть – шелковые ткани на халат и пижаму! До сих пор жалею, что не купила, денег пожалела. На улицах нам попадались в основном мужчины, а если изредка женщины – то во всем черном, с сеткой на лице. Оттого складывалось впечатление, что время перенесло нас на века назад.

Каждый город в Узбекистане, вообще на Востоке, неповторим, но Наманган, как нам сказали, считается самым величественным во всей Ферганской долине. Его достопримечательности действительно сказочны: Мавзолей Ходжамины-Кабры, медресе Муллы-Киргиза, дом султана Ахмедова, мечети. Возле одной из них мы наткнулись на узбекского дедулю, который внешне очень напоминал Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба (он же – старик Хоттабыч) из сказки-повести Лагина. Мой муженек без приколов не может, спрятался за какой-то выступ, я в поисках его рванула сначала в одну сторону, потом в другую. Черт его знает, куда он делся, от страха я заорала, и тут, как из-под земли, вырос тот самый старик. Он увязался за мной, шел по пятам и что-то приговаривал, толкая меня в плечо. Тут мой дурачок выскакивает из-за угла и кричит:

– Абдулла! – почему-то он назвал деда этим именем. – Как она тебе? Нравится? Продаю! Сколько дашь?

Старик впился в меня своим колючим взглядом и лыбится:

– Сколько скажешь – столько заплачу.

– Да у вас денег не хватит на такую красотку, – Миша продолжает прикалываться, толкает меня под задницу и традиционным жестом показывает – мани-мани.

– Не твоя забота, найду.

Миша, конечно, пошутил, но узбекский дедуля – черт его знает, может, он скрытый многоженец – воспринял предложение на полном серьезе. Видимо, в его гареме еще только русской бабы не хватало.

Он строгим голосом велел нам ждать, а сам нырнул, сгорбившись в три погибели, в какую-то келью, а когда, будто привидение, вернулся, из глубокого кармана своего замызганного халата одной рукой стал вытаскивать купюры хорошего наполнения советского образца, а другой крепко, до боли, ухватил меня за локоть и не отпускал. Высох весь на южном пекле, а какой жилистый! Еле отвязались от него, даже бегом припустились прочь от этого полуразвалившегося строения, не то недостроенной мечети, не то местного краеведческого музея. Если честно, Миша сам уже был не рад этой затее. Мы чуть не разругались с мужем, я, каюсь, назвала его придурком.

Но как я там оказалась, в треугольнике между Ташкентом, Андижаном и Ферганой, – это отдельный рассказ. Я понимаю, когда мою приятельницу Людмилу Жуковскую, доктора-гинеколога, направляют в составе делегации московских врачей помогать местным женщинам. А я-то что там делала? Наберитесь немного терпения, скоро узнаете. Я возвращаюсь к прерванному месту в моем повествовании.

У нас с мужем не было, как у других, никакого свадебного путешествия. Первый месяц после загса назвать «медовым» язык не поворачивался. Жить в одной комнате с его, пусть даже все понимающей и очень деликатной во всех отношениях, мамой – та еще радость бытия, особенно если ты уже сам не первой свежести. И работку я себе отыскала в Москве ту еще – сначала одну, потом вторую, похлеще первой, – с утра до ночи. Муж постоянно в командировках, как Фигаро: то тут, то там. Возвращается он как-то из своей редакции возбужденный, может, опять в творческих взглядах со своим шефом разошелся, вечные у них споры. Когда сели ужинать, я спросила:

– Что-то случилось, опять с начальством поругался?

– Нет, все нормально. Ольга, ты ведь в Средней Азии не была? Срочно бери отпуск – и полетели. Сразу по трем республикам прокатишься.

– Каким образом?

– Многодневная велогонка через две недели начинается. Соревнования важные, отбор в олимпийскую команду. Меня от Спорткомитета комиссаром назначили. Но об этом никто не знает, даже Боечин из отдела велоспорта, он тоже летит комиссаром. Я просто журналист «Красной звезды», фанат велоспорта – и все.

– А там что, гражданская война началась, что опять потребовались комиссары? – неудачно пошутила я. – И вообще, я-то с какого боку-припеку?

– С моего. Насчет тебя я с Альбертом Львовичем Лейкиным, генсеком нашей федерации, договорился, помогать мне будешь, посылать ему отчеты, а захочешь – сочиняй разные байки, вроде как женский взгляд на все это безобразие со стороны, или пиши путевые заметки. Львович обещал опубликовать.

Плотно поужинав, уже за чаем с моими любимыми эклерами из кафе «Прага», Миша рассказал, что гонку не случайно из заезженного за многие годы Крыма перебросили в Среднюю Азию, там покруче, условия пожестче, в таких и надо готовить ребят к Олимпиаде в Москве.

– Еще один человек посвящен в истинную цель моей командировки, – неожиданно раскрыл секрет Миша. – Сережа Дворецкий из газеты «Социалистическая индустрия», соревнования на ее же приз проводятся, они – главные организаторы. Ты должна его помнить, худющий такой, высокий, на майские я тебя с ним в Домжуре знакомил. Нормальный малый.

– Конспираторы хреновы, в сыщиков решили поиграть, – съехидничала я.

– Что ты несешь! – огрызнулся Миша. – Сыщик – это твой дядя Леня, пусть ловит бандитов в Одессе, а у нас задача – наладить работу всех служб, чтобы все синхронно, как часы.

Миша вдруг нежно прижался ко мне, взял мою руку и положил на свою ногу выше колена. Под моей ладонью заиграли его упругие мышцы. Понятно, почему так ладненько сидят на нем джинсы. Он поцеловал меня в ухо, приподнял за талию и утащил с кухни в комнату.

– Мама сегодня поздно приземлится. Быстренько закрой дверь на ключ…

– О, у тебя сегодня лирическое настроение…

Какое счастье! Летим вдвоем, почти целый месяц вместе, живем в гостиницах. Уж как я блаженствовала, собирая вещи в дорогу. Все самое-самое модное и крутое. Чего стоили только джинсы фирмы «Врангель», которые я натягивала с трудом и застегивала молнию только лежа, втянув в себя живот, и без того прилипший от худобы к спине. Это не мои слова, это – приятный комплимент свекрови. В Одессе знакомый моей подруги уверял: женщина без живота – все равно что квартира без мебели, у него самого она была хорошо обставлена…

Я всегда хохотала, завидев на улице пару – дородная тетка с пузырем, впереди плетется ее муженек, удивлялась, как он на этом батуте прыгает. А если семейка из двух таких пузырей, вот хохма, как же надо изловчиться в любовных утехах.

Все хорошо, радостное предвкушение месячного праздника, сбор чемодана. Одно лишь смущало или, по-другому: дело было за малым – отпустят меня в отпуск или нет. Самый же пик заготовительного сезона. Неделю я ходила по пятам за директором, выбивая из него резолюцию на моем заявлении.

– Ладно, езжайте, – согласился он после долгих уговоров. – За меня дынь накушаетесь. Я их обожаю. «Колхозницу», а еще больше эту длинную, похожую на торпеду, у нее вкус меда, во рту тает.

Скажу заранее: я с лихвой исполнила просьбу своего начальника. Не только дынями объелась. Столько, сколько я слопала тогда винограда, хурмы, абрикосов и прочей фруктовой прелести, я в жизни никогда не ела, хотя выросла тоже под лучами благодатного южного солнца.

И вот ведь какой фокус, а то и стыд и срам. Все это большей частью предназначалось не мне. С базара за собственные деньги была лишь капля, а все остальное выносилось на дорогу, в селениях или где-то на самой большой площади колхоза и аккуратно было разложено на столах, дожидалось велосипедистов. И плодовитая же здесь земля, позавидуешь! Яблоки, груши, сливы, персики, гранаты… Море всего. Наивные и одновременно добрые замечательные гостеприимные люди, они думали, спортсмены остановятся, передохнут, устали, наверное, бедняжки крутить свои педали, всех их усадят за праздничный стол, пусть попробуют гости дорогие любовно приготовленные для них дары природы.

Но кавалькада, облизываясь, проносилась мимо, не снижая скорости, ей было не до того, а все это радующее глаз своей спелостью и разнообразием фруктово-овощное изобилие перекочевывало в автобус, тихо катившийся позади каравана. И я, признаюсь, участвовала во всем этом безобразии-переносе. Конечно, не одна, а все, кто вместе со мной именовался «сопровождением велогонки». Можете себе представить, какое изумление появлялось на лицах ничего не понимающих тех самых наивных и одновременно замечательных гостеприимных людей.

– Рахмат. Спасибо. Не волнуйтесь, дорогие, все передадим. Ассалом Алейкум, мир вашему дому! – мы старались их успокоить и по прибытии на место честно сдавали собранный по дороге урожай в пункт питания спортсменов.

Сейчас я хорошо понимаю людей, которые неделями не могут оторваться от телевизора, наблюдая за причудливой круговертью веломногодневок. Их трассы рассекают страны вдоль и поперек, с севера на юг и с запада на восток, или, наоборот, заглядывая в самые красивые уголки, взбираясь на самые высокие вершины и пикируя с них в самые глубокие ущелья. Не все эти люди фанаты спорта. Тогда что же их притягивает к голубым экранам, когда идут трансляции из Испании, Италии, Франции или, скажем, из Бенилюкса, Германии и Польши? Прекрасная возможность на фоне борьбы на каждом этапе познать эти страны, их историю с географией, культуру, обычаи и традиции, насладиться архитектурой, памятниками прошлого и сегодняшней жизнью. Эмоциональный заряд, и не только спортивный (спортивный – особая песня), каждый велотур несет огромный. Прильнешь к «ящику» – и не в силах оторваться, на минуту отвлечешься – что-то да упустишь. Наша дочь Настя такая, пристрастилась девушка, теперь каждый год с нетерпением ждет «Тур де Франс», «Джиро д’Италия» и «Вуэльту», хотя и воочию много уже повидала.

И сама несущаяся по бескрайним барханам велогонка, внутри себя, тоже живет на протяжении этих недель своей жизнью. Она – как шумный и веселый, со всеми переживаниями и страстями цыганский табор, который кочует, то здесь, то там ночует, как поется в песне. И ведь так оно и есть. Два-три десятка команд – как два-три десятка семей, объединенных в общину. Каждый день и те и другие разбивают лагерь на новом месте. Вот только с вожаками у них по-разному: у одних он единственный – цыганский барон, такой мачо баро, что означает – большой, главный, у других – сход таких мачо в судейских мантиях.

Я старалась вникнуть в эту жизнь, почерпнуть из нее для себя что-то незнакомое и интересное. Жара, на небе ни облачка, только противный ветер несет навстречу пыль, которая, кружась, превращается в небольшие смерчи. Как только завершался этап, журналисты бросались за протоколами, раскрывали свои допотопные машинки, лишь у нескольких человек я видела современную «Эрику», и принимались строчить заметки, которые потом диктовали по телефону в свои редакции. Миша делал то же самое, не вызывая никаких подозрений. А я наблюдала за командным табором. Пока гонщики отдыхали, тренеры самолично, не доверяя никому, готовили им питание на завтра, отваривали несколько кур в одном бульоне, какую-то еще калорийную пищу, заваривали крепкий чай, все это разливали по термосам. Хватало хлопот с велосипедами механикам. Но больше всего работы у врачей и особенно у массажистов. Как у них руки не болят! А у самих ребят вены на ногах вспухшие, как у лошадей, а они – молодцы, улыбаются, обмениваются впечатлениями про отрывы, проколы, спурты, падения. Я после каждого завала долго не могла прийти в себя. Скрежет велосипедов, смятые рамы и рули, колеса восьмеркой, содранная кожа на бедрах и локтях, кровь, а им все нипочем. Это же какое надо иметь здоровье, чтобы справиться с этапом! Не прогулка на свежем воздухе, нервы все время как натянутая струна.

Для мачо в судейских мантиях и другой обслуги специально выделяют несколько легковушек, помимо техничек, непосредственно следующих за гонщиками (вдруг срочно понадобится помощь). За одной такой машиной я уже наблюдаю не первый день. Едва, после завершения этапа, она притормаживает, выбрав укромный уголок, подальше от постороннего взора, как тут же к ней подкатывает грузовичок, откидывается борт, в кузов взбирается дородная русоволосая мадам в белом халате и начинается бойкая торговля. Подходят какие-то люди, судя по милой, со смехом, перебранке, ее знакомые. Она быстро что-то им отбирает и бросает в бумажный пакет, и они столь же быстро удаляются.

Меня раздирает любопытство.

– Миша, может, и нам подойти?

– Зачем? Ты что, проголодалась? Пошли проверим, что там у ребят, вчера в Коканде на связь жаловались, не могли с редакциями соединиться, а потом перекусим.

Дворецкий хотел Мише, как комиссару гонки, тоже выделить легковушку, однако муж категорически отказался, обойдемся без нее.

– Как хотите, в любой момент она в вашем распоряжении, только заранее скажите, – предупредил Сергей. – Боечин вот пользуется.

– И пусть пользуется, его дело.

Мы видели, как все местные начальники от спорта вертятся вокруг Евгения, всем хочется попасть на московскую Олимпиаду, ублажают мужика. В «Волге», как у него, конечно, престижно, однако в автобусе для прессы, куда мы перенесли свои дорожные пожитки, легче высидеть этап, все-таки под двести километров каждый. Всем хорошо, кроме меня. Нет, мне тоже удобно, можно ноги вытянуть и походить, если надоело сидеть, а то и прилечь на заднем сиденье. И вообще, как дом родной, приятно. Народ свой, атмосфера добрая, с подначками, шутками-прибаутками, анекдотами. Одно плохо – когда приспичит.

В первый же день я поняла, какую глупость совершила, нацепив на себя эти моднючие джинсы. Для Калининского проспекта они в самый раз, а здесь, когда ни одного деревца до самого горизонта и только ветер перекатывает по барханам колючки, явно не та одежда. Проклятый бабский выпендреж, и кого хотела удивить. Правило: одни налево, другие направо тут не действует. Нет, оно есть, только вот с кустиками, что налево, что направо, беда, редко-редко попадаются. Мужчины заходят за них и спокойно освобождаются от скопившейся жидкости. А мне как быть? Уже глаза лезут на лоб, а я все терплю. Как спустить джинсы, когда некуда скрыться? Теперь только я поняла, почему женщины Востока испокон веков носят свободные длинные юбки. Была бы у меня такая, присела бы, как будто цветочки с колючками собираю, – и порядок. Какого черта обрекла себя на эти муки!

Миша командует: все дружно отвернулись, я захожу за автобус и, страшно стесняясь, выписываю жидкие плоды жизнедеятельности организма после употребления им даже малого количества той самой фруктовой массы. В салоне пир на весь мир, а я боюсь съесть лишнюю скибочку арбуза или дыни, ограничиваю себя, как могу, а слюнки текут, хочется все попробовать. На что-то более серьезное могу рассчитывать лишь к вечеру, когда остановимся в очередном городе, после финиша этапа.

Впрочем, и тогда с этим случались проблемы – и по-большому, и по малой нужде. Мало того, что удобства часто были на улице, так пользоваться ими, вдыхая их аромат, приходилось под Мишиным конвоем, да еще на помощь спешила наша сдружившаяся автобусная компания. Ребята талдычили мужу: и зачем ты взял Ольгу с собой, даже, вроде бы шутя, напугали его, что он и глазом не моргнет, как меня выкрадут и никто никогда не найдет. Черт его знает, в каждой шутке есть доля правды. Я и сама трусила, старалась не отходить ни от Миши, ни от коллектива ни на шаг.

В Андижане нас поселили в гостинице с глиняными полами и единственным туалетом на улице. Мы плотно пообедали, Михаил оставил меня в номере отдыхать, а сам отправился прояснять какую-то спорную ситуацию с судьями, комнату он на всякий случай запер на ключ. И тут мне захотелось, еще немного, и у меня лопнет мочевой пузырь. Что делать? Не на пол же, хотя куда деваться, ничего, до утра просохнет. Елки-палки, у меня же есть целый сервиз с набором пиал, расписанных под узбекские мотивы. Откуда? Сейчас узнаете.

В выходной на гонке нам устроили субботник в каком-то колхозе-миллионере, победителе республиканского соцсоревнования.

Всем повязали через плечо тряпки в виде торбы и запустили на хлопковое поле. С педалями вы, ребята, справляетесь, а вот как справитесь с хлопковыми коробочками, кто из вас самый рукастый и ловкий? Из этих коконов нужно было вытаскивать нежную, как пух, сердцевинку и складывать в полотняную сумку. Согнувшись, как сгибается прыгун в воду, отталкиваясь от трамплина, под нещадно палящими лучами, без единого дуновения ветерка, все сначала еще хорохорились и рванули с песнями типа: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка…»

Однако энтузиазм и трудовой запал стал быстро иссякать. Как говорят на моей малой родине, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Хоть бы глоточек воды! Но колхозные сказали, что воду в поле пить нельзя, совсем развезет и обратно не дойдем. На небе, на наше счастье, вдруг откуда-то выпорхнуло облачко, прикрыло полуденное солнце. Ребята сразу устроили себе перекур. Правда, нашелся один патриот, кажется, из механиков, он принялся всех стыдить. Его, конечно, очень устыдились и послали далеко-далеко вперед, пусть это сейчас звучит, как путь к победе в соцсоревновании.

– Ольга, что-то вы от нас отстаете, – пожурил меня кто-то из спортсменов. И в мою торбу посыпалась добрая половина собранного ими урожая. Паразиты! Получилась уже не торба, а тяжеленный мешок, и я тащила его обратно одна; задержалась, переждав, пока мужчины уйдут вперед, чтобы облегчиться. Сдрейфила, конечно, что осталась в одиночестве, неслась через бескрайнее поле, как лань, боясь потерять ребят из виду.

У какого-то домика, наверное, здесь было правление колхоза, на весах взвешивали все торбы. Моя по тяжести заняла второе место, после того патриота, которого пришлось ждать еще целый час, за ним даже гонец на лошади поскакал. Мероприятие закончили вручением призов. Победные фанфары не звучали, но все-таки было приятно. Мне подарили узбекский чайный сервиз на шесть персон с пиалами. Они – слава и Богу, и Аллаху – теперь выручили, до сих пор храню их на даче, иногда, когда достаю из серванта, то, конечно, тот злополучный вечер в далеком теперь Андижане пробуждается в памяти. А вот блюдо из сервиза держу в Москве и использую чаще – когда по разным праздникам фарширую карпа, выкладываю его на эту тарель с голубым орнаментом, как раз умещается.

Все это, конечно, не мелочи, но и не главное. Я уже со всем смирилась и только наблюдала за местной жизнью из пыльного окна автобуса. Всюду она разная. На улицу, если можно так назвать дорогу, вдоль которой тянулись глиняные хибары, выходили только заборы, тоже из глины, и калитки. Что там за ними – неизвестно, ничего не видно, кроме фруктовых деревьев. И что удивило – ни одного окошка. Чем дальше от Ташкента, тем все реже встречались кишлаки и отары овец. Чабаны с потертыми меховыми мохнатыми шапками на головах были одеты в засаленные халаты, наверное, их носили еще деды или прадеды. Когда взбирались на своих полудохлых лошаденок, их обязательно сопровождали несколько собак.

Разглядывая женщин с закрытыми лицами, сразу вспомнила рассказ моей подруги Людмилы Жуковской; я уже вскользь упомянула, как в составе министерской медицинской комиссии она, врач-гинеколог, была здесь на проверке. Как они, врачи, добивались, чтобы женщин держали в роддомах подольше, давая им таким образом возможность передохнуть, хоть чуточку восстановить гемоглобин и силы. Выделять больше на каждую роженицу крови. С шестнадцати лет, а то и раньше, они без перерыва рожают. Смертность зашкаливает. Скотину и то больше берегут, чем женщин, дают передышку в родах.

А сейчас я обрушу на читателей маленькую бомбу. Мало кто об этом знает. Каждый день гонки мы начинали с завтрака, что естественно, но какой это был завтрак… Естественным его точно не назовешь. Старт этапу давался в одиннадцать утра, до него мы шли на рынок, где уже готовы были казаны с кипящим лагманом и ароматным пловом. От нежнейших шашлыков исходил дымок, расплавлявший мозги. Мы уютно рассаживались в беседках, доставали принесенную с собой бутылку водки и заряжались, отнюдь не только духовно, на целый день. Особенно хорошо водочка шла (конечно, не целая бутылка) под вкуснейший лагман – такой густой, как каша, суп из домашней лапши с овощами и бараниной. Выполняли наказ врачей – профилактика от разной заразы; не мы одни, думаю, большая часть обслуживающего персонала строго следовала предписанию медиков. В дороге это было еще и незаменимое средство прополоскать рот и помыть руки.

А я еще в автобусе подлила масла в огонь. Припугнула лекцией о всевозможных бактериях, живущих в этих краях. Холеру и гепатит можно прихватить на раз. Примеры, конечно, из Одессы, события не столь давние, мои земляки пережили их. Для северян эти паразиты особенно опасны, потому что им не делали прививок. Словом, подвела базу и под обязательное мытье рук, и под прием вовнутрь ежедневно граммов сто пятьдесят, а то и все двести любимого народного напитка. Не помешает, в желудке должна быть кислая среда. Мое предложение еще выше подняло и без того высокий журналистский дух, а мне добавило уважения. Правильно поступил мой муж, отказавшись от персональной «Волги», я оценила это по полной программе. С тех пор пару «гигиенических» бутылок сорокаградусной мы возили с собой на всякий пожарный случай.

Мишу я все-таки уломала подойти к тому грузовичку, что-то он не давал мне покоя, а может, сработал нюх торгового специалиста.

– Я только спрошу – и все.

Ты смотри! Я быстро усекла весь ассортимент дефицитов. Финская и венгерская салями, балык, ветчина; в мусоре, прямо тут, у автолавки, валялись банки от черной и красной икры, разных рыбных консервов. Ничего себе, гуляют ребята.

– А нам можно баночку красной икры и ветчины? – я интеллигентно подкатилась к бойкой продавщице, доставая деньги из кошелька, но получила такой от ворот поворот, что отлетела от борта, как ошпаренная.

– Нельзя! – отрезала она и со злостью посмотрела на нас, как на врагов славного советского социалистического Отечества. – Спецобслуживание. Ищите директора гонки, разрешит – нет вопросов.

Понятно – только для своих, избранных. К грузовичку то и дело подъезжали разные машины, те, которые были при гонке, я уже знала, а эти были какие-то чужие, и дефицит целыми коробками перегружался в их багажники.

Никакого директора искать не стали. Зачем? Прекрасно проживем без деликатесов, в Москве наверстаем, скоро Седьмое ноября, в праздничном заказе будут. А сейчас обойдемся пловом, лагманом, и местные пельмени, чучвара называются, очень сочные. Узбекская кухня весьма богата. Об этом случае никому говорить не стали, хотя у меня уже чесались руки накатать заметку в «Советскую торговлю». Просят же шире освещать предолимпийскую гонку…

Велогонка катится своим чередом, мы следуем за ней, останавливаемся, где пожелаем. Задержались в одном из кишлаков близ Ферганы. Все та же картина: сплошные заборы, дома без окон, ясно, чтобы никто с улицы не смел заглядывать в них и видеть, что делается внутри. У самой дороги, хотя караван велосипедистов уже проскочил, еще толпились дети. Мал мала меньше. Старшие держали на руках совсем крохотулек. Все какие-то нечесаные, неумытые. Осень, уже холодно, по ночам минусовые температуры затягивали лужи и арыки льдом, а они все босиком, и старая одежонка, чувствуется, передается по наследству, едва прикрывает голое тельце. Зато на головах мальчиков старые меховые ушанки.

Раздался скрип калитки, и появился мужчина неопределенных лет в халате и тюбетейке, с серебряным подносом в руках, на котором горкой лежали гроздья спелого винограда. Разговорились. По-русски он объяснялся неплохо, тем не менее мы так и не поняли, кем он работает в совхозе.

– Эти ребятишки – все ваши дети, сколько их у вас? Еще есть? – несколько раз переспросила я.

– Есть, там, – он кивнул куда-то в сторону калитки, – виноград собирают, ркацители, из него хорошее вино. Сейчас вынесу кувшин, попробуйте, оно свежее, еще настояться должно.

Он долго мучился, губами перебирал имена, не раз сбивался со счета.

– Пять, – наконец выпалил он и для верности загнул все пальцы на одной ладони. – Жена скоро еще родит. Мальчика хочу.

– Как пять? Здесь же восемь, а вы говорите, что во дворе еще ваши дети, – удивилась я.

– Так то девочки, они не в счет. Мужчины нужны. Кто за хозяйством ухаживать будет?

Через несколько дней, когда гонка, перемахнув через границу с Таджикистаном, задержалась на два дня на берегу Сырдарьи в Ленинабаде, а затем ее спираль раскрутилась в сторону киргизского Оша, я словно очутились совершенно в ином мире и подумала: какой контраст. На въезде в город нас встречали пионеры, опрятные, аккуратно одетые. Они, не поверите, и сегодня у меня перед глазами: белый верх, черный низ, у девочек банты красиво вплетены в косы, пилотки, гольфики с кисточками, мальчишки – в темных штанишках-шортиках до колен и белых рубашках с короткими рукавами, на голове расшитые красным бархатом войлочные колпаки. На всех красные галстуки. До чего приятно смотреть! Я вспомнила свое пионерское детство, наши школьные линейки у дворца Воронцова на Приморском бульваре.

Словом, здесь, в Киргизии, во всем чувствовалась заботливая женская рука, настоящий матриархат. За завтраком я поделилась своими соображениями с Михаилом, и он – в кои-то веки! – со мной согласился. Что с ним случилось, Киргизия, что ли, так на него подействовала?

Женское и лично во мне взяло верх. Покрутившись немного по центру, я, конечно, заглянула в местный универмаг и обомлела, увидев, как в обувном отделе свободно стоят на полках сверхмодные тогда английские туфли на высоченных шпильках – мечта всех женщин. Сердце бешено заколотилось. Перед отъездом из Москвы в Краснопресненском универмаге я наблюдала, какая за ними была драка. В общем, перемерила дюжину пар, пока сердце не успокоилось на двух. Можно возвращаться обратно в Узбекистан, куда опять зазывала петля трассы. Через Камчик, взобравшись на более чем двухкилометровую высоту, велокараван должен был снова совершить бросок вниз и перебраться в солнечную Ферганскую долину. Конец года на носу, оттого так и вырывались наружу слова песни из популярного музыкального фильма:

Мне декабрь кажется маем,

На снегу я вижу цветы,

Отчего так в мае сердце замирает —

Знаю я и знаешь ты.

Может, для той американкой солнечной долины слова серенады были подходящие, но Камчик, взбунтовавшись, явно встретил их в штыки, и сердце замирало вовсе не от цветов на снежных склонах перевала.

Знать бы тогда, что ждет гонку, когда она дружно катила по равнине, окруженной со всех сторон горами, их цвета от бликов лучей постоянно менялись, пока совершенно неожиданно камни окончательно не покраснели. Тепло, несмотря на утро, уже плюс двадцать семь. Здесь просто сказочное место на земле. В нашем автобусе беззаботное, даже, я бы сказала, безмятежное настроение, народ размяк, отдыхает. С автобусом поравнялась одна из служебных «Волг», и нашему комиссару, а заодно и мне, предлагают пересесть в нее. Мы соглашаемся; по правде говоря, мне поднадоело плестись позади гонки, глотая пыль, хочется опережать гонку, видеть, как в ее голове разворачиваются события, вся борьба же там. Легковушка, набирая скорость, удаляется в сторону перевала. И вдруг в открытые окна слышим доносящиеся из машин, что едут навстречу, возгласы: «Вы куда? Возвращайтесь! На Камчике пурга, ничего не видно, сами еле проскочили перевал».

Чем выше нас уносила «Волга», тем резче менялась погода. Уже не было никакого солнца, поднявшийся сильный ветер смешался с холодным дождем. На нас куртки, хорошо, что я еще прихватила с собой шерстяной свитер, и то с каждым километром все больше пронизывает насквозь этот противный ветер, задувающий даже через задраенные окна. Еще немного – и дорога, постепенно ввинчивавшаяся в серое теперь уже небо, покрылась ледяной корочкой, а скалы, особенно выемки в них, наполнились снегом. Я боялась смотреть в окошко, да и видимость ухудшилась, заметила лишь, как мимо нас сначала пролетела одна машина, а затем еще две, очевидно, руководство гонки. Наш водитель в полной растерянности:

– Все, приехали, полный писец! Я никогда в горах так высоко не был. Как теперь отсюда выбираться? У меня не машина, а санки на летней резине. – Он крепко выматерился, но, спохватившись, обернулся ко мне: – Извините!

Я приоткрыла дверцу и увидела медленно приближающийся наш автобус. Видимо, журналистам тоже поднадоело тащиться все время сзади.

– Миша, давай переберемся в него, – предложила я, – там как-то и теплее, и веселее.

Однако проехали мы совсем немного. Через пару километров автобус остановился, прижавшись правым боком поближе к скале.

Дальше ехать опасно, гололед под колесами, а еще вдруг какой-нибудь горе вздумается сбросить с головы свою снежную шапку-ушанку, а она, зараза, тяжелая, и все это покатится лавиной вниз.

А тем временем накатывалась и сама гонка. Я это зрелище в жизни не забуду. На мальчишках их хлопчатобумажные майки превратились в панцирь, а от красных, как у вареных раков, ног валил пар. Рамы обледеневших велосипедов, казалось, были покрыты белой краской, а колеса плотно облеплены снегом – как они еще вращались, черт его знает.

– Журналисты, газеты есть? – слышу истошный крик.

– Зачем им газеты? – удивляется кто-то. – Они что, почитать решили?

