Виктория Ледерман

Первокурсница

© Ледерман В. В., текст, 2016

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2016

* * *

Всем студентам иняза Самарского педагогического университета посвящается

Глава 1

– Барс, повторите, что я сказала! – неожиданно раздался над ухом язвительный голос нашей математички. Я подскочила от неожиданности и выронила ручку. И как это я прозевала Маргариту?

Я полезла под стол за ручкой, параллельно пытаясь вспомнить, что же она все-таки сказала.

– Барс, я жду, – напомнила она, стоя возле моей парты. Мне снизу были видны ее полные ноги в коричневых чулках и черных немодных туфлях на платформе.

– Вы сказали, – залепетала я из-под парты, обращаясь непосредственно к ногам, – я точно помню, что вы сказали…

– Может быть, вы все-таки встанете? – иронично перебила меня Маргарита. – Я не могу общаться с человеком, не видя его лица. Или мне забраться к вам?

Мои сокурсники оживились, с разных сторон послышались сдавленные смешки.

– Не надо ко мне, – сказала я, понимая, что вылезти все же придется. – Тут мало места. Уж лучше я к вам.

В аудитории откровенно загоготали. Я выбралась, держа ручку перед собой как оправдание моего пребывания под партой.

– Вот что я вам скажу, Барс. – Математичка сняла очки и принялась протирать их краешком своего платка, накинутого на плечи. – У вас не очень хорошая перспектива на зимнюю сессию. Во всяком случае, зачет по математике вам получить будет трудно. Очень трудно. И о чем вы только думаете, моя милая?

Я заставила себя виновато опустить глаза и промолчать. Математичка покачала головой и, скрипя половицами паркета, двинулась к доске.

Я никак не могла привыкнуть после школы, что все преподаватели называли нас, студентов, на «вы». Мне постоянно казалось, что это «вы» звучит как издевательство, точно так же, как и «моя милая». «О чем вы только думаете, моя милая?» О чем я думаю? О чем можно думать в семнадцать лет, на первом курсе университета? Да уж конечно, не о дурацкой математике, которая никому не нужна в нашем инязе, и не о зимней сессии. Вот уже три месяца, как я не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме него.

Геннадий Славинский! Я просыпалась с радостным ощущением чего-то невероятно хорошего и сломя голову мчалась в институт, чтобы в толпе в раздевалке мимолетом увидеть высокую светловолосую фигуру. Эти моменты я смаковала до конца второй пары, снова и снова вспоминая, как он прошел мимо меня, как протянул свою куртку гардеробщице, как взял в руку номерок… А потом начиналась большая перемена, и я рысью неслась в столовую в соседний корпус, чтобы стоять в очереди рядом с ним и двигать подносы по железной стойке, украдкой бросая мечтательные взгляды на его мужественный профиль.

Так было первые три недели. Но потом это перестало меня устраивать. Если я люблю человека, пусть и он меня любит! Буду я тратить свои молодые годы на то, чтобы о ком-то вздыхать в сторонке! Тем более что ни скромной, ни застенчивой назвать меня было нельзя. Если я чего-то хотела, то вырывала это «прямо изо рта», как выражалась моя мама.

Но Геннадий Славинский был не один. Он всегда и везде появлялся со своей девушкой: на занятиях, в столовой, в раздевалке. Разведка донесла, что до поступления на наш факультет парочка училась в одной школе, сидела за одной партой и жила в соседних домах.

Мне это казалось великим достижением, достойным Книги рекордов Гиннесса, если учесть, что мои самые долгие отношения с парнем составляли двадцать один день и три часа. Ну и раз Славинский со своей девушкой столько лет вместе, девушка скоро должна ему надоесть. Вот тут-то я и подвернусь. И я честно ждала в засаде, не выпуская обоих из поля зрения.

Не я одна запала на Славинского. Как же иначе? На пять наших английских групп, общей численностью в шестьдесят два человека, приходилось всего три представителя противоположного пола. В нашей тринадцатой английской учился неказистый Борька Горохов, непонятно каким образом затесавшийся в иняз. Ему была прямая дорога в столичный Театр эстрады. Борька превосходно пел, танцевал, участвовал в СТЭМе, КВНах, ездил на концерты со студенческим театром. Но когда он оказывался лицом к лицу с нашим куратором Данилевским, не мог связать двух английских слов и порой выдавал такие перлы, что тот выводил трясущейся от смеха рукой кривые единицы напротив его фамилии. А вот пятнадцатая английская на парней была богата – их там обитало целых двое. Один из них, Валентин, был вполне приличным, высоким и симпатичным, и я пару раз в сентябре взглянула на него с интересом. Но знающие люди сообщили мне, что он жуткий жмот и зануда. Англичанка из его группы, которая на свою беду пошла с ним в кафе, целый час слушала лекцию по лексикологии о паронимах английского языка, я потом еще заплатила сама за свой ужин. Он, видите ли, придерживался западной нормы отношений между мужчиной и женщиной. Получив эту информацию, я тут же выкинула красавца Валентина из головы. Жмот – он и есть жмот, и запад этому не оправдание.

Неудивительно, что все наши девчонки восхищались Геннадием Славинским из пятнадцатой группы. Но никто не покушался на идеальную пару. Ну как же – там с первого класса, там все серьезно. Там настоящая любовь, ах-ах! Они не догадывались о моих чувствах, о бушующем вулкане внутри меня…

Ожидание слишком затянулось. Уже наступил декабрь, близилась первая в моей студенческой жизни сессия, а нужного момента все не было.

– Борь, – обратилась я на перемене к нашему артисту, – мне нужен как бы мужской взгляд на один предмет.

– Что значит – «как бы мужской»? – оскорбился Горохов. – Обидеть норовишь, Александра Ферапонтовна!

– Васильевна, – поправила я. – Горохов, представь, что перед тобой каждый день курсирует одна и та же девушка…

– Красивая?

– Красивая. Как я.

– Тогда и правда красивая. Пусть курсирует.

– Да не перебивай ты! Это важно. Что ей надо сделать, чтобы ты ее заметил?

– Так если красивая, я ее и так уже заметил.

– Не просто заметил, а ЗАМЕТИЛ. Понимаешь? – загорячилась я. – Как бы заново увидел и подумал – неужели это она? Где были мои глаза? Ну, чтобы шок испытал. Ясно тебе?

– Шок? – задумался Горохов. – Ну, если все так серьезно… Тогда ей придется побрить голову и прийти лысой.

Я рассердилась на Горохова, но позже подумала – а ведь это идея! Не бриться, конечно, но постричься мне нужно! Русые косы до пояса надоели. Мытье головы и расчесывание по утрам превращалось в целую эпопею. Да и отражение в зеркале стало напрягать в последнее время. Не студентка из двадцать первого века, а прямо Рапунцель! Сижу вся такая в башне и ловлю на косу скачущего мимо принца (ключевое слово – «мимо»). Я давно подумывала про стрижку, и вот появился повод – спасибо Горохову! Институт, новая жизнь, новый облик.

Когда я неслась к троллейбусной остановке, чтобы после занятий успеть в парикмахерскую, сзади раздался истошный автомобильный сигнал. Машинально оглянувшись, я простонала:

– О не-ет…

Только этого не хватало! Серебристый опель! Пятикурсник Саня, который не дает мне прохода. Наглая липучка с серьгой в ухе, легкой небритостью на щеках и длинными темными волосами, собранными сзади в хвост. В сентябре на балу первокурсников он пригласил меня танцевать, а потом довез до дома, напросился на чай и даже познакомился с мамой. Она после этого нервно заметила, что парень напоминает ей моего отца в молодости. И это был не комплимент. Но я заверила маму, что мое знакомство с энергичным «серебристым мальчиком» закончилось. И вообще, мне нужно учиться, а не думать о всяких глупостях. Мамуля вздохнула с облегчением: ей и меня с лихвой хватало, потому что я – копия своего отца и внешностью, и характером.

– Чего надо? – спросила я.

– Садись, Алька, – предложил пятикурсник, опустив стекло. – Подвезу.

– Я Саша! – завопила я. – Запиши на обоях – Са-ша! Алькой можешь звать свою собаку.

– У меня нет собаки. И я не виноват, что мы тезки. Неудобно друг друга Сашами звать. Поехали.

Он открыл пассажирскую дверь.

– На троллейбусе дешевле и безопаснее… Шурик! – мстительно заявила я, обошла открытую дверь и гордо направилась к остановке.

Глава 2

– Как можно короче, – решительно сказала я пожилой парикмахерше, сидя в кресле перед огромным зеркалом. Та с сожалением перебирала мои волосы.

– Чем они тебе не угодили, деточка?

– Я не деточка. Мне уже замуж можно выходить. Стригите.

– Да уж, – вздохнула она, вспомнив о чем-то своем. – Все вы замуж рветесь раньше, чем мозги созреют. Не жалко тебе шевелюру-то? Обратно ведь не приставишь.

– Мне не надо обратно, я все решила. Режьте сейчас же, – нетерпеливо притопнула я.

– Не могу, – вздохнула парикмахерша, – рука не поднимается. Пусть лучше Люба.

Пришла апатичная Люба со взглядом перекормленной коровы и безразлично спросила:

– Продавать будете? Знаю, кто купит.

– Нет, унесу на память. Заверните в газетку.

Люба молча принялась за дело.

Через два часа я вышла из салона красоты совершенно другим человеком – с короткой стрижкой цвета «горький шоколад» и с посветлевшей душой. Маме, без сомнения, станет плохо, когда она меня увидит. Мои длинные волосы – это только ее заслуга, она холила и лелеяла их с самого моего детства. И всегда говорила, что длинные волосы придают девушке женственность и загадку, а с короткой стрижкой я стану похожа на субтильного подростка и растеряю всю пикантность. Я смотрела в зеркало на свой новый облик и понимала, что только сейчас эту пикантность и приобрела. Именно теперь у меня был шанс выделиться из толпы длинноволосых девушек, которые с детства слышали от своих мам то же самое, что и я.

Я пошарила в сумочке, добыла свой телефон и позвонила маме. Абонент недоступен. Наверно, опять мобильник дома забыла. Что-то в последнее время мама стала невнимательная. Не к добру это. Как бы она ненароком замуж не выскочила. Третьего папочку я не переживу, это факт.

Я набрала номер маминой аптеки. Мама подойти не могла, и я передала через ее напарницу, что сегодня задержусь и поужинаю у Кирилла. Он должен был вернуться из двухнедельной командировки. Я уже успела основательно соскучиться, и к тому же мне не терпелось поделиться с ним своими проблемами. Его ироничный взгляд на ситуацию иногда помогал найти верное решение.

Я прыгнула в затормозившую возле меня маршрутку и покатила к нему.

Кирилл Барс – мой биологический отец. Но папой я всю жизнь называю Василия, маминого мужа, и до окончания школы носила его фамилию – Тюлькина. Как только меня не дразнили – и «тюлькой», и «килькой». Была даже рассеянная учительница, которая постоянно называла меня Селедкиной. Короче, достали с этой фамилией чрезвычайно, и к институту я стала уже Александрой Барс.

– Ты что с собой сотворила? – икнул дед, открыв мне дверь. – Вот куролесница, что-нибудь да отчебучит.

– Дед, ты столько прикольных слов знаешь! – восхитилась я. – Напиши мне списочек, буду однокурсников развлекать.

В прихожую выглянула Настя, молодая беременная жена Кирилла.

– Ой, Саша, ты постриглась! Как тебе хорошо! Сразу такая взрослая стала, – воскликнула она. – Теперь еще больше на Кирилла похожа.

– Он приехал? – поинтересовалась я.

