Лаэрт Добровольский

Силуэты

© Добровольский Л. О. Стихотворения, 2016.

© О. С. Дмитриева, обложка

Силуэты

Черная речка

Чёрная речка речит невинной овечкой,

Чёрной строкой обрывая историю солнца

России,

Здесь изнемогшего в думах о воле, о счастье,

о вечной

Доли поэта – певца и пророка, раба и мессии.

Чёрное горе – пороха чёрная осыпь

С полок сполохов на снежное ложе синеющей

тропки;

Медленно ключ подбирали к судьбе

прошлогодняя осень.

Горечь обиды и ревность – настойчиво

и не торопко.

Чёрная зависть – смерти искусная завязь

Острых шипов, напоённых отравой, вонзиться

готовых

В душу и сердце, подобно клещам, проникать

и, буравясь.

Жертву терзать, отпускать, изводить её

в приступах новых.

Чёрные мысли

бурного моря валами

Дикой стремнины с собой увлекают в слепую

кручину;

Чайка отчаянья кличет под пологом туч,

над волнами,

Будто бы в поисках выхода камнем срываясь

в пучину.

Чёрному слову черни из высшего света

Струйка дымка над холодным стволом

пистолета – уздечка.

Это по горькому праву последнего шага поэта

Русской словесности чёрная речка – Чёрная

речка.

Мойка, 12

Под Зимние мосты, под мостик Эрмитажный

За солнечным лучом, бегущим но волне.

Взлетают льдины, так убийственно отважны.

Как в рукопашный бой выходят на войне.

Как будто в их судьбе сейчас решится что-то.

Их не остановить и не вернуть назад.

Сомнения и страх крутого поворота

Остались позади, а здесь царит азарт.

О розовый гранит обламывая кромки.

Вставая на дыбы в критический момент.

Теснятся льдины, и шуршания негромкий

Гудит в прозрачной сини аккомпанемент.

А там, наискосок, левее поворота.

Где аркой скрыта дверь, не видная с реки,

К стеклу прижавшись лбом, ждет женщина

кого-то,

И чьи-то на столе молчат черновики.

Константин Батюшков

1.

Была душа томления полна…

Всё в этом мире свет неверный излучало.

Захватывала времени волна —

Отбрасывала прочь и вновь влекла в начало.

Когда же словно отблеск заревой

Сверкал кровавый Марс, готовя к новой сече,

Ввергал азарт в борьбу, и горевой

Маячил огонёк мечты о дальней встрече.

Но – умолкал насытившийся фронт

И в ножнах засыпал походный меч Ахилла,

К себе сзывал друзей Анакреонт

На празднество ума, к экспромту шутки милой.

Нет, не в холодном северном краю —

Поэту должно быть под пиний легкой сенью.

Где вольно пел Торквато жизнь свою.

Где каждый камень свят его великой тенью.

Где, как исход мятущейся души.

Сползает в лоно волн дымящаяся лава —

Так гения, забытого в глуши.

Настигнув вдруг, сожжёт нечаянная слава.

Душа – дальтоник в лаве чёрных дней.

Разбит рассудок в кровь на остриях безумий…

Герань в окне и лёгкий тюль над ней,

А мнится – в Вологде заговорил Везувий…

2.

Что за странная птица – строка легкокрылая эта? —

С апеннинских отрогов опять прилетает ко мне,

Чтоб с оливковой ветвью – с приветом поэту поэта

Трепет знойного юга моей передать стороне?

Зеркалами озёр и бескрайних заоблачных высей —

Отраженья и отзвуки канувших в Лету времён —

Всё вбирает зрачков этой птицы недремлющий

бисер,

Где непраздный о жизни и смерти вопрос затаён.

С приближеньем всеведущей, всё за меня

говорящей —

Только створку открыть, только лист на столе

положить

И, душой уловив тонкозвучие рифмы парящей.

Ритмы сердцебиенья строки самому пережить.

Не ревнующий, ведаю: стоит несчастью случиться, —

Впрочем, что за несчастье – предстать перед Высшим

Судом —

Эта птица в другое – в чужое – окно постучится.