Сейчас не до шуток. Мы с Мишей быстро соображаем, в чем дело, хватаем все газеты, какие есть, с трудом выбираемся через заднюю дверь, протискиваясь в узкую щель, и спешим к первым попавшимся гонщикам. На бегу видим, как у Виктора Капитонова ураганный ветер срывает с шеи рацию. Он что-то орет, а рация, как дикая птица, под напором ветра сначала рванулась вверх, а потом пушинкой улетает в глубокое ущелье. Капитонов пытается ее поймать, нагнувшись над обрывом. Все в ужасе. К нему мигом подскакивает водитель его машины и с трудом оттаскивает от края пропасти.

– Ольга, осторожно, – кричит муж, – подальше от края, а то и тебя унесет с твоим сорок шестым размером!

Вокруг уже все погружено в густое топленое молоко, сквозь него даже голоса с трудом прорываются.

Я уже не слышу мужниных предостережений, приподнимаю майку у кого-то из ребят, прикладываю ему к спине газету, затем оборачиваю ее вокруг тела. Так поступал мой дедушка-моряк, в сильный мороз в Одессе у него под тельняшкой всегда была газета, она держала тепло, бабушка даже специально для этой цели выписывала на четвертый квартал «Маяк».

Снегопад усиливается. От метели в ушах страшный гул. Я уже вся закоченела, Миша хватает меня за руку и тянет к автобусу, чтобы отогреться, но я вырываюсь, ловлю еще одного гонщика, от резкого порыва ветра он едва не вываливается из седла. На помощь подбегает кто-то из тренеров, вдвоем мы подхватываем его и укутываем в бумажное одеяло. Еще один парень в невменяемом состоянии, он не может отцепить окоченевшие пальцы от руля и самостоятельно сойти с велосипеда.

– Медицина есть? Скорее сюда!

Слава Богу, «скорая помощь» на месте. Медики дают парню вдохнуть нашатыря и уводят к себе в машину, он, очухавшись, еще сопротивляется, рвется продолжать гонку.

Директорат решает остановить велотур, на автомобилях перевезти спортсменов вниз, а затем продолжить. Только двое долго упирались, не хотели подчиниться, но и их, в конце концов, уговорили. Выдерживая интервал, колонна неторопливо двинулась в путь. На последних километрах перед долиной опять появилось солнышко, засверкали капельки на листиках деревьев, мы снова очутились в самом что ни на есть природном раю. И дальше ничего бы не случилось, если бы, спустившись, гонщики не увидели, как в прилепившейся к самому подножью затяжного спуска чайхане обслуга с превеликим удовольствием уплетает шашлыки и шурпу, запивая традиционным национальным напитком. А может, это и не зеленый чай, уж больно лица у них у всех раскрасневшиеся.

Бунт на корабле, гонщики отказываются дальше ехать. А их уже и так заждались в Ангрене; город, где родилась Анна Герман, еще с утра готовится встречать, так пусть теперь обслуга вместо них и катит туда. Особенно разъярен Ааво Пиккуус, в Монреале он уже стал олимпийским чемпионом, но этого ему мало, мечтает пробиться и на следующие Игры в Москве, ему каждый старт важен.

Я вижу, как мечется Боечин, в полной растерянности местные организаторы собирают капитанов команд, пытаются их уговорить, однако те и слушать не хотят. Я смотрю на Мишу, он, весь бледный, выдавливает из себя:

– Кажется, я знаю выход, – с этими словами он отзывает в сторону Капитонова.

Я слышу их разговор.

– Виктор Арсеньевич, вы же не только главный тренер сборной, но и офицер, здесь старший по званию. У вас в ведущих командах все гонщики – армейцы. Ну и напомните им об уставе: приказ командира – закон для подчиненного.

Спустя много лет на гонке «Пять колец Москвы» мы вчетвером (присоединился еще и Александр Гусятников, гонщик от Бога, бывший капитан сборной СССР) вспомнили и Камчик, и тот эпизод.

– Если бы Арсеньич не скомандовал, не представляю, чем бы все закончилось, – сказал Гусятников.

Мы улыбнулись, переглянулись с Капитоновым и вспомнили, что в Ангрене это закончилось таким обилием всего на праздничном столе, что и за месяц не переваришь. И почти все снова погрузилось в наш автобус.

Гонка близка к своему завершению. Возле знакомого грузовичка особое оживление. Всем распоряжается тучный мужчина с пышной копной волос. Наверное, это и есть директор. Я его не раз видела в бригаде арбитров, но как-то мне ни к чему было выяснять его основную обязанность. Судья – и судья.

– Миша, может, еще раз запустим пробный шар?

– Ни в коем случае, – муж сердито отвергает мое предложение.

Шар все же был запущен, и покатился он в нашу сторону, и сделал это Сережа Дворецкий, не выдержала душа поэта, выдал он под конец тура моего Мишутку со всеми потрохами.

– Сергей, кто эти двое, для которых ты каждый раз хлопочешь об отдельном номере в гостинице? – спросил его тот самый тучный дядя.

– Как кто? Он – комиссар гонки, такой же, как Боечин, а Ольга – его жена и помощница. Прихватит вас Михаил Григорьевич за одно мягкое место, они целый талмуд замечаний собрали.

– Ну и гад ты, Дворецкий, что же молчал!

Сергей со смехом рассказал, что после его слов случилась немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре».

… Только я прилегла у себя в номере передохнуть, как раздался тихий стук в дверь. Она была заперта, ключ на этот раз был у меня.

– Кто? – вздрогнула я.

– Мне бы Михаила Григорьевича повидать, – отзвук ангельского голоска влетел мне в ухо.

– Его нет, он в пресс-центре.

– Откройте, не бойтесь, это Нина с автолавки.

Впустить или тоже послать, еще дальше, чем послала она меня? Во мне боролись два чувства. Ладно, пусть войдет.

– Не обижайтесь на меня, я же не знала вас. Григорий Павлович мне ничего не говорил, а он все решает. И он тоже ничего не знал, Сергей в тайне держал, только сегодня протрепался, – Нина вздохнула и вдруг, достав из сумки бутылку коньяка, предложила: – Давайте хряпнем. У меня и сигареты хорошие с собой, «Мальборо», а то я вижу, вы «Опал» курите.

Хряпнем так хряпнем – и я вытащила из чемодана те самые пиалы, которые выручили меня тогда в Андижане.

– Откуда они у вас? – удивилась Нина.

Я рассказала. И про тот выходной день на гонке, и про белые – от горизонта до горизонта – хлопковые поля, которые я сначала приняла за горы, покрытые снегом. Раньше вообразить себе не могла, что его столько, этого белого золота.

– Хлопок для них святое. Гоняют всех на уборку, школьников, студентов, армию гонят, всех подряд. Ордена на этом зарабатывают. Что ни директор колхоза – то герой, а то и дважды, один даже трижды. Сколько на самом деле собирают – никто не знает. Приписывай – не проверишь.

Когда выпили, Нина стала жаловаться, как тяжело живется женщинам, особенно белокурым, в этих краях. С мужем она развелась, двух хлопцев воспитывает сама.

– Сами мы смоленские, эвакуировали нас сюда, в Узбекистан, когда война началась, тут и остались. Старший мамин брат писал, что дом наш разрушен, некуда возвращаться. Мама в Ташкенте на ткацкую фабрику устроилась, замуж вышла, отец – его семья откуда-то с Волги – шоферил. Мы, две девки, на радость им родились.

Налили еще понемногу. Нина полезла в сумку, извлекла заранее нарезанный сыр, копченую колбасу и несколько лепешек. Из дальнейшего общения с автолавочницей я узнала, что старшая ее сестра влипла с одним парнем, он, когда ухаживал, казался ей хорошим, а потом превратился в ханурика, совсем опустился от этой проклятой водки. Еле отвязалась от него, еще дважды выходила замуж – и оба раза неудачно, сходились – расходились, так и осталась на бобах с тремя детьми от разных.

Женщина всплакнула, вынула из кармана платок, утерла слезы. Мне стало жаль ее.

– Нина, несколько дней назад я своими глазами видела чабана на белой лошади, что тебе принц, и вокруг такое стадо, как на картинке, – я попыталась перевести разговор на другую тему. – Даже подумала, что это кино снимают.

– Так то мы Киргизию проезжали. Там совсем другое дело, там бабы всем заправляют, в почете они, к ним прислушиваются, особенно к пожилым, а не держат взаперти за заборами. Посмотрите, как они выглядят в своих шелковых национальных нарядах. Пословица есть такая, восточная: как дерево красит листва, так человека красит одежда.

Какая я умная! А что я Мише говорила? Кто обеспечивает порядок в доме?

За душевной беседой мы незаметно могли уговорить и всю бутылку, но я взяла пробку и плотно заткнула ею горлышко:

– Все, хватит, оставим Михаилу Григорьевичу, хотя он к коньку равнодушен.

– Да на ихних совещаниях чего-чего, а этого добра хватает. Трехзвездочный не в счет, все – отборные, выдержанные. Ой, я еще немножко у вас посижу, если не возражаете. С шести утра на ногах. Измоталась. Полдня крутились, пока затоварились, так меня еще обухом по башке: где, сука, шлялась. Еще и материалку повесили, даже не сомневаюсь, с недостачей будем. Знаете, как бывает: дай сейчас, завтра заплачу. Только вот с усталости вечером примут лишнее на грудь – и память к утру отшибает. Ой, да ладно, что будет, то будет.

Нина продолжала рассказывать, с каким трудом достаются ей все эти продукты, которыми и команды надо подкармливать, и начальство гоночное с их друзьями. Письма с распоряжением отпустить заранее разослали, а ими подтереться можно. Приезжаешь, а там то Ванька дома – Маньки нет, то Манька на месте, а Ванька пропал. Все только через Ташкент, часами наяриваешь туда по телефону, выпрашиваешь. Я слушала и ловила себя на мысли: как же мне все это знакомо!

– Для ребят же стараюсь, – сокрушалась Нина. – Никогда не думала, что кататься на велике – такой лошадиный вид спорта. Хотели сегодня в ночь в Наманган рвануть, там еще на местной базе отовариться, но испугались, завтра с утра поедем. Пожалуй, я пойду. До кровати скорее бы доползти.

– Так мы в Намангане уже были!

– Ну и что, еще раз завернем, красивый город.

– Хотите, Нина, я вам настроение перед сном подниму?

И я поведала про наше с Мишей приключение, про дедулю узбекского с кучей денег, как я его сумкой огрела, чтобы отвязался, а он ни в какую не отстает. У моего шутника самого коленки задрожали, чуть ли не до драки дошло.

Нина выслушала все это с окаменевшим лицом и только пожала плечами.

– Ну, вы даете, нашли где порезвиться. Могли прилично подзалететь. Если бы там еще кто-нибудь был – все, хана вам. Они таких шуток не понимают. В городе еще более-менее уживаются смешанные семьи, а в кишлаках кто из русских девок сдуру замуж выскочит – считай, пропала, забудь о маме-папе.

Уже в дверях, обернувшись, она сказала:

– Дефицита на всех никак не хватит, но передайте Михаилу Григорьевичу, вы уже в списке, так что не стесняйтесь, подходите. Я сегодня хороший немецкий шампунь завезла. И сигареты фирменные.

– Спасибо, Нина, спокойной ночи. Надеюсь, кроме, как вы говорите, сраных складов, пылищи на дорогах и тяжелых ящиков, какие-то более приятные впечатления от гонки у вас останутся.

Эх, Серега, зря ты приоткрыл завесу и напугал людей. Замечания, конечно, накопились, но немного и мелкие, правда, дважды обрывалась связь, а в остальном все было организовано хорошо. Что тут началось, как нас только не задабривали! Конечно, приятно мыться нормальным мылом, чистить зубы хорошей пастой, пользоваться приличной косметикой, есть вкусные продукты, переселиться в номер «люкс» и, наконец, воспользоваться «Волгой». А тут еще напирают – мол, Михаил, это вам положено. Нет, пусть все идет своим чередом. Из автобуса мы не ушли, день по-прежнему начинали с рынка, вот только по вечерам что-то зачастили с вызовом мужа на какие-то собрания. Или так теперь назывались ночные посиделки с холодным чаем цвета коньяка в чашках? Как некогда за кулисами Дворца спорта в Лужниках в период борьбы с пьянством.

В общем, мы держали марку и от всего отказывались, и только когда гонка в Ташкенте завершилась, позволили себе расслабиться и принять приглашение на плов. Григорий Павлович Гитлин, тот самый директор гонки, вызвался готовить его сам у себя на предприятии, где он был главным механиком. С тех пор мы все крепко подружились – Гитлин, Леонид Андреевич Костин, Лева Ришаль, Дамир, Володя Ватман. Почти все они – судьи международной категории по велоспорту. Жаль, что Гришаню так рано потеряли… Какой славный добрый человек был, душа компании.

Тот плов мне никогда не забыть, а у моего драгоценного после него даже зарубка на носу осталась. Перебрал наш комиссар на радостях, что все закончилось и можно расслабиться, качнуло его в гостиничном туалете, и ударился он о какую-то железку.

Ташкентцы пообещали, когда приедут в Москву, еще вкуснее еду сготовить. Сдержали свое слово, черти, подгадали свой приезд под мой день рождения.

– Ольга, о мясе не беспокойся, казан у нас тоже есть, Воронов подвезет, он его в гараже хранит. Что-то из специй с собой захватили, но этого мало, нужно еще, – Гитлин протянул мне длиннющий список наименований, о многих я прежде и не слышала. Не все, но кое-что удалось достать.

Был самый разгар лета, в Москве проходила предолимпийская неделя, но 22 июля у велосипедистов выдался выходной от соревнований день, значит, и у судей выходной, могли оттянуться на полную катушку. А так строго, заподозрят в нарушении спортивного режима – прощай мечта об Олимпиаде. Я была страшно занята по работе, а когда вернулась и зашла на кухню, испугалась. Вся плита была чем-то залита. На стенах тоже разводы от жира. В огромном казане дымилось какое-то варево, издававшее запахи через открытую балконную дверь на весь наш двор.

За праздничным столом в центре внимания, конечно, был Виктор Васильевич Горбатко в своем генеральском кителе с двумя звездами Героя Советского Союза и знаком летчика-космонавта. Они с моим Михаилом хорошо знакомы по армейским спортивным делам. Горбатко как тамада следил за очередностью тостов и сам был явно в ударе. Ташкентцы поначалу вроде как обиделись, что у них перехватили инициативу, но потом смирились. Все выговорились, никого не зажимали.

В тот дивный вечер мне исполнилось тридцать три. Для мужчин возраст Христа, а для меня? Пусть рассудит мой Мишутка. Наверное, я еще в соку и недурна собой, если тот узбекский дедуля, похожий на Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба (он же – старик Хоттабыч), готов был отвалить за меня приличный куш…

Московское бытие

Сегодня прискакал мой ненаглядный домой в возбужденном состоянии. Его бывший начальник в «Красной звезде» теперь большой чин в Госкомспорте и моего бедного Мишутку настойчиво тянет к себе в помощники. Мишутка отбивается, как может, он столько лет мечтал о работе спортивным журналистом, отдал газете полтора десятка лет – и что теперь? Нырять в незнакомый водоем, не зная, какое там дно? Вдруг, с бухты-барахты, бросить любимое дело? В редакции он на хорошем счету, трудяга, отпускать не хотят. Но бывший командир не унимается. Ирина, его секретарь, усиленно разыскивает Михаила по всем известным ей телефонам. Наконец «сам» берется за трубку, звонит нам домой, ловит меня; я часами с ним веду душещипательные беседы, выслушиваю, как хорошо будет мужу на новом месте. Вроде бы мои аргументы и просьба не отрывать мужа от любимого занятия, тем более что его в армейской среде хорошо знают и уважают, подействовали. Но вдруг – последнее «китайское» предупреждение: если завтра не явится на работу в Госкомспорт, пусть пеняет на себя, забудет о заграничных командировках и прочее, перевод ему оформят, проект приказа уже есть. В брошенной телефонной трубке зазвучали короткие гудки. Мне стало не по себе.

Всю ночь мы с мужем обсуждали, спорили, судили-рядили, что делать.

– Ольга, чувствую, надо соглашаться, помочь Вячеславу, коллектив для него совершенно новый, я его понимаю, должен быть человек, на которого можно опереться и положиться, тем более что столько лет проработали вместе, хорошо знаем друг друга.

– Но у него такой непростой характер.

– Ничего, я привык.

Утром мой Мишутка в новом костюмчике при галстуке отправился служить отечественному спорту в чиновничьем обличье. Вместо Хорошевки на Лужнецкую набережную. Одно хорошо – намного ближе к дому. Но для меня шило сменилось мылом, если бы еще туалетным, а то куском самого простого, для стирки белья, каким пользовалась моя бабка, которая почему-то не признавала порошок, слишком дорогим он ей казался. В общем, редакционные дежурства заменились работой без выходных и праздничных, с утра до ночи, только ежедневно чистые рубашки подавай. Начальник в ранге заместителя председателя Госкомспорта курировал международные связи да еще шахматы и шашки. Постоянные делегации, иногда по пять-семь в день, к каждой готовь свой материал, переговоры, подписание разных документов. А сколько нервов и здоровья отнял матч Карпов – Каспаров. В мою память постепенно врезались эти фамилии – Кампоманес, Тайманов, Полугаевский, Куперман, Андрейко, Вирный… Честно, я даже не знала и особо не интересовалась, кто это такие, с чем их едят, но сами они, наверное, кушали неплохо, разъезжая по разным турнирам с хорошими денежными призами.

Спустя месяца три муженек вдруг признался:

– Знаешь, Ольга, а ведь интересно, хорошая школа, совершенно другой круг общения, изнутри на многие вещи смотришь совершенно иначе, глубже, нежели взглядом журналиста. Все-таки чаще он поверхностный.

– Но журналистику, надеюсь, не забросишь?

– С какой стати? Связи с «Красной звездой» уж точно терять не буду.

Я успокоилась. А ведь меня и саму ждали перемены. Я уволилась из плодоовощной конторы после декретного отпуска. Решила попытать счастья в другой области. Меня взяли преподавателем экономики в учебный комбинат по подготовке и повышению квалификации бухгалтеров. Приравняли мой профессиональный стаж к учительскому, то есть высшей категории, что было весьма кстати материально. Но как тяжело умственно, а уж физически и говорить нечего. На четвертом десятке осваивать новое дело, писать конспекты, готовить контрольные задания. А на руках маленький ребенок, приходилось брать его с собой на занятия, не на кого было оставить, соседям хорошо за семьдесят, не справятся. У меня хоть и было поначалу полставки, но все равно, в день это четыре академических часа. Иногда, правда, выручала свекровь, оставалась с Настей, но она сама еще работала и никак не могла расстаться со своим Центральным лекторием в Политехническом музее. «А как же» (ее любимое выражение) лекторий, подъезд номер 9 без нее, все эти артисты, писатели, композиторы, ученые, которые «от них не выходили» (еще одно любимое выражение, замените лишь «от них» на «от нас»). Кстати, в отличие от меня, свекровь про шашки кое-что знала, и не от сына, у них как-то игрался большой международный турнир, и она даже запомнила имена двух участников – Козлов и Цирик, они, оказывается, угощали ее пирожным и дарили цветы.

В комбинате мне шли навстречу, и чаще по расписанию я преподавала в вечерние часы. Приезжала на Первомайскую заранее, чтобы до работы успеть обегать все магазины вокруг – вдруг что-нибудь съестное подвернется. Возвращаться в свою плодоовощную контору только ради того, чтобы снять эту проблему, не было никакого желания, ни при каких обстоятельствах я бы не стала. Я так отвыкла от этого сумасшедшего дома, познала теперь другую жизнь, нормальной женщины, ухаживающей за ребенком, ждущей мужа с работы, хотя он и задерживался теперь постоянно допоздна, а самое главное – мне понравилась моя новая ипостась.

Поначалу преподавание давалось мне, ну, невыносимо трудно. В том числе с непривычки. Стоять посреди аудитории, когда на тебя пялятся больше тридцати глаз уже взрослых людей… Ты не можешь позволить себе отойти от утвержденной программы и должна повторять, как попка, затверделые, но явно отстающие от жизни постулаты из учебника. Когда были начальные группы, это кое-как сходило. Но когда мне подкинули группы повышения квалификации главных и старших бухгалтеров, тут уж этим задрипанным учебником не обойтись. С ними надо разговаривать совершенно на другом языке. Выручило то, что мне добавили вести еще два предмета: статистику и анализ хозяйственной деятельности. Это было уже совсем другое дело, есть где развернуться, да и собственный опыт немалый, готова поделиться.

Я должна была преподавать эти предметы по отдельности, однако без ведома начальства – оно бы ни за что не разрешило – объединила их, и сразу занятия стали проходить на одном дыхании, с полной отдачей. Выкладывалась до конца, но возвращалась домой в окружении своих учащихся в приподнятом настроении. Мне хотелось их приучить любить этот нудный, противный бухучет. Без него никуда, но как его полюбить? Не стихи же это Пушкина или Есенина. Да, не стихи, но зубрить придется, пока не выучишь основы назубок. Только тогда начнешь понимать его глубже, само собой появится и желание анализировать.

Уйти вовремя после занятий почти никогда не удавалось, разве что если у учащихся на работе случались горячие денечки – сдача баланса. Тогда им не до учебы. Мы, преподаватели, посидим для видимости, почаевничаем и по-тихому тоже смоемся, разбредемся кто куда. Я в очередной раз заглянула в ближайший продовольственный магазин по дороге к метро. Картина далеко не маслом, ни сливочным, ни подсолнечным, никаким. Все прилавки пустые, покупателей нет, прибрано, чисто, полы помыты.

Со шмотками, в отличие от размышлений, чем затоварить холодильник, особых проблем у нас с мужем не возникало. Из заграничных командировок, особенно из Венгрии и Германии, Миша привозил для Настюшки прекрасные китайские детские вещи и обувку впрок, и мне, конечно, перепадало наполовину с Мишиной мамой, больше польского производства, умели поляки шить модные вещи. Однажды дорогой муженек приволок мне белые джинсы. Как ладно они на мне сидели, строго по фигуре, это же надо так угадать! Соседка Вера Карасева позавидовала: «Любит, вот и угадал, от моего Валентина не дождешься таких подарков».

Раз, а то и дважды в году в редакцию к мужу приезжал Военторг. Тогда можно было перезнакомиться со всеми женами сотрудников. Выездная торговля обеспечивала свидание с дефицитом. Очередь, конечно, не как в «Детском мире» или ЦУМе, когда выбрасывали сапоги или другой ходовой товар, но толчея была, брали друг у друга взаймы, надо – не надо покупали, потом разберемся, что к чему. Шикарные швейцарские туфли долго пылились на полке в шкафу в ожидании, когда Мишутка их наденет. Но вот, наконец, через пару лет, на какой-то праздник решил пойти в них. И… Одна туфля оказалась сорок второго размера, а другая – тридцать девятого. Как так случилось, вроде мерил – все было в порядке. Менять было поздно, так и лежат до сих пор в коробке как памятник суматохе.

Но я отвлеклась, пища не духовная, а вполне осязаемая, зримая, все же поважнее. У входа в магазин торчала со шваброй в руках полупьяная уборщица. Одной ногой она упиралась в дно опрокинутого ведра; видимо, только что вылила мутную воду, та ручейком растекалась по тротуару. На вид женщине было за пятьдесят, может, на самом деле моложе была, но выглядела именно так.

– Тебе чего, милая? – выдавила она из себя хриплым пропитым голосом.

– Да хоть что-нибудь, не с пустыми же руками явиться домой.

– Погоди. Сосиски возьмешь? Молочные. Поделюсь с тобой.

От неожиданного предложения у меня не нашлось слов, я только кивнула головой. Женщина неторопливо удалилась в глубь магазина, наверное, в подсобку, и тотчас объявилась с приличным кульком, небрежно завернутым еще и в газету.

– Мне не нужно, у меня есть. Гони деньги.

– Сколько?

– Сколько не жалко.

Я полезла в сумочку, не помню уже сейчас, сколько достала, и быстро сунула ей в руку. Она столь же быстро спрятала их в карман своего грязного халата.

– Приходи завтра в это же время, что-нибудь приберегу для тебя. Мясо нужно? Обещали привезти. А если куры будут – возьмешь?

Господи, все возьму! Спасибо тебе, отзывчивая русская женщина, не даешь умереть с голоду. Я еще не раз пользовалась ее добротой. Но однажды все закончилось – заглянула в магазин, а уборщицы след простыл. «Кого ищите? Катьку? Уволили ее за пьянку, сколько можно терпеть», – заносчиво выпалила одна из продавщиц, оторвавшись от пересчета выручки.

Олимпийская лафа пролетела метеором и давно уже растворилась в плотных слоях наших будней с постоянной заботой, где бы что достать. Намеченные «точки» требовали ежевечернего объезда. В переулке на Плющихе можно было перехватить молочное и конфеты, в «Морозко» на Комсомольском проспекте – замороженные и расфасованные в пакеты овощи и фрукты, поляки старались для нас, а на другом его конце, в 41-м, если повезет, затоваришься на неделю мясом. С мясом выручал и магазин «Три поросенка» на Метростроевской. Объезд заканчивался у гастронома на Большой Бронной. Первыми из папиного «жигуля» вылетали подросшая Настя вместе со своей подружкой Юлей Чирковой с задачей занять очередь. Часто мы в ней сталкивались с Юрием Владимировичем Никулиным. Он приметил голосистых девчонок и зазывал в цирк на Цветном бульваре. Кажется, мы так и не воспользовались его приглашением. Или все-таки один раз сходили, точно не вспомню.

Всеобщая перестройка, на которую решился Горбачев, привела к образованию первых кооперативов и совместных предприятий. Мне предложили присоединиться к одной компании и печь пирожки, оборудование уже закупили. Муж особо не распространялся о своей работе, а тут вдруг начал рассказывать, как к нему в кабинет заглянул Виктор Григорьевич Вершинин из отдела велоспорта. Я его знала по той самой предолимпийской гонке по дорогам трех среднеазиатских республик. Вершинин пришел не один, а в сопровождении двух незнакомых мне людей.

– Можешь помочь ребятам попасть к твоему начальнику, у них предложение – создать первое совместное предприятие, связанное со спортом? Все документы и расчеты они принесли с собой.

Я опускаю детали, поскольку они мне неизвестны, да они сейчас и не столь важны, важен конечный результат. Так появился «Челек», в котором нашей семейной паре суждено было вместе поработать какое-то время.

Приют русских моделей

Когда всю жизнь путешествуешь только по телевизору с Сенкевичем и вдруг у тебя появляется шанс увидеть мир собственными глазами, то поначалу это кажется невозможным, недостижимым, невероятным, даже страшновато как-то решиться. Но когда это Париж, быть там целый месяц, увидеть его и умереть… Но умирать я не собиралась, а вот увидеть воочию французскую столицу решилась, причем практически одна. Это потом я не раз бывала в Париже с мужем – и по его работе, и вместе с ним как туристы, а тогда впервые. Только такая сумасбродная и отчаянная, за сорок лет дама, как я, не владеющая ни одним иноземным языком, могла отправиться на первое свидание с Парижем в одиночку. В голове все время стучало это противное заклинание насчет посмотреть и отправиться на небеса к Богу. Дома оставалась маленькая дочурка, а посему, каким бы ни был Париж, каким бы красавцем и грандиозным музеем мира он мне ни показался, встреча с ним не входила в мои ближайшие планы и уж точно не грозила обернуться таким исходом.

Для одесситов это вообще нереально, каждый в моей Одессе, где я выросла, считает – в силу своего, очень высокого о ней мнения, что его родной город – Париж. Не просто похож на Париж, как скромничают питерцы, а именно Париж. Ну, почти Париж. Свой, собственный. И вообще, скажите, пожалуйста, а чем Одесса хуже? Что, у них есть море? Ну, есть мутная Сена, несколько минут, и ты уже на другом берегу, а у нас целое Черное море, попробуй переплыви!

Моя Одесса, бывшая южная столица российской империи, давно не третья столица. Да никто из одесситов и не тоскует по этому статусу. Нам и так хорошо, у нас есть бархатное море, самое синее в мире, до того синее, что называется Черным. У нас есть плодородная степь, окружающая город и касающаяся его своим теплым ласковым дуновением, так только мать может ласкать нежно поцелуями своего младенца. Это теплое дыхание, насыщенное запахом степных трав, изнывающих под щедрым на солнечные дни климатом. Да и сам город, благодаря стараниям жителей, умеющих выживать при любых обстоятельствах, справится с любой, ненароком нагрянувшей бедой. Если наша Одесса пережила на самом деле революцию по всем статьям, столько лет в революционных порывах, то Москва и Петербург отделались разве что описаниями этой жестокой непримиримой битвы. А Питер – тот и вообще отделался непонятным выстрелом «Авроры».

В девяностые годы моя Одесса в мгновенье ока оказалась, ни дать ни взять, заграницей. Три подписи загулявших партийных лидеров решили судьбу громадной России, веками собирающей по крупицам земли и народы под свое материнское крыло. Пятнадцать союзных республик – пятнадцать сестер, одни родные, другие двоюродные, начали жить каждая своей собственной независимой жизнью. Так моя Украина, маты ридна, стала зовсим незалежной нэ вид кого. А мой город, географически находящийся на территории Украины, тоже, выходит, не по собственной воле, стал заграницей.

Вот и не верь после этого гадалкам. Один-единственный раз, в двадцатипятилетнем возрасте, меня девчонки с работы уговорили сходить к таковой на Молдаванку, и она, глянув на меня, с ходу выпалила: «Ты будешь жить за границей, дважды выйдешь замуж, больше я тебе ничего не скажу, в тебе столько всего намешано, иди домой, денег не надо. За фрукты спасибо». Как тогда мне было смешно! Я и заграница? Да быть такого не может, даже ни в каком сне. Права оказалась гадалка, Москва, столица России, стала заграницей для моей Одессы. Мой маленький Париж – Одесса – теперь в другой стране, в Украине. А я лечу в самый настоящий Париж и сама сравню Одессу, Москву, Париж.