– Да, еще утром, – вздохнула Настя. – Закрылся в спальне с компьютером в обнимку. Завтра статью сдавать.

Я прошла в комнату. Откуда-то сверху на меня сиганул котенок и повис на свитере. На второго я чуть не наступила, а третий подлез под меня как раз в тот момент, когда я опускалась на диван.

– Да чтоб вас всех! – закричала я, выкидывая котят одного за другим на середину комнаты. – И когда только вы их раздадите?

– Так не берет никто. Пытались уже, вон какие лоси вымахали, и все никак, – пожаловалась Настя. – Саш, ты ужинать будешь?

– Спрашиваешь! – живо откликнулась я.

Настя ушла на кухню.

– Новый год справляем в роддоме? – спросила я у деда, провожая взглядом ее неуклюжую фигуру.

– Да не хотелось бы, – отозвался тот из-за газеты.

– Кого ждете, мальчика или девочку?

– Настя на УЗИ просит ей не говорить, – буркнул дед. – Сюрприз хочет.

– Но ты наверняка внука ждешь?

– Естественно! Куда еще одну девку, солить, что ли?

– Можно подумать, девок куча! – возмутилась я. – По-моему, я у тебя пока единственная внучка.

– И слава богу. Мне одной тебя по горлышко хватает, – заявил мой любящий дед. – Ты одна мне пятерых заменяешь.

– Погоди, вот рожу тебе правнучку, – припугнула я его, – да еще на меня похожую. Станешь прадедом в шестьдесят лет, будешь тогда знать.

– Я тебе рожу! – погрозил мне дед. – Родит она! Рано еще.

– Имею право, – ответствовала я. – Совершеннолетняя. Буду в апреле.

– Один вон уже родил в восемнадцать лет, – проворчал дед, имея в виду Кирилла. – И чего хорошего из этого вышло?

– А чего плохого? Разве я тебе не нравлюсь? – спросила я и поднялась, отогнав ногой прицепившегося котенка. – Пойду поздороваюсь с ним.

– Куда? – вскинулся дед. – Он всех гонит, к нему нельзя.

– А на меня это не распространяется, – с достоинством ответила я и открыла дверь в спальню.

Сказать, что в комнате царил страшный беспорядок, означало не сказать ничего. Здесь обитал такой хаос, которого моя мама ни за что не допустила бы. Письменный стол, на котором стоял компьютер, был завален бумагами, дисками, ручками, маркерами. Все обозримое пространство над столом было заклеено стикерами разных цветов. На краешке стола примостилась кофейная чашка, поверх которой помещалось блюдечко с сухариками. Постель была смята, будто кто-то не раз бросался на нее с размаху и не менее резко вскакивал. А на полу распласталась огромная карта Самары. Перевернутая пепельница с рассыпанными вокруг нее окурками захламляла как раз район Безымянки, где проживали мы с мамой.

– Привет неутомимым труженикам! – сказала я, затворяя за собой дверь. – Творческий кризис?

Кирилл оторвался от монитора и широко улыбнулся. Раньше я с разлету повисала на нем, визжа как помешанная, но года четыре назад остепенилась и теперь ограничивалась внутренним ликованием. И лишь иногда, когда мы долго не виделись, я могла позволить себе поцеловать его.

С минуту Кирилл оценивающе смотрел на меня. Потом проговорил, приподняв одну бровь:

– Дама, вы к кому?

Его умение поднимать одну бровь всегда вгоняло меня в дикий восторг, но, сколько я ни пыталась, никогда не могла сделать так же – мои брови ездили вверх-вниз только синхронно.

– Мне нужен репортер хроники происшествий господин Барс. Я его незаконная дочь. Если он не захочет меня признать, этот факт станет достоянием широких масс.

– Это провокация, дорогая моя, подрыв кристальной репутации упомянутого господина. Я прекрасно знаю его дочь. Она очаровательная длинноволосая девочка. И никаких стриженых и крашеных детей у него нет. Так что, молодая особа, возвращайтесь обратно на обложку журнала.

– И это комплимент? Довольно дохленький для тебя, – вышла я из роли. – Давай, напрягись, я подожду.

– Боюсь, не получится. Я слишком шокирован. Что это с тобой?

– Я сменила имидж!

Кирилл снова оглядел меня.

– Ну? – не выдержала я. – Как я тебе?

– Как тебе сказать… чтоб не обидеть, – тянул время мой мучитель.

– Ну говори, хватит уже. – От нетерпения я даже подпрыгнула.

– Ничего, – сказал Кирилл без тени улыбки, – не расстраивайся. Ты все равно моя дочь.

И расхохотался, увидев мою надутую физиономию:

– Да пошутил, пошутил. Тебе очень идет.

– Правда? – просияла я.

– Просто красавица. Такая взрослая, даже страшно.

– Ну спасибо.

– У меня аврал, – сообщил Кирилл. – Пожалуй, придется всю ночь сидеть.

– Сиди, – разрешила я. – Но сначала я должна с тобой поговорить.

– А завтра нельзя?

– До завтра я не доживу.

– Что с тобой такое?

– Я влюбилась! – выпалила я и выжидающе уставилась на Кирилла.

Тот усмехнулся:

– Опять?

– Ничего не опять! – бурно возмутилась я. – Теперь по-настоящему.

– Беда с тобой. И сколько времени ты его любишь? Больше недели?

– Четвертый месяц.

– Невероятно! Просто рекорд. И он, конечно, женат.

– Нет. Но он любит другую.

В комнату осторожно заглянула Настя и позвала нас ужинать.

– Ладно, – вздохнул Кирилл, поднимаясь. – На голодный желудок такую проблему не решить. Давай подкрепимся, а потом подумаем, как спасти от тебя этого несчастного молодого человека.

Глава 3

Первый раз я влюбилась, когда мне было пять лет. В Кирилла. Я жила тогда с мамой и папой и не знала совсем, что Кирилл – мой настоящий отец.

Хорошо помню, как он первый раз пришел к нам домой. Я смотрела «Спокойной ночи, малыши!», а папа и мама долго сидели с ним в кухне – даже забыли, что мне пора спать. Эту оплошность я использовала в угоду себе. Насмотревшись, как Хрюша рисовал кисточкой на большом листе бумаги, я решила, что тоже хочу стать настоящим художником. Я вытащила из папиного портфеля точно такой же лист, не обратив внимания, что с одной стороны он заполнен мелким шрифтом, и прикрепила этот лист пластилином прямо к обоям. Потом нашла свои акварельные краски и озадачилась, где взять воду. Ни на кухню, ни в ванную я идти не рискнула, чтобы родители не нарушили мои творческие замыслы. Поэтому я достала из серванта хрустальный фужер на ножке, набрала им воды из аквариума и принялась за дело. Листок, прикрепленный к стене, оказался мне маловат для самовыражения. Я рисовала все ниже и ниже, сначала на светлых обоях, а потом и на полу. Но вот беда: на линолеуме акварельная краска никак не хотела размазываться и собиралась в капельки. Я трудилась, стоя на коленях в зеленой луже и упорно возя ладошками по полу.

Мама, заглянувшая наконец в комнату, ахнула. Я вздрогнула и опрокинула фужер. У него тут же отвалилась ножка. Зеленая вода продолжала растекаться и впитываться в палас. Мама крикнула папе, чтобы он включал горячую воду, и бросилась за половой тряпкой. А Кирилл вошел в комнату и опустился передо мной на корточки.

Этот момент я запомнила на всю жизнь.

– Кто ты такой? – сурово спросила я его, сердясь, что взрослые все же помешали мне.

– Я Кирилл, – ответил он. – А ты кто такая?

– А я Саша, – сказала я и, оглядев его с ног до головы, сообщила: – Я вот рисую. Тебе нравится?

– Очень красиво. Ты любишь зеленый цвет?

– Да. И синий. И красный. И желтый. А у меня в субботу будет день рождения, и я буду задувать пять свечек. Папа надует много шариков, разных-разных.

– А мне в субботу будет двадцать три, – сказал Кирилл.

– И ты будешь задувать двадцать три свечки? – восхищенно поинтересовалась я, не представляя, как они все могут уместиться на торте.

– Нет, не буду, – ответил он с улыбкой.

– Это потому, что ты уже старый, – объяснила я. – Папа с мамой тоже старые, они не задувают.

– Когда я был маленьким, мне на торт тоже не ставили свечей, – сказал Кирилл.

Мне стало жаль его.

– Ты приходи, и мы вместе задуем мои, – предложила я. – А потом будем есть торт и пить лимонад. Хочешь?

– А можно? – спросил Кирилл.

– Если принесешь подарок, то можно, – великодушно разрешила я. – На дни рождения надо ходить с подарками. Не знаешь, что ли?

– А что тебе принести?

– Слона. Очень-очень большого! Мягкого и с хоботом. Папа только кукол покупает. А я хочу слона.

– Хорошо, будет тебе слон, – кивнул Кирилл. – Огромный. Выше тебя.

– Нет, таких не бывает, – недоверчиво проговорила я. – Я уже большая. Я выросла.

– Да, – согласился Кирилл, и его глаза стали грустными. – Ты выросла.

Когда мама отмыла меня от акварели и уложила в постель, я поведала ей, что у меня появился новый друг и что он придет на мой день рождения. Мама почему-то рассердилась и стала меня уверять, что он заходил лишь на минутку и больше никогда не придет. Он чужой, посторонний человек, и мне нужно его поскорей забыть. Она повторяла мне это всю неделю, но я твердила как заведенная: «Он придет, придет. Он принесет мне слона, большого-большого». Мама объясняла, что в магазинах таких слонов нет, они с папой уже искали, но я не слушала ее.

И он пришел. И принес мне огромного розового слона, чья макушка доходила мне до подбородка. Этот слон до сих пор живет на моей заправленной постели, а на ночь я переселяю его на письменный стол. Где Кирилл взял этого слона, оставалось для меня загадкой долгое время, и, лишь когда я подросла, он признался, что летал за ним в Москву на ярмарку игрушек.

После дня рождения Кирилл стал у нас частым гостем. Мы с ним ходили в кино, в цирк, в кукольный театр и просто гуляли в парке. Два раза в неделю он возил меня в бассейн, встречал по вечерам из музыкальной школы. Я частенько бывала у него дома, иногда оставалась ночевать. Я обожала его и твердила родителям, что, когда вырасту, выйду за него замуж. Я говорила это и ему, а он только смеялся и отвечал, что к тому времени он будет уже старой развалиной и не сможет зарабатывать деньги, чтобы мне покупать шоколадки. Я кидалась к нему на шею и шептала в ухо, что шоколадки мне не нужны – нужен только он.

Кирилл и не подозревал, насколько все это серьезно, пока в одиннадцать лет я не вылила на небесно-голубое платье его подружки тарелку борща. Извиняться наотрез отказалась. Пока зареванная девица плескалась в ванной, отстирывая от платья бордовое пятно, Кирилл посадил меня перед собой и строго спросил:

– Ты зачем это сделала? Чем она тебе не понравилась?

– Пусть найдет себе другого жениха, а ты мой! Мой! – завопила я и разрыдалась. – Это я выйду за тебя замуж, а не она!

Он помолчал, потом достал платок и вытер мне щеки.

– Ты еще маленькая, Сашок. Мне не хочется тебя расстраивать. Давай забудем об этом, но пообещай, что больше так не сделаешь.

– Сделаю! Еще хуже! – настырно прохлюпала я. – Ты должен любить меня, а не ее!

– Я и так тебя люблю. Ты мне как… – он запнулся, – как сестра. Я на тебе никогда не женюсь. Пойми, никогда!