Чтобы строчкой моей освятился неведомый дом.

3.

Башня в Пизе

Твоя усталость – в сетке трещин

Напоминанием морщин,

Что так губительны для женщин,

Парящих в обществе мужчин.

Что за судьба – стоять внаклонку

Перед создавшими тебя

И облакам свой взор вдогонку

Бросать, былинки теребя.

Твоя покорность показная —

Сродни смиренности святой

Бунтовщика, и кто не знает

Всю цену жертвенности той.

Увы, известности и славы

Твоей не завиден исток;

Как дети смотрят на забавы.

Так ловят Запад и Восток

Тот миг, когда под силой властной

Твоя устойчивость уйдёт

И тело грузное опасно

Внезапно лёгкость обретёт,

И кокаин свободы страшной

Тебя – свободную – скуёт

И вздрогнут площади и пашни

И вспять светило поплывёт…

Нет!.. Вопреки предначертаньям

Который век всё так же бьёшь

В колокола живым преданьем —

И всё никак не упадёшь.

Подражания Хайяму

* * *

Печальна ты. Печаль твоя светла.

Воспоминаний острая игла

Терзает сердце болью безысходной.

Но как бы ты без сердца жить могла?

* * *

Играй, рубаб, печальней звуков нет:

Большой любви летит прощальный

свет

Как свет звезды угасшей он несётся.

Ему лететь ещё десятки лет.

* * *

Сердце моё – неприкаянный дервиш

в ночи,

Хочешь кричать на пустынной дороге —

молчи.

Сколько ещё километров брести одиноко

Тяжкую ношу горьких страданий влачи.

* * *

Локонов шёлковых кудри – в темницу чадры.

Коконы бабочек мыслей – в темницу чадры.

Слов безутешных печальные птицы – на волю.

Взоры очей потускневших – в темницу чадры.

* * *

Когда б я жизни подводил итог,

Сказал бы я, что Бог без меры строг.

Нет Высшей Справедливости на свете

Сказать бы я с уверенностью мог.

* * *

Когда бы облака, посланцы буйных гроз,

И ветры дальних стран, творцы печальных грёз

Могли вобрать в себя всю горечь мира —

Иссяк бы ключ души без горьких слёз.

* * *

Родник с вином любви ты сотворил. Отец,

Из праха и воды ты создал нас. Творец.

На праздник бытия детей своих сзывая.

Зачем даёшь понять, что близок наш конец?

* * *

Эта нежная роза – невольница в грубом

стакане, Жизнь её – как скакун, продолжающий бег

на аркане:

Пыль столбом и горячая горечь полыни…

Красота убивает, когда приближается к грани.

* * *

О, виночерпий, наполнивший кубки вином!

Всё измеряешь ты выпитым нами вином.

Радость – мираж, уплывающий в мареве горя.

Горе и радость твоим заливаем вином.

Читая Бунина

(по мотивам рассказа «Суходол»)

Было ли, милый?.. Милый мой, было!..

Сердце в тоске и обиде изныло;

Как я хотела забыть – не забыла…

Горше тебя – никого не любила.

Помнишь ли, милый, старую ригу —

Не воротиться сладкому мигу.

Не возвратиться тайному зову.

Не повториться прошлому снова.

Быть бы хотела зелёной травою.

Во поле чистом шептаться с тобою.

Быть бы хотела я гривой коня.

Чтобы ты ласково гладил меня.

Падают ягоды спелой малины.

Нет мне покоя вечером длинным —

Ждать – не дождаться тёплого слова…

Милый, придётся ли свидеться снова?

Было ли, милый?.. Милый мой, было.

Словно во сне я с тобой говорила.

Словно во сне быть счастливой могла:

Пропасть меж нами навек пролегла…

Николаи Гумилев

1.

Клубится пыль под сапогами

И под копытами копей,

Чтоб выпадать потом веками

Осадком окаянных дней.

Ни звонкой сабли злобный высверк,

Как в камне блёстками слюда,

Ни одиночный ночью выстрел —

Ничто не канет без следа.

Мир искушён в преображенье.

Но, жизни будущей пролог.