Официально цель моей поездки – командировка от организации, в которой я ныне обитаю. Это совместное предприятие. Все, что мне поручено, это доставить папку с документами нашему сотруднику. А дальше я свободна, как птица, правда, со мной вместе летит еще один сотрудник, о котором я узнала только в аэропорту «Шереметьево», но у него индивидуальная собственная программа действий. У него романтическое свидание с девушкой. А девушка эта не кто-нибудь, а сама «Мисс Москва». Когда встретились, товарищ этот первым делом поинтересовался, везу ли я с собой икру. Да, честно призналась я, две баночки красной.

– А черной не везешь? Нет? Совсем нет?

– Совсем нет.

– А жить где будешь?

– Хотела в гостинице, но знакомые уговорили у них остановиться, под Парижем. Такой дружеский обмен: я у них, а они потом ко мне в Москву. Сын их к нам уже приезжал, прошлой зимой. Приболел, правда, парень, сильно простудился, но ничего, вылечили.

– А я у своей красавицы на бульваре «Севастополь», она будет меня встречать.

Я, конечно, подсуетилась и напросилась вместе с ними из аэропорта добраться в Париж, а там созвонюсь со знакомыми, и они меня заберут. Сотрудник согласился, но тут же, как бы невзначай, выдвинул одно деликатное условие: переложить часть своих баночек с черной икрой в мою сумочку. Прямо в черном полиэтиленовом пакете и забросил их ко мне. Отказать было неудобно, однако весь полет меня колотил озноб – а вдруг что-то не так с этой икрой, сколько ее разрешают везти, особенно черной? При выходе из самолета мой попутчик потерялся и, только когда я вышла в общий зал, тут же, как из-под земли, вырос перед глазами.

– Куда ты исчезла?

– Я исчезла? Это ты куда-то делся. Я тебя ждала. Высматривала, но не видела нигде.

– Так я первым прошел, тоже тебя высматривал. Все в порядке? Тебя не шмонали?

– Нет, только что-то спрашивали, а я все равно ни бельмеса. Таможенник и махнул рукой.

– Молодец! Гони пакет и не отставай.

Тут до меня окончательно дошло, что не зря я опасалась, что провоз икры ограничен, ведь меня могли тормознуть, а он сколько мне сунул этих баночек с черной. Да, хитрец парень, специально от меня смылся, а я-то наивная девушка. Сейчас бы я сказала иначе – глупая, нет, дура набитая.

Раскрыв свой баул, он упрятал в него пакет и, не обращая на меня внимания, засеменил мелкими шажками к выходу, я – за ним, еле поспевая. Наша «мисс» встречала его в условленном месте. Высокая, стройненькая, совсем молоденькая девушка с довольно простеньким курносым лицом, но очень миловидная. Я пристально посмотрела на ее избранника, моего попутчика, – да, разница в возрасте будь здоров. Не первой свежести кавалер. Но влюбленные ничего не замечали, мне оставалось лишь с некоторой завистью пялить на них глаза, что я и делала, изучая ее моднющий наряд, взбитую копну золотистых вьющихся волос.

Наконец они насытились первым поцелуем и обратили свой взор на меня. В машине они уселись сзади, и я только догадывалась по взгляду шофера, который больше смотрел в зеркало заднего вида, чем вперед на дорогу, чем они занимались. Молодость, любовь, что тут скажешь. Все ясно без слов. Не могу пожаловаться на судьбу, что у меня не было подобного. Но как все это давно было…

Осень в Париже, машина легко катит по улицам, вдоль которых, как и в Одессе, высажены деревья, в основном наши родные платаны-бесстыдницы. Да и дома напоминают мне родной город, только все они чистенькие, свежеокрашенные, ухоженные. И как! Рамы оконные вымыты, стекла протерты до зеркального блеска. А двери в парадных и сами подъезды! Надраенные медные ручки и замки сияют, словно они из чистого золота. И никто их не срывает, двери не обгаживают. Вереницей тянутся вдоль улиц кафе и ресторанчики, к ним пристроены летние верандочки, все столики заняты, полно посетителей.

Странный город, почему у них не носятся, как у нас, громадные грузовики и вонючие автобусы, только сплошные легковушки, все тоже чистенькие, надраенные, будто только что из магазина. Здесь совсем еще тепло, как в Одессе, а мы, по-московски, напялили на себя теплые анораки. Первым делом куплю себе здесь плащик, обязательно беленький, как у героини фильма «Шербурские зонтики». Наша «мисс» на нее чем-то похожа. Тот же стиль. Все мы после выхода этого фильма причесывали так волосы, захватывая их ото лба назад, как половинку конского хвоста, с обязательным бантиком под цвет одежды. В общем, все под героиню – продавщицу магазина «Зонтики».

После фильма в Одессе моментально стали модными зонтики с длинными округлыми ручками, как у денди начала века. Память о них только в кино и оперетках осталась. Это потом уже японцы своей практичностью, выпуском складных и аляповато-ярких зонтиков перехватили рынок сбыта. Удобство победило красоту и элегантность. Охваченная счастьем своей встречи с Парижем, я замурлыкала незабываемую мелодию чистой любви – «Возвращайся, милый», которую так вдохновенно исполняла на русском языке Майя Кристалинская:

Улетаешь, милый, вспоминай меня,

Пусть бегут столетья, вспоминай меня.

Я зимой и летом буду ждать тебя,

Где бы ни был ты, я тебя жду…

Водитель посмотрел на меня удивленно, улыбнулся, произнес: Катрин Денев. Он порылся в бардачке и достал кассету. В салоне, разрывая сердце, зазвучала мелодия этого, несомненно, шедевра французского киноискусства. За такси я расплатилась сама, сдачу не взяла, чем расстроила нашу «мисс», и получила от нее выговор: здесь, во Франции, в Париже, так не принято. Он просто таксист и обязан обслуживать по тарифу, а такие, как я, заявляются невесть откуда и начинают их баловать, развращать, а нам потом здесь жить. Экая цаца французская, из какого яйца вылупилась, что так нос задирает. Пригляделась к ней получше: спину не держит, сутулится, наверное, проблемы с позвоночником, в бассейн надо ходить, милая, плавание помогает.

Мы выгрузились у дома, где для наших девушек модельное агентство снимало квартиру. А само агентство находилось напротив. Скромную квартирку из трех комнат с малюсенькой кухонькой занимали пять человек. Нашей «мисс краса» для одной отвели самую большую, в которой и поселился мой попутчик. Я осталась у них до вечера ждать своих парижских друзей, которые после работы должны были забрать меня к себе. Муж с женой, бывшие наши соотечественники, он эмигрировал на Запад как диссидент.

Двери всех комнат выходили в небольшой холл, а посему жизнь этой съемной парижской квартиры волей-неволей понеслась передо мной, как нередко в современном спектакле, когда зрители сидят на сцене и получаются как бы соучастниками представления. В двух других комнатках девушки жили по двое и явно такими привилегиями, как наша «мисс», не пользовались. Одна из них уселась напротив меня, поджав ноги, и читала мамино письмо, кажется, из Горького, потом расплакалась и призналась, что мама ее не понимает. У нее пока нет никакой возможности помогать родственникам, девушка и так уже отправила две посылки с вещами, купленными на блошином рынке, отказывая себе буквально во всем. А мама пишет, чтобы не тратила деньги на всякую ерунду, лучше бы отправляла переводы в валюте.

– Все у нас дома думают, что если ты за границей, то у тебя уже нет никаких проблем, рай тут, деньги чуть ли не даром достаются, – поглаживая длинные распущенные волосы, тихо сказала девушка. – А здесь нужно вкалывать. Может, кому-то и кажется, что у нас легкая работа. Ну, да, нужно хорошо выглядеть, следить за собой. Вот и следим. Сидим здесь целыми днями и ждем этого проклятого звонка, чтобы получить адрес и отправиться на кастинг. В день мне выделяют десять франков, попробуйте на них прожить.

Она тяжело вздохнула, перевела взгляд на меня: как я реагирую на ее слова. Я слушала внимательно, с сочувствием, правда, порой думала: а какого черта ты сюда приперлась, дома, что ли, нет приличной работы? Повкалывала бы, как я, в твои годы в Одессе: мне двадцать пять лет, а я за экономику предприятия с тремя тысячами людей отвечаю.

– Я пожаловалась, что мне даже на еду не хватает, а шеф, знаете, что мне ответил: ты и так жирная, похудеть еще надо, а то вообще светить ничего не будет. Это я-то жирная? Одни кости, лопатки торчат, мама испугалась бы, если бы меня сейчас увидела. На всем экономим, пешком по Парижу носимся, транспорт дорогой. А на фотосессии так намордуешься, что еле плетешься обратно, все на свете проклиная. Даже реветь нельзя, морду беречь надо.

Я не выдержала:

– Что же вам за эту фотосессию совсем не платят?

– Может, и платят, только не нам, нас сюда, как рабынь, продали, и не знаем, чем еще все это кончится. Хорошо тем, кто звания имеет и блат, – она посмотрела на закрытую дверь в комнату «мисс». – У нас за стенкой девчонки жили, год промучились, плюнули и рванули отсюда. Назад вернулись или в другом месте счастье ищут? Вместо них завтра заселятся девчонки из Чехии. На свою попу искать приключений.

Целая исповедь. Первый раз меня видит – и не стесняется. Наболело, некому поплакаться, вокруг все чужие, даже если из одной страны, здесь каждый сам за себя. Что за жизнь?

– Здесь один заработок может быть: или нужно завести «папика», или «кто ужинает девушку, тот ее и танцует». А если не можешь переступить через себя – терпи. Может быть, кому-нибудь моя внешность приглянется, и со мной заключат контракт. Тогда… Только это и заставляет бежать на очередную фотосессию. Так и живем, рисуемся, корчим из себя «леди» из высшего общества, а сами рыщем глазами, где бы чего сожрать, чтобы не сдохнуть.

Я смотрела на эту молоденькую девушку, вымахавшую, как дылда, тощую до отвращения, даже кожа уже серого цвета. Ничего, по моим понятиям, притягательного в ней нет. В гроб симпатичнее кладут, как сказала бы моя покойная бабушка. Эти длинные худые конечности торчат, как стропила, из такого же торса. Как они могут вообще считать себя красавицами? В Одессе про таких говорят: «ни впереди, ни сзади», не на чем взгляд остановить.

У меня оставались бутерброды с сыром и копченой колбаской из Москвы, я предложила:

– Хотите? А мне бы чайку выпить или водички.

Девушка тут же затащила меня в свою комнатку, ее соседка кемарила, свернувшись в комок, мы растолкали ее и устроили небольшой сабантуй. Я поняла, что они даже есть боятся, чтобы, не дай Бог, их никто не заложил.

К вечеру за мной заехали мои друзья, и я покинула приют русских моделей в Париже, обещая обязательно их навестить.

Мои друзья составили мне напряженную программу и старались всюду меня сопровождать. Но однажды мне все-таки удалось вырваться из их лап и одной наведаться в Версаль. Сама не рада была этому. Нет, там красота неописуемая, как в Петродворце. Но налюбоваться вдоволь ею не удалось. За мной увязался какой-то невзрачный француз в темном плаще и с тростью, куда я, туда и он. Что-то бормотал, может, принял меня за девицу иного поведения. Еле отделалась. Такое однажды случилось со мной в Неаполе, когда мы путешествовали семьей на теплоходе по Средиземному морю. Когда мы сошли на берег и отправились на прогулку по городу, мне прохода не давал итальянец метр с кепкой ростом в белом костюме. Он шел за мной по пятам и все приговаривал: «Белла донна, белла донна». Муж попытался его оттеснить парой наших любимых фраз, указывающих, куда следует идти, но местный ловелас упорно держался своего маршрута. Настя, тогда еще первоклассница, терпела, терпела, а потом как дернет его за рукав. Итальянец оторопел, зло посмотрел на нас, выругался и… отстал.

К моделям я заглянула еще лишь раз, увидела чешских девочек, смазливые барышни с хорошими фигурками, и еще познакомилась с парнем, которого мне представили вроде бы как внука Шостаковича. «Мисс» и моего спутника уже не было, они укатили в Москву, и, возвратившись, я имела большую честь регулярно лицезреть их у себя дома, им очень нравилось, как я готовлю. У «мисс» продолжались проблемы с позвоночником, и мой муж благодаря своим связям с ЦСКА устроил ее плавать в бассейн, причем совершенно бесплатно.

Вдвоем, хотя и по разным делам, Михаил и мой бывший спутник вскоре оказались в Париже. Муж снял скромный номер в небольшой гостинице рядом с Северным вокзалом, коллега остановился на той же съемной квартире. К концу командировки мои друзья пригласили мужа к себе в гости, подробно объяснив, как к ним добираться. Не с пустыми же руками ехать, прихватить бы чего-нибудь нашего, а все сувениры уже розданы, и муж попросил коллегу уступить ему банку с икрой, не помню, с красной или черной. Тот не отказал, только заломил сумму за пределами всякой разумной коммерции. Какие на фиг товарищеские отношения, когда есть рыночные.

Одним росчерком конька

Каждый раз, когда по 1-му Зачатьевскому переулку я иду в свою районную поликлинику, то невольно задерживаюсь у места, где когда-то стоял дом под номером 11, и делаю что-то вроде театрального поклона, как бы адресуя дому привет. Это просьба одного его прежнего жильца, которого судьба забросила далеко от родной Москвы за океан и который так выручил своих бывших соотечественников в одной неприятной истории.

А познакомились мы с ним в Сиракузах. Случается же так, да скажу иначе – редкостная удача, что ты попадаешь в места, например, дважды связанные с высадкой «десанта» капитана Кука – в Австралии и на острове Виктория в канадской провинции Британская Колумбия. Так произошло у меня и с этим городом, ведь на карте их два, и разделяют оба тысячи километров, ровно столько, сколько от восточного берега острова Сицилия до точки в штате Нью-Йорк. Нет, мой рассказ сейчас отнюдь не из «Мира путешествий», а скорее из «Мира приключений». И начались эти приключения еще при вылете из нашей славной столицы, когда был утерян багаж. И не каких-то там два-три чемодана, а сразу семнадцать огромных баулов, вроде тех, что таскают с собой хоккеисты.

Это – преамбула, а вот и сама история. Я отталкиваюсь от того времени, когда пятнадцать республик, пятнадцать, как казалось, родных сестер, решили разъехаться по разным хатам. России, естественно, это тоже коснулось. Что тут началось! Перестройки, перестрелки, дележ имущества. Кто смел – тот и двух съел. Сгинули мои мечты связать свою дальнейшую жизнь с преподавательской деятельностью. Но нашлась другая, не менее интересная, работа, непосредственно по моей экономической специальности. В общем, читателю уже известно, что я стала по этой части помогать своему мужу в спортивном департаменте совместного предприятия «Челек». Занялась, так сказать, коммерцией, что, безусловно, развернуло мою жизнь в новое русло, причем развернуло довольно круто.

Михаил, обросший связями на своей прежней работе в Госкомспорте, однажды объявил мне, что к нам едет известный американский продюсер перуанского разлива Алекс Вальдес вместе со своим помощником. Их заинтересовало предложение организовать в США выступление театра на воде «Русский жемчуг» под руководством самой лучшей тогда в стране синхронистки Ирины Потемкиной. Естественно, прием гостей из-за океана целиком лег на мои плечи. Пригласили к нам домой саму Ирину с мужем Александром Панфиловым, он же директор театра, накрыли стол. Уж я и расстаралась, спасибо бабушке, научила меня фаршировать рыбу и делать холодец и селедочный фаршмаг. За плотным обедом, постепенно перешедшим в ужин, просмотрели все кассеты. Обсуждения, выработка правил игры были продолжены и на следующий день в коммерческом ресторане «Пять специй». Американцам там не очень понравилось, и они запросились к нам домой, уж больно им пришлась по вкусу одесская кухня.

– Ольга, будете в Нью-Йорке, обязательно приглашу вас в один известный еврейский ресторан, пальчики оближете, как там готовят все блюда, – заинтриговал меня Вальдес.

У театра Потемкиной гастроли на ближайший год были расписаны – Марокко, Тайвань, еще куда-то, и все свелось только к принципиальной договоренности. Но чем занять время сейчас? Вальдеса еще интересовал профессиональный бокс, но там инициативу перехватили европейские промоутеры.

– Секунду подождите, – Михаил удалился на кухню, прихватив с собой телефон.

Он долго с кем-то разговаривал, а когда вернулся, спросил:

– Господин Вальдес, как вы смотрите на то, если мы предложим вам «Театр ледовых миниатюр». У него осень свободна, там собрано много «звезд».

Михаил подробно рассказал, что в стране есть два практически равноценных ледовых ансамбля, одним рулит Татьяна Тарасова, и он сейчас путешествует по Австралии, а другим, о котором идет речь, руководят супруги Игорь Бобрин и Наталья Бестемьянова.

– Два год назад поездил с ним по Европе. Успех ошеломительный, аншлаг на каждом выступлении.

– Неожиданное предложение, нам надо подумать, – с этим американцы отчалили в свою Америку.

Менее чем через месяц Вальдес с коллегой вновь прикатили в Москву, уже на просмотр театра и с контрактом, который был почти сразу подписан после того, что они увидели. Американцы аплодировали после каждого номера. В итоге опять досталось мне – обмывать договор на почти трехмесячные гастроли поехали к нам домой, больно по душе пришлось американцам наше гостеприимство. Посмотрим, что будет у них.

Пересекали океан двумя группами. И вот тут-то, по прилете в Нью-Йорк, и оказалось, что наш всеми любимый «Аэрофлот» потерял где-то по дороге семнадцать баулов. В аэропорту выяснить ничего не удалось. На бедном нашем руководителе Михаиле Григорьевиче лица не было. Сколько он проторчал у телефона, поднимая все свои контакты в Москве, – бесполезно. И денежки наши плакали, и багаж не находился. В конце концов оказалось, что все улетело куда-то в Южную Америку, не то в Аргентину, не то в Венесуэлу, и когда багаж вызволят оттуда, одному Богу известно, но до него не доберешься. Так и жили обещаниями – со дня на день.

Скандал разгорелся неимоверный. Вальдес в ужасе. Провал. То, что, возможно, пропали личные носильные вещи, – это еще полбеды. Но двое фигуристов, выступающие в паре, сдали в багаж свои обкатанные коньки, нарушив неписаный закон: никогда ни при каких обстоятельствах не расставаться со своим личным инвентарем. Ведь коньки – это твой хлеб. Возмутилась подобной расхлябанностью вся труппа. Я смотрела на Игоря и Наташу, мне особенно было жалко их. Они сидели рядышком в автобусе, бледные и подавленные, и тихо о чем-то перешептывались, видимо, искали выход из создавшейся ситуации.

Приходит беда – отворяй ворота. В пропавших вещах оказались и театральные костюмы. Больше всего переживали за спектакль «Распутин», на который возлагали немалые надежды. Ну, что сказать, одна только шуба главного героя, сшитая в мастерских Большого театра, обошлась в двадцать семь тысяч долларов, а еще и распутинские лаковые сапоги тоже стоили немало. Пострадали и «Фауст», и «Дивертисмент», словом, все спектакли, включенные в гастрольный репертуар. Можно представить, какое настроение царило в автобусе, который вез ледовый театр в город первых выступлений – американские Сиракузы, где нас должен был встречать Вальдес. Еще в Москве мы знали из телекса от него, что все билеты и на дневные, и на вечерние представления давно проданы.

Сиракузы оказались маленьким уютным и очень зеленым городком. Всюду были расклеены афиши, на кассах дворца спорта висело печальное для тех, кому не достались заветные квитки, объявление. До начала гастролей оставалось три дня, и все лелеяли надежду, что пропажа все-таки обнаружится. А если нет? Надо предпринимать какие-то шаги. Конечно, опробовать лед, репетировать можно и без костюмов, но как выходить без них на публику. Для той пары в магазине срочно купили коньки; нужного размера, правда, не оказалось, пришлось брать на номер больше, сами виноваты. А дальше? Бобрин устроил сбор труппы в холле отеля, чтобы вместе искать выход. Москва ведь слезам не верит. Я столько рацпредложений за один присест прежде никогда не слышала. Предложения типа «сможем из имеющегося переделать, перешить» – сыпались, как из рога изобилия. Главное – сквозил энтузиазм: справимся!

Вечером мы с нашим руководителем вышли слегка проветриться на свежем воздухе и обсудить семейным дуэтом всю эту непредвиденную ситуацию, а возвращаясь в отель, встретили у входа высокого статного седовласого господина в строгом сером костюме. Он некоторое время мялся, видимо, решал, удобно ли подойти, а затем, извинившись, спросил:

– Вы русские? Я тоже русский. Разрешите представиться: Виталий Александрович, бывший москвич.

Разговорились. Господин оказался из тех русских, кто во время войны, бежав из фашистского плена, попал на территорию, освобожденную американцами. Судьба затем забросила его в этот городок, он женился, родил двух дочерей, теперь вот счастливый дедушка при пяти внуках.

– Меня восемнадцатилетним как призвали, так я навсегда и покинул Москву. Страшно скучаю. Чем старше становлюсь, тем тяжелее каждую ночь вспоминать свой дом, свою школу, родные места.

– А вы в Москве где жили?

– В 1-м Зачатьевском, ближе к Москве-реке, это район Остоженки. Зачатьевский монастырь за моим домом, а чуть поодаль церковь в Обыденском переулке. Все помню. Как забыть родину.

– Так мы с вами соседи, мы с Пречистенки.

– Нас, русских, здесь немало, целая колония, все придем на ваши концерты. Просто поговорить на родном языке – и то радость для нас. Может, помощь какая требуется?

Бывает же так: помощь приходит, откуда не ждешь.

– Еще как требуется! – И мы рассказали Виталию Александровичу о наших бедах.

– Вас устроит, если я завтра подъеду к десяти часам, заберу вас, и мы поедем на один склад, думаю, там есть все, что вам надо.

Ровно в десять на его видавшей виды колымаге директор театра и его жена, она же и костюмер, отправились куда-то за город и к обеду вернулись со всем, что необходимо, чтобы залатать дыры. Главное, они привезли ткани. А Виталий Александрович еще где-то раздобыл швейную машинку. Все женщины, без исключения, превратились в модисток. Мне было поручено обшивать коньки, ну и наколола же я пальцы по неопытности. А костюмерша просто ас. Из синтетической лаковой черной кожи она выкраивала и выстрачивала сапоги, а ворох разноцветных тканей превращала в легкие воздушные платья.

Я с непривычки очень устала и не чувствовала ни рук, ни спины. Даже спуститься в кафе поужинать сил не было. Да и не нужно было спускаться. Михаил Григорьевич позаботился о нас. Он выведал у портье, где ближайший супермаркет, оказалось – в двух километрах от отеля, сгонял туда, накупил нарезки, сыра, хлеба, соков и кое-чего покрепче. Как он только тащил все эти пакеты, не представляю. Мы устроили в нашем номере пир, ощущали страшный подъем от проделанной работы, дружно пели: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает». Все патриотические песни пошли в ход.

В общем, никто из зрителей и не заметил, что на артистах-фигуристах не те костюмы, даже отменную шубу Распутину справили, и теперь каждый вечер после спектакля наш номер в гостинице превращался в штабной. Под хорошее настроение немного выпивали и закусывали, и опять благодаря нашему руководителю. На сей раз он отыскал специализированный магазин, торгующий алкоголем, их всего три на весь город.

Словом, дело наладилось, и можно было перевести дух, продолжить знакомство с Сиракузами, пока труппа находилась на утренней раскатке или репетиции. Однажды, прогуливаясь, возле какого-то лечебного учреждения мы обратили внимание на выходивших из автобуса людей и от неожиданности остолбенели. Мужчины, женщины и их дети разных возрастов все были ниже среднего роста и с птичьими лицами. Они быстро скрылись за дверью центра, оставив у меня ощущения, что я увидела офорты Гойи «Капричос» в реальной жизни. Следом подкатил еще один автобус – и опять картина повторилась в точности.

Мы, как ошалелые, убрались подальше от этого места, решили отдохнуть в парке. Какие они в Сиракузах прекрасные, белочки ручные бегают, птичек разных много, климат благоприятный. Напротив нас на скамейке сидел прилично одетый молодой человек вполне нормальной наружности. Он прикармливал белочку и, когда она стала брать крошки с его ладони, этот бой вдруг ее поймал. Мы подумали – зачем? Не моргнув глазом и глядя в упор на нас, он свернул белке головку, а затем стал вытаскивать внутренности бьющегося в конвульсиях животного. Сволочь, и при этом еще улыбался.

Я не помню, как мы добежали до гостиницы, как меня рвало. Миша пытался успокоить, но я только орала:

– Поехали отсюда, никакой Америки больше не хочу!

Позже от Виталия Александровича мы узнали о специальном центре, где лечат людей, пострадавших от приема их матерями успокоительных препаратов во время беременности. Рождаются уроды, и пока неясно, на скольких поколениях это скажется.

– А откуда на улицах столько тучных людей? Такое впечатление, что они на какое-то свое сборище съехались со всей Америки!

– Наверное, из-за того, что на сухомятке сидят, живот набивают одними гамбургерами из «Макдоналдса» или еще откуда. Мы-то по русской привычке дома готовим.

В свободный вечер наши продюсеры пригласили нас четверых – Бобрина с Бестемьяновой и меня с Михаилом Григорьевичем – на концерт известного японского скрипача. Так сказать, ответный визит, в Москве я Вальдеса водила в Большой зал консерватории, играли Чайковского и Шопена. Окна нашего номера выходили на банк, и наискосок как раз этот концертный зал, так что можно было наблюдать за подъезжающей публикой. Машины медленно вкатывались под здание на парковку, оттуда публика направлялась в банк и появлялась при полном параде, как на маскараде. Женщины все были увешаны дорогими украшениями, как новогодние елки, а сопровождающие их мужчины выглядели джентльменами с картинок.

Вальдес с коллегой ждали нас у входа, тоже празднично приодетые, особенно Алекс со своей красной бабочкой, с которой, кажется, он не расставался даже ночью. В фойе гостей встречали официанты во фраках и с подносами, в хрустальных бокалах пенилось шампанское. Зрители вели себя, как на балу века восемнадцатого. Мужчины целовали руки подряд всем дамам, похоже, что они все давным-давно, тысячу лет знакомы. Со стороны все выглядело неестественно, наигранно. У меня было ощущение, что дамы, делая вид, будто страшно рады встрече, как после долгой разлуки, про себя, вероятно, думали: «Ты смотри, эта старая мымра еще жива и не продала свои бриллианты». Все они ходили по кругу, старались повыше держать бокалы, изредка прикасаясь к ним губами, и бесцеремонно цепким взглядом рассматривали друг друга. Ну, точно хотели, чтобы их украшения успели заметить и по достоинству оценить, и вообще, продемонстрировать себя и свое благополучие. Мы с Натальей еле сдерживали смех, наблюдая за толпой этих чересчур разряженных особ. Как же разительно отличалась от них Бестемьянова в своем элегантном, строго по точеной фигуре, костюме! На нее было приятно смотреть. Женственна, обаятельна. Не хочу хвастаться, но, мне кажется, я тоже выглядела совсем неплохо в своем коротком черном платье, которое муж привез мне в подарок ко дню рождения из Греции.

В бокалах шампанского было как кот наплакал, на один глоток. Мы быстро их осушили, отойдя к окну, чтобы не мешать бриллиантовому променаду, а когда он стал иссякать, пошли в зал. Публика усаживалась долго, переговаривалась, посылала воздушные поцелуи знакомым. Наконец, успокоилась, плюхнувшись в свои мягкие кресла. Апофеоз наступил, когда на сцене появился японский музыкант и начал играть, виртуозно владея смычком. Дедуля, сидевший рядом со мной, что-то достал из кармана, извиняясь, что чуть-чуть задел меня. Я смотрю, он в уши вставил беруши и закрыл глаза. Оглядевшись по сторонам, увидела, что дедуля был не одинок, его примеру последовали и другие.

Японец, лауреат многих конкурсов, действительно играл блестяще, мы с наслаждением слушали его, особенно этюд Скрябина в его исполнении. Когда закончился концерт, публика, быстро повытаскивав из ушей беруши, начала хлопать, привстав с мест, и кричать «бис». И опять это выглядело, как наигранная истерика у сумасбродной барышни. Мы и оглянуться не успели, как вся эта бриллиантовая толпа нырнула в банк сдавать под охрану свои драгоценности, рассовывать их по секретным ячейкам до следующего культурного мероприятия. Машины столь же медленно, как причалили, теперь неторопливо отчаливали с подземной банковской парковки, разъезжаясь по своим домам, ранчо и виллам.

До отеля нам было два шага, но мы успели проанализировать все, что собственными глазами увидели, собственными ушами услышали и собственным сердцем почувствовали.

– Не наш это зритель, – грустно вздохнул Бобрин. – Наш зритель искренен в своих чувствах, он переживает за нас и за все то, что видит на льду.

О пропавших костюмах знал уже весь город, но это не мешало истинным ценителям фигурного катания и балета на льду воспринимать выступление бобринского театра как праздник, как настоящее чудо. Каждое представление складывалось из двух частей, в первом – одноактный спектакль, «Распутин» или «Фауст», а после антракта – «Дивертисмент», сольные номера, тут уж преобладал спорт, безукоризненная техника владения коньком и исполнения. Все-таки большие мастера наши замечательные олимпийцы. Каждое их появление на льду вызывало бурю восторга. Как артистично, на пике вдохновения работали Бестемьянова и Бобрин, Елена Валова и Олег Васильев. А что вытворял Володя Котин на радость своей наставнице Елене Анатольевне Чайковской, которая помогала Бобрину и как тренер, и как хореограф. Как хороши были в своих ролях и номерах Кира Иванова и Светлана Французова. Да все! Талант, блеск, эмоциональный всплеск и задорная русская удаль. Свете я напомнила о своем розовом, в пол, пальто-дутике, которое висит у меня на даче, и я с удовольствием его ношу в прохладную погоду, легкое, теплое. На нее же мерил его Михаил, когда покупал в Австрии.

До конца турне еще оставалось много времени, с пропажей по-прежнему была полная неясность. Вальдес каждый день куда-то звонил, ругался, но все бесполезно.