Тут я устроила ему истерику с битьем посуды, швырянием ложек об стены и подкидыванием тапочек к потолку, после чего он отвел меня домой, так и не отказавшись от своих жестоких слов. Я дулась на него недели две, потом узнала, что он расстался со своей подружкой (очень может быть, что мой борщ сыграл не последнюю роль), и мы стали общаться как раньше.

Больше полугода я не видела рядом с ним ни одной женщины. Скорее всего, он прятал их от меня. И вот как-то в начале лета (мне тогда уже исполнилось двенадцать) я каталась на велосипеде в парке, как вдруг на скамейке в кустах усекла парочку. В мужчине я с ужасом узнала моего Кирилла. У меня отнялся язык, потемнело в глазах. Мой Кирилл обнимал какую-то белую крысу, что-то шепча ей на ушко. Крыса счастливо смеялась и качала головой.

В меня будто бес вселился. Я разогналась и свернула на тропинку, ведущую прямо к скамейке. Ночью шел сильный дождь, и рядом застыла большая грязная лужа. Велосипед на полном ходу пронесся по ней, мощно окатив влюбленную парочку. Раздался вскрик Кирилла и истошный визг белой крысы. Мне этого показалось мало, я буквально жаждала крови. Развернувшись, я понеслась назад. Но во второй раз моя месть не удалась. Крепкие руки схватили руль велосипеда. Больно ударившись о раму, я кувырнулась в лужу, подняла глаза и увидела суровое лицо Кирилла.

В этот самый страшный для меня день я и узнала, кем он приходится мне на самом деле и почему никогда, никогда не сможет на мне жениться.

Глава 4

Историю шальной, непутевой любви моей матери и Кирилла я по крупицам собирала не один месяц и не один год. Зато мне стало наконец более-менее ясно, как все происходило…

В свои семнадцать Кирилл Барс выглядел намного старше. Он сдавал экзамены для поступления на факультет журналистики и одновременно работал в местной газете «Самарский вестник» внештатным корреспондентом. Сколько себя помнил, он всегда строчил заметки в школьную стенгазету, и свою жизнь с журналистикой связал без раздумий. Весь июнь Кирилл не вылезал из редакции, выпрашивал себе дополнительные задания, рыскал по городу в поисках чего-нибудь свеженького, а потом запирался в своей комнате и писал-переписывал заметки, статьи и очерки. Большей частью их печатали, и Кирилл всегда имел кое-какие карманные деньги.

И вот в один прекрасный день он переступил порог медицинского училища, того самого, где сдавала последний экзамен Марина Ширяева, моя мама.

Маме шел двадцать первый год. К тому времени она больше трех лет была знакома со своим женихом. Василий Александрович работал в окружном военном госпитале, где Марина лежала с воспалением легких, и постепенно у них завязались отношения. Василий не мог не нравиться – спокойный, внимательный, рассудительный, порядочный, с хорошей стабильной работой. Да и вообще, свой врач под боком – большое дело. Именно по его совету Марина после школы пошла в медучилище. Он был старше мамы на девять лет, с ним было хорошо и надежно.

Взяв интервью у директора училища, Кирилл задержался в коридоре, чтобы поговорить с выпускницами. Марина в это время стояла у окна и ждала подружку, которую все еще мучили экзаменаторы. Она с удивлением разглядывала молодого симпатичного журналиста. А он сыпал шутками, расспрашивал студенток об экзаменах, что-то рассказывал сам. Марина поймала на себе его внимательный взгляд – и ей вдруг стало тревожно, захотелось сбежать. Но она продолжала стоять и смотреть на парня со смешанным чувством раздражения и восхищения.

А когда он подошел… У нее заколотилось сердце, ее начала бить дрожь. Еще никогда мужчина не производил на нее такого впечатления. Тем более мальчишка. Марина видела, что он моложе ее, но не предполагала, что на целых три года. Они перекинулись парой общих фраз о суровых экзаменаторах и распределении, потом он вдруг спросил напрямик, свободна ли она. Марина поняла вопрос по-своему и ответила, что скоро выходит замуж.

– Когда? – поинтересовался Кирилл. – Сегодня?

– Нет, – растерянно ответила Марина. – В конце августа.

– Ну, тогда у нас полно времени, – засмеялся Кирилл.

Она ушла вместе с ним, забыв о подружке, о Василии и обо всем на свете.

Позже мама называла первое время знакомства с Кириллом своим затмением. Она порвала с женихом, разругалась в пух и прах с матерью и перебралась вместе с любимым в комнату в коммуналке. Даже самая близкая подружка говорила, что она помешалась – связалась с сопливым молокососом.

Но постепенно Марина начала прозревать. Любовная пелена сходила с глаз. Не так она себе представляла семейную жизнь. Ей хотелось, чтобы рядом был надежный мужчина, который бы обеспечивал ее и заботился о ней. Словом, такой, как Василий. С Кириллом было безумно весело и интересно, но он оставался мальчишкой, безалаберным, непрактичным. Он не замечал, порядок в их доме или бардак, он не клал свои вещи на место, мог целый день бегать голодным в поисках материала, а вечером завалиться на кровать в пыльных брюках и ботинках. Иногда забывал предупредить, что задержится, мог уйти на рассвете и не появляться до полуночи. В довершение этого в коммуналке было трое соседей, а вот горячей воды не было совсем.

Марине быстро приелась неуютная жизнь. К тому же она желала, чтобы Кирилл уделял все внимание ей, но у него была еще одна страсть – журналистика. Бывало, Кирилл писал целыми днями, а Марина сидела возле него и ждала. Чем ей еще было заниматься, ведь у них не имелось даже телевизора. Она хотела к морю в романтическое путешествие, а ему первого сентября нужно было идти в институт…

Марина держалась из последних сил, пытаясь создать семейный очаг из страшной ободранной комнатушки и правильного супруга из ветреного подростка. Но однажды, поняв тщетность своих усилий, она собрала те немногие вещи, которые принесла с собой, и вернулась к матери.

Кирилл день и ночь осаждал ее квартиру, беспрестанно звонил, залезал по пожарной лестнице на балкон. Но и Василий приходил несколько раз, приносил огромные букеты цветов, уговаривал Марину опомниться. Измученная Марина, лежа в темноте без сна, сравнивала двух мужчин, и чаша весов склонялась не в пользу Кирилла.

В конце концов, когда он пропал в очередной раз и от него двое суток не было вестей, Марина решилась. Она поехала к бывшему жениху, и они в тот же день подали заявление. Причем Василию удалось все устроить так, что работники загса согласились расписать молодую пару через две недели.

Придя к Марине, Кирилл попал прямо на свадьбу.

Марина буквально выволокла его на лестничную площадку. Кирилла не слушались ноги, на него нашло что-то вроде ступора. Он отказывался верить в происходящее. Марина дрожала – надо же, когда его принесло, только первый раз крикнули «горько»! И как она теперь сможет целоваться с Василием?

– Ты что, в самом деле выходишь замуж? – едва выговорил потрясенный Кирилл. – По-настоящему? По правде?

На Марине было белое платье и фата.

– Да я вышла, дурак, уже вышла! – закричала Марина, и из ее глаз потекли слезы. – Я его жена, у меня его фамилия! Я теперь Тюлькина. Ты понял? Уходи сейчас же!

– Но почему? Зачем он тебе?

– А ты мне зачем? У тебя на первом месте работа. И на втором, и на третьем – только работа и работа. Ты утонуть готов в своей работе. А для него главное – я. Я нужна ему.

– А как же я? Мне ты тоже нужна.

– Тебе я не нужна. Ты счастлив в своей редакции. Там твоя семья.

Марина достала платочек и осторожно, чтобы не испортить макияж, вытерла глаза.

– Кирюша, милый! Я тебя очень люблю. Но жить с тобой я не могу. Мы слишком разные.

– Как же ты с ним будешь жить, без любви? – с горечью спросил Кирилл.

– Не хочу я больше никакой любви, – устало вздохнула Марина. – Без нее спокойнее.

Она ушла. Бушевавший внутри Кирилла вулкан вырвался наружу, и он начал в исступлении колотить кулаком бетонную стену, не чувствуя боли, пока его не остановил проходящий мимо сосед-старичок. Только тогда парень заметил, что его правая рука в крови.

Рука четыре недели была в гипсе и потом еще долго болела по ночам, напоминая о том, о чем хотелось забыть. Наконец Кирилл справился с собой. Он больше не искал встреч. Отучившись на факультете журналистики один год, он ушел в армию.

А у мамы родилась я. Как раз в день рождения Кирилла, пятого апреля. Папа с самого начала знал, что я не его ребенок. Когда он уговаривал маму вернуться к нему, она сразу же заявила, что беременна от Кирилла. Но Василий, обдумав все хорошенько, все-таки организовал свадьбу, после чего семья Тюлькиных отбыла в Омск. Мы прожили там пять лет, а потом вернулись в Самару.

Кирилл в то время учился на четвертом курсе. Как-то в конце марта он обратил внимание на то, что его отец чем-то озабочен, и принялся выведывать причину. Тот сначала мялся, отнекивался, потом нехотя признался:

– Марину недавно встретил, с мужем. Не знал, стоит ли тебе говорить.

Кирилл почувствовал, как засосало под ложечкой. Зачем она вернулась? Оставалась бы далеко, в другом городе…

– Дочка у них, – продолжил мой дед и замешкался.

– Как зовут? – машинально проговорил Кирилл.

– Сашенька.

Кирилл помолчал немного, потом глубоко вздохнул и тряхнул головой.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Значит, теперь у нее настоящая семья.

– Мне кажется, я могу показать тебе фотографию девочки…

– Что? – удивился Кирилл. – Она дала тебе фотографию? С какой стати?

Его отец не ответил, достал из шкафа семейный альбом, полистал и, найдя нужную страницу, положил перед сыном. На снимке был изображен давно не стриженный, обросший Кирилл в пятилетнем возрасте.

– Ты что, пап, это же моя фотография! – Кирилл с недоумением взглянул на отца.

Тот молча кивнул. И когда до Кирилла дошло, у него перехватило дыхание.

– Сколько ей лет? – чужим голосом проговорил он.

– Почти пять.

– Точно, пять. Ей должно быть пять.

– Она родилась пятого апреля.

– Пятого апреля?!

Кирилл сорвался с места, схватил куртку и, не слушая отца, старавшегося его остановить, побежал к остановке.

Мама даже и не пыталась ничего отрицать. Только просила, чтобы я ничего не узнала. Я очень любила Василия, которого считала папой. А Кирилл стал для меня взрослым другом, возлюбленным…

Только в двенадцать лет, после эпизода с велосипедом, я узнала правду. Мама сопротивлялась, просила Кирилла опомниться, но тот был непреклонен. Если в двенадцать лет Саша приходит в ярость от одного вида девушки рядом с ним, что будет дальше? Нужно немедленно пресечь ее буйную фантазию. Надумай он жениться, где гарантия, что эта сумасбродка не плеснет в лицо невесте зеленки, краски или чего похуже?

В подробности меня не посвящали. Просто объяснили: так, мол, и так, дорогая, так вышло, что человек, которого ты всю жизнь звала папой, вовсе тебе не отец. А вот человек, за которого ты собралась замуж, и есть твой настоящий папочка.

Целый месяц я ни с кем не разговаривала. Маму и Василия сторонилась, а перед Кириллом вообще захлопывала дверь. А потом шагнула на шоссе перед идущей машиной. Водитель в последний момент успел затормозить, и машина лишь слегка задела меня. Но я упала, ударилась головой об асфальт и две недели пролежала в больнице с сотрясением мозга.

Все это время Кирилл не отходил от моей постели. Постепенно мы снова стали общаться, но отцом я его все равно не считала. Это по-прежнему был друг, только теперь за него нельзя было выйти замуж. А Василий так и остался для меня настоящим папой, спокойным и добрым.