Строка поэта – продолженье

В пыли оставленных дорог.

2.

Словно Ромул и Рем припадаем

к «Бродячей собаке»,

В вечной жажде признанья терзая

сухие соски.

За клыкастостью строк – нещенячья

готовность к атаке

От избытка ли чувств или от

безысходной тоски…

Скороцветия уз и союзов поспешных

распады…

Отражением взглядов бездонностью душ

говорим,

в огнедышащих горнах скандалов кипят

эскапады

И за каждой из них – каждый спорящий

строит свой Рим.

Над плебейством строки проступают

патриции духа —

Луноходы земных и пустынники лунных

дорог;

На вселенскую музыку держит настроенным

ухо

Всяк вошедший под своды «Собаки» пророк.

Анна Ахматова

В белом камне гордый лик

Остриём резца очерчен,

Но – и в камне – лик не вечен,

Как не вечен света блик:

Миг меняет блика лик…

Ждать ли отклика без клика

От изменчивого блика

Света, павшего на лик?..

Подползает к лику мох

Опрокинутых величий

Эхом дольних пограничий —

К лику таинства эпох.

Ольга Берггольц

Когда и я бывал за гранью света

И замерзал в полярной полумгле,

Стихи Берггольц накладывали вето

На тень минутной слабости во мне.

И снова голос музы Ленинграда

Звучал во мне как строгий метроном

И строк Берггольц щемящая отрада

Вновь согревала искристым вином.

Проходит всё… И слово горькой тризны

В небытиё уйдёт в урочный час:

Вновь муза Ленинграда – муза Жизни

Победным словом осеняет нас!

Михаил Дудин

Бронзовея, прямые, как совесть.

Смотрят старые сосны в закат.

М. Дудин

«Бронзовея, прямые, как совесть.

Смотрят старые сосны в закат»;

Каждый день – как отдельная повесть.

Каждый ствол – как отдельный солдат:

Знает место своё в обороне.

Прочен в деле, не резов в речах.

Серебрятся могучие кроны.

Утопая в закатных лучах.

Жала пуль и осколков в древесных

До поры затаились телах.

Что же ныне в ряды неуместных

Встали речи о ратных делах?..

Бередят засмолённые раны.

Отнимая покой по ночам

И скрипят старики-ветераны,

Не спеша обращаться к врачам:

Что теперь о свинцовых привесках,

О довесках осколков стальных —

Бьётся новое время в подлесках.

Как в истерике, в ритмах шальных:

То ли хмари болотной завеса.

То ли мозглый холодный туман

Обнимает подножие леса.

Наводя на деревья дурман…

Только в кронах всё резче суровость

Их судьбы позади перекат…

«Бронзовея, прямые, как совесть.

Смотрят старые сосны в закат.»

Герман Гоппе

1.

Надежд слепая круговерть

Коснувшись вскользь, промчится мимо.

Непоправима только смерть,

Всё остальное – поправимо.

Непоправим бросок в висок

Свинца на тонкой струйке дыма.

Непоправим на волосок —

Всё остальное – поправимо.

Всё поправимо… Пыль и прах

Избудут униженье Рима:

Державный гнёт и рабский страх,

И остальное – поправимо.

К пещере каменной пыля

В скале, пробитой караимом.

Телег кривая колея

И в наше время поправима.

Всё поправимо до черты.

До планки, поднятой тобою.

До той поры, пока что ты

Не утерял готовность к бою.

Когда же, смертью смерть поправ

И дела светлого во имя

Ты прорастёшь средь буйных трав.

Неповторим непоправимо.

Души беспечный мотылёк

Вспорхнёт с ладони серафима

И новой жизни уголёк

Займётся вновь необоримо

И кто-нибудь с душой твоей.

Как с телевизором в прокате.

Начнёт отсчёты новых дней

И так же жизнь свою прокатит —

И, может быть, поймёт, дыша

Перед концом неумолимым —

Неповторима лишь душа.

Лишь смерть души непоправима.

2.

По живому справляют поминки,

Попирая российские ГОСТы.