– Ольга, – сказал Михаил, – театр поедет дальше в Буффало, а нам с тобой надо возвращаться в Нью-Йорк, обратимся в наше представительство в ООН, может, с их помощью удастся отыскать пропавший багаж. Все-таки хочется, чтобы ребята выступали в своих настоящих костюмах, совсем ведь другое впечатление.

Конечно, было жалко расставаться, вроде мы вписались в этот дружный коллектив, но что поделать. Вальдес заказал нам номер в отеле на 41-й стрит и напомнил о своем обещании сводить в еврейский ресторан, когда в ближайшее время сам объявится в Нью-Йорке.

Без приключений мы не можем, а они продолжались, теперь уже для нас двоих. Виталий Александрович пришел нас провожать на автобусную станцию, тогда и попросил поклониться в Москве его прежнему дому и что-то долго объяснял водителю, указывая на нас. Тот кивал головой – мол, все ясно.

Все – да не все, или, попросту говоря, память подвела водителя. На какой-то остановке он должен был нас пересадить в другой автобус и не сделал этого. Из-за его забывчивости мы оказались не в Нью-Йорке, а в Филадельфии. Михаил, поглядывая постоянно на часы, обратил его внимание, что чересчур долго едем, по расписанию давно должны быть на месте, и только тогда водитель понял, что забыл высадить нас в нужном месте. В Филадельфии, стараясь загладить свою вину, он пристроил нас на ближайший рейс, через три часа. Нам было уже все равно, посмотрим Филадельфию, хотя бы около вокзала, никогда же здесь не были. Удивило отсутствие небоскребов, зато очень много коттеджей и особняков, не отсюда ли пошла поговорка – «как в лучших домах Филадельфии».

Благодаря этим зигзагам мы вдоволь налюбовались красотой природы штата Пенсильвания с его девизом «Америка начинается здесь!» То и дело нам попадались огромные раскидистые вечнозеленые деревья и необычного цвета кустарники. Заехали еще и в Питтсбург, и только глубокой ночью, миновав Нью-Джерси и тоннель Кеннеди под Гудзоном, бросили якорь в своем отеле на 41-й стрит. Чуть живые от усталости, но страшно довольные, что так все получилось, – когда бы еще столько разного увидели.

Несмотря на позднее время, в отеле царило оживление, это прибывали участники традиционного нью-йоркского марафона.

– Наверняка Генку Швеца встретим, он же не пропускает этот марафон, – предположила я и словно в воду глядела, но об этом позже.

В нашем представительстве в ООН нас сначала тщательно расспросили, кто мы, откуда и зачем, и только потом пропустили внутрь. Там к нам спустился кто-то из сотрудников, отвечавший, очевидно, за культурные связи. Он все внимательно выслушал.

– Подождите меня, я попробую сделать несколько звонков, в первую очередь, конечно, в представительство «Аэрофлота», а может, в отделении ТАСС что-то известно, – сказал он. – Нет, что вы будете здесь торчать, пойдемте, я отведу вас в наш буфет и столовую.

На всякий случай он оставил свою визитку с телефонами и исчез.

Цены нас приятно порадовали. Мы до отказа набили свои желудки вкусной и дешевой едой, а еще, воспользовавшись случаем, подкупили почти дармовых пирожков и виски, целую сумку. Через некоторое время сотрудник нашел нас за чаепитием и попросил перезвонить ему к концу следующего дня. С этим, а также полные радостных надежд, мы и отчалили в гостиницу.

Может, я не права, но в Америке, в отличие от Европы, завтрак не входит в стоимость номера. Так, во всяком случае, было в нашем отеле. И когда утром за две чашечки кофе с маленькой булочкой с нас содрали пятнадцать долларов, радостное настроение мгновенно улетучилось. Мы поняли, что наш общепит теперь или в супермаркете, либо в забегаловках на каждом углу, где торгуют хот-догами. В моем восприятии это название ассоциировалось с собачьим мясом. Но американцы, привычно для себя, поглощали эти доги на ходу, в толпе, и при этом на всех окружающих им было наплевать.

Первый раз я увидела тогда людей, обитающих на улицах. От этих несчастных так ужасно пахло, они тащили на себе, кто как может, свое бесхитростное барахло и имущество, в основном грязные пакеты и коробки. К вечеру они мирно и тихо укладывались на ночлег прямо под стенами домов, старались поближе к вентиляционным решеткам метро, из которых шел удушливый пар, но зато тепло. Никого из прохожих это не интересовало и не смущало. У каждого своя жизнь, и никто не вправе вмешиваться в чужую, это дурной тон. Всюду пестрели витрины магазинов, потрясая своей роскошью, рекламы освещали город морем света и радости. Контраст разительный, когда видишь, как хорошо и стильно одетые люди выскакивают из бесконечно движущихся машин, по-деловому ловко перешагивают через тихо лежащих на асфальте людей и продолжают, как ни в чем не бывало, свой путь.

Сухомятка нам быстро поднадоела; напротив отеля был итальянский ресторан, мы заглянули туда и от пуза налопались спагетти со всеми имевшимися приправами, не отказывая себе и в разных сортах сыра. И оказалось, что не так дорого, вполне приемлемо. За соседним столом сидела пара средних лет. Познакомились, муж и жена, приехали на экскурсию из Бразилии, из Сан-Паулу, и очень обрадовались, когда узнали, что мы из Москвы.

– Первый раз так близко видим русских, – признались они, пригласив нас поужинать вместе в каком-либо другом месте. За ужином мы долго рассказывали им о Москве, о нашей жизни в Союзе, конечно, не обошлось без футбола. Миша рассказал, как встречал Пеле и его партнеров, когда сборная Бразилии приезжала к нам, как, работая в Госкомспорте, сопровождал Пеле, который приезжал почетным гостем на открытие первого в Москве гольф-клуба. В ответ звучала фамилия – Яшин, они явно хотели назвать и другие, но не могли выговорить. На прощание мы подарили им на память наших традиционных матрешек, обменялись адресами и какое-то время даже переписывались, в том числе получали разные деловые предложения по строительству, которые передавали своим командирам в «Челеке», однако те слабо на них реагировали. Жаль, что не было предложений по спорту, и со временем наша связь оборвалась.

Как я и предполагала, с Геной Швецом мы встретились – столкнулись лоб в лоб, бродя по Манхэттену. Гену я знала еще с Одессы. Он женился на моей фонтанской подружке Ирочке Зубяк. В Москве нечасто виделись и, надо же, где встретились. Еще одно чудо из чудес. Оказалось, он приехал не только за тем, чтобы пробежать свой любимый марафон. В Нью-Йорке тогда играли свои партии за звание чемпиона мира Карпов с Каспаровым, Швец был аккредитован, и он потащил нас в небоскреб, где проходил матч. На тот этаж, где развивались события за шахматной доской, никто нас, конечно, без соответствующей корочки не пустил, но в само здание войти позволили. А там, скажу вам, было на что посмотреть. Богатое здание. Мне в принципе аккредитация ни к чему, а Миша себе ее сделал, еще бы ему не сделать, ведь в Госкомспорте его непосредственный начальник отвечал за шахматы и шашки, естественно, и Миша был в курсе всех дел. Звонок в номер Николаю Викторовичу Крогиусу, тогда начальнику Управления шахмат, удивление в голосе, каким ветром вас сюда занесло, – и обещание все уладить.

Сотрудник нашей миссии в ООН кормил нас «завтраками»: позвоните завтра или лучше послезавтра; мы поняли, что ему не до нас, да в общем он и не обязан был заниматься поисками пропавшего реквизита. Мы сами еще несколько раз заглядывали в «Аэрофлот», но все бесполезно. Забегая вперед, скажу, что багаж отыскался лишь к концу турне. Догонять театр в его путешествии по Америке не хотелось, сами справятся, хотя Вальдес и предлагал, но, честно говоря, тянуло уже домой, соскучились по дочке. Самый знаменитый город земли уже исхожен пешком, кожаное пальто мне куплено, на «Эмпайр стейт билдинг» взобрались, в Таймс-сквер и на Уолл-стрит побывали, статую Свободы видели, Миша даже на коньках покатался на искусственном льду в центре города на площади Рокфеллера.

Вечером к нам в номер заявились Швец и его давний знакомый, тоже одессит, Эдик Червинский, эмигрировавший в Штаты вместе с родителями. Он в Нью-Йорке работает таксистом, они в Кливленде – на пособии. Я смотрела на Эдика и думала: какого черта он поперся сюда. За два года от этого расфуфыренного, пижонистого, обеспеченного папочкой в Одессе на всю оставшуюся жизнь молодого человека не осталось и следа. И со спортом пришлось завязать, не до него, а он ведь был мастером по настольному теннису, в разных хороших турнирах выступал.

У нас оставалась из Москвы еще бутылка водки и банка икры, Миша сбегал вниз в ночной магазинчик, подкупил закуски, и мы загуляли, как бы на прощание. Действительно, ждать у моря погоды в городе золотого тельца не имело смысла. Миша удовлетворил свое любопытство; заимев аккредитацию (Крогиус сдержал свое слово), он несколько раз побывал на матче, возвращаясь оттуда с приветом для меня от Александра Рошаля, известного шахматного журналиста, с которым мы столько шалили вместе в Домжуре. Билетов на Москву не было на месяц вперед, пришлось лететь в Питер. С нами вместе возвращалась домой молодежная команда СКА по хоккею, тут уж Миша включил свои давние армейские связи, благодаря которым по прилете клубный автобус благополучно добросил нас до Московского вокзала. Теперь бы добраться со своим увесистым баулом до Москвы. В кассе ни одного билета ни на один поезд, даже в плацкартный вагон. Вот когда мы не пожалели, что истратили последние забугровые «тити-мити» на конфеты и жвачку для дочери. Именно упаковка жвачки решила нашу судьбу в одном вокзальном кабинете, и ночь мы провели не в зале ожидания, а под перестук колес. Поезд не фирменный, не скорый, ну и что, везет и везет, зато в нашем распоряжении целое купе.

Ранним утром мы были в Москве, а театр ледовых миниатюр с огромным успехом продолжал свои гастроли.

…Завтра мне бежать в свою поликлинику за справкой в бассейн, и, конечно, я обязательно поклонюсь тому месту, где некогда стоял дом Виталия Александровича. Снесли дом, но память осталась, ее ничем не вытравишь.

Духоборцы

Как я сказала, моя новая работа связана теперь с поездками за рубеж. Ни в каком сне не могло мне раньше такое присниться. Муж наладил хорошие контакты с бельгийцами, они просят «Челек» посодействовать в приглашении к ним сильной волейбольной команды. Миша предлагает «Шахтер» из Донецка. Они сопротивляются – что за клуб, такого не знаем. Ну, как же, серебряный призер чемпионата страны. С трудом уговаривает их согласиться. Программа рассчитана на двенадцать матчей по всему Бенилюксу, даже заезд в немецкий Фридрихсхафен предусмотрен. Мотаться придется прилично по всей центральной Европе, иногда почти по тысяче километров в день. Дорога то выше уровня моря, то ниже уровня моря, виадуки, повисшие над глубокой пропастью, тоннели, которым, кажется, нет конца, уникальное Боденское озеро, к которому прилепились сразу три страны (Германия, Австрия, Швейцария). Кажется, после седьмой или восьмой игры местные организаторы взмолились, а точнее – взвыли: хоть одну партию уступите, что ни встреча – 3:0 в пользу гостей. А вы что хотели, господа, ведь стартовая шестерка «Шахтера» – вся в кандидатах в сборную СССР ходит. Ладно, так и быть, и в матче с «Динамо» из голландского Апельдорна горняки отдают два сета, чтобы повеселить публику. 3:2 – все равно победа.

В Маасейке Мишу знакомят с Марком Пинсе, организатором самого крупного в Европе рождественского турнира; он проходит в канун Нового года в Сант-Никлаасе близ Антверпена, его спонсирует генеральный банк Бельгии, а приглашают туда исключительно шесть топ-клубов, причем один или два обязательно из Бразилии или Кубы. Они, конечно, добавляют экзотики, но не это главное, тот, кто следит за волейболом, знает, сколь могучи эти команды, фактически, особенно кубинская, – национальные сборные.

– Майкл, я ничего не могу гарантировать, но на всякий случай заполните заявку на «Шахтер», – предлагает Пинсе. – Состав участников на этот год уже сформирован, но вдруг кто-то откажется, «Шахтер» будет кандидатом на замену. Устраивает?

Еще бы, такой престижный турнир! В Москве с нетерпением ждем положительной информации от Пинсе, и она приходит по телексу вместе с письмом в бельгийское посольство с просьбой ускорить оформление виз, поскольку до начала осталось меньше месяца. Отказались по каким-то причинам итальянцы, и «Шахтер» включен вместо них.

Что было дальше? Шикарный пятизвездочный отель, море разной еды, рождественская сказка на улицах Антверпена. И была яркая победа волейболистов из Донецка, причем в финале обыграна команда ЦСКА, которая, по регламенту, была приглашена как победитель предыдущего турнира.

– Как же так, Михаил, – сокрушались ее тренеры, – ты же наш человек, армейский, и вдруг переметнулся на чужую сторону, в лагерь соперников.

На следующий год «Шахтер» снова оказался в победителях, а «Челек» упрочил свой авторитет в глазах местных организаторов. Отбоя не было от новых предложений.

В следующий раз мы (муж – руководитель делегации, я – его помощница по экономической части) катим не в Европу, а за океан, в Канаду, везем туда питерскую волейбольную команду «Автомобилист». Михаил договорился об этом с канадцами на каких-то соревнованиях в Люксембурге. Как у нас принято, без нервов и шума не обошлось. Все давно уже готово: билеты выкуплены, визы получены, в том числе и транзитная американская, поскольку летим через Сиэтл, одиннадцать часов без посадки, самый длинный рейс «Аэрофлота». Там нас должны встретить, и дальше автобусом по Штатам километров сто до границы с Канадой. Примерно за неделю до нашего отъезда возвращается из Финляндии Вячеслав Платонов, у которого там закончился контракт с каким-то клубом, и он снова намерен тренировать «Автомобилист». «Какая Канада, у меня совсем другие планы, что нам дадут эти игры со студентами, они мяч через сетку перебить не могут. Кто это все организовал?» – Платонов не скрывает своего недовольства: ну, как же так, с ним, великим, не посоветовались. А кто знал, что с ним финны преждевременно расторгнут договор?

Ночью у нас дома в Москве затрещал телефон. Кто бы это мог быть? Я сняла трубку – Платонов, просит Михаила к телефону.

– Привет, Вячеслав Алексеевич, что-то случилось? – спрашивает Михаил.

– Случилось! Кого ты нам подсунул? – Крик на том конце провода такой, что я отчетливо слышу каждое слово. – На кой черт нам эти студенты?

– С чего это вы взяли, какие студенты? У нас четыре матча со сборной Канады, а в конце турнир шести команд, сильнейших в стране. Так что готовьтесь.

– Не обманываешь? Если так, то извини, – Платонов мужу на «ты», муж тоже может так, они давно знакомы, но держит дистанцию.

Кто ему наплел про студентов, не знаем, может, в одинцовской «Искре», они в Канаде были весной и действительно играли только со второстепенными университетскими командами.

Мне тут не терпится забежать вперед, так прямо и подмывает. Первая наша игра была в каком-то небольшом городке, запамятовала его название, помню лишь, что от гостиницы до зала мы добирались пешком, всего минут десять ходьбы. Вячеслав Алексеевич, пока шли, уверял, что «Автомобилист» эту сборную спокойно уберет, наш руководитель делегации засомневался. Поспорили на ужин, разбивал президент клуба Владимир Борисович Меламед. После матча и весь следующий день до вечера Михаил никак не мог перехватить Платонова, вот только что он был здесь, на глазах, и вдруг бесследно исчезал. Нет, не для того чтобы вернуть долг, а наоборот, получить. Минут сорок игры – и все для питерцев было кончено – 0:3. Все-таки через пару дней тренер рассчитался. В ближайшем ресторанчике все устроили по-дружески, конечно, в складчину, пригласили Меламеда с женой Ниной. Платонова «выставили» лишь на еще одну бутылку вина, он не пожадничал, заказал самое лучшее.

– А командочка у них приличная, – признался Платонов, – прием, первый темп, блок, связка, умница парень, хорошо ведет игру.

– Это они еще без нескольких ведущих игроков, которые на контрактах в Европе. К Кубку мира готовятся канадцы, – пояснил Михаил.

Я тоже хотела вставить свои пять копеек про диагонального. Очень мне он понравился – прыгучий, с ударом. Мне было понятно, о чем мужчины говорят, все-таки в Одессе я за сборную своего института играла, а она была одна из лучших в городе.

Ну, ладно, возвращаюсь к началу нашего путешествия. Почти полсуток полета тяжело выдержать, особенно если человек курящий. Я тогда, как муж ни возражал, курила, и в самолете, перебравшись в последние ряды эконом-класса, где были свободные места, несколько раз затягивалась сигареткой.

– Вы курите? – ко мне подсел Платонов. – О, «Мальборо»! Я тоже, другие не уважаю. Пару пачек с собой захватил, хватит на полет.

– А я три блока. В «Шереметьево» в дьюти-фри купила.

– Вы в своем уме? – рассмеялся Вячеслав Алексеевич. – В Тулу со своим самоваром! В Америку же летите, там они на каждом шагу, и дешевле. А в Канаде еще дешевле.

«Может, он и прав. Действительно, зачем? – подумала я. – Но что сделано, то сделано».

Итак, мы приземлились и дальше едем все северней, но как странно: их север напоминает скорее наш теплый юг. Изумительный погожий осенний день, проносятся за окнами небольшие городки и игрушечные, прямо как в американских фильмах, поселочки, которые даже деревнями в нашем понимании не назовешь. Зато каждый сантиметр территории далекого от нас материка ухожен, благоустроен. Для себя я это объясняю не столько современной цивилизацией, сколько любовью к родным местам, своему клочку земли проживающих здесь людей. В автобусе вместо восхищения звучат, однако, горькие реплики: мол, если запустить сюда русских, то бишь, нас, то через неделю, ну, через две, все будет засрано, искорежено, а потом заброшено.

(А что, неправда? Загадили ведь страну. Еще сколько лет понадобится, чтобы оправилась, отмылась бедная Россия после социалистического режима. Да и теперь еще продолжает разрушаться уже собственным молодым, дико развивающимся капитализмом. Москва, Питер, другие крупные города не в счет, а вы отъезжайте от них подальше, хотя бы на полсотни километров, а уж про глубинку и говорить нечего. Тот же Волоколамский район в Подмосковье, где у меня дача. Какой богатый льняной край был, а во что превратился. И сколько еще таких дивных прежде, а ныне печально заброшенных мест, Богом позабытых, разрушенных до основания. И когда возьмутся их восстанавливать и возьмутся ли вообще – никто не знает. Полная неизвестность. А пока выживайте, как можете).

В автобусе зашуршали газетами наши спортсмены, доставая из сумок и разворачивая личные припасы. Смотреть по сторонам на чужую устроенную и явно сытую жизнь устали – тяжело. Ребята волейболисты – парни высокие, крупные, красавцы как на подбор, многие уже не раз побывали за границей; правда, в Канаду почти все едут впервые. Молодежь, перекусив, сходив в автобусный биотуалет, который почти все мы увидели впервые, уже сморилась и залегла поперек, заняв два сиденья с одной стороны под голову и грудь, а «полутораметровые» ножки перекинув через проход еще на два сиденья напротив. Весь наш комсостав на переднем крае.

Американские пограничники задержали нас ненадолго, быстро собрали паспорта для проверки, проштемпелевали и отпустили, попросив значки. Меламед подарил каждому «Медного всадника». (К сожалению, на обратном пути значки не сработали. Не у всех оказалась двойная транзитная виза, при оформлении в посольстве США забыли или не подумали ее запросить. На канадской границе ее погасили, а обратно-то в Америку въехать надо. Хорошо, что у нас был достаточный запас времени, иначе точно опоздали бы на московский рейс. Часа два нас мурыжили, пришлось выложить приличную сумму, чтобы нас пропустили, еле поспели, все на нервах).

У канадцев процедура проверки заняла больше времени. Вроде бы лояльные ребята, улыбались, однако тщательно всматривались в визы, нашему руководителю пришлось показывать приглашение и все другие документы. Канадцы куда-то звонили, видимо, ждали подтверждения. Из автобуса нам разрешили выйти, и я заметила, как Платонов мечется из одного магазина в другой, на небольшой площадке их было несколько, тесно прижавшихся друг к другу. Покачивая головой, явно чем-то огорченный, он возвращался назад, а когда столкнулся с Меламедом, что-то ему сказал, я услышала лишь упоминание моего имени.

Начались горы, ущелья, а мы все едем и едем. Комфортабельный автобус с кондиционером, без шума, без труда все выше поднимается в горы. Дух захватывает, как такая махина, не снижая скорости, несется по петляющей дороге, прижимаясь поближе к скале, но на нее я не смотрю, в ужасе не могу глаз оторвать от обрыва, поросшего лесом. Так странно, лес везде одинаков, что в Подмосковье, что здесь. Только здесь, в горах, он весь прорежен, вычищен. Примерно через каждые сто метров, поближе к дороге, аккуратно сложен валежник. Встретился нам и трактор с прицепом, груженный сухими ветками, заботливо прикрытыми брезентом и перевязанными канатами, чтобы не обронить ни одной веточки. Каменистые уступы, где осыпается порода, занавешены специальной сеткой и выставлены дорожные знаки, перед каждым поворотом специальные зеркала. Движение довольно интенсивное. Сначала наши мальчики считали количество пролетающих мимо нас легковушек, споря об их марках, каких больше – японских или американских, но скоро устали и потеряли к машинам и их маркам всякий интерес. Человек быстро привыкает к обстановке и так же скоро пресыщается увиденным.

Проехали по очередному каменному мосту через почти обмелевшую речку. На мосту я заметила яркую люминесцентную шкалу, вероятно, по ней определяют уровень воды в половодье. Здесь и комфортабельная будочка, похоже, смотрителя этого гидротехнического сооружения. Еще немного, и я сдамся, тоже закрою глаза, как остальные, – устала. Мы уже почти сутки в пути, но я по натуре любопытна, боюсь пропустить что-нибудь интересное, а если честно, то просто дрейфлю. Сижу, как на иголках, крепко держусь за поручень кресла обеими руками, ни на мгновение не могу расслабиться. Нестись по такому горному серпантину, да еще на такой скорости – кто ж в здравом уме выдержит? От напряжения у меня уже спину сводит, однако свободно возлежать, как другие, да еще похрапывать не могу. Такой роскоши я себе позволить не могу, у меня дома на попечении двух старушек осталась маленькая дочь. Счастливые люди спортсмены, позавидовать можно их нервам.

На небольших плато то тут, то там живописно расположились крошечные деревеньки. Уютные домики, обсаженные фруктовыми деревьями, с довольно большими теплицами. Трактора такие маленькие, прямо игрушечные, и другая разная техника, одним словом, личное капиталистическое хозяйство. Прямо у самой дороги выпас скота. Похоже, убрали уже урожай, и овцы с коровами лакомятся остатками стебельков, торчащими из земли с проросшей свежей травкой, а лошадям все же ноги передние связали, не перепрыгнуть через невысокую изгородь. Это даже не изгородь, а натянутая проволока, наверное, под небольшим напряжением, потому что животные вплотную не подходят, хотя там травы больше – умные. Возле домов скирды соломы и силоса, видно, из кукурузы. Все растет – удивительно. А чему удивляться, когда даже в горах у них в лесу яблони и груши обсыпаны плодами, и никто их не срывает.

– Михаил, может, минут на десять остановимся? Перекур, и ноги затекли, – предложил Платонов.

Водитель посмотрел на часы, что-то пробурчал, наверное, мы опаздывали, но все же через несколько километров, заметив у обочины асфальтированную площадку со столами и скамейками – видимо, место отдыха, аккуратно въехал на стоянку.

Я с радостью отнеслась к этой инициативе, мне давно уже хотелось покурить, полезла в сумочку, вытащила из пачки сигарету.

– Ольга, угостите, когда мои кончатся? – я не заметила, как со спины ко мне подкрался Платонов, услышала лишь его просящий голос. – Зараза, нигде нет, все магазины на границе обегал. Вы молодец, а я промахнулся, мне бы в «Шереметьево» тоже купить. Над вами смеялся, примите мои извинения. Одарите – век не забуду. Буду вашим должником.

– Вячеслав Алексеевич, не беспокойтесь. Приедем на место… Как себя еще вести будете…

– Хорошо буду себя вести.

Мы рассмеялись и решили перейти на «ты».

Наконец городок; замелькали двухэтажные домики, да, это город, центральная улица, магазины, учреждения, даже местные автобусы курсируют, и мы въезжаем на специально отведенную под стоянку площадку. Вся наша компания немного оживилась, очухалась – кто от сна, а кто, как я, – от напряжения. Нас никто не встречает, и куда нас привезли, понятия не имеем. Название городка не прочитали при въезде. Глянула в окно и увидела высокого худощавого мужчину, направлявшегося в нашу сторону. Одет он был, по-нашему российскому мнению, очень и очень бедненько. Простые брючки, даже несколько коротковатые, простенькая ситцевая, в клеточку рубашечка, поверх дешевенький, слегка примятый пиджачок, ну точь-в-точь как наши деревенские мужички. Да еще с такой, прямо скажем, типичной рязанской физиономией. Черт меня дернул вслух ляпнуть:

– Глядите, Ванек к нам идет!

Все кинулись к окнам. Неужели и вправду соотечественник, подумала я, сейчас еще денег начнет у нас просить. Если так, то парень глубоко ошибается, мы сами побираемся, на халяву приглашены. Приблизившись, он попросил водителя открыть дверь, поднялся в салон и, стеснительно улыбнувшись, с южным выговором произнес:

– Здравствуйте, с приездом, меня зовут Иван.

Автобус грохнул от смеха, все обернулись в мою сторону:

– Ольга, признавайтесь, ваш знакомый?

Товарищ Иван смотрел на нас, хлопая глазами и вертя головой. Не понял нашего юмора. Мы поржали и затихли. Тогда он еще раз поздоровался и сказал, что ему поручили быть нашим сопровождающим и он очень рад встрече с русскими. Мы хотели выйти хоть ноги размять, но Иван сказал, что команду ждут в «Макдоналдсе», это на выезде из города, там нас покормят. Он всем раздал чеки, по которым мы полакомились от души в капиталистическом рае этого известного на весь мир дешевого общепита. Все человечество широко пользуется им, за исключением нас. Когда в Москве на Пушкинской площади открыли первое такое заведение, очередь к нему тянулась несколько кварталов. Мы с маленькой Настей отстояли, наверное, часа два, пока попали, чтобы съесть эти бутерброды с трудно выговариваемыми с непривычки названиями, хрустящий картофель фри и запить кока-колой. Цены прилично кусались, но на это не обращали внимания.

Здесь, в Канаде, нам они тоже показались заоблачными. Перекусив, мы снова двинулись в горы, все выше и выше. Было уже около пяти часов вечера, солнышко стремительно спряталось.

– Иван, куда мы тащимся, и так целый день в пути, пора отдохнуть! – прокричал президент клуба.

– Сейчас отдохнете. В пещерах.

– Какие к черту пещеры! – начал возмущаться главный тренер. – Ребята устали, еще не хватало по подземельям лазить, ноги там поломать.

– В такой вы еще не были. Не лазить будете, а плавать. В них протекают разные минеральные воды. Часа вам хватит? Потом поедем по домам, вас уже ждут.

Как описать этот поистине райский уголок на нашей планете? Здесь – для нас на самом краю земного шара – горы неожиданно расступились. Вода, веками бьющая по камню, все-таки справилась со своей задачей и размыла его. Осеннее заходящее солнышко своими косыми теплыми лучами освещало стеклянное сооружение, полукругом охватывающее бассейн с идеально чистой искрящейся родниковой водой. Мы с женой президента клуба, глядя с завистью на бултыхающихся в воде счастливчиков мужиков, грустно друг на дружку посмотрели. Купальники мы, естественно, не захватили. Кто бы мог подумать, что на севере Канады можно будет купаться поздней осенью? За тридевять земель от цивилизации, и не в искусственном бассейне, а в настоящем целебном источнике. Похоже, что этот городок и процветает за счет него, в чем мы убедились потом. Вся центральная улица в гостиницах, ресторанах, клубах и магазинах.

– Женщины, вот вам по доллару, возьмете при входе купальники напрокат, – Иван протянул нам деньги. – Не стесняйтесь, берите, вы для нас свои, родные.

Вот капиталисты чертовы, все предусмотрели, даже купальники. За посещение бассейна он тоже за всю нашу группу заплатил. Сам при этом не плавал, сидел на террасе, пил свежевыжатый сок и, как квочка за цыплятами, следил за нами. Купальники были запечатаны в полиэтиленовые пакеты с проставленными на них размерами. Если бы можно было купить у них такой купальник, я бы сделала это, не задумываясь. Когда мы, переодевшись, предстали перед Иваном, он одарил нас восхищенным взглядом, аж втянул что есть силы воздух ноздрями и с шумом выпустил.

Наших мужчин не было видно, только канадцы, многие с детьми в необычных надувных кругах, которых я никогда раньше не видела. Мы спустились по лесенке и, плюхнувшись в теплую воду, стали плавать по кругу. Боже, какое блаженство! Уставшее тело сразу превратилось в невесомое. Хотя воздух к вечеру, да еще в горах, довольно прохладный, но испарение создает над бассейном особый микроклимат, и мой нос стал втягивать в себя этот свежий воздух глубоко в легкие. Почти до головокружения. Канадцы, веселившиеся в воде, приветственно нам улыбались и все показывали на дыру в скале, пытались что-то объяснить, но мы все равно ни черта не понимали.