Правда, через два года он ушел к другой женщине, которая ждала от него ребенка. Родители развелись без скандалов и раздела имущества. Их семейная жизнь изжила сама себя, и они почувствовали, что не нужны друг другу. У меня появился сводный братишка Никитка, а мама и Кирилл попробовали пожить вместе, но выдержали двадцать дней. Совместный быт был не для них. Да и чувства поостыли…

Глава 5

Настя поставила на стол глубокую миску с дымящимися пельменями. Мы с Кириллом одновременно потерли руки и рассмеялись, посмотрев друг на друга.

– Саш, тебе с бульоном? – спросила Настя, тяжело передвигаясь по кухне.

– Настя, чего ты ее спрашиваешь? – влез дед. – Клади ей все то же, что ест твой муж.

– Это гены, – гордо сказала я.

– Да какие гены! – хмыкнул дед. – Просто с самого детства ты смотрела ему в рот и обезьянничала – что он, то и ты. А теперь, конечно, привыкла. Вот тебе и все гены.

Я покосилась на Кирилла. Его мысли носились где-то далеко, и он не спешил вступиться за гены. Настя улыбалась, с обожанием глядя на супруга. Она по-другому не умела на него смотреть. Наверно, раньше я смотрела на него так же, еще до того, как узнала правду. Какая несправедливость! Почему мой родной отец не Василий? Сейчас все было бы по-другому. Только я и Кирилл. И никакой Насти.

– Ну, рассказывай теперь, – сказал Кирилл, когда мы вернулись в спальню. – Только в темпе.

Я вкратце обрисовала ситуацию и начала подробно и с удовольствием расписывать достоинства моего кумира.

– Судя по всему, шансов у тебя никаких, – безжалостно подвел итог Кирилл.

– Почему это? – оскорбилась я. – Я вроде бы не уродина и не умственно отсталая.

– Поверь мне, не в этом дело. Любят всяких, и уродин, и дурочек.

– Но у меня есть шикарный план. С твоим участием, кстати.

– Уже становится страшно.

– Ты должен пойти со мной на Крисмас и взять ее на себя.

– Чего-чего? Куда я должен пойти?

– Рождественский вечер в нашем институте, называется Крисмас. «Рождество» по-английски. Для английского отделения, для всех курсов. Я там выступаю, между прочим. После концерта будут танцы. Ты сделаешь так, чтобы она не вертелась рядом с ним. Изолируешь ее. Понимаешь?

– Понимаю, что ты сошла с ума, – заключил Кирилл.

– А что тут такого? – удивилась я.

– У меня беременная жена, а ты заставляешь меня крутить шашни с какой-то девчонкой!

– Ой, подумаешь! Ты же только потанцуешь с ней немного, чтобы я смогла наконец с ним поговорить. Ничего с твоей беременной женой не случится. Скажешь, что пошел смотреть мое выступление.

– Сашка, ты спятила, – покачал головой Кирилл. – Я же тебе говорил, больше я в твоих авантюрах не участвую.

– Ну Кирилл! Последний раз!

– Несчастные влюбленные! Живут себе спокойно и не знают, что на них надвигается тайфун по имени Александра Барс.

– Будешь мне помогать? – рассердилась я. – Или я ухожу!

– Сашок, не морочь мне голову.

– Да или нет?

– Ладно, – сдался Кирилл. – Я приду. И потанцую с твоей…

– Ольгой, – обрадованно подсказала я. – Платошиной Ольгой.

– Но больше ничего делать не буду, так и знай!

– А больше ничего и не надо! Смотри, на двадцать четвертое ничего не планируй. После шести ты мой.

– Все, Сашок, мне надо работать, – сказал Кирилл и включил монитор.

– Ухожу, ухожу. Меня уже нет. – Я поспешила к выходу. Возле двери я остановилась и, подняв указательный палец, провыла утробным голосом:

– Запомни! Двадцать четвертое!

Кирилл сделал вид, что собирается запустить в меня мягкой игрушкой. Я изобразила панический ужас и шмыгнула за дверь.

Когда я одевалась в прихожей, меня окликнула Настя:

– Саш, ты котеночка не возьмешь?

– Я бы взяла, – вздохнула я. – Но если я принесу домой животное, мама с ума сойдет от радости. А зачем мне сумасшедшая мама?

Мама, на свое счастье, в тот вечер так и не увидела меня в новом облике. А то у нас по ночам проблемы с машинами скорой помощи. Она позвонила около двенадцати, когда я уже выучила громадный текст по английскому и забралась в постель с электронной книжкой и бутербродом.

– Саша, я сегодня останусь у тети Лены, – сказала она. – Мы ходили в кино, и теперь поздно ехать домой. Я забегу утром, перед работой, но надеюсь, что ты не проспишь и тебя уже не будет. Заведи будильник. Ты помыла посуду?

– Я вовсю сплю, – сообщила я. – Ты меня разбудила.

– Это значит, что посуда грязная?

Мама не переносила, когда посуда не мылась сразу же после того, как была использована. По ее мнению, отправив последнюю ложку в рот, нужно вскакивать, нестись к раковине, без промедления мыть тарелку и эту самую ложку и только тогда спокойно существовать дальше.

– Ну, мам, я потом помою, – сказала я, стараясь жевать потише. Ведь, по легенде, я уже видела десятый сон.

– Когда потом? – В ее голосе послышались недовольные нотки.

– В следующей серии.

– Саша!

– Ладно, не будем терять драгоценные минуты отдыха…

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Привет тете Лене!

Я положила трубку. Потом убрала книжку и выгребла из постели крошки. Потушив лампу, скользнула под теплое одеяло. «Мы с тетей Леной ходили в кино»! Будто я не знаю, что у этой «тети Лены» рыжие усы и лысая макушка. Так бы и говорила – пошла к своему Сергунчику. Тем более что встречается с ним с апреля. Тем более он разведенный. И чего шифруются? Она ни разу не привела его домой, во всяком случае при мне. Наверное, не хочет, чтобы он узнал, какая язва у нее дочь. Мне до лампочки, пусть конспирируются, если им так нравится, но неприятно, когда тебя держат за идиотку.

Утром я, конечно же, проспала, потому что надо мной не стояла мама и не дергала меня за одеяло через каждые две минуты. Я пулей носилась по комнатам, одеваясь, перекусывая на ходу и время от времени подбегая к кухонному столу, чтобы хлебнуть кофе. В конце концов я выскочила к лифту, забыв учебник по английскому, но не забыв устроить маме суперсюрприз. Я выложила на журнальный столик свои отрезанные волосы вместе с запиской, написанной печатными буквами левой рукой: «Ваша дочь похищена. Ждите звонка с дальнейшими указаниями».

Глава 6

Перед первой парой меня обступили девчонки из нашей группы, пораженные моим новым обликом. А Горохов показал мне два больших пальца и картинно закатил глаза. Всеобщее одобрение так воодушевило меня, что я блистала на английском, заработала целых две пятерки и устную похвалу Данилевского.

В столовую я летела как на крыльях. Вот сейчас он меня увидит, и в его глазах вспыхнет интерес. Он поймет, какая я стильная, классная и непредсказуемая. И непременно захочет познакомиться со мной поближе.

Но в столовой меня ждало разочарование – как я ни старалась, не могла разглядеть в очереди знакомую высокую фигуру. Странно. Может быть, их отпустили с пары пораньше и они уже успели поесть? Мой выход в таком случае откладывался до завтра: сегодня у нас не было ни одной совместной лекции с пятнадцатой группой. Но не успела я расстроиться, как заметила в глубине зала Катюху Казанцеву, знаменитую болтушку и сплетницу, которая училась как раз в пятнадцатой английской. Если уж она не знает, где сладкая парочка, то не знает никто. Я взяла себе сок и булочку с маком и присела за Катюхин столик.

– Что это вас сегодня мало? – спросила я, заходя издалека.

– Так у нас сегодня первой пары не было, – сказала пухлая Казанцева, с аппетитом уплетая борщ. – Еще никто не проголодался.

– А ты?

– У меня режим, мне надо есть вовремя. У меня с желудком проблемы.

Я посмотрела на количество тарелок на ее столике и подумала, что такого режима ни один нормальный желудок не выдержит.

– А чего спортсменку не взяла с собой? У нее разве нет режима? – спросила я, имея в виду Платошину, которая играла в баскетбол за наш иняз. – Обессилеет без еды, мячом по кумполу получит.

– А, у нее вообще нет аппетита, – махнула рукой Катя, – она в печали.

– Что так? – Я навострила уши. Соперница в печали – это уже интересно.

– Геныч ногу сломал, – сообщила Казанцева. – Придет только во втором семестре.

Как так – во втором семестре?! Вот тебе и раз! Я застыла со стаканом в руке. А как же мои планы и Крисмас? А как же наш медленный танец? Он будет кружить меня в вальсе, постукивая по паркету гипсом? Ну полный облом!

– Он что, учиться не будет? Сессия скоро, – потерянно сказала я, отодвигая недоеденную булочку. Теперь я тоже была в печали и без аппетита.

– А Ольга на что? – резонно заметила Казанцева. – Все равно торчит у него каждый день. Заодно и помо…

– Адрес Славинского знаешь? – перебив Катюху на полуслове, спросила я.

– Мы одиннадцать лет в одной школе отучились! – оскорбилась она. – Как это я не знаю?

– Пиши, – я положила перед ней свою тетрадь по русскому.

– Хочешь навестить? – понимающе кивнула она.

– Вовсе не хочу. Просто… он забрал у меня флешку с текстом для аудирования, – принялась выкручиваться я. – Сегодня обещал отдать. Мне этот текст вот как нужен!

Я провела рукой по горлу. Естественно, никто у меня ничего не забирал. Но это единственный повод, который мне удалось придумать в такой рекордно короткий срок.

– Сказала бы Ольге, – пожала плечами Казанцева, выводя в тетради адрес. – Она завтра бы тебе принесла.

– Да зачем! – воскликнула я. – Мне как раз по пути.

Я покосилась на адрес. Ага, по пути, как же! Другой конец города. Добираться больше часа. Но упустить такой случай? Никогда! Ради этого можно даже пожертвовать четвертой парой, хотя с преподавателем мировой художественной культуры у нас уже не раз возникали разногласия.

Я отыскала нужный дом и остановилась у подъезда, совершенно не представляя себе, по какой же такой уважительной причине я сюда приехала. Как назло, ничего подходящего в голову не лезло. Оставалось надеяться на то, что мне удастся сымпровизировать.

Не успела я поднести руку к кнопкам домофона, как из подъезда выскочила огромная черная собака и сбила меня с ног. Я с размаху шлепнулась на притоптанный возле крыльца снег. Собака обежала вокруг, затем прыгнула на меня, молниеносно облизала мое лицо и понеслась галопом на ближайшую детскую площадку. Вслед за ней вылетела девчонка лет тринадцати-четырнадцати, натягивая на ходу шапку и отчаянно крича:

– Грей, ко мне! Грей!

«Почему Грей? – пронеслось у меня в голове. – Собака-то черная».

Девчонка бросилась было за собакой, но потом подбежала ко мне и подала руку.

– Извините, пожалуйста, простите, пожалуйста, – затараторила она. – Грей не кусается, он добрый, только хулиган.

– Держать надо крепче, – сердито отозвалась я, отряхиваясь. – Собака Баскервилей тоже не кусалась. Однако трупы были.

– Не могу я его удержать, – жалобным голосом проговорила девчонка. – Он такой сильный! И не слушается меня. Грей, иди ко мне, кому говорю!