Как в атаке, летят без заминки

Перекрёстно звучащие тосты.

Что за странная, право, утеха —

Где б слезам низвергаться в подойник.

Над собой, не жалеючи смеха.

Изгаляется дерзкий покойник.

Брошен вызов и свету, и мраку.

Вызов брошен и смерти, и жизни —

В пику вечным унынью и страху

Ироничность гуляет на тризне.

Отодвинув дверную защёлку.

Опершись на косу в коридоре.

Смерть пытается в узкую щёлку

Ухватиться за суть в разговоре.

За столом полон водки половник —

Так и ходит, и ходит по кругу;

Подливает в стаканчик виновник

На поминки пришедшему другу.

Только что за поминки? – Пирушка…

(У соседки – крутое колено…)

В щель беззубая смотрит старушка —

Не старушка – сухое полено.

А в двенадцать, с последним ударом,

Поднимается дружно застолье

И, обдав старушонку угаром.

Подаётся к цыганам за сто лье.

Только ахнуть старуха успела.

Не решив основного вопроса.

А виновник костлявое тело

Утром выбросил в бак для отбросов.

Юрии Воронов

Сердцем отойти давно бы надо

От блокадной стужи и тоски,

Только слово хлёсткое «блокада»

Вновь сжимает сердце как тиски.

Сколько в жизни новых впечатлений

Впору всё прошедшее забыть,

В толчее средь новых поколений

Постараться современным быть.

Но опять идём, не зная броду.

Мы – своих невольники преград:

Горожанин рвётся к огороду.

Каждой грядке, как находке, рад.

И блокадным горожанам старым

Памятнее той поры слова.

Что всего с одной восьмой гектара

Хватит овощей семье сполна.

Бетховен

Привычка быть рабом октав – необорима…

На нотный стан себя – как шкуру на колки

Раскинув, пригвоздить, и пригородом Рима

Сочащуюся кровь – на землю за долги.

Провидел, может быть, из всех других Аменда —

Ударом по резцу с аккордом шёл аккорд.

Готовя скорбный лик под гипс для монумента:

Всё лишнее – в отвал, и так за годом год.

Всё глуше внешний мир и яростнее лица.

Но этот гнусный смех!.. – он каплей через край;

Симфонию несёт, как в поле кобылицу

И надо устоять… Играй, оркестр, играй!

Но руки не в ладах с аккордом и синкопой —

В межзвёздной пустоте опоры нет крылам.

Гори, гори, звезда, над суетной Европой…

И падать, умерев, в ущелие орлам.

Viva, Глинка и Кавос!

Своим рождением как композитор Глинка всецело обязан Катарино Альбертовичу Кавосу (1776–1840), композитору родом из Италии, капельмейстеру императорской оперы в Петербурге, более сорока лет руководившему оперны-ми постановками в столице. К моменту написания Глинкой оперы «Жизнь за царя» Кавосом уже была создана и поставлена опера «Иван Сусанин». Опера Кавоса шла несколько сезонов в театрах столицы, имела успех.

Ознакомившись с партитурой оперы Глинки, Кавос решительно приступил к подготовке театра для постановки новой – по сути первой русской национальной оперы, чем в ещё большей степени заслужил искреннее признание и любовь современников, по достоинству оценивших творческий и человеческий подвиг Катарино Кавоса.

Итальянец по происхождению, Кавос был беспредельно предан русскому искусству, всячески способствовал развитию музыкального образования и воспитания в России, практически подготовил русскую музыкальную культуру к появлению великого Глинки.

1. Апокалипсис

Ветрами звёздными омыт,

В плену безмолвия Везувий

Молчит, до времени забыт —

До новых приступов безумий…

Но жаркий вырвется огонь

И к звёздным далям встрепенётся,

И дыма чёрная ладонь

Над горизонтом вознесётся.

И, дрогнув, каменная твердь

Пласты гигантские разъемлет,

И торжествующая смерть

Своим крылом накроет земли.

Свершится Новый Страшный Суд,

И канут новые Помпеи,

И волны пепла занесут

Резца волшебного камеи.