Я уже нервничала: где наш руководитель, мой муж, ни при каких обстоятельствах он меня никогда не оставлял без опеки, а сейчас вся наша команда как сквозь землю провалилась, а точнее, растворилась в этих природных источниках. Иван сказал, что они в бассейне, а их там нет. И вдруг из другой дыры в скале стали выплывать наши красавчики, как в сказке Пушкина. Тридцать три богатыря. Вот только руководители со своими пухлыми животиками на дядьку Черномора явно не тянули. Русские волейболисты, ребята по два метра роста и с фигурами атлантов, способных поддержать канадский небосвод, вне всякого сомнения, произвели такой фурор среди окружающих, что те забились в уголок и только наблюдали и улыбались, перешептываясь: «Это русские. Ленинград! Россия! Петербург! Браво!» Посетители верхнего этажа ресторана и прочая публика, прильнув к стеклам, наблюдала за резвившимися в воде гостями. Они как молодые дельфинчики, которые в Одессе иногда ранней весной или осенью довольно близко проплывали мимо акватории пляжей и так же играли, как все молодые самцы, желая привлечь внимание самочек.

– Ну, вы, клюхи, даете, что вы в бассейне застряли, в пещеры плывите! – завидев нас, буркнул президент клуба.

К нему присоединились мальчишки:

– Тетя Оля, тетя Нина, там так клево! Не бойтесь, мы с вами поплывем.

Я сразу решила отказаться, плыть под такую гору – это уже лишнее, по закону подлости еще что-нибудь случится, а мне рисковать своей жизнью никак нельзя. В Москве осталась моя Настенька с матерью мужа и старушкой соседкой, которой под девяносто. Но ребята меня уломали, и я согласилась на такой рискованный шаг, как и вообще на эту поездку. Уговорил меня муж: когда еще представится возможность увидеть Канаду?

Риск – благородное дело, и я рискнула.

– Тетя Оля, мы все с вами, – успокоили меня ребята, – там так здорово, там освещение, лампочки горят и совсем не страшно, плыть всего пару километров. Захотите, можно через километр обратно свернуть, а то и через сто метров есть выход. Но вы не захотите, там такая легкая вода, просто чудо, тело свое совсем не чувствуете. Пожалеете потом, что всего этого не испытали.

Минеральная чистейшая вода, которую можно пить, очень полезная, это же знаменитый курорт. Сюда съезжаются со всей Канады и Америки. И я в окружении наших славных витязей уплыла в пещеру. Ширина ее оказалась небольшой, не более трех метров, о глубине ничего не могу сказать, не измеряла, сердце и так тарахтело, как трактор, от страха. Лампочки сверху по стене освещали красноватым светом извивающийся, петляющий путь. Над головой висели так называемые сталактиты или сталагмиты, в этом я совсем не разбираюсь, проплывать под ними было страшновато. Мальчишки, балуясь, покрикивали, их крики отлетали громким эхом от стен, отчего я еще больше приходила в ужас. Этого нельзя было делать, Иван предупреждал, чтобы мы вели себя тихо, кричать и шалить нельзя ни в пещере, ни в бассейне. Но когда русские кого слушали?

В каком-то непонятном состоянии я наконец увидела дневной свет в конце туннеля и улеглась на спину перевести дыхание. Ребята зазывали повторить заплыв. Клево! Хай класс! Кайф! Но нет, с меня хватит, а они, нырнув с головой, опять скрылись в глубине пещеры. Я вернулась в бассейн и заметила, как с бортика наш сопровождающий показывает на свои часы: пора, мол, дорогие товарищи, и честь знать, час давно прошел. Тщетно! Мы, несознательная публика, проторчали здесь, наверное, все три, и он, видно, и сам был уже не рад. Как потом выяснил наш руководитель, это мероприятие было личной инициативой Ивана, потратил этот парень на наше удовольствие свои личные немалые средства. Просто так, потому что он русский, как и мы, и от души хотел нас порадовать.

Но мы не оценили щедрости его души. Наш добрый Иван мало того, что доплатил за бассейн, так еще ему пришлось уговаривать водителя автобуса, который распсиховался из-за непредвиденного простоя. Но нашим хлопчикам все было по барабану, они нахально продолжали беситься. Главному тренеру пришлось их прилично отматерить, пока до «послушных» спортсменов не дошло, что все, наше время давно закончилось. Что с них взять, у всех одна извилина из головы в задницу, пока не врежешь как следует, ничего не хотят понимать. Иван побледнел, услышав тренерскую тираду, голову в плечи втянул. Даже пытался заступиться: мол, ничего страшного, они же этого «николы не бачылы».

Далеко затемно мы все-таки прибыли на место, в совсем небольшой и уютный городок высоко в горах. Нас привезли на территорию местной школы, где собралось все местное население. Мы с удивлением уставились на них из окон нашего автобуса. На карнавал это не было похоже, но люди были одеты в русские национальные костюмы прошлого века. Я решила, что это организованное специально для нас представление, но оно таковым не являлось. Встречавшие оказались действительно русскими, покинувшими Россию еще до революции. Духоборцы.

Поскольку было совсем поздно, мы быстро разделились по двое, и нас разобрали жители по своим домам. Так было задумано первоначально. Нам с мужем досталась средних лет семейная пара, Сергей и Галина: он инвалид, работающий на дому за компьютером, а она библиотекарь местной школы. Совершеннолетние дети, две девочки, учатся в университете в Ванкувере. Сергей на коляске подъехал на школьную автостоянку, где его ждала жена, пересел в белый мини-автобус, подтянул за собой коляску, которая автоматически сложилась сама, и открыл нам двери. Внутри все было оборудовано под его нужды: и место для отдыха, чтобы полежать, и рабочий стол, даже биотуалет с умывальником. Он похвастался, что даже есть Интернет. Мы с мужем промолчали, поскольку что компьютер, что Интернет от нас тогда были так далеки, как космос. А здесь, на самом краю Северной Америки, черт-те где в горах – такие технические достижения, о которых понятия не имеем.

Вдруг он резко затормозил и, смеясь, сказал жене:

– Смотри, Полкан трусит, бедняжка, никто его не подвез.

Женщина открыла дверь, и в автобус запрыгнула громадная собака. Я от неожиданности вскрикнула.

– Не бойтесь, Полкан парень смирный, понапрасну никого не обидит. Его бывшие хозяева умерли, нашлись добрые люди, наши соседи, приютили пса. На, Полкан, – Сергей протянул ему котлетку, которую специально припас. – Давай, друг, наворачивай, не стесняйся, это свои. И не нервничай, сейчас довезем тебя. Нам без собак не выжить. По ночам гризли шастают, обирают фруктовые деревья, а если медведь заладится мед воровать, то все, пиши пропало. Пока все не выжрет, не успокоится. Закрываемся, даже свою собаку забираем в дом, растерзает, сила-то какая. Этот автобус ему перевернуть раз плюнуть.

– Так почему Полкан разгуливает один? – спросила я. – Посадили бы его на цепь, и сторожил бы как миленький.

– На ночь новые хозяева так и делают, а с утра отпускают его, и он бежит сторожить свой старый дом. Как на работу. Десять километров в гору, к вечеру опять возвращается. И так уже третий год. Да, Полкан? У нас его все уважают, подкармливают, обязательно подвозят. Умница, понимает, что о нем говорят.

Как бы в подтверждение этих слов собака повернула свою симпатичную морду в нашу сторону и звучно зевнула.

После рассказа Сергея мне стало немного не по себе – ничего себе местечко мы избрали для путешествия. Гризли разгуливают, где хотят, и попробуй отгони их.

– Но, у вас, наверное, ружье припасено для таких встреч? – с нескрываемой надеждой спросила я.

– Э, гости дорогие! Мы же духоборы, никого не убиваем и оружия в руки не берем. У нас вера такая – честно жить, работать и вершить только добро.

По правде я мало что знала об этих людях, так, отрывочно, а тут с мужем услышали, что они не едят мяса, не пьют спиртных напитков, не курят, не прелюбодействуют и не ругаются матом. Едят только то, что производят сами. Они были изгоями в собственной стране, в России, поскольку духобор скорее примет смерть, чем возьмет в руки ружье, а потому в армии по своей вере не могут служить.

– Нам в России так и не удалось отстоять свою веру и свой образ жизни. Гнали отовсюду. Все гнали, от царя и до самых низов. Церковь тоже преследовала, – продолжал Сергей. – Но мы выживали, где бы ни селились на новом месте, строили дороги, дома, обрабатывали землю, выращивали урожай, учили и приучали своих детей к труду.

Все, только не оружие в руках. А Россия бесконечно воевала, особенно на Кавказе. Вот нас туда и выслал батюшка царь, как пушечное мясо для черкесов. Ошибся царь, не стали черкесы безоружный народ убивать. Так мы до самой Грузии добрались, много людей померло от холода и голода, но от веры своей не отказались.

Он замолчал, пристально вглядываясь в дорогу. Она жутко петляла где-то высоко в горах.

– А куда же все-таки вы везете собаку? – прервала я молчание.

– Потерпите, недалеко осталось.

Наконец подъехали к дому новых хозяев собаки, водитель два раза посигналил, дверь открылась настежь, осветив площадку перед домом, и Полкан, виляя хвостом, стал ласкаться к своей новой хозяйке. Мы молча наблюдали, таким отношениям между людьми и животными можно просто позавидовать. Я подумала: а ведь именно духовные качества человека определяют образ жизни и предназначение на земле.

Чего-чего, а встречи с такими нашими бывшими соотечественниками, тем более русскими, мы никак не ожидали. Еще раз говорю: прожив почти полвека, я имела весьма смутное представление о духоборцах, а мой Михаил о них вообще никогда не слышал. В нашем социалистическом воспитании и привитых понятиях все такие непризнанные сообщества объединялись под одним названием – секта и сектанты. Мы с мужем слушали и помалкивали.

Дом наших хозяев, по нашим понятиям особняк, был небольшой, но очень уютно расположенный под горой, она его и защищала с одной стороны. А больше никаких заборов, ворот и калиток. Вокруг росли фруктовые деревья. Я заметила небольшой парник и ровные грядки с земляникой и клубникой. Даже при слабом освещении участка видны были красные ягодки и белые цветочки. А ведь уже осень…

– У вас еще клубника есть, в конце октября? – моему удивлению не было предела.

– Это так, для красоты, чтобы глаз радовало.

Признаться, на их участке все радовало наши глаза. Идеально обработанные цветочки, деревья, кустики, а по газонной травке даже жалко было ступать, она была подстрижена идеально ровными квадратами.

– Кто так ухаживает за землей?

– Сами, конечно, да у нас хуже всех, – наконец-то мы услышали голос супруги, которая все это время молчала, боясь прервать своего драгоценного, чувствовалось, тому очень хотелось выговориться и произвести впечатление на гостей. – Муж ведь совсем ничего не может, а мне община помогает. Вот сейчас, перед вашим приездом, помогли все привести в порядок. У нас так принято, иначе здесь не выжить. Климат тяжелый, зимой бывает до сорока мороза, а летом жара несусветная. Подстраиваемся. Нашим дедам досталось, а мы теперь только поддерживаем то, что они создали. А вы, я чувствую, совсем о нас ничего не знаете?

Тем временем ее муж загнал мини-автобус в гараж и выезжал оттуда на своей инвалидной коляске. Вообще-то это был не автобус, как я поначалу решила, а дом на колесах и принадлежит он матери жены.

– Она, когда к нам приезжает, только в нем живет, с нами не хочет. Завтра получше рассмотрите. Внутри нормальная трехкомнатная квартирка с кухонькой, душем, туалетом. Уютно, все современно меблировано. Мама – любительница путешествовать, сама за рулем. У нас многие пенсионеры так разъезжают по миру. Скидки для них большие, особенно вне сезона. Тогда вообще мизерная плата. Мама у нас такая продвинутая, куда там…

– А как же свет, газ?

– Все подключено – и свет, и газ, и космос.

– Какой космос?

– Такой же, как у нас. Можно через него смотреть телевизор, любые программы, и Интернет работает. Сергей научил маму пользоваться компьютером. Он у меня по этому делу, в нашем городке самый знающий. Всех учит, всем помогает, да и зарабатывает на нем. Школьную библиотеку компьютеризировал. Вот только с ногами беда, в аварию попал. Врезался в него один турист, разогнался гад и не вписался в поворот.

Нам, если честно, хотелось что-нибудь перекусить, проголодались после плавания в пещерах, под ложечкой засосало, а пришлось выслушивать про испорченную цивилизацией молодежь, с которой старшим все труднее справляться. Про дочек, которых уже не тянет домой, после университета или в Ванкувере останутся, или поедут куда-нибудь, только не сюда. Детей стало мало рождаться, колония вымирает потихонечку. Правда, в последнее время начали возвращаться назад те, кто лет тридцать как уехали, но таких мало.

На ужин Галина выставила на стол хлеб, джем и чай, дала нам почувствовать этой скромностью, что употребляют только растительную пищу. Скудный паек. Хорошо, что у нас с собой кое-что было, и мы с жадностью набросились на свои запасы, когда наконец оказались в комнате, которую нам выделили.

В доме на первом этаже была просторная гостиная, разделенная камином на две части. Сергей после ужина пригласил туда Михаила и до позднего вечера показывал ему фотографии. Воспользовавшись этим, хозяйка потащила меня на кухню и из шкафчика извлекла пачку сигарет.

– Если мой учует, я скажу, что это вы курили, ладно?

Мы с ней выкурили по две сигаретки, выпуская дым в открытую форточку, туда же последовали и окурки.

– Ваш муж не курит и вам не разрешает?

– Все курят и все потихоньку выпивают. Но об этом никто не должен знать. Не знаю, сколько еще будут сохраняться эти традиции, очень много глупого. Молоко пить нельзя и вообще ничего молочного есть, яйца тоже, мясо ни в коем случае. А как быть детям и роженицам, им-то молоко необходимо, организм требует, а его отучили от этих продуктов, у многих аллергия на них. Молодежь, кто отсюда укатил, плюет на эти запреты. Старье ворчит, стыдит: не соблюдаете традиции. Но им что, в этом Ванкувере или где еще, белыми воронами выглядеть? Плохо, что молодые по-русски уже совсем не говорят или говорят с трудом.

Как бы там ни было, люди эти вызывают уважение. Прогресс давит на них со всех сторон, однако они от своих правил стараются не отказываться, иначе просто исчезнут. Да и столько поколений боролось за их права. Канадское правительство расщедрилось и предоставило им для проживания эти безлюдные дикие горы. Все дороги предки отстроили вручную. На южных склонах долбили камень, делали ямы, потом с долины рек наверх таскали ил, удобряли и высаживали фруктовые деревья, ухаживали за ними, как за малыми детьми.

– Сейчас, конечно, есть техника, машины. А тогда все только на собственном горбу. Впереди на шее дите висело, а сзади корзина или мешок. Воду принести – карабкайся за ней по выбитым в горах ступеням. Как они выжили? Ольга, пойдем, я тебе подвал покажу.

Она открыла массивную дверь, включила свет, предупредила: осторожно, перекрытия старые, сами боимся, вдруг обвалятся.

Подвал оказался метра три высотой, все стены в добротных дубовых полках, отполированных временем или лаком. На них в ряд стояли стеклянные банки со всевозможными вареньями и компотами. Одна стена полностью фруктовая, вторая овощная и еще бутыльки с наливками.

– Это для выпечки используем, для домашнего уксуса. Пойдем дальше.

Галина открыла еще одну дверь, и оттуда потянуло ветерком, прохладой. Там хранились свежие овощи, картофель и еще в одной каморке фрукты. Я блеснула своими познаниями в области хранения продукции:

– У вас все с активной вентиляцией и даже с поддержанием температурного режима?

– Все запрограммировано у мужа в компьютере.

Про себя я тогда даже не могла правильно выговорить слово «компьютер». Смотрела на все это и думала: господи, что же это такое, мы же отстали от них на целую жизнь! Где и как они умудряются в этих условиях, когда вокруг одни камни, выращивать такую черешню – и белую, и желтую, и красную, и черную? А персики, а сливы, груши, абрикосы и все остальное! Как они берегут все, что вышивали, шили и вязали руки их бабушек и прабабушек! Весь дом в портретах их предков: женщины в простых беленьких косынках-«хусточках» и мужчины в каких-то кепках-«капелюхах» прошлого века. Какие простые русские лица у крестьян, но сколько в них достоинства, гордости. Как им удалось сохранить культуру, честь и достоинство в чужой стране и не держать зла на Россию? Нет, наверное, какая-то горечь, осадок в душе от царской немилости остались. Спасибо Льву Толстому, весь гонорар за «Воскресение» он потратил на то, чтобы зафрахтовать два парохода и вывезти на них духоборов из России, спас великий писатель их от уничтожения.

В спаленке, которую нам предоставили, кровати были заправлены домоткаными простынями, а укрывались мы лоскутными одеялами, так искусно сшитыми руками духоборок. От одеяла даже исходил своеобразный запах, не то сырости, не то старости. Спаленка эта была их дочерей, а вот они и сами, смотрят на нас с фотографий, развешанных по стенам. Девочки разного возраста, одеты в русские сарафаны, кофточки с вышивкой и обязательные косыночки. Вероятно, чтобы их в таком виде запомнили следующие поколения духоборов.

Утром Галина не баловала нас завтраком, все то же меню: обжаренный в тостере хлеб, джем и кофе.

– Вас сегодня ждет обед в общине, – сообщила она. – Надо быть к трем часам, а сейчас, если хотите, покажу вам, где сливаются в одну две реки и дальше течет уже Колумбия. Та самая, на которой стоит Вашингтон. Затем прокатимся в центр, у нас неплохой парк с аттракционами, погуляете, а я вас потом заберу на обед.

Мы, естественно, согласились. Синий «форд» взбирался по горной круче, словно ввинчивался в небо. Октябрьское солнце медленно скользило по верхушкам деревьев. Тепло, но все-таки хорошо, что я прихватила кофточку. Остановилась Галина на каком-то плато, с которого весь городок был как на ладони. Вдали маячил крест церквушки. А прямо под нами, в низине, громко журчали воды извилистой широкой реки.

– Это и есть Колумбия? – Михаил вопросительно посмотрел на Галину.

Галина утвердительно кивнула головой. А я громко пропела:

– С небольшого ручейка начинается река…

Миша подхватил:

– Ну а дружба начинается с улыбки.

Ничего себе ручеек, может, чуть уже, чем Москва-река у Кремля. За тысячи километров от дома мы находились в состоянии какой-то праздничной эйфории. Действительно, как необычен и красив мир, и разве это не счастье – возможность повидать его! Еще бы Настюшку сюда, заскучали мы по ней.

Галина, как обещала, подбросила нас в центр, а сама умчалась по своим школьным делам, обещав вернуться в половине третьего.

Энергичная женщина, весь дом на ней. Покрутившись в парке с площадкой для мини-гольфа, обойдя несколько узеньких улочек, мы в каком-то закутке набрели на магазин с не очень-то заметной вывеской «Все за доллар!» Любопытно, что можно купить за доллар, да еще канадский, который почти вдвое уступает американскому. Конечно, это была приманка. Что-то действительно стоило местный доллар, но в принципе цены показались нам очень даже демократичными. Без подарков себе, любимым, дочке, свекрови, соседям, друзьям не ушли.

Забросив в багажник Галине пакет, с хорошим настроением, ожидая встречи со всей командой, отправились в общину.

– Надо ребятам сказать, пусть сделают план этому магазину, – пошутил муж. Галина не поняла шутки, а когда мы ей сказали, в чем дело, удивилась:

– А я никогда не заглядывала туда, даже не знала о существовании этого магазина.

Столы с белее мела накрахмаленными скатертями были уже накрыты. В складчину выгребли, наверное, весь ассортимент из домашних погребов. Девушки, которые за нами ухаживали, вырядились в разноцветные платья с вышивкой ручной работы, поверх них переднички, тоже с вышивкой, на голове кокошники, из-под которых выбивались светлые волосы. Складные фигурки, симпатичные лица, типичные русачки, во всяком случае – славянки. Невесты для наших мальчишек. Те не отрывали глаз от девчат.

– Игорек, раскалывайся, кто тебе приглянулся? Чувствую, вон та, с длинной косой, она тоже на тебя все поглядывает. Парень ты видный, неженатый. Может, сыграем свадьбу в Питере? – повернулся к одному из ребят за соседним столом Владимир Борисович Меламед.

– Борисыч, я еще не созрел. А девчонка симпатичная, прихвачу на всякий случай адресок.

– На угощения особо не налегайте, вечером игра, – Платонов вошел в образ строгого тренера. Но его слова восприняли как шутку и встретили дружным смехом. Попробуй воздержись, когда на столе вареники с картошкой, пироги с разными ягодами, даже блины, правда, они больше походили на оладьи, с клубничным и вишневым вареньем, медовый напиток и квас. Все хотелось попробовать. А я еще любовалось убранством помещения. Какие оригинальные занавески на окнах, тончайшие узоры, стены расписаны сюжетами из жизни духоборов; надо глубоко знать жизнь и быт этих людей, чтобы так нарисовать.

Все еще больше оживились, когда девушки принялись разливать по тарелкам ароматный борщ. Когда его в огромной кастрюле принесли с кухни, приятно пахнуло дымком. Я догадалась, что кастрюлю только что сняли с печи; любопытно взглянуть, какая она у них здесь – как в моем одесском детстве у нас, на Коганке, или как сейчас на даче в Подмосковье? Затопишь – я это делаю сама, мужу не доверяю, его обязанность – натаскать дров, – и какое-то особое тепло она излучает, воздух насыщается душистым ароматом березы или сосны. Мне нравится слушать треск горящих поленцев, нравится смотреть, как – говорю словами известной песни на стихи Алексея Суркова – бьется в тесной печурке огонь. А еще люблю прислониться к кирпичной кладке – согревает и спину, и душу. Можно включить отопление от обычных батарей, но к черту цивилизацию, города хватает. А вне его хочется дышать натуральным деревом, как у меня в срубе. Летом, даже в самую страшную жару, внутри всегда прохладно. Зимой, пусть на улице лютый мороз, утром как следует натопишь, достаточно пары охапок, сутки тепло прекрасно держит.

– У нас тоже был деревянный дом, бревна такие могучие, в обхват, мхом проложены, никаких щелей, до сих пор жалеем, что сломали и вот этот, каменный, построили, на своем горбу валуны таскали, намучились, – в ответ на мой рассказ о дачном срубе сообщил Сергей.

К борщу принесли подовый хлеб, и еще полагались пампушки, помазанные сверху чесночком, и их на каждом столе были горы. Я подождала, пока борщ немного остынет, поискала глазами сметану, ее не было, хотела уже попросить, да вспомнила, что молочное они не употребляют. Борщ был сладковатым, не наш украинский. Какой борщ варила моя бабуля, ее бы сюда! Но мне тогда казалось, что ничего вкуснее я на свете никогда не ела. Еще бы, какая приправа: от чистого сердца и широкой и открытой души.

На память о той незабываемой поездке храню дома гравюру, которую подарили Сергей и Галина. Нарисовал Сергей, он и те стены в помещении, где мы обедали, расписал, оказывается, он еще и даровитый художник. На гравюре они оба молодые, красивые, статные, Галя в белой косыночке, Сергей в крестьянской рубахе. Смотришь, и вся тяжелая жизнь духоборцев перед глазами: гонения с родных мест, казачий хлыст, занесенный над головами бедных людей. О Грузии, приютившей их, напоминают контуры знаменитого монастыря Светицховели в Мцхете, древней столице страны. Он прекрасно вписался в долину Картли, где Арагви сливается с Курой. Как здесь сливаются в один два горных бурлящих потока, и этот один – река Колумбия.

В переводе с грузинского Светицховели – «Животворящий столб», и я подумала, как это органично перекликается с тем, что мы видели сейчас, пробыв два дня в гостях у этих людей, которые на совершенно новом, Богом забытом месте (спасибо Канаде, что хоть такое, пусть тогда и оторванное от мира и всякой цивилизации, предоставила) сотворили новую для себя жизнь. Но ведь не случилось бы это без воли Толстого, осмелившегося обратиться с прошением к царю. Вот он на гравюре на фоне дымящейся трубы парохода, увозящего духоборов в неведомые края.

Пора, однако, переключаться на другие впечатления, а их было еще немало после того, как мы с жалостью расстались с гостеприимными духоборами и двумя небольшими автобусами, которые нам подогнали организаторы, возвращались в Ванкувер. За руль «нашего начальского» вызвался сесть Платонов. Мы особенно никуда не спешили, следующий матч был лишь через два дня, и теперь могли делать остановки, где хотим, наслаждаясь местной природой. Питерцам она казалась схожей с Кавголово или где-то в Комарово, куда, как поется в популярном шлягере, хочется смотаться на недельку. Ну а нам с мужем ближе Подмосковье. Эх, какая дивная красота открывается со «Звездочки» в нашей дачной деревне Еднево! «Звездочка» – это такая высокая точка, повисшая над каньоном. А под ней – русская Швейцария: затяжные крутые горки у подножья упираются в раздолье полей, густые леса и перелески, рассекаемые рекой. Летом чудесно, а уж зимой просто идеально для зимних видов спорта.

Однако не природа поначалу привлекла внимание «нашего» автобуса, а скромная придорожная лавка. Вошли внутрь – и обомлели.

Каких только виски нет! Все, не сомневаемся, шотландские и ирландские сорта. А еще канадские и сколько других с разных концов света. Всемирный музей виски – и только. Мы несколько экспонатов прикупили, пригодятся, и в хорошем настроении покидали магазин. Горевал лишь наш «драйвер» – на полках с сигаретами и здесь не оказалось «Мальборо»… В глазах Платонова я по-прежнему оставалась палочкой-выручалочкой. Я достала из заначки пачку и протянула Вячеславу Алексеевичу.

– Ольга, приедешь к нам, будешь самой дорогой моей гостьей. Без всякой очереди проведу в Эрмитаж! – Платонов заметно повеселел.

Мне бы возразить: хотите легко отделаться, Вячеслав Алексеевич, но как вспомнила, какую длиннющую очередь, да еще в ветер и под дождем, мы с дочкой отстояли, когда прошлым летом были в Питере, согласилась.

Ванкувер, прильнув своей границей к заливу, внутри тоже весь изрезан мелкими речушками и водоемами, которые делят город на несколько районов. С той стороны, с какой мы в него въехали, он показался мне продолжением одноэтажной Америки; перемахнув, однако, через какой-то канал, мы вдруг оказались среди местных высоток. Нас поселили в престижном четырехзвездном отеле, в четверти часа ходьбы от бизнес-центра «Canada Place». С верхних этажей отеля в вечерних огнях он напоминал океанскую яхту под парусами, готовую к отплытию в круиз.

– Когда Билла Клинтона избрали президентом США, у него здесь была первая встреча с вашим Борисом Ельциным. Дизайн – как у Сиднейской оперы, – проинформировал прикрепленный к нам канадец китайского разлива Чан. Мы приехали по приглашению местного университета UBC; Чан, невысокого роста, юркий, располагающий к себе своей обходительностью молодой человек, занимал там какой-то солидный пост по научной части, а попутно был одним из руководителей спортклуба, именно с ним Михаил вел переписку, согласовывал все детали нашего пребывания.

Нам с мужем достался шикарный номер с кухней. То, что доктор прописал. Номер был как бы двухэтажный, широченную кровать разместили в глубине на возвышении. Такими в кино показывают королевские покои. Но больше всего поразило окно, витраж практически во всю стену; лучше не придумаешь, если, комфортно усевшись в кресло, хочешь наблюдать за жизнью города, проникнуться его атмосферой. Сквозь просвет между домами видна Робсон-стрит – главная торговая улица, не скажу, что она забита машинами. Их много на соседней Джордж-стрит, основной трассе в этом районе. Она ведет прямо в парк Стэнли с его знаменитым аквариумом. Будет время – обязательно надо сходить.

С дороги есть захотелось, не мешало бы заморить червячка. Ждем предложения от Чана, а он, проследив, пока все расселятся, внезапно испарился. Только что вертелся-крутился здесь – и нету. Что за китайский фокус, условились же – по приезде сразу на обед, потом короткий отдых и знакомство с залом, захотите потренироваться – пожалуйста. Михаил в недоумении, Платонов смотрит на нас зверем, вот-вот зарычит, растерзает, даже блоком «Мальборо» не отделаешься.

Слава Богу, как всегда, у нас с собой был стандартный набор нашего человека, отправляющегося за кордон: всякие супчики, икорка, колбаска, консервы, даже черный хлеб прихватили, естественно, и кипятильник с кружкой тоже. Кое-чем духоборцы снабдили. На легкий перекусон всем хватит, а там посмотрим. Не похоже, чтобы нас надули. Только мы начали распаковывать все это, как стук в дверь – явился с улыбкой на лице Чан, в руках он держал черный портфель. Быстро извлек из него увесистую пачку местных денежных знаков и протянул ее почему-то мне. Я перепасовала ее Владимиру Борисовичу Меламеду – он президент клуба, пусть и распоряжается. Меламед тщательно пересчитал купюры, разделил всем поровну. Лишь после этой процедуры Чан сообщил, что команду ждут в ближайшем кафе, до него минут пять, где для нас будут специально готовить, он только что оттуда, все в порядке, собирайтесь.

Сначала все было как в нашем общепите. Каждый через кассу выбирал еду по своему вкусу и желанию, почти всех привлекло блюдо со странным названием «ассорти». Но потом как с кухни стали таскать в зал овальные подносы с этим «ассорти» – невероятные по размеру порции мяса, рыбы, спагетти… Овощи и фрукты вообще не в счет. А еще десерт. И все за какие-нибудь пять-семь канадских долларов. Чем не коммунизм в глазах идеалистов от жизни.

– Да вы что, милая, разве это все можно съесть, я же не Василий Алексеев, – замахала я руками, когда девушка-азиатка, наверное, из Малайзии, с подчеркнуто торжественным видом аккуратно поставила передо мной мой заказ. – Сжальтесь над нами!