Добрый хулиган Грей вдохновенно носился по заснеженной детской площадке, ныряя по шею в снег и выбираясь из него гигантскими прыжками. Длинный коричневый ремешок поводка ужом скользил следом.

– Ты так каждый день мучаешься? – более дружелюбно спросила я, приведя наконец себя в порядок.

– Нет, – ответила девчонка, напряженно следя за собакой. – Я с ним никогда не гуляю. Утром выводит отец, а днем и вечером – брат. Только брат вчера сломал ногу… Грей, Грей, стой, скотина ты этакая!

Она рванула за собакой, которая уже пересекла дорогу за детской площадкой и маячила у магазина.

Ну надо же! Какая удача! Сегодня точно мой день. Сейчас поближе познакомлюсь с сестренкой и послушной собачкой, и они приведут меня прямо к постели больного. Даже и выдумывать ничего не придется.

Я оставила сумку на скамейке у подъезда (все равно красть там было нечего, кроме знаний) и поспешила на помощь девчонке, ставшей вдруг такой родной. Она уже тащила на поводке своего упирающегося пса. Через дорогу он позволил себя перевести, но на детской площадке начал выделывать такие кренделя, что хозяйка вновь упустила его. Минут двадцать мы вдвоем ловили эту противную собаку, которая буквально издевалась над нами. Пес то катался на спине, утрамбовывая в снег поводок, то носился кругами, как карусельная лошадка, а иногда подпускал нас к себе довольно близко. Причем одна из нас подзывала его сладеньким голосом, обещая всякие блага, которые только была способна придумать, а другая тем временем на коленях подползала с противоположной стороны, стараясь незаметно дотянуться до поводка. Хитрая зверюга слушала ласковые речи, умудряясь коситься на нас обеих одновременно и при этом делать вид, что совершенно ничего не замечает. И когда поводок уже практически оказывался в наших руках, Грей вдруг совершал такой искусный прыжок в сторону, увидев который австралийский кенгуру просто скончался бы на месте от зависти. И все начиналось сначала.

В процессе ловли мы с девчонкой успели познакомиться, подружиться и «случайно» выяснить, что ее брат учится со мной на одном факультете. Я тут же приплела дальнюю родственницу, живущую в соседнем доме, которой нет дома, но которую мне обязательно нужно дождаться. А на улице неслабый мороз, намекнула я. И все, дело было в шляпе. Полина (так звали мою новую знакомую) тут же пригласила меня на чашечку чая, оговорив заранее, что чаем меня напоит брат, так как ей самой через двадцать минут нужно быть в музыкальной школе. Я чуть не взвыла от счастья.

Мы наконец поймали балбеса Грея, четырьмя руками вцепились в поводок и поволокли упирающееся животное к лифту. И тут его словно подменили. Из лифта на площадку чинно вышел умный послушный пес и сел возле двери, спокойно ожидая, пока ее откроют, будто не он пять минут назад гонял нас по всему двору.

Войдя в квартиру, Грей сразу упал на свою подстилку, положил голову на передние лапы и прикрыл глаза. Я почувствовала, что так устала за время этих скачек, что с удовольствием сделала бы то же самое. Наклонившись, я погладила пса по морде. Он с готовностью облизал мою руку и попытался помахать огрызком хвоста. Ну просто не найти на земле собаки милее!

Зато Полина, сбросив пальто на тумбочку, начала носиться по всей квартире, словно фурия, вопя во все горло (очевидно, чтобы ее было слышно брату в дальней комнате):

– Чтобы я еще хоть раз пошла с этой глупой собакой! Если теперь я опоздаю в музыкалку, получишь ты! Понял? Генка! Хватит валяться, вставай, у нас гости. Напои человека чаем. Генка! Але, гараж!

Она снова надела пальто, потом схватила косметичку из прозрачного пластика, вероятно мамину, и принялась выуживать из нее помаду.

– Ты раздевайся, – предложила она, пытаясь одновременно говорить и красить губы. – Генка там, по коридору и налево. Сейчас выйдет. Мне и правда пора!

Она сделала неловкое движение, и содержимое косметички разлетелось по всему коридору. Полина протяжно застонала.

– Иди, – сказала я. – Я соберу.

Она торопливо поблагодарила, схватила сумку и пулей вылетела из квартиры. Я присела и принялась бросать в прозрачную косметичку тюбики, баночки, коробочки. У меня тряслись руки в предвкушении волшебного момента. Вот сейчас застучат костыли по коридору… И я смогу встретиться с ним взглядом, впервые один на один, в пустой квартире! Никого вокруг, только я и он. Он подойдет, волоча за собой загипсованную ногу, проникновенно посмотрит мне в глаза и произнесет голосом, от которого я отправлюсь прямо на небо: «Сашок, как долго я тебя ждал!»

Время шло, но никто не появлялся и на небо меня не отправлял. Подобрав последнюю баночку с рассыпчатой пудрой, я водворила на место косметичку и придирчиво глянула на себя в большое овальное зеркало на стене. Ну конечно, карандаш на нижнем веке размазался. А еще фирма! Триста семьдесят рублей отдала за то, чтобы после гонок за собакой выглядеть как чучело, с черными пятнами под глазами!

Схватив с тумбочки ватную палочку и послюнявив ее, я постаралась исправить этот ужас. Стало немного лучше. Но теперь огорчал хаос на голове – моя стильная прическа превратилась под шапкой в нечто непонятное. Кто бы мог подумать, что с короткими волосами проблем намного больше, чем с длинными? Мало того что их утром нужно уложить феном (чего я совершенно не умею делать), так еще после шапки они выглядят, словно их нарочно тренировали стоять дыбом. Срочно нужна пенка для укладки, чтобы исправить это полное безобразие.

Я оглянулась вокруг и заметила небольшой баллончик лака для волос на краю тумбочки. Решив, что сойдет и лак, я схватила его и попыталась побрызгать на волосы. Безрезультатно. Жидкость в баллончике была, но шишечка нажиматься никак не хотела.

Что же делать? Это мой единственный шанс. Я просто обязана сейчас произвести хорошее впечатление. Ведь первое впечатление всегда самое стойкое.

Я достала из своей сумки булавку, сняла шишечку с баллончика и потыкала острием в отверстие. Сейчас мы тебя прочистим, будешь распылять как миленькая. Для надежности я еще дунула в нее и вставила обратно. Нет, брызгалка не желала выполнять свои обязанности. Тогда я снова сняла ее и оглядела торчащий из баллончика штырек. Может быть, забился он? Я засунула булавку в отверстие штырька и нажала что есть силы. Выбившаяся из-под булавки струя лака хлестнула меня по глазам, я выронила баллон и заорала от неожиданности. Глаза тут же запылали огнем, я прижала к лицу руки и заметалась по коридору, лихорадочно пытаясь определить, в какой стороне находится ванная. Слезы текли ручьем, я практически ничего не видела. Тушь попала в глаза, их жутко щипало. Я жаждала холодной воды, в которую можно было бы опустить лицо, и на красоту мне уже было совершенно плевать – лишь бы унять нестерпимое жжение. Я спотыкалась обо что-то на полу и шарила руками по стенам, пока не нащупала гладкую поверхность двери. Зрительно помня, что все комнаты остались в другой стороне и в этом районе ничего, кроме ванной и туалета быть не должно, я уверенно рванула дверь на себя и сделала шаг вперед.

И тут на меня что-то посыпалось. Я рухнула на пол, инстинктивно прикрыв голову руками. Сверху с грохотом летели свертки, пачки, шуршало что-то бумажное… В довершение какой-то тяжелый рулон больно ударил меня по спине. Наконец шквал предметов иссяк, я решилась убрать руки и приоткрыть слезящиеся глаза, которые, казалось, невероятно опухли и выпирали на несколько сантиметров. Первое, что я смогла разглядеть перед собой, были зеленые спортивные штаны, переходящие в клетчатые домашние тапочки. Вернее, всего одна зеленая штанина переходила в тапочку. Вторая заканчивалась чем-то ослепительно белым и неуклюжим. Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что это белое и неуклюжее не что иное, как гипс. Я с замиранием сердца подняла голову. На меня, сидящую на полу в кладовке, в самом центре пестрой мусорной кучи, с изумлением смотрели самые дорогие для меня карие глаза.

Я столько раз рисовала в воображении нашу первую встречу наедине, столько раз озвучивала его первые фразы, но так и не смогла угадать, что именно он мне скажет.

– Ты кто? – озадаченно спросил объект моей безумной страсти. – Откуда ты здесь взялась?

Глава 7

Я могла бы проплыть перед ним в ослепительном вечернем платье, с едва заметным легким макияжем и отлично уложенной прической. Я могла бы случайно столкнуться с ним в холле института, будучи просто в джинсах и свитере, с кокетливо взъерошенными прядками волос и от этого еще более привлекательная. Но нет! Надо было такому случиться, что он нашел меня в своей кладовке, заваленную всякой всячиной, с всклокоченной головой и повисшей на ушах пылью, с грязными потеками на щеках и с красными, как у кролика-альбиноса, глазами.

Где справедливость? Почему я не провалилась на нижний этаж, как только он подошел, почему не превратилась в букашку и не затерялась под ворохом старых газет? Почему вынуждена была бессвязно лепетать и оправдываться? Доведется ли мне когда-нибудь пережить еще больший позор?

Я промывала глаза пригоршнями ледяной воды и мечтала испариться, исчезнуть из этой ванной и никогда больше не появляться здесь. Или отмотать пленку назад и, как только в моих руках окажется злополучный баллон с лаком, нажать стоп-кадр. Если бы знать, где и когда нужно его нажимать, как бы это облегчило жизнь! Особенно мою.

После десятиминутного плескания под краном я промокнула лицо полотенцем и посмотрела в зеркало. Лицо напоминало вареную свеклу, глаза заплыли и превратились в узкие щелочки. Ну полный отпад! Хоть картины пиши! Василиса Прекрасная! Никогда бы не подумала, какое страшное оружие российский лак для волос. И газового пистолета не надо, носи его в сумочке – никакой маньяк не страшен.

Я вышла из ванной, размышляя, где находится хозяин квартиры и успею ли я слинять прежде, чем он увидит меня еще раз. Словно прочитав мои мысли, он крикнул:

– Я на кухне! Иди сюда. Чайник вскипел.

Я решила, что терять мне больше нечего, раз мой наполеоновский план закончился полным провалом, и направилась на голос, щуря натертые глаза. Славинский разливал кипяток по чашкам.

– Как это тебя угораздило? – с сочувствием спросил он. – Без глаз ведь можно остаться.

– Полина рассыпала косметичку, – виновато сказала я, усаживаясь на мягкую скамейку кухонного уголка. – Она торопилась, и я пообещала собрать. У лака отлетела кнопочка, я стала вставлять… Вот и вставила себе в глаза…

– Угощайся. – Он подвинул ко мне вазочки с печеньем и конфетами. – А я не слышал, как вы пришли, я музыку слушал, в наушниках. Потом выключил, слышу – грохот, крик! Грей лает, надрывается. Думал, Полька откуда-нибудь навернулась. Подошел, вижу – девчонка незнакомая в кладовке сидит.

– Ты меня и правда не помнишь? – старательно пряча обиду, спросила я. – Я в тринадцатой группе учусь. В той, где Борька Горохов.

– Горохова помню. А девчонок еще не всех выучил. Как тебя зовут?

– Саша.

– А я Гена. Все называют меня Геныч.

– А что с тобой произошло? – Я показала на гипс.

– Упал, потерял сознание. Очнулся – гипс. – Геныч засмеялся. – Тоже нелепая случайность.

– Надолго?

– Недель на пять. До самой сессии на одной ноге прыгать.

– Не повезло.