И мир опустится во мрак,

Зачахнут юные побеги…

Замрут в объятьях смертной неги

Мечты, развеянные в прах…

Земли хладеющая грудь

И звёзд беспомощные вежды…

О, всяк сюда держащий путь —

Оставь надежды.

2. Возрождение

Зарёй зардеется Восток

И солнце светом брызнет,

И чутко дремлющий росток

Проснётся к жизни.

Очнутся долы ото сна,

Седой растает иней.

Пройдёт кудесница Весна

Под сенью пиний.

Ударит в медь восставший храм.

Призвав былую память

И в старом споре Сим и Хам

Взойдут на паперть.

Подъемлет мир на рамена

Былых сокровищ друзы.

И вскачь, привстав на стремена.

Помчатся музы.

О, муза верная моя.

Навек я твой хранитель…

Твои восславлю я края

В стихе ль, в граните ль.

Горя божественным огнём,

Мечта необорима.

Я сплавлю невский окоём

И краски Рима.

Будь славен, дружеский союз

Народов и наречий.

Талантом гениев и муз

Увековечен!

3.

Чужую музыку ИСПОЛНИТЬ как свою,

Нещадно усмирив слепой гордыни гонор…

Дитя приёмное у жизни на краю —

Откликнется ли в ком любви заветной донор?

Безвестное дитя, о ком не знает мир.

Но голосом своим повергшее в смущенье

Блистательных певцов; и публики кумир —

Сиятельный Кавос – за гранью восхищенья.

Прокаливать себя на медленном огне

Завистливых идей и ревностных терзаний.

Всё выжигать дотла, и всё же не вполне

Испепелить в себе зародыши дерзаний.

Себя перечеркнув, принять таким, как есть —

В отрепьях и парче немыслимых гармоний…

Дитя приёмное! Ты – благостная весть

О русском гении на музыкальном троне.

4.

Чужую музыку УСЛЫШАТЬ как свою,

Узнать её, как узнаются лица.

Безревностно сознаться: «Признаю»,

Уверовав в родство – не отстраниться.

Раскинув ставни собственной души.

Как в летний полдень, отыскав примету

Заветную, пробраться из глуши

Лесной

навстречу солнечному свету

И песне поля в мареве дорог,

И новой жизни – яростной и странной.

Преодолеть внутри себя порог.

Мир делящий на свой и чужестранный

И, словно к Воскрешенью на пути —

Строка судьбы не терпит плагиата —

Стезёй тернистой жертвенно пройти

Не мановеньем Понтия Пилата…

5. Нотный стан

О, поле нотного листа,

Ты ждёшь, когда придёт воитель

В твои безгласные места

И молвит слово, повелитель.

Что светлый лик весны надежд.

Что скорбный дух осенней прели?.

Всей жизни сущность без одежд

Разложит он на параллели.

Простор бескрайней целины

Таит терзания и пытки

Творцов далёкой старины

И современников попытки…

До срока нотный стан молчит

Слепым анонимом надгробья.

Согнув скрипичные ключи —

Ключа басового надбровья.

Мелодий дивный хоровод

Как жизни ток – непресекаем.

И параллельных линий ход

Пером Творца – пересекаем.

И поле, чистое вокруг,

Уже глядится полем пашни.

Где жизнь, проснувшаяся вдруг,

В побегах замыслов вчерашних:

Всё гуще стрелки и пучки

На линиях и в междурядьях:

Жучки, стрекозы, паучки

В гирляндах нот и в нотных прядях.

Всё шевелится, всё бежит —

И быть, и чувствовать стремится…

И славы дерзостная птица

На поле нотное спешит…

6. Шуточный канон Глинке

(Слова А.Пушкина, В. Жуковского, П. Вяземского)

а) Слова В. Жуковского

Пой в восторге, русский хор!

Вышла новая новинка.

Веселися, Русь, наш Глинка —

Уж не Глинка, уж не Глинка, а фарфор!

б) Слова П. Вяземского

За прекрасную новинку

Славить будет глас молвы

Нашего Орфея – Глинку

От Неглинной, от Неглинной – до Невы.

в) Слова В. Жуковского

В честь столь славные новинки

Грянь, труба и барабан.