Ну и накололись мы с Мишей, нам бы одного на двоих хватило, и то не факт, что управились бы, а мы поддались общему ажиотажу, за двухметровыми «лбами» решили угнаться, но и у них, я вижу, глаза на лоб полезли. Жадность фраера сгубила. И оставлять жалко, интересно, что это за рыбина в кляре, не семга, но очень вкусная и ни единой косточки, сама плывет в рот. Поймали взгляд Меламедов, они тоже погорячились, не ожидали подобного «подвоха». Официантка, заметив недоумение в наших глазах, успокоила: «Don’t warry». Не волнуйтесь, не съедите, заберете с собой, все вам аккуратно сложим в коробку.

– Вы, обжоры, не лопните, куда столько набрали! От пола не оторветесь, живот придавит.

– Вячеслав Алексеевич, может, сегодня без тренировки обойдемся? – услышала я чей-то жалостливый голос.

Платонов не внял ему:

– Зал обязательно проверим, а там видно будет, с собой – рабочая форма.

– Ждем вас на ужине, – предупредил Чан, когда мы покидали кафе.

Какой ужин, это бы переварить! Коробки с нетронутой едой перекочевали в наш номер. Пригодятся. Тем более что Меламеды ждали в гости своих друзей-питерцев, семейную пару, которая уже несколько лет живет в Ванкувере.

Но совершенно неожиданно «график посещаемости» был скорректирован. Перед вечерней игрой с командой университета, на которую, как нас предупредил Чан, явится чуть ли не весь ректорат, мы решили немного развеяться и прогуляться по городу. Накрапывавший мелкий дождик прекратился, даже солнце выглянуло. Обедать в кафе не пошли, сделали передышку, холодильник и так забит, насладились сочными и мясистыми – не знаю, как по-местному звучит их название, а по-нашему – чебуреками. Ребята наткнулись на них на соседней улице, на полтора доллара три штуки, дешево и сердито, а главное – сытно. Меня почему-то больше всего привлекли даже не архитектурные красоты, а газовые трубы, их не в грунт укладывают, не роют траншеи, а обвивают ими дома в метре от поверхности земли. Тоже и дешево, и сердито, эту технологию у нас начали применять сравнительно недавно.

Ради любопытства заглянули в местный военторг, специализированный армейский магазин, который нам попался по дороге. Там Михаил купил прекрасные чехословацкие мокасины на кожаном ходу, они до сих валяются на даче, подошва не истерлась, как и у австралийских туфель, которые мы приобрели через несколько лет в Сиднее по схеме 2+1: за две пары платишь, одна – бесплатно. В общем, музейные экспонаты, как и мое осеннее пальто, которое долго пылилось в шкафу, пока я не подарила его своей родственнице. Михаил приволок его как раз из Квебека. Все бы ничего, и на мне ладно сидело, и модное, но охота носить его сразу отпала, когда прочитала на лоскутке: made in Ukraine. Не сдержалась, закатила скандал: ты куда глядел, такими весь ЦУМ или ГУМ завешаны. С этим я переборщила, хорошие и модные женские пальто всегда были в дефиците. Такие, какое привез муж, расхватали бы вмиг. «На женщину глядел, которую попросил примерить, она точно твоих габаритов, – невозмутимо ответил он. – И что такого, что сшито на Украине? Там рабочая сила дешевле, вот и отправили туда заказ, лекала-то все равно их, канадские».

Все так, и мастериц у нас хватает, и, может, примерив в ЦУМе или ГУМе, я без особых раздумий кинулась бы к кассе – пальто, если от всего отвлечься, ведь действительно стоящее, но как я признаюсь приятельницам, они же засмеют, подначивать начнут, дамы к комиссионкам привыкли в Благовещенском переулке или на Комсомольском проспекте, только к шмоткам с биркой «made in USA», или «in Italy», или «in France», в крайнем случае, «in Germany», других не признают. Но тащить за тысячи километров «made in Ukraine»…

Но признаться все-таки пришлось, ради поддержания веселья в дачной компании, собравшейся по случаю моего дня рождения. Я им выложила про пальто, а Михаил добавил еще историю, приключившуюся с одним из тренеров команды, когда они были в Квебеке. К какому-то своему грядущему юбилею тот заказал себе темно-серый костюм из дорогого материала, элегантную рубашку в рубчик, галстук под нее и нарядные коричневые туфли. Все это, тщательно упакованное в коробку, перевязанное цветными подарочными лентами, доставили в мотель, где жила команда, буквально перед выездом в аэропорт, так что распечатывать и рассматривать было некогда, примерять пришлось дома.

В тот же вечер после прилета, совсем поздно, у нас зазвонил телефон. Я была на кухне и слышала взволнованный голос в трубке:

– Михаил, кровь из носа, но нам обязательно снова надо ехать в Канаду. Начинай переговоры.

– Что за спешка, есть другие неплохие варианты для команды, она же на год станет старше.

– Нет, давай опять в Квебек. Примерил. Костюм сидит идеально, а вот в туфли не лезут, на размер меньше они, сорок второй вместо сорок третьего.

За столом сочувственно вздохнули. Посыпались варианты спасения: налить водки, растянуть, у кого-то оказался в знакомых хороший сапожник.

– И что теперь? Башмаки сами по себе, говорите, супер? Я бы у него купил, мой размер, – пошутил дачный сосед Сережа Савин.

– Да ты что, Сережа! Он их уже обменял, – воскликнула я.

– Как? Где?

– Да там же, в Квебеке. Миша постарался, на следующий год команда вновь приехала туда. Ему не только обменяли, но и в придачу – совершенно бесплатно – снабдили еще одной парой. Шестидесятилетие справил в этой обувке.

Отвлеклась я. Так вот, когда мы после прогулки по Ванкуверу возвращались в отель и ожидали зеленого света на переходе, Михаил вдруг изрек:

– Ольга, не может быть, чтобы мы здесь никого из знакомых не встретили.

Только вымолвил – хотите верьте, хотите – нет, как нос к носу сталкиваемся с человеком, который хорошо был известен мужу по его предыдущей работе в союзном Госкомспорте. Надо же, лет пять не виделись и где встретились!

– Женя, привет, каким ураганным ветром тебя сюда занесло? Как раньше, какую-нибудь делегацию сопровождаешь?

Тот, кого муж назвал Женей, опешил, а потом мне показалось, что и вовсе не очень рад был этому неожиданному сюрпризу.

От ответа на вопрос Евгений как-то ловко уклонился, а нам что скрывать, рассказали, что привезли сюда клуб «Автомобилист» из Питера, местный университет пригласил, сегодня как раз очередная игра.

Мы затащили Евгения к себе в номер, хотя он долго отнекивался, а тут еще к нам заглянули Платонов с Меламедом, чтобы спланировать завтрашний день – предстоял еще один матч со сборной Канады. Я принялась колдовать на кухне, благо коробки были еще целы, предложила за встречу по вискарику с содовой из придорожного «музея». Вячеслав Алексеевич наотрез отказался, а мы по чуть-чуть все-таки махнули. Закусили колбаской сырокопченой с черным хлебом. На ура пошло! Из завязавшегося разговора я поняла, что Евгений в Ванкувере вроде как ради совершенствования английского языка, курс рассчитан на год.

– Это ж сколько «капусты» наквасить или нарубить надо! За курсы гони, на гостинице разоришься, жилье снять, наверное, тоже недешево, а еще и кушать что-то надо целый год, – во мне вместе с жаргоном одесского Привоза проснулся бухгалтер со старыми счетами, я мысленно перекидывала костяшки туда-сюда.

– Это и нам с Ниной интересно, – поддержал меня Владимир Борисович. Дарья, их внучка, заканчивала школу, и вопрос был, что называется, на злобу дня.

– А фонд на что? Это его забота, он нас поддерживает.

Краткость, конечно, сестра таланта, но кого «нас» и что за загадочный фонд, Евгений распространяться не стал, а мы не стали настаивать раскрыть скобки.

– А мне на эти халявные курсы устроиться сложно? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Михаил.

– Да без проблем, решишься – посодействую. И Ольгу помогу туда устроить.

– Нет, Женя, я просто так спросил, у нас же в Москве дочь школьница, она сейчас с моей старенькой мамой, как их на год одних оставить.

– Ну что, с нами на игру? – спросил гостя Владимир Борисович. – Лишний болельщик нам не помешает.

– С удовольствием бы, но у меня очередной урок. У нас строго, пропускать нельзя, сертификат не выдадут.

– Ах, вот вы где! А я по всей гостинице и на улице вас ищу, – в дверях показалась Нина Меламед. – По случаю чего сабантуй?

– Присоединяйся, – я подвинула бокал к симпатичной и очень немногословной жене президента клуба и хотела уже плеснуть виски.

– Спасибо, в другой раз. Чан уже всех ждет внизу.

Все стали наспех собираться.

Евгений распрощался, обещал наведаться на следующий день; едва он удалился, как я почувствовала какую-то недоговоренность в его словах, что-то здесь не так, но делиться ни с кем не стала.

Нина помогла мне быстро прибраться, из номера мы вышли вместе.

– Слушай, Оля, – пока спускались вниз по широкой лестнице, Нина поделилась со мной новостью, которую ей сообщили друзья. – Днями, кажется, в ближайшую субботу, в Ванкувер какое-то наше очередное торговое судно прибывает, они здесь частые гости. Может, кого-то из одесситов встретишь?

Чем черт не шутит, а вдруг, как Миша, действительно встречу кого-то из знакомых, кто учился в одесской мореходке, их у нас несколько – и среднее училище, и высшее, мы с девчонками часто бывали у них на вечерах, две подружки даже замуж за моряков вышли, правда, уже развестись успели. А потом – пригласить, что ли, морячков на наш матч, но эту мысль я отмела тут же: на кой черт им этот волейбол? Наверняка, как сойдут на берег, за шмотками рванут или техникой, места знают, прикупят по дешевке, а дома толкнут, заработают пару копеек. Как ни крути, родное, одесское, во мне играло, это неискоренимо.

До субботы была еще целая неделя, и, честно говоря, Нинина новость быстро улетучилась у меня из головы. Захлестнула другая – я оказалась в водовороте событий, более любопытных и занимательных. Я вдруг стала замечать, что как-то втихаря, боком-боком исчезают с глаз долой наши мужички.

– Ты, детка, отдохни, устала, наверное, – напевал мне мой милый, вдруг ставший проявлять не виданную прежде заботу о моем здоровье, – намоталась с утра с командой, полежи, а я схожу прогуляюсь с ребятами, четверть часа, не больше. И вернусь.

Если бы раз, ну два, а то зачастил, и не пятнадцать минут пропадал, а вернувшись, все нахваливал город – такой красавец, столько парков, не мог остановиться, тянуло все дальше и дальше. Глаза при этом как-то странно сверкали, и вроде пивком слегка попахивало. Что-то здесь не так. Прижала я его по-одесски к стенке: лучше по-хорошему скажи, иначе сама додумаю, и будет хуже. И муженек сдался.

– Ладно, идем, только никому ни слова, у нас уговор – одни мужчины знают, вашу с Ниной нравственность оберегаем от тлетворного влияния Запада.

Вечерний Ванкувер – особая песня. Мириады огней гирляндами повисли над ним, захватывая заливы, бухты и бухточки и, конечно, сам океан. Иллюзию полной световой гаммы создает изобилие судов. Для меня, выросшей на море, картина знакомая, так и в Одессе, когда швартуются у причалов порта пассажирские корабли, а на рейде ожидает своей очереди на разгрузку караван танкеров или сухогрузов. С вершины Потемкинской лестницы ты наслаждаешься этой величественной панорамой. Ах, моя Одесса, отсюда, за тысячи километров, я чувствую твое дыхание.

Слава Богу, нас никто не заметил, когда вышли из гостиницы, лишь швейцар приветливо махнул рукой. Мы быстро зашагали в сторону моста, затем свернули в узкий переулок, затем шмыгнули еще в один, а в конце его спустились по лестнице к не очень-то приметному двухэтажному дому. Я успела заметить толпу китайцев и прочих азиатов у входа.

– Веди себя прилично, раз напросилась, не фыркай, – обронил Михаил, когда мы вошли в полутемный предбанник. Короткий диалог с охранником. «За любой свободный стол, пожалуйста», – услышала я.

Даже если бы мы захотели оказаться в первых двух рядах, у нас никак не получилось бы. Их плотно оккупировали люди с азиатского континента, примостившиеся у самой сцены. Сама сцена была пуста, свет в зале приглушен, Михаил приглядел в уголке, справа от нее, столик на двоих, и мы поспешили его занять.

– И что дальше, так и будем сидеть в темноте? Ни одного лица не видно, – обстановка начала меня нервировать. – Ты куда меня затащил?

– Куда сама напросилась. Сиди спокойно и жди.

Сидеть спокойно и ждать пришлось недолго. Нашу семейную перепалку пресек прожектор, внезапно направивший свои лучи на сцену. Заиграла бравурная музыка, и под ее звуки откуда-то из глубины стали появляться стройные белокурые девицы в легкомысленных, мягко говоря, нарядах. Они по очереди обвивали шест, каждая, очевидно, демонстрировала свой фирменный элемент. Китайско-японское (или какое там) племя во всем зале дружно повскакивало со своих мест и ринулось к рампе, облепив ее, как назойливые мухи. Они закрыли обзор, и мне пришлось привстать. Я видела, как своими шаловливыми ручками они пытались дотянуться до точеных фигурок красавиц, но те ловко уворачивались.

Меня прорвало: ах, вот вы куда, черти, наладились, а ну признавайся, не ты ли, драгоценный мой, проторил дорогу сюда? По твоей ухмылке на лице вижу – ты! Ну, да, у тебя же опыт есть! Я-то впервые живьем на стриптизе, а Михаил ощутил все мужские радости от него уже давно, в варшавской высотке, подаренной вождем всех народов полякам. В стриптиз-бар затащил его польский друг Эдвард Вожняк, закоренелый холостяк, весьма охочий до женского пола. Мише не хватало воздуха, он захлебывался, жадно глотал его, когда рассказывал мне об этом.

Тем временем первая девушка в розовом бикини и прозрачной кофточке под медленное танго начала свой танец. Змеей обвивая гибкое тело вокруг пилона, она постепенно скидывала с себя и без того минимум одежды. Разогревалась, заводила и возбуждала публику, так сказать, перед самым-самым, из-за чего, собственно, и собралось столько азиатского люда.

– Ваш заказ, приятного аппетита, – лавируя в крошечных проходах между столами, к нам неожиданно подобралась симпатичная официантка с двумя бокалами пива и тарелками с дымящимся (видимо, только что с плиты) огромным шматом розового мяса. Оно мне напоминало мясо по-суворовски с кровью в любимом Доме журналиста в Москве, куда до его реконструкции мы частенько заглядывали с Мишей поужинать.

– Миша, мы же ничего еще не заказывали.

– Потом объясню. Ешь, пока горячее, – Михаил пододвинул ко мне блюдце с приправами.

– А ты?

– Я сегодня уже один такой антрекот слопал, – как бы между прочим процедил сквозь зубы муж.

– Ах ты… – Я готова была растерзать его и вылить ушат грязи, но уже сама уставилась на сцену, увлекаемая в этот неизвестный мне до сих пор мир женским любопытством. Пластика, ритм, грациозность – все было при девушках, чувствовалось – либо они профессиональные танцовщицы, либо бывшие спортсменки-гимнастки, и вряд ли это их хобби, жить на что-то надо, вот так и зарабатывают, наезжая сюда на гастроли. Нет, это явно не Мулен Руж. Знать бы мне, когда в Париже была на его представлении, что из этого знаменитого театра-кабаре стриптиз и произошел.

На шестом или седьмом танце у меня вдруг испортилось настроение. Особого восторга я и так не испытывала, но теперь ощущение таинственной неизвестности сменилось раздражением. Мне стало неприятно смотреть, как эти люди из первых рядов, выпучив свои раскосые глаза, мысленно облизывают женские прелести и млеют. Могу представить, что с ними творится, как намокают их штаны на пике танца, когда с женского тела слетает последняя, самая важная, деталь и, кружась в воздухе, упархивает вместе с ее владелицей за ширму. Даже тем, кто прильнул к сцене, разглядеть в пикантных подробностях обнаженных девиц не удается – в зале в момент их ухода на несколько мгновений гас свет.

В водовороте нахлынувших впечатлений, в непрекращающемся гуле, который волной перекатывался по небольшому залу, я не сразу услышала храп. Боже, когда же мой ненаглядный успел прикорнуть, откинувшись на спинку стула. Ну, конечно, полумрак, пиво, разморило бедняжку, и стриптиз ему уже поднадоел, если каждый день, а то и по два раза в день. Я еле его растормошила, он даже не понял, что уснул.

– Что, хочешь еще мясца или пива?

– Хочу уйти, – резко ответила я. – Насмотрелась. Давай рассчитывайся – и вперед.

– С кем рассчитываться? Усе уплачено, еще при входе. Все удовольствие – десятка местных долларов на двоих.

– Не ври, не может быть, скрываешь от меня, – не поверила я.

– Клянусь!

– Завтра купим мне пиджачок! Тот, красный, с эмблемой на кармане. Гони деньги, а то на антрекоты все просадишь, или украдут, когда уснешь, – съязвила я.

Мы еле дождались перерыва и выскочили на улицу. Ветер с моря радовал прохладным свежим воздухом. Неужели я избавилась от духоты и этого противного амбре потных тел похотливых мужиков? И вообще, временами мне казалось, что мой чувствительный нежный носик втягивает в себя стойкий запах… да что я стесняюсь – спермы. В некотором отдалении от выхода заметили девочек-танцовщиц. Они набросили на себя легкие пальто и что-то обсуждали на смеси чешского и русского языков. А где еще могут быть такие красотки? Только среди славянок.

Решили сразу не возвращаться в отель, а немного побродить по вечернему Ванкуверу. На дворе только начало ноября, а состояние такое, что ты уже в эпицентре рождественского раздолья и разгула и предновогодней суеты. И все это поглощает тебя целиком. И как-то незаметно вместе со всеми сам окунаешься в это обильное праздничное веселье и застолье, напоминающее мне больше нашу широкую масленицу и проводы зимы. Город преображается на глазах. Вроде пару дней назад мы были на этой площади, и она пустовала. А сейчас, словно из-под земли, выросли ледяные фигуры, и голосит шумный рождественский базар. Ветви уличных деревьев переливаются разноцветными огоньками иллюминации, они и на небоскребах, и на всех зданиях, и уже почти не осталось таких, где бы не были развешаны зеленые венки. Витрины крупных универмагов на Робсон-стрит зазывают подарками и сверкающими рождественскими декорациями, а внутри них, у высоченных наряженных елок, поселились Санта-Клаусы. Вдруг так захотелось, чтобы и к нам поскорее все это пришло, к нашему возвращению.

Сгонять в магазин на следующий день не получилось. Чан после завтрака отправил ребят на совместную тренировку с местным клубом, «Автомобилист» перед отъездом ждал еще турнир, а нам с Михаилом и Нине Меламед (Владимир Борисович уехал с командой) предложил прокатиться в Уистлер – альпийский курорт близ Ванкувера. Я в горах была только однажды, у нас в Средней Азии, впечатлений ярких увезла уйму – и от самих гор, и от людей, и, конечно, было интересно набраться новых, сравнить. Далеко по асфальтовому серпантину мы, однако, в скалы не вгрызались. Не то, чтобы страх испытывали, когда автомобиль чуть ли не зависал над глубоким каньоном, просто решили – хватит, да и со смотровой площадки, где мы попросили Чана притормозить, вся красота была как на ладони. Как смотрится Москва в погожий день с Ленинских гор или Питер – со звонницы Смольного собора. На вершины уже были плотно нахлобучены снежные шапки, контрастировавшие с ослепительной голубизной чистого, без единого облачка, неба. Склоны были сплошь покрыты хвойными лесами, так что издали создавалось впечатление, будто на них наброшен огромный зеленый ковер.

– Отвезти вас на обед или еще покатаемся? – спросил Чан.

Мы не успели проголодаться и попросили нашего китайского канадца завезти нас в чайна-таун, пощупать, что это такое. В Нью-Йорке, когда были с ледовым театром Игоря Бобрина, я так и не успела раскусить, не до того было, искали пропавший багаж. Разве что хозяина магазина на 34-й авеню могу вспомнить, который в два раза сбросил цену на шикарное кожаное пальто. Сначала просил восемьсот долларов и ни за что не спускал, сторговались в итоге за четыреста, правда, лишились литровой бутылки «Столичной» и банки черной икры.

Здешний китайский квартал ничем особенно не выделялся, разве что садом Сунь Ят-Сена, множеством мелких забегаловок и мельтешением лиц, которые были для нас все на одно… лицо, так же, наверное, как и мы для них. Мы даже не вышли из машины, и Чан, покинув чайна-таун, начал кружить по окрестным улицам, показывая нам достопримечательности.

– Ольга, хочешь посмеяться? – спросила Нина. – Послушай, что нам вчера рассказали наши друзья. Какой-то их знакомый умудряется подзаработать, и, думаешь, как? Сам организует наезд на себя. Знает все повороты, где машины резко сбавляют скорость, а значит, удар будет не такой сильный, и подставляет бок или ногу. Все так театрально обставляет, будто водитель виноват. Иногда отделывается гематомой, а тут удар был посильнее – и сломал шейку бедра. Ничего, полежал, очухался, без палки ходит. Зато страховку приличную каждый раз ему выплачивают.

– Голь на выдумку хитра? – мне стало смешно.

– Наши люди нигде не пропадут.

Пока мы обсуждали эту незабываемую историю про русскую находчивость, Чан остановился перед паровыми часами. Он явно чего-то ждал. Оказывается, ждал, когда они «заговорят». Это случалось каждые пятнадцать минут; прислушавшись, я уловила что-то знакомое в издаваемых звуках, они были такие же, как у знаменитого лондонского Биг Бена.

– Это Гастаун, исторический центр Ванкувера, – расширил наши познания Чан.

Позже я вычитала в каком-то справочнике, что был какой-то деловой парень по кличке Гасси Джек, выходец из Ирландии, который, явившись в порт, сказал докерам: поможете со стройкой бара – я отблагодарю, одарю таким количеством бочонков с ирландским виски, сколько осилите. Через сутки Гасси Джек принимал первых посетителей за новой барной стойкой. В честь этого парня и район назвали, и даже памятник ему поставили.

– Нет, сегодня уже не успеем, – Чан взглянул на часы. – Хотел показать вам аквариум с акулами, но поздно. Времени хватит лишь на то, чтобы покормить лебедей в парке, если есть желание. Корм там есть, в коробке на берегу озера.

Когда подъезжали к «нашему» кафе, Чан попросил особо не задерживаться, вечером команду ждет сюрприз, к шести все должны быть в холле. Как мы ни старались вытянуть из Чана, что за сюрприз, он молчал, лишь хитро, прищурив глаза, улыбался. В дверях столкнулись с Платоновым и Меламедом, они уже отобедали.

– Нина, где вы целый день шляетесь, мы уже в полицию заявили! Там сказали, если через час не объявятся – будем искать. С собаками. Давайте быстрей, нас куда-то хотят повезти, – Владимиру Борисовичу в чувстве юмора не отказать.

Когда мы уселись за свой крайний столик у окна, шеф делегации таинственно произнес:

– А я, кажется, догадываюсь, куда повезут. Ладно, не буду вас интриговать. На хоккей! Сегодня «Ванкувер» дома играет.

– С чего ты взял?

– Я же все-таки еще и спортивный журналист. В холле куча прессы. Хоть иногда заглядывайте и читайте.

– Хотите анекдот на эту тему? – предложила я. – Два мужика, один говорит другому: «Вот уйду скоро на пенсию, наконец закончу книгу, тридцать лет никак не могу». Второй спрашивает: «А ты что читаешь?»

Находиться в Канаде и не побывать на хоккее? Засмеют и заклюют. Я, конечно, не тридцать лет, как в этом анекдоте, а поменьше под впечатлением от первого посещения Лужников, куда меня тогда еще мой будущий муж завлек на какой-то матч. Ничего подобного, такого предельного градуса азарта я прежде не видела. С трибун на поле извергались громы и молнии то болельщицкой радости, то болельщицкого гнева. Но то – Лужники, а как здесь, на родине этой игры? Здорово, если Миша не ошибся, да вряд ли ошибся, у него чутье, или, гад, заранее знал и утаивал. Нет, не похоже.

Ближе к шести Чан объявился с каким-то мужчиной в форме, и тот торжественно сообщил, что стадион «Дженерал моторс плэйс» считает за честь пригласить знаменитого русского тренера господина Вячеслава Платонова и всю его команду на матч, который начнется в восемь вечера.

– Дворец только что открыли, – сказал он, – и вы будете в числе первых его посетителей.

Стадион был неподалеку, на Грифинс Вэй, где я приглядела свои пиджачки, можно было дойти и пешком, но нас с ветерком доставили автобусами прямо к служебному подъезду. Вдали уже на полную мощь гудела толпа. По винтовой лестнице мы взобрались на лестничную площадку второго яруса, где нас встретили стюарды и провели на наши места. Когда распахнулась дверь, мы засомневались, не ошиблись ли они… В Лужниках и «Юбилейном» такого точно нет. По кругу стадиона сверкали закрытыми пока створками окон вместительные и тщательно ухоженные частные ложи, можно только догадываться, сколько они стоят на сезон, но все уже выкуплены. Команду ждала одна из них.

«Гуляем!» – так и хотелось воскликнуть, когда в глубине ложи я увидела уютный кафе-бар с изобилием любой выпивки, легкой закуской, пакетиками с орешками, которые почему-то ребята сразу разобрали. Бармен, высокий плечистый парень, разливая сок по стаканам, предупредил: если пожелаете, официанты готовы принести и горячие блюда.

«Ну, если только к третьему периоду созреем», – подумала я. И ошиблась – созрели раньше.

Владимир Борисович поблагодарил Чана за такой подарок, тот смутился: не меня, а хозяина благодарите; хозяином был владелец, кажется, нефтяного бизнеса и страстный поклонник, помимо хоккея, еще и волейбола, он коллега Меламеда, президент клуба, с которым «Автомобилист» будет играть в турнире.

Я выглянула в зал. До начала оставалось еще полчаса, а практически все восемнадцать тысяч мест уже заняты. По рядам, переливаясь всеми цветами радуги, побежала зрительская волна. Репетировать ее стали заранее. Всеми действиями руководил молодой парень в белом спортивном костюме с дирижерской палочкой. По ее взмаху трибуны поочередно включались в процесс боления.

Нам было за кого переживать. В «Ванкувере» играли двое наших, и, едва на льду появился один из них, шквал аплодисментов прокатился по стадиону. «Русская ракета» Павел Буре был в команде первой звездой и всеобщим любимцем, хотя и другой россиянин, Валерий Каменский, тоже прекрасно играл за «Кэнакс». С кем встречались ванкуверцы, сейчас и не вспомню, помню только, что и в команде соперников тоже играл наш парень, причем питерец. Зато я до сих пор ощущаю эту атмосферу после первого забитого гола, который Буре и заколотил. Стадион неистовствовал, на поле летело все, что может летать и было под рукой: бейсболки, шляпы, майки с клубной символикой, плюшевые игрушки, главным образом медведи. В Канаде это всеобщее умопомрачение называется «Teddy Bear Toss». Я тоже поддалась общему психозу, эмоции били через край. Впрочем, ко второму периоду я немного поостыла, сменив мягкое болельщицкое кресло на кресло за столом кафе-бара. И была, надо сказать, не одинока. Половина команды опередила меня. А в третьем сюда переместилась, пожалуй, и вся, очень уж вкусно пахло рыбой, которую официанты вынесли на больших подносах.

…Приятный во всех отношениях вечер. Спать не хочется, да и рано, мы приглашаем народ к себе, надо же, в конце концов, разгрузить холодильник. Хорошо сидим, обсуждаем вчерашний хоккей, встречу с руководством университета, Платонов с Меламедом разбирают игру команды. Я тоже вставляю пару слов: команда, хотя и не справляется пока со сборной Канады, выглядит все-таки посильнее, чем год назад, когда мы возили ее по Европе.

– Владимир Борисович, а не взять ли к нам Ольгу третьим тренером? У нас же одна ставка пустует, – таким гибким маневром Платонов хочет отключить меня от их профессионального разговора, мешаю я им.

Вспоминаем духоборцев. С какой душевной теплотой они нас принимали, обещали приехать поболеть за команду на турнире. Галя должна навестить дочку в институте и подвезти какие-то документы Сергея, Миша обещал показать их в Москве Олегу Марковичу Белаковскому, он же прекрасный травматолог, вдруг поможет.

Засиделись далеко за полночь. Платонов взглянул на часы и резко поднялся – все, пора расходиться, завтра – контрольная игра.

Нина, обернувшись в дверях, напомнила:

– Ольга, завтра суббота, не забыла про торговое судно?

Если честно, то вылетело из головы. Прогуляться в любом случае было в моих планах, в конце концов, в тот магазин, а то мой клифт уведут. Я предложила Нине пройтись вместе, поболтаем по дороге. Расскажу ей об Одессе и о Москве, конечно, ведь человек ни разу не был в столице, хотя для ленинградцев их город – тоже столица. Я лично не возражаю, до сих пор не выветрились, хотя минуло немало лет, впечатления от первого посещения города, в десятом классе тогда училась.

– Куда это вы намылились? – любопытный взгляд Меламеда застыл на лице любимой супруги.

– Да в торговый центр, подарки присмотреть.

Нина в итоге так и не собралась. Михаил укатил с командой в университет, у него там какие-то переговоры, хочет застолбить связи на будущее. Словом, в торговый центр на знакомую уже Грифинс Вэй я потащилась в гордом одиночестве. Душу не гнала, но и управилась относительно быстро. Покаталась на лестницах-чудесницах по этажам-музеям одежды и обуви; упорхнула под самую стеклянную крышу, сквозь которую замечательно смотрелись выстроившиеся в ряд небоскребы.

Чего не сделала – не попила кофе с выпечкой, ее тут завались, жаба за горло схватила, пожалела денег, это стоило бы примерно столько, сколько наш обед в кафе. Мой пиджачок как висел, так и продолжал висеть, никто на него не покушался. Я, еще раз померив, заплатила, а пока продавщица упаковывала, приметила еще один. Он тоже понравился. Кстати, оба они и сейчас в моем гардеробе, но надеваю их крайне редко, следуя волнообразному течению моды. Когда в красном, муж ехидничает: какой революционный праздник отмечаем?