– Это как поглядеть. Можно на лекции не ходить. Можно спать по утрам. Можно уже сейчас готовиться к экзаменам. Так что, Саша, в каждой гадости есть свои радости.

– Ага, – кивнула я. – Только нужно уметь их разглядеть. Хотя обычно бывает наоборот, в каждой радости обязательно найдется какая-нибудь гадость.

Понемногу мы разговорились об институте, о преподавателях. Геныч оказался классным собеседником – рассказывал со вкусом и слушал внимательно, не перебивая. Через двадцать минут я уже забыла о недавнем инциденте и была полностью очарована своим избранником. Как приятно сознавать, что не ошиблась в выборе, что при более близком знакомстве он не оказался жутким занудой и зубрилой. С каждой минутой, нет, секундой, проводимой рядом с ним, я влюблялась в него все больше и больше, хотя, наверное, больше уже было невозможно. Мне казалось, что это первое в моей жизни настоящее чувство…

И вдруг в голову пришла совершенно нелепая мысль: если бы сейчас, в эту минуту, мне сообщили, что произошла ошибка и Кирилл вовсе не мой отец, я тут же сорвалась бы с места и помчалась к нему, забыв обо всех генычах, вместе взятых. Так кто мне все-таки нужен – Кирилл или Геныч? Это было слишком сложно, чтобы задумываться об этом всерьез.

Когда я хохотала, глядя, как Геныч очень похоже изображает нашу рассеянную латинистку, раздалось несколько коротких, торопливых звонков в дверь.

– О, это Лелька, – обрадованно сказал он, поднимаясь. – Извини, я сейчас.

– Кто? – не поняла я.

– Моя Лелька. Ты, скорее всего, ее не знаешь. – И, стуча гипсовым ботинком по линолеуму, он направился в коридор.

Лелька! Вот, значит, как он ее называет. «Моя Лелька»! Скажите, пожалуйста!

У меня разом испортилось настроение. Я вспомнила, что нахожусь тут на птичьих правах и в таком виде, в каком никак нельзя появляться перед соперницей. И вообще, я же хотела уйти до ее прихода, да забыла за всеми этими событиями. Вернее, просто не заметила времени. Что же теперь будет? Она сейчас разозлится, так как учует во мне опасность для себя. Ох, как это все некстати! Не время, пока не время. Я еще не готова к встрече с ней. Пожалуй, пора рвать когти.

– Ты рано сегодня, – послышалось тем временем из коридора. – С четвертой пары сбежала?

– Нет, меня Морозов подвез, представляешь, как удачно, я вышла, а тут он сигналит. Привет тебе передавал, сказал, на днях забежит, – весело щебетала «Лелька». – Ой, а чьи это сапожки такие классные? Неужели Полинке купили?

Я напряглась. Так, начинается. Интересно, она сразу в волосы вцепится или сначала имя спросит? Или даст ему пощечину и убежит, забыв шарфик и перчатки? Сейчас узнаем. Долго ждать не придется.

Парочка появилась на пороге кухни. Ольга уставилась на меня с веселым недоумением. Интересно, она тоже за три месяца ни разу не обратила на меня внимания, как и он?

– Привет, – добродушно сказала она, сразу по-хозяйски берясь за чайник.

– Здрасьте, – выдавила я.

– Это Саша, – объявил Геныч и сел за стол, вытянув вперед больную ногу.

Меня удивило и даже возмутило то, что он не кинулся с ходу оправдываться, лебезить, объяснять ей ситуацию. И почему она ни о чем его не спрашивает? Улыбается, разливает чай, будто так и надо, будто мое присутствие здесь совершенно нормально и естественно и привычнее этого ничего и быть не может.

– А-а, я тебя знаю, ты из двенадцатой группы! Учишься вместе с Борисом Гороховым, да? – воскликнула Ольга секунду спустя.

Конечно, Борис такая личность, что его трудно не запомнить, с обидой подумала я и поправила:

– Из тринадцатой. Мы с Борисом из тринадцатой.

– Или из тринадцатой, – согласилась она, доставая из своего пакета батон. – Геныч, масло есть? Достань-ка… Я тебя не сразу узнала, потому что у тебя были длинные волосы. Ты ведь совсем недавно постриглась? Это ты в понедельник делала доклад по истории? Ты была без стрижки.

– Да, – криво улыбнулась я.

– Я ее не узнал, – сказал Геныч, подавая масло. – Мне горбушку.

– А у тебя вообще памяти на лица нет никакой. Обойдешься, я сама люблю горбушки. Как можно не узнать человека, если он учится с тобой на одном курсе и на одном факультете? Ты и куратора нашего только с пятого раза запомнил.

– Ну, Лель, ты скажи спасибо, что хоть тебя узнаю.

– Точно! Спасибо большое!

Они дружно рассмеялись. Мне стало совсем нехорошо. Я встала из-за стола и пробормотала, что моя родственница, которую я жду, наверное, уже пришла.

– Сейчас перекусим, и пойдешь, – остановила меня Ольга. – Я сыр вкусный купила.

– Оставайся, – поддержал Гена. – Сейчас мы хорошо попросим, и Лелька испечет нам оладушки.

– Ну, это вряд ли, – заявила та. – Слишком долго просить придется.

Я заверила их, что страшно спешу и, если сию минуту не появлюсь у тетушки, она просто ласты завернет от волнения, после чего поспешно ретировалась в коридор. Они оба вышли из кухни проводить меня. Гена подал мне пуховик, Ольга отпустила комплимент моим сапожкам. Я одевалась и чувствовала, что меня трясет от их дружелюбия и внимательности. Мне вручили мои вещи и пригласили заходить еще.

Я выскочила на лестничную площадку, задыхаясь от злости и обиды. Так меня оскорбить! Не посчитать меня потенциальной соперницей, не усмотреть в моем появлении никакой опасности для себя! Даже не поинтересоваться, каким ветром меня занесло на эту кухню. Она настолько уверена в своем избраннике? Считает себя такой неотразимой, что совершенно не беспокоится за него? Думает, что ее Геныч исключительный и его невозможно увести?

Ладно, ничего, скоро она убедится, что мужики всегда и везде одинаковые, что у них напрочь отсутствует порядочность.

Ну что, Лелька, поборемся за главный приз? Посмотрим, чья возьмет. Вы просто не представляете себе, друзья мои, на что я способна!

Я, правда, и сама не представляю, но мне за вас страшно.

Глава 8

Когда я вернулась от Геныча, сразу поняла, что мой сюрприз не удался: мама еще не вернулась, отрезанные волосы по-прежнему лежали вместе с запиской на столике. Я схватила свою шевелюру и спрятала в шкаф, на мою полку, куда мама заглядывала редко. Попытка сменить имидж уже не казалась мне такой удачной. Геныч все равно меня не узнал. А теперь даже страшно представить, что меня ждет. Ведь я посягнула на самое святое, что было у мамы, да еще потратила в парикмахерской деньги, выданные мне на оплату телефона и интернета.

Заслышав хруст ключа в замке, я втянула голову в плечи, будто это могло меня спасти, и погрузилась в латынь по самую макушку, сосредоточенно бормоча:

– Номинативус: сингуларис – силва, плуралис – силве. Генетивус…

Мама заглянула в комнату:

– Привет. Занимаешься?

– Аккузативус – силвам, силвис! – в панике завопила я во всю глотку.

– Латынь, – понимающе кивнула мама, которую латынь достала на работе. – Давай, давай, вникай. Пригодится. Пэр аспера ад астра.

– Дум спиро – сперо, – ответила я, кося одним глазом в учебник и совершенно не понимая, почему мама никак не реагирует на мой внешний вид. Так закружилась со своей любовью, что даже не помнит, как я выглядела до сегодняшнего дня?

– Товар принимали, – устало сообщила мама. – Ноги гудят. Ты картошечки не почистишь? Я селедки взяла.

– Ага, – растерянно сказала я. – Сейчас. Через пару минут.

Мама вздохнула:

– Давай. Ой, Сашка, и не надоело тебе?

– Чего? – не поняла я.

– Я уже устала от твоих шуточек.

– Каких шуточек?

– Сними сейчас же этот ужасный парик. Он тебе не идет.

Мама покачала головой и скрылась. Я изумленно уставилась на закрытую дверь. Вот так фишка! Она совершенно уверена, что я сейчас стяну с себя этот дурацкий коричневый скальп, тряхну гривой расчудесных золотистых волос и отправлюсь на кухню чистить картошку. Что же теперь делать?

– Саша, прошло уже больше двух минут! – крикнула мама из комнаты. – Не знаю, как ты, а я голодная! Давай быстренько приготовим и поужинаем.

– Иду, иду! – крикнула я, лихорадочно роясь на полке. Можно надеть шапку и сказать, что мерзнет голова. Можно сказать, что случайно испачкала парик клеем и он не снимается. Ох, что за идиотизм лезет в голову?! Я же решила измениться, я теперь другой человек, взрослый и свободный! Я не мамина маленькая дочка, за которую она решала все проблемы, большие и маленькие. Даже кого мне звать папой, и то решила за меня она. Но теперь все, хватит. Она же устраивает свою жизнь, не спрашивая у меня совета, ее совершенно не интересует, что я думаю по поводу ее развода с отцом. Мне это было преподнесено как факт. Или она считает, что если он не мой родной отец, так я и тосковать о нем не буду? Ей не приходит в голову, что он-то как раз отец, самый родной и самый лучший! Именно он, а не Кирилл. А Кирилл… Кирилла я люблю по-другому…

Я вышла наконец из комнаты и отправилась на кухню. Мама уже расположилась на кухонном столе с доской и селедкой.

– Звонил отец, просил тебя заехать на этой неделе, он передаст тебе деньги. В этом месяце раньше, потому что перед Новым годом они уезжают в Уфу, к ее родственникам.

Мама всегда называла новую жену Василия «она». Как, впрочем, и я Олечку Платошину. Слишком много чести – звать свою соперницу по имени.

– Я оставлю тебе денег, купи ему подарок к Новому году. Только скажи, что от тебя одной, а не от нас вместе. И Никитке какую-нибудь игрушку. – Мама подняла на меня глаза. – Ты хоть слово услышала из того, что я тебе сказала?

– Купить подарок, – повторила я, высыпая картошку в раковину. – От одной меня. А Никитке игрушку.

– Саша, я миллион раз тебя просила не сыпать грязную картошку в раковину!

– Я же ее сейчас помою! Не могу я чистить грязную картошку на газетке, а потом смывать с нее отпечатки пальцев.

– Тебе обязательно нужно все делать наперекор мне? – поинтересовалась мама, начиная потихоньку заводиться. – Тебе нравится меня злить?

– Нет, злая ты мне не нравишься, – честно сказала я. – Но чистить картошку удобно именно так. И я не виновата, что ты всегда начинаешь злиться из-за всякой ерунды.

– Тогда почему ты не сняла с головы эту гадость? – спросила мама, пропустив мимо ушей высказывание о картошке. – Я же тебя попросила – сними и убери подальше.

– Я бы с удовольствием, мадам, но сие никак невозможно. Я теперь еще долго буду такая. Так что привыкай.

– Почему это я должна привыкать?

– Потому что это не парик.

– Что значит «не парик»?

– То и значит!

Мама первый раз за это время взглянула на меня внимательно. И вдруг закричала:

– Что?! Что это такое? Как это называется?

– Не знаю, как называется, – сказала я. – Скорее всего – «Любина свободная фантазия». Я сначала хотела каре или боб, но потом…

– Какой боб?! Какая фантазия?! Ты что, с ума сошла? Ты что натворила? Где твои волосы?

– В шкафу.

– В каком шкафу?

– В нашем шкафу, на моей полке. Они тебе нужны?