Выпьем за здоровье Глинки

Мы глинтвейну, глинтвейну стакан!

г) Слова А. Пушкина

Слушая сию новинку,

Зависть, злобой омрачась.

Пусть скрежещет, но уж

Глинку Затоптать, топтать, топтать

не может в грязь!

Музыка В.Одоевского и М. Глинки на 4 голоса.

Напечатан в СПб 15 декабря 1836 г. в лист. Опубликован в сб.: «Пушкин в романсах и песнях его современников» Музгиз, 1936

7. Канон Глинке и Кавосу

Пыль столбом, суфлёр в заминке,

В декорациях – хаос:

Продолжает дело Глинки

В муках творческих Кавос.

С примадонной опус Глинки

Репетирует Кавос:

В бледных щёчках – ни кровинки,

В теле – дрожь, заложен нос…

Патриот – всегда новинка,

В каждом подвиге – вопрос…

Viva, Русь и Viva, Глинка,

Viva, Глинка и Кавос!

Марш Шопена

Этих звуков мост разъёмный,

Мост подъёмный, мост ценной

Горькой скорби неуёмной

И печали неземной.

Мост нестойкий, ломкий, зыбкий

Слабым следом на песке.

Дальним отблеском улыбки.

Нервной жилкой на виске.

Ниоткуда мост летящий.

Мост, зовущий в никуда —

Знак прощания щемящий

Сквозь прозрачные года.

Бабье лето

(А. Скрябин)

Дуэтом осени и лета

Вновь растревожена душа:

Незримый хореограф цвета,

Ведёт программу не спеша

Сентябрь – извечный Скрябин года,

Мешая музыку и цвет;

Мазками звучными природа

Прощальный лету шлёт привет.

И слышится – цветные звуки

По лету бабьему плывут

Предощущением разлуки,

Предожиданьем зимних смут.

Сентябрь… Этюдник с нотным станом

Лучом нежарким озарён.

В прихожей осени устало

Мольберт к пюпитру прислонён.

Скульптор

(А. Добровольский)

Светлой памяти Александра Анатольевича Добровольского

1. Смерть

Заглянула ненароком,

Разрешенья не спросив,

И исчезла, в одиноком

Сердце пламя загасив.

Как вошла и как исчезла —

То ли в фортку, то ли в дверь.

По себе оставив бездну

Над созвездьями потерь.

Невозвратно после града

Так пустеет майский сад;

И соцветиям не надо

Рваться в памяти назад.

2. Граница

Перевёрнута страница,

За которой – чистый лист;

Не страница, а – граница

И позёмки тонкий свист:

Заметает, затмевает

Память лет не тормоша.

Как но ватману гуляет

Чёрный след карандаша.

Затушёвывает гладко

Безразличная рука:

Словно каменная кладка —

Без просветов, на века.

В поле чёрного квадрата —

Жизни вечность и итог.

Из подъезда на Марата

До бессмертия – виток.

3. Романтик и воин

Ударами сердца резец направляя на мрамор,

О Вечности думал недолгий свой век,

быстротечный,

Из нас изгоняя незримых Иуду и Хама —

Романтик и воин в бессовестный век,

бессердечный.

И формы искал неизбывным чутьём

следопыта,

В горниле борьбы совершенствуя опыт

стратега

И в преодолении пут Интернета и Быта

Стремясь не нарушить гармонию Мира и Эго.

За временем чувство решительно

не поспевало.

Всю жизнь норовя времена обогнать

на закрошках,

И не различались закаты над гладью канала.

Как крохи краюхи, черствевшие в мраморных

крошках.

Чем ближе к Творцу – тем трудней и

взыскательней вера,

Чем круче вираж – тем остаток дороги короче,

Но Храм Человека – не купол над папертью —

сфера.

Где орт человеческий – компас Вселенских

обочин.

И он приходил в этот яростный мир не затем ли —

Грядущих времён и времён проносящихся табор

Свести воедино, как сходятся грозы и земли.

Ударами сердца резец направляя на мрамор?!.

4.