На выходе обняла Санта-Клауса, и так мы с ним сфотографировалась на память.

– Заглядывайте к нам в отель, обмоем. У русских такая традиция, чтобы хорошо носилось. Водка есть, икра есть, все есть, – выдавила я из себя на ломаном английском, кивая на пакет.

– С удовольствием водочки пригублю, виски во как надоели, – ответил заморский Дед Мороз на хорошем русском языке, проведя ребром ладони по горлу.

Санта-Клаус оказался хлопчиком с Украины…

На обратном пути что-то заставило меня замедлить шаг у двухэтажного дома в нескольких кварталах от гостиницы. Из полуподвала (пол-окна над тротуаром, так что все хорошо было видно, да и слышно, поскольку окно было приоткрыто) на улицу вырывалась смесь английского с русским и украинским, мое чуткое ухо уловило ее. Ради любопытства я туда заглянула. Увидела двух полицейских и сидящих напротив каждого из них молодых мужчин. Первое, что мелькнуло в голове: ну вот, не удержались, что-то пытались украсть из магазина и попались. Удивило, правда, что все без шума, без повышенных тонов, такой мирный диалог.

Когда вернулась в отель, сначала решила никому ничего не говорить, но потом не выдержала.

– Да не воры они, пришли сдаваться, – предположил, ухмыльнувшись, Владимир Борисович. – Думают, здесь рай.

А если так и есть? Я же видела, как полицейские внимательно рассматривали какие-то бумаги, видимо, документы. Передо мной вдруг всплыло лицо Евгения: не тот ли это случай? И их, наверное, припишут к тому же загадочному фонду. Мне стало противно, отгоняла от себя мысль, что это могли быть ребята из команды того судна, тем более – одесситы. Конечно, люди разные, но чтобы вот так позорно, сбежав, словно крысы с тонущего корабля, одесситы свой любимый город на капиталистический рай променяли? Нет, не верю.

Долгожданный турнир разорил Меламеда на целых пятьдесят долларов – на столько пришлось раскошелиться в пользу университетской санчасти. Эх, Руслан Чигрин, опытнейший же мастер, игрок сборной, как же ты смел подвести своего мудрого начальника? Ну почему блокировал с расслабленной ладонью? Сильный удар прыгучего темнокожего парня из команды соперника выбил Руслану указательный палец. Рентген, вызов хирурга, слава Богу специалист хороший оказался, повозился, но вправил палец на место. Страховка все это не покрыла.

– Вячеслав Алексеевич, не волнуйтесь, не подведу, на уколах сыграю финал, – успокаивал тренера Руслан.

И ведь сыграл! И мы выиграли турнир! Я захватила с собой пачку «Мальборо» (оставалась нетронутой еще одна, хватит до Москвы, буду экономить) и торжественно вручила ее Платонову.

– Самый ценный приз в моей жизни! – Я оказываюсь в крепких объятиях нашего легендарного тренера. А человек он какой, ему все можно простить.

Гости дорогие, не надоели ли вам хозяева? Еще как надоели! Так отделайтесь от нас. Паром заказывали? Нет? За вас это сделали. На автобусах нас везут в порт и пересаживают на трехэтажное корабельное сооружение. Плывем на крайний запад Канады, в самое, как говорят, теплое место во всей стране. Оно на острове Ванкувер и именуется – Виктория. Как приятно: вчера – победа в турнире, и сегодня нас ждет Победа. Столица провинции Британская Колумбия, которой, возможно, мы порядком поднадоели за эти три недели. Но у нас к ней совсем иные чувства.

Для питерцев все просматриваемое вокруг привычно. Они же северные ребята, и для них, я так думаю, живописная картина, когда плывешь на Валаам или в Кижи, накладывается на эту тихоокеанскую или наоборот. Мы с Мишей, к сожалению и к нашему стыду, ни разу не были ни на Ладоге, ни на Онежском озере, и оттого наше восприятие более острое. Глотаем со свежим воздухом совершенно свежие впечатления.

И одновременно нагуливаем аппетит. Чего-нибудь бы съесть не мешало. Только разворачиваю заготовленные еще в гостинице бутерброды, как слышу голос Руслана Жбанкова:

– Тетя Оля, быстрее к нам, и Михал Григорьевич тоже!

Что такое случилось, что потребовало нашего присутствия? Мыто как раз, наоборот, хотели уединиться, чтобы насладиться этой суровой, но прекрасной северной природой. Южная мне хорошо знакома, вокруг Одессы степь, Крым и Кавказ – совсем другое, достаточно их излазила, еще когда в детстве по Крымско-Кавказской путешествовали. В те годы это было верхом недосягаемости, только по большому блату, и нам бы с сестрой не светило, если бы дедушка не работал в Черноморском пароходстве.

На ходу заглатывая бутерброды, спешим на зов. Вот это да! Внутри просторного помещения первой палубы раскинута скатерть-самобранка, сплошь блюда из мяса и птицы, холодные, горячие, любые, такой шведский мясной стол. Ешь – не хочу, сколько влезет. И полная халява, за все, как говорится, уплочено! Ребята уже вовсю наворачивают, тоже проголодались, бедняжки, и рекомендуют нам попробовать то одно, то другое. Все вкусно.

Паромом до города-сада, как еще часто величают Викторию, полтора часа, больше половины пути уже позади, вдали обнажился край небольшого островка с символическим названием Олимпик, значит, скоро места, открытые знаменитым капитаном Джеймсом Куком, Олимпик защищает их горами. Вот бесстрашный мужик и настоящий моряк, он и в Австралии тоже первым высадился. Уж не скажешь, как у нас в Одессе: «Я вас уважаю, только забыл за что».

Да что мы глубоко в историю вдаемся, на это дома будет время, а сейчас свистать всех наверх. На вторую палубу. Елки-палки, едва не проморгали, зациклившись на первой. Кто-то из ребят просто так, ради интереса, сходил на разведку – и свистнул! А там своя скатерть-самобранка и экзотика, только рыбная. Для меня, обожающей рыбу, раздолье. Нина ворчит: надо было сразу сюда, а теперь разве успеешь вкусить хоть понемногу этих даров моря.

Уже показался мыс Товоссен, дальняя окраина Виктории, когда обнаружилось, что и третья палуба не выпадает из категории «пальчики оближешь» или «слюнки текут». Поле еды там было засеяно разными сладостями, сухофруктами и настоящей английской выпечкой. Огромный сладкий стол, а за столиками поменьше восседала сплошь пожилая публика, пила чай, кофе, тянула через трубочку свежевыжатые соки, наслаждалась мороженым в хрустальных фужерах, мороженого этого было вообще горы. Внизу этих почтенных миссис и джентльменов мы не замечали. Знали ведь, где полакомиться, и сразу сюда. А что же нам не шепнули, милые дедушки и бабушки? Уж я взяла бы реванш за свою скаредность в торговом центре…

Говорят, Кук сошел на берег как раз там, где находится сейчас здание парламента провинции и величественный старинный отель «Empress hotel». После теплой встречи на причале нас доставили сюда и попросили далеко не разбредаться, во всяком случае, к пяти вечера обязательно быть у входа. Меламед предложил зайти в парламент.

– А кто нас туда пустит? – возразила Нина. – Ты в Смольный свободно проходишь?

Попытка – не пытка. Дежурный не задерживает нас ни на секунду, любезно предлагает провести по зданию, все показать. Да, забыла. Едва входишь внутрь, как на тебя с огромного портрета смотрит ее величество королева Великобритании. Однако стоит только подойти поближе, чтобы разглядеть некоторые детали ее одеяния, как картина исчезает. Остается одна рамка. В чем фокус – для меня загадка и по сей день.

Рядом с парламентом – конный круг. Предлагаем Меламедам прокатиться по городу в старинной карете, они отказываются, собираются идти в магазин. Медленно едем по центру. Поздняя вроде бы осень, а вокруг цветочное буйство: нарциссы, гиацинты, тюльпаны всех оттенков радуги. К пяти все уже на месте. О, это же святое для подданных королевы время – five o’cloсk. Величественный, в нежных изумрудных тонах «Empress hotel» (даже туалеты вплоть до, извините, унитазов в этом драгоценном самоцвете) распахивает свои двери и приглашает всех на традиционное чаепитие с медовыми коржиками. К шефу делегации подскакивает кто-то из тех, кто нас встречал, и что-то шепчет на ухо.

– Да вы что, какой еще ужин! Ребята, после чая переходим в соседний зал, нас там покормят перед отъездом, – объявил Меламед.

– Владимир Борисович, зачем, на пароме поедим, лучше еще погуляем.

Хорошо, что поужинали. На обратном пути столы на всех палубах в свете паромных фонарей сверкали лишь белоснежными скатертями. Халява кончилась. Заканчиваю и я эти свои воспоминания. Привезенные виски так и стоят нетронутыми. Миша говорит: алкоголь убивает нервные клетки. Это – правда, но спокойные-то должны остаться. Проверим, скоро Новый год. Не забыть позвонить в Питер, поздравить наших друзей, какие три прекрасные незабываемые недели мы провели вместе с ними.

Робертино Лоретти поет на ринге

Писать о мужском боксе женщине – вроде бы нонсенс (я даже это слово знаю), а берусь, и вовсе не случайно, поскольку имею прямое отношение к тому, что случилось 20 августа 1989 года во Дворце спорта «Динамо» на улице Лавочкина, более известном как волейбольная арена.

А случилось вот что – первый в Советском Союзе турнир профессионального бокса.

Вам что-нибудь говорит имя Калеви Такала? И мне ничего не говорило. Да ладно мне, оно вообще никому в нашем боксерском сообществе того времени ничего не говорило, пока однажды из Таллинна не вернулся бывший коллега мужа по «Красной звезде» Борис Громов. Он и поведал, что есть такой финский промоутер и менеджер Калеви Такала, с которым Борис имел честь познакомиться в эстонской столице, и этот господин, прознав про московскую регистрацию Бориса Иосифовича, буквально вцепился в него, сказал, что жаждет видеть русских боксеров среди профи, более того, готов вложиться собственными, и немалыми, деньгами в организацию любых встреч с их участием, уверенный, что отыграет с лихвой свои затраты.

– Русские на профессиональном ринге – моя давняя мечта.

– Господин Такала, – поведал Громов, – отнюдь не выглядел кремлевским мечтателем, как персонаж известной некогда погодинской пьесы о вожде мировой революции.

Поскольку трубку взяла я, то первой и услышала от Громова эту новость и пережевывала ее до прихода мужа с работы, стараясь не упустить ничего из сказанного. Я, конечно, была в курсе, что мой Михаил, хотя сам не боксер, но к боксу неравнодушен, хорошо знает людей из этого мира и вхож в него. Сколько раз он в красках рассказывал мне про Игоря Высоцкого, который на его глазах в Минске победил, казалось, непобедимого кубинца Стивенсона. Или этот поединок знаменитого Мохаммеда Али сразу с тремя нашими супертяжеловесами. Миша прибежал тогда из ЦСКА под наркозом бурных впечатлений. Наркоз отходил полночи. Свекровь взмолилась: да замолчите вы наконец, дайте поспать. Комната с двумя окнами на Кремль была нашей общей Пармской обителью. Утром рано она заступала на вахту в своем лектории, а нам на развлечения, до моего ухода на работу, оставляла полчаса…

Слова этого, совершенно не знакомого Громову человека можно было принять за розыгрыш. Какой к черту профессиональный бокс, когда столько лет в Союзе на профессиональный спорт вообще табу, даже на упоминание о таковом. Все или стоят у станка и верстака, или повально студенты с солдатами, в общем, утром на работе, а после нее, как Боря, натягивают перчатки и колотят что есть силы по бедной груше, пока мастерского звания не добьются и в чемпионские люди не выйдут. Для отмазки еще придумали такую должность – инструктор физкультуры. Кому пыль в глаза втирали, курам на смех наши отговорки.

Но горячий дядя из Суоми был настойчив и отнюдь не шутил. Зато пошутил Борис:

– Уважаемый, зачем откладывать в долгий ящик? Где соперник? Можем для начала прямо сейчас и провести показательный бой, я готов, – обескуражил он финна, приняв традиционную стойку и сотрясая воздух ударами, как обычно делают боксеры, поднимаясь в ринг.

– Так вы, я вижу, боксер, а я…

И господин Такала показал документ, где было написано, что он официальный европейский представитель Международной боксерской профессиональной федерации.

– Ольга, так может, «Челек» возьмется за это дело и из предложения Такалы что-то и выгорит? Все координаты этого промоутера у меня есть, готов передать их Михаилу Григорьевичу.

На следующий день весь «Челек» погружен был в идею, которую с доставкой на дом, расположенный с тыльной стороны гостиницы «Украина», и со свежим ветром с Москвы-реки занес Михаил. Сразу совещание у гендиректора, планы, раздумья, как пробить еще одну брешь в стене противостояния профессионализму в спорте.

Я была посвящена в эти тайны мадридского двора, поскольку, в конце концов, нам с Михаилом досталась почетная обязанность встретить на Ленинградском вокзале поезд из Хельсинки, который доставил в столицу финского господина Калеви Такала. Он приезжал в субботу утром, никому из начальства «Челека» не хотелось тратить на него выходные, вот и решили: кто идею занес? Михаил? Раз с ней взялся за гуж, не говори, дорогой, что не дюж. Гостиницу мы закажем, а вы уж, будьте добры, встретьте и ублажайте драгоценного гостя оба дня до свидания в офисе в понедельник.

И мы ублажали. О, это были незабываемые дни!

На вокзал приехали заранее, подогнали наши старенькие «жигули» почти к самим платформам, заплатив каким-то мускулистым типам с далеко не интеллектуальным взором, но зато с повязками на рукавах. Там же было два шлагбаума, так что и денег отвалили им дважды. То, что делалось тогда на московских вокзалах, описать невозможно, они стали похожи на один сплошной «бомжатник». Не то что раньше – чистота и порядок. По всей платформе вагоны облепили, как назойливые мухи, лица, занимающиеся частным извозом, опять же только свои, известные тем охранникам бандитской наружности при въезде. Они рвали чемоданы из рук вновь прибывших, навязывая свои услуги. Да ладно бы только они. Мадам легкого поведения и нелегкой судьбы всех возрастов тоже хватало. Наметанным взглядом, выстроившись вдоль состава, они выискивали клиента, сразу, не отходя от кассы, как и водилы, тоже предлагали свои услуги.

Нам очень не хотелось, чтобы гость, которого мы встречали, все это видел, ведь первые впечатления всегда оседают глубоко, и, едва он ступил одной ногой на московскую землю, мы подхватили его и потащили к машине. Надо было видеть, с каким презрением и завистью смотрели на нас вокзальные проститутки. Узнать г-на Такалу не составило труда. Он кратко описал себя в телексе, и в этом мужчине лет под сорок, высокого роста и хорошо сложенном, а еще и симпатичном, мы быстро признали нужного нам человека. Английским языком он владел на нашем уровне, может, чуть лучше, поэтому общение завязалось без особого труда. Такала высказал желание посмотреть Ленинградский вокзал, но мы сделали вид, что очень спешим и сначала нужно устроиться в гостиницу, а с вокзалом он познакомится, когда будет уезжать. При выезде с нас опять потребовали деньги, уже другие жлобы с теми же повязками. Мы отдали, не стали спорить, что уже платили, лишь бы скорее отделаться и убраться из этого привокзального гадюшника.

В гостинице тоже пришлось оберегать нашего гостя от уже прописанных здесь местных барышень, дежуривших и у входа, и внутри. Признаться, мы чувствовали себя несколько неловко от этой откровенной, без всякого стеснения, картины маслом «все на продажу». Такалу поселили в полулюкс на четвертом этаже, правда, с окнами во двор – с видом на Москву-реку не было свободных номеров. Когда все вместе покидали гостиницу, Миша потряс издали перед администратором какой-то кожаной книжечкой и попросил излишне не обременять и не беспокоить важного гостя, а главное – проследить, чтобы девчата в чересчур коротких юбках и прозрачных, застегнутых на одну пуговичку кофточках, не очень досаждали ему. Женщина кивнула головой: мол, я поняла.

Позавтракать заехали к нам домой, стол еще до отъезда на вокзал накрыли, обильный по нашим понятиям, а затем покатили смотреть Москву. Миша показывал и одновременно рассказывал. Начали с Новодевичьего монастыря. Теперь уж впечатлений набиралась я. От гостя. На его лице, казалось, застыло выражение постоянного удивления, извините за грубость, да он просто ошалел, что Москва такой громадный и красивый город. Неужели до Финляндии дошла эта злобная глупость, что она – большая деревня? Вертел головой налево-направо и только вскрикивал, как малое дитя, мне даже трудно передать этот изрекаемый им звук, что-то вроде: «Ага! Оооо!» Восторг достиг апофеоза вместе с выражением на лице и соответствующей звуковой реакцией, когда Миша остановил наш драндулет у смотровой площадки Ленинских гор. День теплый, солнечный, весь город словно на ладони. За рекой Лужники, вдали купола Кремля и Останкинская телебашня. Хотели дальше поехать в центр, но отложили на вечер, пусть полюбуется столицей при огнях. Да и почувствовали, что с дороги и от этой затяжной экскурсии с обилием свежих впечатлений Такала подустал, пора где-нибудь отдохнуть и перекусить.

На улице Рылеева работал один из первых в Москве частных ресторанов. Кухню мы опробовали, когда не так давно обмывали здесь звание судьи международной категории Важика Микаэляна, который по этому случаю специально прилетал из Питера. Кухня разнообразная, на любой вкус. Такала должно тоже понравиться, решили завезти его сюда и скромно пообедать. За столом он рассказал, что вырос в небольшом городке и сейчас в нем живет, и, как мы поняли, главная там достопримечательность – конный круг в центре. Не представлял, что Москва такая одновременно и старая, и современная и что столько народу везде.

Под пару рюмок водки Такала разошелся и попросил заказать ему черной игры, никогда ее пробовал, в Финляндии она очень дорогая. Это никак не входило в наши коммунальные планы. От слова «коммунизм», который еще не наступил в отдельно взятой стране, и неизвестно, наступит ли. Пришлось раскошелиться, а заодно и вспомнить недобрым словом челековских начальников, которые забыли снабдить нас необходимой суммой для встречи нужного гостя.

Я поняла: губа – не дура, аппетит приходит во время еды, ведь предстояли еще сегодняшний ужин и целый завтрашний воскресный день, а потому прямо из ресторана позвонила свекрови, попросила ее сделать любимые блинчики с мясом, а сама решила отказаться от вечерней прогулки по столице (ничего, поедут вдвоем), замесить тесто и слепить домашние пельмени и пирожки. Все дешевле станет, и русской гастрономической экзотики гость отведает.

Как рассказывал мне Миша, вернувшись поздно вечером домой, те самые звуки – «Ага! Оооо!» – звучали еще громче, когда они с Садового кольца повернули у площади Маяковского на улицу Горького и Такала увидел перед собой всю эту величественную кремлевскую панораму.

Утром, после гостиничного завтрака, мы забрали гостя и повезли по Рублево-Успенскому шоссе на загородную прогулку. Все-таки какая в тех местах дивная природа и как красиво, змеей, извивается Москва-река! Доехали до Николиной горы, пора было возвращаться, но Такала попросил покатать его еще, уж очень, как он сказал, это напоминало ему родные места. В Жуковке он прикупил сувениров, а когда возвращались – с чего это вдруг? – произнес: в Москве надо строить больше магазинов. Мы отшучивались: передадим ваши пожелания куда следует, их обязательно услышат.

– Господин Такала, мы с Михаилом хотим вам преподнести сюрприз, – сказала я, когда, возвращаясь по Кутузовскому проспекту, мы проскочили гостиницу «Украина». – Обедаем и ужинаем сегодня у нас дома, специально приготовили для вас русскую еду.

Видели бы вы, с каким наслаждением он вкушал пельмени в бульоне и просто со сметаной, как, причмокивая от удовольствия, уплетал за обе щеки блинчики свекрови, они действительно, как всегда, были хороши. Но и мои расстегаи с грибами не хуже…

И за оба дня мы ни разу не поговорили о боксе.

Как же я торопила время, чтобы дожить до этого понедельника и завершить, наконец, свою почетную, но мучительную миссию. Мы с преогромным удовольствием сдали знатного гостя в руки начальства. В офисе его встретили с распростертыми объятиями и поцелуями, и, чтобы начало двусторонних переговоров сразу двинулось по веселой восходящей, их из кабинета перенесли в гостиничный ресторан. Взглянув на накрытую поляну, в центре которой красовалась литровая бутылка «Столичной», г-н Такала выдавил из себя знакомое «Ага! Оооо!» Но, к чести своей, отложил прием спиртного до обеда, на завтраке вроде как неудобно нарушать бытующие на его родине традиции.

За обильным приемом пищи (меня не игнорировали, тоже пригласили) обсудили многие детали. Такала еще раз подтвердил, что премиальные – его забота. Все хорошо, но нужно узаконить грядущее мероприятие, придать официальный статус предстоящему матчу. «Челек» пригласил промоутера, выступает в важной роли и посредника, и спонсора, но этого недостаточно, должна быть еще серьезная боксерская подпорка. А значит, надо выиграть сражение за слом существующих запретов и предубеждений у такого полководца бокса, как Павел Романович Попович, возглавлявшего всесоюзную любительскую Федерацию. И тогда в бой идут одни старики с Эдмундом Чеславовичем Липинским во главе.

Я не присутствовала при тех жарких спорах, при которых разворачивалась дискуссия, и рассказываю о них со слов Михаила. Как будто не было горбаческого клича о перестройке. Она, хоть и робко, повлекла за собой и определенные перемены в спорте. Аргументы Липинского и его коллег звучали веско: мол, вступили уже на профессиональную тропу футболисты, хоккеисты, теннисисты, а чем боксеры хуже. Не все смогли пробиться в любительскую элиту, это крайне сложно при наличии многих равных по силам мастеров, так надо дать им возможность продолжить свою карьеру на профессиональном ринге, заработать там себе средства на жизнь. Иначе люди теряют всякую надежду, бросают тренировки в расцвете лет. Влиятельно выглядели и аргументы самого «Челека», который к тому времени уже создал профессиональные команды по бильярду, велоспорту и автогонкам и теперь готов перенести свой опыт в боксерскую среду.

После очередной такой дискуссии я услышала в трубке счастливый голос мужа:

– Ольга, поздравляю, уломали мы своих противников, создали Ассоциацию, которая будет заниматься в стране профессиональным боксом. Липинский – председатель.

– А меня-то с чем поздравляешь?

– Как с чем? А кто с Такалой столько возился! Матч состоится, скорее всего, в августе. Эдмунда Чеславовича отправляем в Финляндию для окончательных переговоров. Кстати, нас с Борей Громовым избрали членами Исполкома Ассоциации.

– Растешь в моих глазах.

Организация такого мероприятия, а еще и впервые, дело не простое. Думали-гадали, как придать ему особую праздничность, и пригласили, кого вы думаете… самого Робертино Лоретти. Конечно, это был уже не тот мальчик, который поражал мир своим необыкновенным ангельским голосом, но «О соле мио», «Ямайка» и, конечно, «Санта-Лючия» в исполнении сорокадвухлетнего почетного гостя под сводами динамовского дворца спорта по-прежнему звучали необыкновенно. Переполненный боксерской аудиторией зал извергал бурю восторга.

Мне поручили заняться подготовкой девушек для выхода на ринг между раундами. Пригласили двух высоких стройных девиц, для них это было в новинку – почти раздетые, в купальниках, на высоких каблуках. Своих собственных купальников, в которых можно было появиться на публике, они не имели, и Михаил ничего умнее не придумал, как использовать мои, которые я когда-то купила в туристической поездке в ГДР. В ход пошла и моя косметика. Девчонки поначалу очень боялись, все-таки тысячи пар глаз впились в этот освещенный прожекторами квадрат за канатами, у них от страха и стыда буквально подкашивались ноги и дрожали коленки. Приходилось выталкивать их на ринг. Я наблюдала издали за нашим промоутером, г-н Такала явно пребывал в хорошем настроении. У меня оно подпортилось чуть позже, когда я поняла, что в этой суете больше не увижу ни своих купальников, ни косметики. Миша успокаивал: «Детка, не огорчайся, купим новое». Да черт с ними, чего не сделаешь ради успеха общего дела.

А успех был!

Все рано или поздно бывает впервые. Будь иной политика, выход наших боксеров-любителей на профессиональный ринг мог состояться раньше, еще в сороковые годы прошлого столетия. Николай Королев против Джо Луиса. Два короля среди самых знаменитых супертяжеловесов. Как же тогда ждали во всем мире их поединка! Но, слава Богу, как в известной поговорке: лучше поздно, чем никогда, это произошло, и я хочу назвать имена спортсменов, которые приняли участие в том историческом матче:

Юрий Александров (СССР) – 58,060 кг – Энтони Циснерос (США)

Массимо Мильяччо (Италия) – тяжелый вес – Бобби Уэллс (Англия)

Виктор Егоров (СССР) – 72,121 кг – Майкл Уильямс (США)

Андрей Орешкин (СССР) – супертяжелый вес – Кент Кросби (США)

Келвин Гроув (США) – легкий вес, 130 фунтов – Энтони Инглиш (США)

12-раундовый бой легковесов был за право бросить вызов чемпиону мира. И не только – он был и за звание чемпиона США, что вызвало в Америке большой скандал: как же так, первая перчатка страны в этой категории определяется вне самой страны, а где-то в Москве…

Пожалуйста, еще раз взгляните на список и угадайте с трех раз, за кого переживал больше всего Робертино Лоретти.

* * *

Я снова о боксе. Гляжу на небо и думку гадаю: мог или не мог ивановский парень Андрей Орешкин сместить с трона темнокожих супертяжей-профессионалов и быть соколом, и взлететь высоко раньше, чем это сделали братья Кличко.

Тилл Полла считал, что мог, иначе не предпринимал бы максимум усилий зазвать Орешкина в свой лагерь.

…Впервые этот слегка располневший американский продюсер 1944 года рождения, наполовину русский (мама его из далекой читинской глубинки), объявился перед нашими с Мишей очами с предложением от компании «Барон Атлантикс Лтд.» из Нью-Йорка организовать семинедельный тур для команды ветеранов «Звезды советского хоккея» по двадцати городам США, Канады и Японии. Естественно, мы перевели стрелки на «Челек», но работу пришлось свернуть: руководителей команды не устроили финансовые условия, хотя они выглядели вполне приемлемо. Все-таки лучше реальная синица в руках, чем недосягаемый журавль в небе.

Разозленный Тилл Полла сменил – нет, не гнев на милость, а одни коньки, хоккейные, на другие, для фигурного катания, – и с большим успехом прокатил по Европе ледовый театр миниатюр Игоря Бобрина.

Но все-таки мечта о белобрысом боксере-супертяже, который реально мог бы претендовать на титул абсолютного чемпиона мира среди профи, не оставляла его, и он опять явился в Москву. Вместе с Эдуардом Чеславовичем Липинским мы несколько раз все на тех же стареньких наших «жигулях» возили его на тренировочную базу боксеров в Химки, где американский гость, завидев Орешкина, не мог оторвать от него взгляда.

– Это тот парень, которого я ищу! – воскликнул он.

Условия для подготовки, которые предложил Тилл Полла, выглядели сказочными для того времени: трехмесячный тренировочный лагерь на полном обеспечении, любые спарринг-партнеры, турне по Америке для знакомства, что крайне важно, индивидуальный денежный паек по отдельному контракту, еще какие-то бонусы. Дон Кинг отдыхает, а он, пожалуй, самый известный в Штатах боксерский промоутер.

Кому-то из окружения Орешкина и этого показалось мало. Сколько ни уговаривал Липинский Андрея и его тренера, они не соглашались. А ведь это точно был не тот случай из одесского бытия: «Если ваш работодатель к вам хорошо относится, значит, он вам сильно недоплачивает».

Тилл еще долго бомбил нас телефонными звонками из-за океана, не теряя надежды. Мы, в свою очередь, теребили Липинского, все-таки человек с огромным опытом и авторитетом, неужели упустим такой момент.

Упустили.

Я не знаю, насколько успешен был Орешкин дальше, после того как сошел с любительского ринга. Но почему-то мне кажется, что в случае с господином Полла его карьера могла бы сложиться иначе. Жаль, что этого не произошло, и как-то приходит на ум поговорка: далеко не всегда все, что нам дается даром, лучше переводить в деньги.

* * *

Прочитала, что написала про матч, и поймала себя на мысли: подруга, что-то ты не договариваешь. И знаю – что. И не в купальниках и косметике причина, хотя они сгодились бы мне еще на несколько лет. Я ведь тогда до конца турнир так и не досмотрела. Что случилось, почему? Узнала только дома.

Где-то во второй половине матча муж вдруг схватил меня за руку и потянул за собой: скорее рвем когти отсюда. Он не кричал, а просто шипел змеей вполголоса.

Я пыталась выяснить, в чем дело.

– Потом скажу. Сейчас молчи, дуй за мной!

Мы очутились в длинном темном коридоре, где какой-то парень помог нам найти выход и скомандовал, как Михаил: быстрее! Когда выскочили из этого громадного здания, оказались на пустыре, забитом громадными черными джипами.

– Если хочешь, чтобы ничего не произошло, топай к машине тихо, без звука, поняла? – еще раз предупредил Михаил.

С трудом на нашем «жигуленке» выбрались с этой стоянки-ярмарки дорогущих авто последних марок и рванули с такой скоростью, что только нас и видели. Я лишь успела заметить возле главного входа изрядное число крепких ребят. Только когда заехали в наш тихий двор, Миша перевел дух и стал объяснять мне, и то туманно, что в кулуарах начались разборки.

– Мы тоже могли попасть под раздачу, и мне рекомендовали как можно быстрее с тобою смыться.