– Ты надо мной издеваешься?

– Вовсе нет. Они действительно в шкафу. Я их туда положила.

Мама отбросила нож, вскочила и кинулась в ванную отмывать измазанные селедкой руки. Я машинально скоблила картошку, размышляя, вся ли это буря или только начало. Мама выскочила из ванной и бросилась ощупывать мою голову в надежде, что я все же издеваюсь и прячу волосы под париком.

– Зачем ты это сделала?! – кричала она. – Ты меня в могилу вгонишь! Почему ты не посоветовалась со мной? Сотворила из себя пугало огородное! Зачем ты это сделала, скажи мне!

Я упрямо молчала. Почему взрослые считают, что всегда и во всем правы? А сами городят ерунду. Разве можно умереть оттого, что дочь коротко постриглась? И к чему спрашивать, зачем я это сделала, если не собираешься слушать ответ на свой вопрос? Да и вряд ли я решилась бы рассказать маме все как есть. Потому что мою причину ни за что не сочли бы веской и основательной. Что и говорить, мама – это не Кирилл, который единственный из взрослых считает меня личностью, равной себе.

Ужин был забыт. Мама долго не могла успокоиться, стала припоминать все мои грехи. Слово за слово, я начала огрызаться и в конце концов выпалила:

– Если мои волосы тебе дороже меня… Если я не нужна… Ты меня больше не увидишь!

Я схватила одежду и выскочила на улицу. Свалив все на скамейку, начала поспешно натягивать пуховик, шапку, перчатки, наматывать шарфик. По ощущениям мороз был градусов тридцать, не меньше. Застегнув молнию на пуховике до самого верха, я забегала возле подъезда взад и вперед, придумывая для мамы кару пострашней. Вот не приду сегодня ночевать, пусть попрыгает у окошка с телефонной трубкой в руках! Пожалеет тогда, что устроила скандал из ничего, по-другому запоет.

Побегав немного по двору, я окончательно замерзла, но не потеряла бодрости духа. Мой боевой пыл не угас. Я прыгала возле скамейки, хлопая об себя руками, и параллельно вынашивала план мести всем моим обидчикам.

Внезапно к подъезду подрулила какая-то машина и ослепила меня фарами. Я зажмурилась и отвернулась, дожидаясь, пока этот идиот догадается погасить свет. Фары потухли, мотор заглох. Потом хлопнула дверца.

– Алька, ты, что ли? – услышала я рядом с собой.

Опять! Когда уже это кончится?

– Не я, – огрызнулась я. – Чего тебе здесь надо?

– Ничего, – сказал Саня. Он был в расстегнутой куртке и без шапки. Конечно, в машине тепло, с завистью подумала я, уютно и музыка играет. А я скачу тут на морозе, как последняя кретинка, и размышляю, как бы огорчить всех своим исчезновением. Всех, кто сейчас сидит в теплой комнате и меньше всего думает обо мне. Получается, что хуже всего мне самой, а вовсе не им. Так какая же это месть?

Я недолго думая запрыгнула в машину. Погреюсь хоть три минутки, а там решу, что делать дальше. Мама против моей самостоятельности? Против пятикурсника Сани? Так вот, я назло ей сижу в его машине. Так сказать, мщу. Пустячок, а приятно.

– Куда едем? – спросил Саня, поворачивая ключ зажигания. Мотор тихо заурчал.

– На свидание, – буркнула я.

– И где у нас будет свидание?

– У тебя не знаю где, а у меня – на проспекте Карла Маркса. Разные у нас с тобой будут свидания, ясно?

– Как белый день. Яснее некуда.

Он смотрел на меня со снисходительной улыбкой, будто его забавлял наш разговор. Он постоянно так на меня смотрел. Как на малолетнюю дурочку. Я никак не могла взять инициативу в свои руки и оттого чувствовала себя не в своей тарелке. Вроде бы я диктую условия, он соглашается и подчиняется… Откуда же тогда ощущение, что он просто играет со мной, как сытый кот с мышью?

– Шурик… – сказала я и обрадовалась, увидев, как он поморщился. Не нравится? Так тебе и надо. Меня тоже корежит от «Альки», между прочим. – Ты, наверно, приехал меня куда-нибудь пригласить?

– Хочешь, чтобы я тебя куда-то пригласил?

– Нет, я занята, я же тебе сказала.

– Зачем тогда спрашиваешь?

Я рассердилась. Посмотрите на него, какой экзотический фрукт! Толком ничего не говорит, от ответов увиливает, чего хочет, непонятно, о чем думает – неизвестно. Ну, ничего, мы тоже не лыком шиты, в кошки-мышки играть умеем. Сейчас мы тебе устроим сладостную мечту с обломом в финале. Чтобы дошло наконец до твоей дубовой башки, что ты мне не пара.

– Послушай, Шурик, – нарочно повторила я и придвинулась к нему поближе. Он неподвижно сидел вполоборота ко мне. Я постаралась придать своему лицу вдохновенное выражение и произнесла самым страстным голосом, на который только была способна:

– Если хочешь, я не поеду на свидание…

Саня молча посмотрел на меня. Так, очень хорошо, кажется, клюнул. Надежду мы тебе подарили. Теперь дело за обломом.

– Я останусь с тобой, хочешь? – спросила я, стараясь сымитировать хрипловатый голос с учащенным дыханием. – Куда ты меня повезешь?

– А куда бы ты хотела? – нейтрально поинтересовался он.

– С тобой – куда угодно! – выдохнула я и, по-моему, перегнула палку. Но Саня этого, кажется, не заметил. Мужики вообще существа доверчивые и недалекие. Они уверены в своей неотразимости и очень удивляются, когда по их первому желанию женщина вдруг не шлепается к их ногам, как подстреленная дикая утка.

– Я просто валяла дурака, – проговорила я, медленно, но верно приближаясь к его лицу. – На самом деле ты мне очень нравишься. Хочешь меня поцеловать?

Саня помедлил немного, потом преодолел оставшееся расстояние, и теперь его губы практически касались моих. Ну вот, что я говорила! Стоит только сделать телодвижение навстречу самцу, и дело в шляпе!

– Ну? – страстно прошептала я. – Хочешь?

Он был так близко, что я чувствовала его мятное дыхание. Саня выдержал паузу, и я успела придумать кайфоломную фразу, которую произнесу, как только он скажет «хочу» или попытается воспользоваться моим предложением. Но он вдруг прикоснулся губами к моему уху и не менее страстно шепнул:

– Нет, совершенно не хочу. Но все равно спасибо.

Я отпрянула так резко, что стукнулась затылком о стекло.

– Осторожно, – как ни в чем не бывало сказал Саня. – С головой можешь не церемониться: она – твоя, а стекло все же денег стоит.

Я вскипела – да кто он вообще такой, чтоб издеваться надо мной? Тоже мне, юморист нашелся. Остряксамоучка!

Стянув с себя шапку, я потерла гудящий затылок. Ого, вот уже и шишка прощупывается. Угораздило же связаться с чокнутым!

– Где твои волосы? – воскликнул Саня и включил верхний свет. – Ты что, постриглась?

– Как вы меня все достали! – взорвалась я. – Да, я постриглась, постриглась! Что ты имеешь против моих волос?

– Ничего, – спокойно ответил он. – Просто с ними ты была… особенная.

Глава 9

Саня высадил меня у дома Кирилла. Я взяла в руки шапку, запахнулась и вышла, с размаху хлопнув дверцей.

– Ты надолго? – поинтересовался он, опуская стекло.

– Не знаю. Как управлюсь, – процедила я сквозь зубы.

Чтобы уколоть моего преследователя, я сказала ему, что здесь живет мой любимый человек (что, впрочем, соответствовало истине) и я еду побыть с ним наедине. Но не заметила никакой реакции на его непроницаемом лице.

– Тебя подождать? – спросил он.

– Если у тебя есть лишних три часа, – равнодушно произнесла я и вошла в подъезд.

Дед был один. Кирилл повел Настю ужинать в кафе. Я расстроенно шлепнулась на табурет и принялась ковырять кусок пирога, предложенного дедом, совершенно не ощущая вкуса.

– Двойку, что ли, получила? – спросил дед. – Лица на тебе нет.

Двойку, усмехнулась я. Если бы двойку! Ее можно исправить. А как исправить все те глупости, которые я наделала в последние два дня?

– Время – десять, – сказал дед. – Ночевать останешься? Звони матери и оставайся, нечего по ночам болтаться.

– Нет, мне в институт с утра, – вздохнула я и вдруг вспомнила о своем недоученном латинском. Доцент Лебедева не поймет, если я завтра не отбарабаню ей десять крылатых фраз и правила склонения существительных. А ведь я еще имею слабенькую надежду на «автомат».

– Я тебя до остановки провожу, – поднялся дед.

– Не надо. Остановка под окном. Я тебе позвоню, как доберусь.

– Ну, смотри…

Я оделась, поправила перед зеркалом шапку и неожиданно для себя сказала:

– Дед, я возьму котенка. Того, рыжего.

– Мне не жалко, бери. С матерью тебе разбираться.

– Ничего, разберусь, – бесстрашно ответила я.

Дед поймал нужного котенка и подал мне. Я расстегнулась и посадила его за пазуху. Котенок тут же принялся выбираться, цепляясь за свитер острыми коготками. Я выбежала из квартиры, придерживая его руками. Он тыкался в мою ладонь влажным носиком и отчаянно мяукал. Я вдруг почувствовала себя такой счастливой, оттого что этот маленький зверек принадлежит теперь мне, и решила во что бы то ни стало отвоевать его. У меня еще никогда, ни разу в жизни не было такого крохотного существа, о котором я могла бы заботиться. Сколько раз я просила собаку, кошку или хотя бы хомяка, но все мои мольбы оканчивались холодным маминым «Никогда!». Максимум, на что она дала согласие, – это рыбки. Только их ведь не потискаешь в руках и не погладишь. И не поговоришь, когда тебе одиноко. Но теперь в моей душе поднимал голову бунтарь-одиночка, и я была готова сражаться хоть с тридцатью мамами сразу за право быть счастливой.

Выскочив на крыльцо, я увидела, что Санина машина стоит все на том же месте. Не уехал. Ну надо же! Я уж и думать о нем забыла. Сначала я хотела гордо прошествовать мимо и сесть в маршрутку, но вспомнила, что у меня совсем нет денег, да и путешествие на общественном транспорте с орущим котенком за пазухой как-то не привлекало. Поэтому я открыла заднюю дверцу и с достоинством уселась на сиденье.

Саня обернулся:

– Кто это у тебя там верещит?

– Забайкальский хомячок, – сказала я. – Экспериментальный образец.

– Свидание у тебя какое-то стремительное, – хмыкнул он. – Вы со своим любимым человеком всегда так быстро управляетесь?

– Всегда, – ледяным тоном ответила я. – Поехали, шеф.

Саня развернулся и выехал на шоссе. Я без остановки гладила и баюкала котенка, и он наконец замолчал. Поурчал немного, тыкаясь мне в подмышку, потом выбрался наружу и отправился обследовать окрестности. А я погрузилась в свои невеселые думы… Особенно бередил душу скандал с мамой. Мы, конечно, и раньше ссорились, но никогда она на меня так страшно не кричала.

– Мя-а-а-у! – раздался вдруг истошный вопль, переходящий в натуральный предсмертный хрип. И практически одновременно с ним прозвучал Санин крик:

– А-а-а! Какого лешего!