He многим удавалось

В скульптуре воплотить,

Как сердце разрывалось

В стремлении любить.

Твоё разбито сердце,

Но дело рук твоих —

Не крест для иноверца.

Не песня для глухих.

Другими языками

Владеющий – глядит,

И тучи над веками

Редеют впереди.

Над глыбами твоими

Набатом бьют сердца.

Запоминая имя

Создателя-творца.

Фальконе

Мне снилось: на коне —

Сам Фальконе,

С повадками и голосом Петра,

Перед гвардейцами гарцуя,

Кричит бессчётное «Ура!..»

И флаг Андреевский, так весело

танцуя. Стремится ветром к вздыбленной реке.

Но древко крепко держится в руке.

Шипящий змей к сырой земле

придавлен.

И много раз союз пера и кисти

славлен

Уже хрипящим голосом Петра —

Так деспотизма кисти и пера

Всходил росток взамен петли и

топора…

К ростральному плечу по-детски

припадая.

Плыла – ещё во сне – Россия молодая.

Адмирал Колчак

Не судите: выбор сделан…

Надо мною лития

В светлый полдень в храме белом

Новой строчкой бытия.

Мне прощаются от Бога

Заблужденья и грехи.

Адмирала слишком строго

Не судите, моряки.

Я эсминцы и вагоны

Как колоды тасовал,

Но – чисты мои погоны

И в бою не пасовал.

В поле брани твёрдый пахарь.

Верил я в свою страну.

Потому-то острый якорь

Обратил я в борону.

Кто бы знал, что Русь святая.

Словно в шорах дикий конь.

Понесётся, всё сметая.

На губительный огонь.

Где он был, её Хранитель —

Или застил взоры чад —

Повелитель и правитель

Обезверившихся чад?

Кто там белый… Кто там красный.

Искривлённый в злобе рот…

Этой жизни миг прекрасный

Брошен костью у ворот.

Не судите… Льдиной белой

Сам себе казался я —

Сердце камнем онемело

В смертной схватке россиян.

Не судите… Выбор сделан…

За порогом – глухота…

В подвенечном платье белом

Та Россия – да не та.

В ожиданье светлой доли

Бесконечно ей брести

Полем вьюги, морем крови…

Не суди. Страна… Прости…

Родные лица

(А. Доливо-Добровольский)

А. В. Доливо-Добровольскому

Ещё мы здесь… Сквозь стёкла старых рам

Привычной жизни проникают звуки

Начала дня арпеджио и гамм —

Все эти лязги, скрежеты и стуки.

Мы здесь… Но те – глядят с высоких стен,

С портретов охраняя дух жилища —

В борьбе мировоззренческих систем

Они ушли, а мы всё так же ищем

Прямой Ответ на Основной Вопрос,

Нам жизни нет без этого ответа —

Двадцатый век, как видно, не дорос,

А двадцать первый – как тоннель без света;

Но, чуть заметен, в нём мерцает свет

И наша жизнь его мерцаньем длится:

Из прошлого немеркнущий Завет —

С высоких стен взыскующие лица.

Фридрих Ницше

Перешагнуть через бессонницу Ницше —

в Байрейте и Ницце —

без грамма хлорала,

Тенью былинки себя ощутив на мгновенье —

пылинкой былинки

в звуковороте куда-то летящего из ниоткуда

аккорда хорала —

То ли со свадьбы летящего, то ли на чьи-то

рождение или поминки.

Духу бесполому в поле электромагнитном,

цветов не взрастившем.

Только и встретятся – глыбы камней,

пролетающих группой и розно.

Кем-то запущенных, словно часы на камине,

и время забывшем.

Но на события в доме взирающим

из-за портьеры и тайно, и грозно.

Вольному – воля, но вольное слово Пророка —

невольник пророчеств —

Камнем с горы, вызывая лавину в долину

сознанья, устои сметая;

Грохот и пыль – это там, далеко, за вершинами

Духа полярной страны одиночеств:

Здесь, на вершине, в сиянье лучей, – тишина

неземная, святая.