Что и как – для меня до сих пор ребус. Хотя найти ключ к его разгадке не так сложно, вспомните, какое было время. Видимо, кому-то захотелось перетянуть на себя организационное и финансовое одеяло, оттеснив «Челек». Запах денег, что ли, учуяли? Но нас-то за что, мы ни в каком дележе славы не участвовали, нам лишь роль гидов финского промоутера уготовили, и исполняли мы ее на свои кровные, которые так и не вернули. Но кого это колышет – любимое выражение ухажера моей подруги.

А вы думали, я плач Ярославны по купальникам и косметике устроила?

Ты + я

То был у Ольги погожий октябрьский денек, а теперь погожий зимний. Расправившись с пищей духовной, которой, как ни крути, сыт не будешь, а на голодный желудок вряд ли что придет на ум путное, катим в ближайший «Ашан» на проспекте Вернадского. Обычная воскресная поездка за очередным недельным запасом продуктов. Все-таки в «Ашане» немного дешевле, чем в наших арбатских «Перекрестках», «Седьмом континенте» или «Пятерочке».

Мы свободны от творческих мыслей. Оба уже исчерпали свой страничный лимит для этой книги. И вдруг, когда после Метромоста подъезжаем к цирку (место указываем абсолютно точно), осеняет: а почему бы нам не объединиться и что-нибудь вместе не написать. Стали прикидывать, о чем. Дважды слетали в гости к дочке и внучке, привезли им в подарок из Москвы докторской колбасы, которую обожает Андрик, Настин муж. В квартире застеклили балкон и наконец сделали ремонт в ванной после того, как ее несколько раз заливали жильцы сверху. Закончилась реконструкция «Риги» до пятидесятого километра, местами по пять полос в каждую сторону, сразу полегчало с дорогой на дачу, она у нас в дальнем Подмосковье, когда все работы завершатся, на полчаса будем быстрее добираться. На самой даче насобирали грибов, пристроили новую большую веранду и пережили соседский пожар; их дом сгорел полностью, языки пламени облизывали через забор и наш, но спасибо пожарным, сбили жар.

Все это, как говорила Мишина мама, жизненно, однако для книги, тем более чтобы пересечь финишную черту, как-то мелковато, приземленно. Что-нибудь такое сочинить, более возвышенное, о чем еще не сказано. Ну и плохие из нас поисковики, не там ищем тему, а она же близка обоим и лежит на поверхности. Паралимпиада. Семейным дуэтом мы работали и в Лондоне, и в Сочи, оказались в эпицентре фантастического зрелища, достойного пера Станислава Лема или Рэя Брэдбери. Вместе с тысячами обыкновенных любителей спорта мы были живыми свидетелями того, как на наших глазах невероятное превращается в очевидное. «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» Отнесли бы эту поэтическую строку к паралимпийцам. Действительно, сколько еще суждено познать, раскрывая истинный потенциал человеческих возможностей.

Все – возвращаемся из «Ашана» и приступаем.

По финишной прямой лондонского олимпийского стадиона, словно экспресс «Javelin», доставлявший болельщиков, неслась по рельсам телекамера, дабы показать нам все нюансы и напряжение ожесточенной борьбы. Скорость ее передвижения строго рассчитана. Понятно, когда она не поспевает за бегом Усейна Болта, за ним и на коньках далеко не все, даже известные скороходы поспеют. Но когда эта камера с трудом догоняет (а то и вообще угнаться не может) несущихся по дорожке паралимпийцев, да еще на колясках…

В тот прохладный лондонский вечер, о котором мы рассказываем, мало было людей счастливее Романа Капранова и печальнее, чем китаец Чанг.

– Я проиграл русскому, буду ругать себя и плакать до тех пор, пока дома мне не простят этого поражения, – девушка-волонтер, владеющая китайским и русским языками, практически дословно перевела нам стенания Чанга.

– Я выиграл у двух китайцев! Никто не ожидал от меня такой прыти, и я сам тоже, их ведь все считали фаворитами, – пулеметной очередью выпалил Роман, едва отдышавшись после бурного финишного рывка, и радость бликом тысяч светильников озаряла его вытянувшееся от усталости и громадного напряжения лицо.

Это был финал бега на 200 метров. Неуловимые мгновения, отделившие атлета из Нижнего Новгорода от дышавшего ему в спину Чанга, привели Романа на верхнюю ступень пьедестала почета.

Он спустился с него, целуя и нежно поглаживая медаль, как родители ласково гладят по головке свое юное чадо.

– Я никому не говорил, но с самой первой своей тренировки, когда только записался в секцию легкой атлетики, тайно мечтал: вот если добьюсь своего, попаду на Паралимпийские игры, постараюсь быть первым.

– Месяц назад на этом же полуовале блистал Усейн Болт, он чем-то помог вам? – спрашиваем мы.

– Еще как! Мне кажется, я досконально изучил его бег, каждый шаг, как он стартует, где ускоряется, включая свою пятую передачу, нет, даже шестую, а то и седьмую, когда начинает мощно накатываться на финиш. Уникальный парень, мне бы хоть чуточку его класса.

– Не надо скромничать, вы тоже молодец, и победили, и рекорд установили.

Хорошо помним гул, который грозной волной зрительского цунами переливался по стадиону, когда уникум из Ямайки рвался к своей очередной олимпийской награде. Но сейчас реакция трибун показалась еще более сильным тайфуном. Было такое ощущение, что все самолеты, ожидавшие взлета в аэропорту Хитроу, разом поднялись в воздух. Рев, как от двигателей, стоял невероятный.

– Я, когда еще только готовился к старту, боялся поднять голову. Понимал, народу много, но чтобы столько… восемьдесят тысяч! Обомлел, – эмоции по-прежнему захлестывали двадцатидевятилетнего Капрапова. – Мне казалось, что в Англии так болеют лишь на футбольных матчах.

– Роман, скажите несколько слов о себе.

– Ничего особенного, может, только то, что родился я 7 ноября, не очень четко, но все-таки немного помню, как у нас в Нижнем отмечали этот день. Музыка, на улицах толпы, дома пекли мои любимые пирожки с капустой и яблочным повидлом, мне говорили – большой праздник, но какой, конечно, понять не мог, мал был. Эти пирожки ждали меня, когда я впервые выиграл звание чемпиона мира. Наверное, и сейчас спекут, а может, яблочный торт, я его тоже люблю.

Трибуны метали гром и молнии, а на зеленом прямоугольнике стадиона… метали диск мужчины. Ах, какой молодчина Леша Ашапатов, как же мы переживали за него! И Алексей, богатырь из Сургута, не подвел. Долго-долго парила в небе увесистая летающая тарелка, запущенная его могучей рукой, пока не спикировала на отметке за 60 метров. Сибиряк намного, сразу на три метра, превысил свой собственный мировой рекорд.

– По метру за каждый месяц моей дочурки, ей как раз сейчас столько, – улыбался счастливый молодой отец, атлетичностью и статностью очень походивший на другого сибиряка, Александра Карелина.

– Алексей, вы теперь уже трехкратный паралимпийский чемпион и еще четыре раза выигрывали чемпионат мира, дважды – чемпионат Европы, можно, наверное, успокоиться в свои тридцать девять лет?

– Я – мичуринец, а Мичурин, как вам известно, не ждал милостей от природы. Я тоже не жду, я работаю, пока Бог снабжает еще силушкой.

– То есть, вы из тех людей, кому покой только снится?

– Абсолютно. Буду не против, если доверят нести знамя и на следующей Паралимпиаде в Рио-де-Жанейро, как сейчас в Лондоне. Какие наши годы!

Если все так случится, как мечтает Ашапатов, то в Рио ему стукнет сорок три. Рекорд? Да какой там! Валерий Купчинский нес флаг нашей делегации в Турине, когда за плечами у него было ровно полвека! И со своей пятой кряду Паралимпиады он не укатил без медали. Целовал лыжи, когда вручали бронзовую награду.

Помним нашу беседу с ним. Валерий Павлович сменил привычную спортивную форму на строгий официальный костюм и выглядел в нем очень элегантно – стройный, подтянутый, моложавый.

– Валерий Павлович, как вы дошли до жизни такой, может, раскроете секрет спортивного долголетия? Наверное, никогда не курили, спиртное не употребляли, за женщинами не ухаживали?

– Почти угадали. Только вот за женщинами ухаживал. Правда, за одной-единственной, своей женой. А секрет? Я ведь очень строг по отношению к самому себе: режимщик, в общем. Силы еще в себе чувствую, еще потягаюсь с молодежью, хотя и трудновато.

– По числу золотых медалей вы соперничаете с самой Ларисой Семеновной Латыниной.

– Олимпийского «золота» у нас с ней поровну – по девять медалей. А по чемпионатам мира я ее обошел – у меня там семь золотых медалей. Конечно, это шуточное соперничество: кто может конкурировать с прославленной гимнасткой!

Купчинский из самых партизанских уголков Брянщины. Клитнянский район, деревня Булышево. Кругом знаменитые, не раз воспетые леса. Те суровые дни войны вспоминаются с особым волнением, и это чувствуется по дрожи в его голосе.

– Чуть ли не все старшие в нашей семье партизанили, и я страшно этим гордился, – продолжал Валерий Павлович. – В школе меня так и называли – партизанский внучок. В школе и спортом активно увлекся, когда учителем физкультуры к нам пришел Василий Алексеевич Безбородько. Офицер-артиллерист, до Берлина со своими пушками протопал. Он мне: «Давай, парень, тренируйся, чувствую, из тебя хороший бегун, велосипедист или лыжник получится, только не ленись, трудись». К труду я сызмальства был приучен – знаете, как в деревне: дров наколоти, воды натаскай, за скотиной присматривай…

Беда настигла мальчугана в двенадцать лет. Чем-то заболел, местные знахари не могли точно поставить диагноз и на всякий случай искололи мальчишку, да так, что едва не отправили на тот свет.

– Василий Алексеевич не бросил меня в беде. Когда я немного оклемался, он стал заниматься со мной персонально, по какой-то своей методе. Потом уже, когда я переехал в Клинцы, районный центр, меня продолжил тренировать Николай Алексеевич Киреечев. Он и довел меня до паралимпийской сборной. Оба довели.

– Свой дебют в ней помните?

– Конечно, как забудешь. Чемпионат Европы в Норвегии. Я сразу в призерах, а через три года – моя первая Паралимпиада во Франции. И мы с моим лидером Вячеславом Дубовым все три дистанции, которые были в лыжной программе, выиграли.

– При ваших-то заслугах вы, наверное, «первый парень на деревне»?

– Ну, первый парень это слишком… Но почетный гражданин.

– Слышали, Валерий Павлович, что вы песни распевать любите, и какая самая любимая?

– Спрашиваете! Конечно, «Шумел сурово Брянский лес…» Я сейчас затяну, а вы подпевайте.

Удивительные они люди! Действительно, какие их годы – двадцать девять лет, тридцать девять, пятьдесят, когда такая сила духа, такая огромная у них воля. Диву даешься, когда видишь эти «полеты во сне и наяву»… Такое только присниться может, настолько кажется нереальным, чтобы человек на протезах, разбежавшись, сиганул в длину более чем на семь метров. Но ведь наяву мы же за этим наблюдали. Прелесть ты, семнадцатилетняя белокурая красавица из Самары Николь Игоревна Родомакина, и этот чудо-парень, ампутант из Фиджи, который легко бы перемахнул через ограду дома, что напротив нашего, а она все-таки приличной высоты. Какие к черту они инвалиды, просто так случилось, что природа повернулась к ним спиной, а они все делают, чтобы вновь развернуть ее к себе лицом.

А уж точно апогей наших лондонских впечатлений – канал Итон Дорни, финальный заезд мужских скифов-одиночек. Алексей Чувашев увез после него в свой родной подмосковный Талдом «бронзу». Господа, это же подвиг! Он же без обеих ног, лишился их после несчастного случая.

Однако пора перебираться в Сочи, и в Лондоне этот символический мост нам помогла перекинуть бегунья-чемпионка Елена Паутова. Мы спросили ее, о чем она мечтает.

– Мечтаю пробежать в Сочи какой-нибудь этап эстафеты олимпийского огня. Я же выросла в этом городе, он для меня родной. Надеюсь на Дмитрия Чернышенко, может, посодействует, мы же с ним – земляки.

– Один деликатный вопрос личного свойства: вы пробовали в детстве решить проблему хотя бы с частичным восстановлением зрения?

– У меня сложное заболевание и, к сожалению, наследственное. Мне предлагали операцию, но за нее нужно было заплатить по деньгам того времени чуть ли не два миллиона рублей. Откуда у нас такие средства, мы ведь крестьянская семья…

– Лена – молодчина, горжусь ею, она одна стартовала без сопровождающего. Это очень тяжело бежать с таким недугом без поводыря. – 13-кратная паралимпийская чемпионка и депутат Госдумы Рима Баталова знает, о чем говорит, она сама с детства страдает слабым зрением.

После ее слов окончательно бросаем якорь в Сочи. Какие это были чудесные дни! Целых десять, которые потрясли мир. Одновременно и впечатляющий успех России, и не менее внушительный успех всего паралимпийского движения. Для зрителей, съехавшихся в Сочи из разных уголков мира, не было разделения на своих и чужих, болели, переживали за всех в равной степени, хотя все-таки за своих спортсменов, за матушку Россию, чуточку больше, что естественно. А разве россияне, Россия этого не заслужили? Конечно, заслужили. Не только результатами, но и тем, что сделали для Игр. Край-то как преобразился!

Что и говорить, в отличие от героя известного фильма, нам радостно было за державу.

Неумолим бег времени, и его ведь не остановить, а очень хочется еще раз, хотя бы мысленно, прокрутить весь тот долгий путь, который предшествовал долгожданному моменту, когда над стадионом «Фишт» зазвучал «Гимн будущего» французского композитора Тьерри Дарни и вспыхнуло в чаше яркое пламя Белой Паралимпиады-2014. Мы долго пытались разобраться в смысле трех полусфер красного, синего и зеленого цветов на ее эмблеме. Пять переплетенных олимпийских колец – тут все ясно, а вот что эти означают, не знали, пока наш главный паралимпиец Павел Рожков не объяснил, что они символизируют Разум, Тело, Дух. Ты смотри, здорово придумано, а главное – как пересекается со словами Пьера де Кубертена: спорт – это вечное движение, и, чтобы добиться успеха в нем, «Надо мечтать! Надо сметь! Надо дерзать!»

И они мечтали, смели, дерзали.

Церемония завершала эстафету паралимпийского огня, которая, прежде чем приземлиться-приводниться в Сочи, проделала огромный путь через всю нашу необъятную державу. На мысе Дежнева, одной из самых восточных точек на карте страны, она взяла старт с девизом «Преодолевая, побеждая, вдохновляя». Сигнал приняли почти полсотни городов, и каждый из них сам выбирал способ зажжения пламени. В Питере это произошло на знаменитой Стрелке от Ростральных колонн, а в Твери – от крутящегося колеса. Не обошлось даже без русской печи, в масленицу, в канун Игр, это выглядело весьма символично, ведь любая хозяйка знает, сколь вкусны блины, испеченные именно на ней.

Блеснули фантазией кубанцы; в одной из казачьих станиц на Тамани они пригласили самого мастеровитого кузнеца, и тот высек долгожданную искру ударом молота о наковальню. В Омске это доверили местным богатырям-гиревикам. А еще перо жар-птицы, янтарь, ковш с горячей золотой массой, чаша в виде каменного цветка с пятью лепестками, колдуны, экстрасенсы, оленьи упряжки, тройки с бубенцами и многое другое – все и вся было задействовано. Поучаствовали даже батюшки, имамы, ламы, муллы и раввины. Все смешалось в доме Облонских, извините, в Доме Паралимпийском, насколько хватало фантазии и сообразуясь с местными народными обычаями. Такой пестроты и оригинальности прежде подобные эстафеты не знали, но ведь они никогда и не проходили в стране столь огромной и многонациональной. Жаль, в суматохе мы так и не узнали, удалось ли Лене Паутовой поучаствовать в ней.

…В мартовском Сочи все уже цвело и благоухало, солнечные лучи нежно скользили по снежным шапкам-вершинам гор, а затем сползали ниже, что доставляло немало хлопот организаторам – нужно было удержать трассы в рабочем состоянии. Работа вовсю кипела и в прибрежном кластере, там, конечно, было проще, но все равно даже под крышей лед требовал ювелирной огранки-шлифовки. Ничто не должно было омрачить праздник. И он ведь состоялся. И какой!

Это же прекрасно, что раз в четыре года паралимпийцы имеют возможность выступать в турнирах, которые наряду с Олимпиадами стали спортивными символами нашей жизни. Коль так, то, наверное, здесь нам самое время вспомнить, как 28 июля 1948 года, параллельно со стартом в Лондоне первых послевоенных Олимпийских игр, в нескольких десятках миль от английской столицы инвалиды-колясочники, четырнадцать мужчин и две женщины, провели свои соревнования. Они взяли в руки лук вместо боевого оружия, ибо еще недавно все были участниками Второй мировой войны и после ранений находились на излечении в госпитале.

Так, в этом лечебном учреждении для ветеранов, что в графстве Бэкингемшир, и зародилась традиция грядущих Паралимпиад. А поскольку этот реабилитационный центр назывался Сток-Мандевильским, то и состязания в те годы именовались так же. Назовем здесь и имя человека, который все это придумал: хирург Людвиг Гутман, он считал, что без физических упражнений, движения, особенно если поврежден позвоночник, не будет восстановления, и всячески внедрял их в лечебную практику.

Постепенно он увлек своих пациентов играми с мячом – волейболом, баскетболом, а когда однажды увидел, как они на колясках ловко освоили и более сложное поло, решил: а почему бы не придать всему этому соревновательное начало. Инициативу подхватили в других странах, и через несколько лет, на Сток-Мандевильских играх-1954 приняли участие уже представители полутора десятков государств. До официальной первой Паралимпиады оставалось шесть лет. Ее принял Рим.

Наша страна, тогда СССР, дебютировала в этих соревнованиях лишь в Сеуле в 1988 году. Почему не раньше? Так некому, у нас же инвалидов нет! Подобный ответ пришел организаторам еще Сток-Мандевильских игр на приглашение советским спортсменам принять в них участие. Он звучал подобно смелому – на весь мир – заявлению той женщины во время самого первого телемоста с Америкой, что у нас секса нет. После слов женщины развернулась жаркая дискуссия, а тогда, без всяких дискуссий – нет в СССР инвалидов, и точка. Международный паралимпийский комитет предлагал нам следом за Московской Олимпиадой провести и Паралимпийские игры. И что? Да ничего, отказ, у нас нет стадионов, приспособленных для этой категории спортсменов.

Что на сей раз было сущей правдой.

Но сейчас, как в Греции, все у нас есть. В Сочи с созданием безбарьерной среды все – спортивные объекты, транспорт, городская инфраструктура – было подчинено интересам людей с ограниченными возможностями. Мы это видели, мы это можем подтвердить.

…Лучик потускнел, а затем и вовсе погас, как огонь в чаше над стадионом «Фишт», снежинка растаяла в южной мартовской теплыни.

Все. Придумки москвичей Натальи Балашовой и Алексея Маслина и Ани Жилинской из Питера, талисманы ХI Паралимпийских зимних игр, стали историей. На прощание мы устроили себе своего рода «чаепитие в Мытищах». В «Уголке гостеприимства Краснодарского края», любуясь огромным панно, пьем ароматный кубанский чай из самовара. Вот он, огромный, золотистый, на нем выгравировано: «Жаровой приборъ на 27 казенных ведеръ „Кубань“. Неразрывны исторические и духовные корни запорожского и кубанского казачества. Сделано мастерами завода „Запорожский самоваръ“ на средства мецената Гриценко Юрия Николаевича. 26.04.2013». Наслаждаемся душистым напитком и рассуждаем об огромной социальной значимости Паралимпиад. В них заложена уникальная возможность воздействовать на умы, они призваны способствовать переоценке взглядов и представлений, благодаря им идет борьба с недоверием, изменяется отношение как общества в целом, так и каждого человека в отдельности к людям с ограниченными возможностями. Они ни в коем случае не должны чувствовать себя изгоями, обделенными вниманием.

Соглашаемся друг с другом, что именно эту идею заложили в сочинскую Паралимпиаду, преподнеся ее в образе ледокола. Это был неожиданный ход, заставивший ахнуть от удивления! Как наш «Красин» преодолевал когда-то торосы Северного Ледовитого океана, так и этот разрезающий стадионное пространство огромный корабль показал ломку привычных стереотипов мышления, разрушение барьеров между людьми. Да, Паралимпийские игры – это в определенной степени модель мира равных возможностей. И в спорте, и в обыденной жизни.

Мы чувствовали это по реакции болельщиков, живо отзывавшихся на каждый градус повышения конкуренции, на ту страсть, которая дополняла и без того высочайший накал соперничества. Всюду – и на лыжных и горнолыжных трассах, и в биатлоне, и в керлинге, и, конечно, в следж-хоккее. Вопреки известному высказыванию паралимпийцы как раз приезжают на свои Игры не только принять участие, но и обязательно победить. Такой уж у этих людей настрой.

Турнира мастеров клюшки все ждали с особым нетерпением. Сама игра – это жаркая борьба, сражение, от которого лед буквально плавится на каждом пятачке. Лев Селезнев, вице-президент Паралимпийского комитета России, после матча россиян с корейцами поведал нам о реакции Владимира Владимировича Путина. «Какие это инвалиды, это настоящие мужики!» – воскликнул президент.

Без всякой доли сомнений можем повторить эти слова. Они, настоящие мужики, добиваются своего, и это – яркий пример для всех нас. От дома до ближайшего метро одна остановка, каких-то триста метров. Но иногда ведь лень пройти их пешком, полчаса дожидаемся троллейбуса или автобуса, давно бы уже нырнули в подземку, так нет, снег, дождь, ветер, терпеливо стоим, ждем. Определенно надо что-то менять в себе. Нам бы силу воли этих людей, их целеустремленность.

Но этого нет, оттого не мы ходим в героях, а они – Роман Петушков, Алена Кауфман, Михалина Лысова… Или та девушка из сборной США, с которой мы познакомились в Лондоне. Она три золотые медали и еще кучу серебряных и бронзовых отхватила за свою быструю езду на колясках по стадионной дорожке. И вот неожиданно увидели ее сейчас на лыжне в «Лауре». Как вы думаете, кто она на самом деле, несмотря на американскую форму и звездно-полосатый флаг, под которым выступает? Да коренная петербурженка по имени Татьяна, удочеренная американкой.

– Ольга, помнишь, в Лондоне нас еще и пловчиха из Штатов удивила, что ни финал с ее участием – то «золото». И ведь тоже бывшая наша, русская из Иркутска…

Для этих людей спорт, движение – это жизнь, а известный паралимпийский девиз – «Spirit in Motion» («Дух в движении») – своего рода их путеводная звезда.

С кассеты в автомобиле таксиста, который подвозил нас в аэропорт, неслось: А «ты помнишь, как все начиналось, все было впервые и вновь, как строились лодки и лодки звались – Вера, Надежда, Любовь?» Как же к месту звучал известный хит Андрея Макаревича!

Официально – в спортивных документах – участников Паралимпиад делят на группы в зависимости от недуга. Но для нас они из единой категории, именуемой – Паралимпиец. Именно так – с прописной буквы. И в Лондоне, и в Сочи сколько раз убеждались, что им подвластно многое из того, что обычному человеку кажется недоступным. И эти примеры должны вдохновить едва ли не каждого, кого причисляют к людям с ограниченными возможностями, дать и им надежду, укрепить веру в себя: они справились, а почему я не могу? Я тоже справлюсь.

…В канун нового, 2015 года на Одессу девятым валом накатилась мощная снежная волна. Скованная морозом и ураганным ветром с моря, она заставила город замереть. Москва – надо же, какая перекличка – тоже оказалась под сильной струей снежного фонтана. Его брызги то нежными пушинками, то крупными хлопьями быстро укутывали улицы белым покрывалом, но мегаполис презрел циклон, продолжая дышать обычными предновогодними заботами. Ив Монтан воспел парижские бульвары, а мы, гуляя по утопающим в серебряном наряде и сверкающим блестками гирлянд московским, пели им свои песни, какие только приходили в голову. Шли медленно, и не потому, что боялись поскользнуться, а просто чтобы не упустить ничего из украшений, и радовались, что природа возвратила нам воспоминания о днях сорокалетней давности. Тогда была очень схожая погода, Одесса в ледовом оцепенении, Москва – в сугробах чуть ли не в человеческий рост, но все это не помешало нам создать наш уютный семейный дом.

Мы шли, тесно прижавшись друг к другу, и пели:

Главней всего погода в доме,

А все другое суета.

Есть я и ты, а все, что кроме,

Легко уладить с помощью зонта.

Спасибо вам, Лариса Долина.

А где та скамейка на любимом Гоголевском, где мы целовались и миловались, уединившись? Ее давно уже нет, на ее месте, рядом с памятником Шолохову, другая. Но для нас она будто та, восседая на которой, разве мы думали, что придет время и слова другой песни в исполнении Людмилы Гурченко и Владимира Трошина обернутся для нас реальностью:

Если стану когда-нибудь старым,

На знакомой скамейке в тени

Буду я на московских бульварах

Проводить свои тихие дни.

– Оля, детка, присядем?

– Присядем, Миша.

И мы присели. Вопреки этим строкам, совсем не по-стариковски. По-прежнему бурлящая внутри нас молодость отгоняла на задворки возраст.

В лирическом, но в то же время боевом настроении мы думали: а может, нам следовало и книгу закончить на бравурной ноте? Однако решили оставить все, как есть. Воздать должное людям, чья жизнь – постоянный вызов судьбе в разных сферах: искусстве, культуре, науке, спорте. Все они достойны специальной национальной премии, и ее учредили и назвали именем имени Елены Мухиной.

На очередной церемонии вручения мы вспоминали небольшой уютный гимнастический зал ЦСКА, курносую девчушку с коротким хвостиком волос, перехваченным цветной ленточкой. Она, смеясь, озорно кувыркалась на матах, потом птицей пропорхала над ковром по диагонали, исполнив замысловатый каскад сальто и пируэтов, и, готовясь теперь выполнить комбинацию на бревне, присела на скамейку передохнуть.

Нас пригласила Валентина Мондзолевская, супруга двукратного олимпийского чемпиона по волейболу Георгия Мондзолевского, работавшая в гимнастической школе тренером-хореографом.

– У нас талантище растет, хотите посмотреть?

Хотим. Девочку звали – Леночка Мухина.

Ее звезда горела ярко, но, к сожалению, недолго. Кто мог подумать, что Леночку, и без того обделенную родительским теплом (ее воспитывала бабушка), ждет жизнь, изрезанная светлыми и черными полосами.

В канун Московской Олимпиады Елена Мухина была не то что на коне (коня, как снаряда, нет в женской гимнастике). Она, образно говоря, по уровню мастерства прочно «повисла» на верхней жерди разновысоких брусьев, откуда совершала свои головокружительные трюки. Чемпионка страны, Европы, мира. В соперничестве с ней не устояла, казалось бы, непобедимая в те годы румынка Надя Команечи. Никто не видел преград, которые помешали бы Мухиной завоевать «золото» на Играх-80.

Однако судьба-злодейка распорядилась иначе. Эх, этот злополучный предолимпийский сбор в Минске; какого черта нужен был еще один тренировочный прогон, когда и так все уже отточено до мельчайших деталей, всем ясно, что Мухина прекрасно справляется со сложнейшей – сплошь «ультра-си» элементы – комбинацией. «Ну, Леночка, еще разок – и все».

К сожалению, страшное все и произошло. Была эта попытка – и больше ни одной… Никогда. Травма позвоночника, прикованность к постели. И это в девятнадцать лет! А затем еще четверть века суровая борьба с действительностью, когда нужно было не тлеть, не опускать руки, а каждый день находить в себе силы жить дальше.

Каждый из лауреатов Мухинской премии – из тех, кто не тлеет, не опускает руки. Честь им и хвала.

Content

Михаил Григорьевич Шлаен, Ольга Иосифовна Приходченко
Я и ты

Я

Тяжелая дорога непонятно куда

Три столба на Ленинском проспекте

Польза дальних заплывов

Обмываем победу Косичкина

Ложа под козырьком Лужников

Не боги горшки обжигают, но все-таки…

Встречаемся на пляже в Гаграх

Приоткроем калитку для Писаревского

Нелегка ты, шапка талисмана

Любые деньги за ЗИЛ

Тайны нашей дочери

Вторая переигровка Гомельского

Мечта детства – «Уэмбли»

Десятиэтажник у метро «Новокузнецкая»

Все: пишу заявление и увольняюсь

Тунеядец при гонорарах

Побольше юмора в отчет

Ташкент – город футбольный

Лихая музыка «Калинки»

Тарасов: от хоккея к футболу

На высоком берегу Куры

Улица родная, Маросейская улица моя

Велогонка в лучах радиации

Страна непуганых птиц

Ах, вы, кони, мои скакуны

Верю в Россию!

О разном

«Тещин» мост

Карнавал наивной повседневности

Футбольные мизансцены

«Хрустальная шина» на машине Ладыгина

Я пригласить хочу на танец…

Мы любим рок-н-ролл и буги-вуги!

Шесть олимпийских регат Пинегина

Арбузы вместо «блинов» на штанге Алексеева

Рукопожатие месье Саркози

Олимпийское эхо

Праздник олимпизма на стыке тысячелетий

С видом на Акрополь

Бейжинг хуанйинг ни

Шерлок Холмс-олимпиец

А я иду, шагаю по Сочи

А мы что, рыжие?

Боевые места

Между нами, дедушками

Мундиаль-2006

Ты

Еще немного об Одессе

В нашем доме поселился замечательный сосед

Кто у Мертвого выходит?

Взятие перевала Камчик

Московское бытие

Приют русских моделей

Одним росчерком конька

Духоборцы

Робертино Лоретти поет на ринге

Ты + я