Пленнику мысли свобода – иллюзия храма

хлорала, упругий ошейник

И поводок остроиглого нерво-луча

ослепляющей вспышки немого прозренья.

Приступы боли за признаки жизни – над бездной

духовной – порой принимает отшельник.

Тело и душу в себе отличая, о третьем —

тая подозренья.

Звёзды познания – сквозь полынью ноосферы

и дыры озонного слоя…

Сердце изранив о край полыньи, обжигая

межзвёздностью бронхи —

К Сверхчеловеку, прорыв искупая ценою

рассудка, разбитого у аналоя…

Тенью былого – поблекшей, остывшей, ждать

окончания жизни, стоя в сторонке.

Дом Культуры

Современная культура —

Ноги в цыпках, грош в руке…

Обнаженная натура

На нещадном сквозняке…

Этот Дом бойцом глядится —

Хоть с морщинистым лицом,

Он сдаваться не стремится,

Тянет ногу молодцом.

Только что за наважденье:

Лишь кончается овраг —

Перед Домом загражденье.

Словно где-то рядом враг.

Или вновь сороковые

К нам вернулись без преград

И порядки боевые

Проверяет Ленинград…

Слева – глыбы жилмассива.

Справа – отблески Невы…

А смотрелись бы красиво

У ДК литые львы!

Всё настойчивее грозы,

Тонет будущность во мгле…

Всё усиленнее дозы

На губительной игле.

Кто тебя, Культура, спросит:

– Как ты дальше будешь жить.

Чем сегодняшние россы

Завтра будут дорожить?

Встрепенулся Дом понурый.

Распахнул широко дверь:

– Смутна будущность Культуры,

Ты в Культуру просто верь.

Посмотри на мой фундамент —

Третий век ему, поди,

А конца ему регламент

Не наметил впереди.

И сегодня эти стены

Помнят славные года.

Лишь под слоем мутной пены

Их не видно иногда:

В Доме Шишкин с Айвазовским

С обсужденьем новых тем

И Бортнянский с Березовским

(Разумеется, не с тем),

Разрывается Сленушкин

Кирпичами и стихом

И ему посланье Пушкин

Мчит в Рыбацкое верхом…

Здесь в беседе поколений

Возрождается союз

Новых творческих Велений

Под эгидой древних муз:

Слышать в гуле резолюций,

В марше абревиатур

Не культуру революций —

Революцию культур.

Чтоб Культура отвратила

От себя слепой удар

И напалма, и тротила,

И скинхедовский угар…

P.S. (Охота)

Чужие радости и беды,

Как тайный ключ к иной судьбе,

Друзья – «литературоведы»

Берут с готовностью себе.

И вот уже кружась и роясь

Над чьей-то горестной строкой.

Они чужого сердца голос

Своей тонируют рукой,

И что душа хранила свято

От посторонних глаз и рук.

Бесцеремонные ребята

Интерпретируют вокруг;

Чем отдалённей расстоянье

От них до автора строки.

Тем беззащитней достоянье

Под властью ищущей руки.

Идёт азартная охота:

Летит с пером наперевес

Ещё один безвестный кто-то.

Искатель славы и чудес.

Он докопается до точки,

До тайника чужой души

И корни гениальной строчки

Найдёт в неведомой глуши —

И, как туман над лесом спящим

Редеет под напором дня,

Так свет строки животворящий

Уже не трогает меня:

Под натиском научных данных

Угас магический кристалл

И вот Марины, Ольги, Анны

Свой покидают пьедестал.

Content

Лаэрт Добровольский
Силуэты

Силуэты

Черная речка

Мойка, 12

Константин Батюшков

Подражания Хайяму

Читая Бунина (по мотивам рассказа «Суходол»)

Николаи Гумилев

Анна Ахматова

Ольга Берггольц

Михаил Дудин

Герман Гоппе

Юрии Воронов

Бетховен

Viva, Глинка и Кавос!

Марш Шопена

Бабье лето (А. Скрябин)

Скульптор (А. Добровольский)

Фальконе

Адмирал Колчак

Родные лица (А. Доливо-Добровольский)

Фридрих Ницше

Дом Культуры

P.S. (Охота)