Машину понесло к обочине. Со всех сторон пронзительно загудели. Я инстинктивно опустила голову и закрыла ее руками в ожидании страшного удара. Удивительно, что за сотую долю секунды я в мыслях успела пережить аварию, остаться калекой на всю жизнь, переехать к Кириллу, который согласился ухаживать за мной до конца моих дней, пожалеть, что не смогу побывать на могилке у Сани, чтобы положить цветы на памятник…

Несильный, но довольно ощутимый удар раздался, когда я уже освоила мысленно передвижение на инвалидной коляске и первый раз самостоятельно выехала на ней во двор. Меня мотнуло вперед, вплотную прижало к переднему сиденью, потом откинуло на место. Машина замерла, наступила тишина. Несколько секунд спустя, еще не вполне успев осознать, что самое страшное позади, я услышала напряженный голос Сани:

– Ты чего, Алька, совсем ку-ку?! Ты что вытворяешь?

Я медленно выпрямилась, прислушиваясь к ощущениям в организме. Вдруг что-то сломано или оторвано, а я в шоке этого не замечаю. Нет, кажется, все на месте. Ничего не болит, руки-ноги двигаются.

– Цела? – снова спросил Саня. – Шишек не набила?

– Нет, – машинально отозвалась я. – Что это было? Кто в нас врезался?

– Кто врезался? – нервно хмыкнул парень. – Мы врезались. Хорошо, что в сугроб, а не во встречную машину. Чудом увернулся. Ну и шуточки у тебя.

– А я-то при чем? – изумилась я. – Если рулить не научился, нечего других обвинять!

– Ты зачем своего кота мне под педаль подсунула?

Тут я вспомнила истошный кошачий вопль, который предшествовал нашей аварии. Какой ужас! Котенок! Он, видимо, спрыгнул вниз, пролез под сиденьем и забрался Сане в ноги. А тот наступил на него со всей дури. Много ли надо такому малышу? Как он страшно захрипел, бедненький! В этом здоровом лосе, небось, килограмм девяносто весу! Он раздавил моего котенка! Того самого, которого я собралась защищать от мамы до последней капли крови. Мой маленький пушистый рыжий зверек, который так доверчиво тыкался в мою ладошку и которого я собиралась назвать Анфиской, окажись он девочкой. У меня потемнело в глазах, и я коршуном налетела на Саню, отчаянно крича:

– Где моя Анфиска? Отвечай сейчас же! Где она?

– Какая еще Анфиска? – опешил тот.

– Разве я для того ее взяла, чтобы ты ее убил? Живодер! Взял и растоптал ее, как червяка!

– Ты чокнулась?! Я из-за твоей кошки машину разбил!

– Плевать, это всего лишь железка. А ты убил живое существо!

– Следить надо за своим живым существом, а не ворон по сторонам считать! – разозлился Саня и вышел из машины.

– Эх, и ни фига себе! – донеслось до меня. – Тысяч на десять потянет. Удружила, нечего сказать.

Я выбралась наружу, не обращая внимания на гневные реплики моего раздосадованного приятеля, присела на корточки и заглянула под водительское кресло. Пусто. Я обошла машину, открыла переднюю дверцу и заглянула под другое сиденье. Мне едва удалось разглядеть крохотный неподвижный комочек. Я протянула руку, и из-под сиденья раздалось угрожающее шипение. «Жива!» – обрадовалась я и с трудом вытащила упирающуюся всеми четырьмя лапами взъерошенную Анфиску.

– Нашла, что ли? – подошел Саня. – Ничего с ним не случилось, зря беспокоилась. Подумаешь, придавил чуть-чуть. У кошки десять жизней.

Я посадила Анфиску за пазуху и сказала:

– Никогда больше ко мне не подходи! Понял? Видеть тебя не хочу.

– Куда ты? Мы же еще не доехали.

– Спасибо, накаталась!

– Сама же виновата. Разве можно пускать животных гулять по салону?

Я развернулась и, демонстративно постукивая каблуками по обледенелому асфальту, пошла прочь. До моего дома осталось меньше двух кварталов, если идти дворами, а не по шоссе. Но Сане об этом знать не обязательно. Пусть мучается угрызениями совести, что я топала пешком в такой мороз целых три остановки, да еще практически ночью.

Когда я вернулась, мама уже легла или сделала вид, что легла. Свет в ее комнате не горел, и телевизора слышно не было. Мне даже стало обидно – время одиннадцать, дочери нет, а мамуля дрыхнет себе и в ус не дует! А если со мной что-то произошло? Ведь я же сказала ей, когда убегала, что она меня больше не увидит. Такое равнодушие пришлось мне не по душе, но сейчас было очень кстати. Я тайком пронесла Анфиску в свою комнату, решив, что сейчас нужно взять тайм-аут и набраться сил для продолжения войны. Потому что если волосы не вернуть, то выбросить кошку маме вполне по силам, и она должна узнать о животном в доме как можно позже.

Я налила в блюдечко молока и поставила возле своего письменного стола, а туалет устроила возле батареи, в дальнем от меня углу. Сама же вновь засела за латынь, пытаясь сосредоточиться на учебе. Через полчаса у меня заломило спину, и я вместе с учебником перебралась в постель. Сытая Анфиска устроилась у меня под боком и довольно заурчала. У меня слипались глаза, я отчаянно зевала, бессмысленно глядя в книгу, и наконец, сбросив ее на пол, потушила свет. Я не враг своему здоровью – не собираюсь гробиться из-за десяти дурацких предложений, которые все равно не прибавят мне счастья в жизни. Уже первый час ночи, а вставать в полседьмого.

Не успела я уютно устроиться под теплым одеялом и сладко задремать, как проснулась Анфиска и принялась носиться по комнате. Она запрыгивала на стол, пару раз опрокидывала стакан с ручками и карандашами, забиралась на постель и скакала по моей голове. Что я только не делала, чтобы утихомирить ее: брала с собой под одеяло, усиленно гладила, потом отпускала и зарывалась головой под подушку. Все без толку. Противное животное совершенно не собиралось спать и мне не давало. В довершение всего она села у плотно закрытой двери и принялась истошно мяукать, требуя, чтобы ее выпустили из комнаты, где она уже все проверила. Я готова была перевязать ее морду шарфом, чтобы эти пронзительные вопли не разбудили маму. В какой-то момент я даже пожалела, что Саня и в самом деле не придавил ее ногой.

Собирая в очередной раз свои рассыпанные ручки, я взглянула на часы и обомлела – двадцать минут четвертого. Спать осталось всего три часа, при условии что мне удастся уснуть в течение следующих десяти минут. Меня взяла такая досада, что я уселась прямо на пол и заревела от отчаянья. Ну что за наказание такое? Что за гадкий день? Волосы, баллончик лака, Геныч со своей Лелькой, невыученный латинский, ссора с мамой, разбитая Санина машина… А теперь вот еще и кошка! Не слишком ли много для одного дня? Может, все вокруг правы и желают мне добра, а я, дура, не понимаю этого? Завтра же помирюсь с мамой, извинюсь перед Саней и верну кошку Кириллу. И зачем она мне? Жила семнадцать лет без кошки и горя не знала. Какое-то помешательство нашло, не иначе.

Но от Геныча не отступлюсь. Ни за какие сокровища.

Глава 10

Сквозь сон я услышала отчаянный звон будильника (который, казалось, раздался сразу же после того, как я закрыла глаза), но даже не сделала попытку подняться. Два с половиной часа сна – это слишком мало для моего здорового растущего организма. Ничего страшного не произойдет, если я пропущу лекцию по «Введению в педагогику». Все равно там никто не отмечает присутствующих. Я перевернулась на другой бок и снова задремала, держа наготове отмазку для мамы, что сегодня внезапно отменили первую пару.

Окончательно я проснулась от противного кошачьего мяуканья и, в ужасе подскочив на постели, уставилась на часы. Пятнадцать минут первого. Здорово, просто великолепно! Проспала все на свете. Теперь я уже никуда не успею. Почему же мама не разбудила меня? Неужели она настолько рассердилась?!

Потягиваясь и зевая, я повернулась к столу и ахнула. Две мои тетрадки с конспектами, которые еще вчера лежали на столе возле лампы, теперь были изодраны в клочья, и пол украшало мелкое белое конфетти. Ручки и карандаши снова валялись в разных углах комнаты. Котенок самозабвенно скреб лапами по моей распластанной возле шкафа сумке. Предчувствуя беду, я бросилась к ней. Котенок метнулся под кровать и замер там. Сумка подозрительно попахивала, на светлой коже виднелись чуть подсохшие потеки. Основную лужу я обнаружила внутри, она уже начала впитываться в учебник фонетики. Хорошо, хоть зачетка и студенческий билет лежали в кармашке с молнией.

– Ах ты, зараза! – рассвирепела я и полезла под кровать за гадкой кошкой. Та перебежала за шкаф и забилась в самый дальний угол. Длины моей руки не хватало, чтобы выудить ее оттуда.

– Ну, погоди, дрянь! – пригрозила я, собирая обрывки лекций с пола. – Гаденыш вонючий! Только вылези! Я тебя собственными руками придушу.

Кошка благоразумно помалкивала и вылезать не собиралась.

– Ты совсем обалдела, идиотка! – не могла успокоиться я. – Я же тебе приготовила туалет, чем он тебе не понравился? Сволочь лохматая! И как только люди живут с кошками в одной квартире? Сегодня же отправишься назад к своей мамаше! Зараза!

Я пристроила мокрый учебник на батарею и постирала сумку. Потом занялась уборкой квартиры, чтобы мама пришла и увидела, что она зря на меня кричала и что я вся из себя такая послушная и трудолюбивая. Я вынесла мусор, даже погладила три наволочки и две простыни. Пока я гладила, Анфиска скакала возле меня и играла с проводом. Я смотрела на ее выкрутасы, и меня разбирал смех. И в самом деле, чего я на нее разозлилась? Это же глупое, безмозглое животное, да еще детеныш. Ей ведь не объяснишь, что эти тетрадки были очень важны для меня и теперь придется делать ксерокопии чужих конспектов. Нужно было просто убрать их подальше, и все дела. На месте мамы я давно завела бы кошку или собаку, которая быстро приучила бы меня к порядку, сожрав парочку нужных документов.

Я выгребла деньги из копилки, сходила в магазин, купила хлеба и сосисок и даже заварила новый чай. Чего не сделаешь, чтобы выслужиться перед родителями после скандала.

К четырем часам мне надоело быть паинькой. Я накормила кошку, уничтожила все следы ее пребывания в доме и уже хотела было везти ее к Кириллу, как позвонила Настя. Она таким счастливым голосом сообщила, что сегодня с моей легкой руки у нее забрали остальных двух котят, что у меня не повернулся язык сказать ей, что сейчас привезу первого обратно. Слишком уж не хотелось огорчать беременную. Вдруг не шутят, что даже самое мелкое отрицательное известие может плохо сказаться на состоянии женщины перед родами. Начнет сейчас рожать от огорчения прямо у телефона, я же еще и виноватой останусь. Я решила, что попозже позвоню Кириллу, и спросила у Насти, когда он придет с работы.

– Ой, сегодня очень поздно, – печально ответила молодая жена. – У кого-то там юбилей, в редакции. Он останется на банкет. Никак нельзя не пойти. Предупредил, чтобы я не ждала, спать ложилась.

Я попрощалась с ней и положила трубку. Ай да Кирилл! Жена беременная, а он по банкетам разгуливает! Да и по банкетам ли? Какая Настя доверчивая, просто жуть! Разве можно быть такой наивной в двадцать пять лет? «Юбилей, никак нельзя не пойти!» «Не пойти» можно всегда и куда угодно. Разве его не поняли бы, скажи он, что хочет побыть с женой, которая должна родить на днях? Еще как поняли бы! Так нет – мне так не хочется идти туда, дорогая, но я должен. Я буду скучать в уголке с коктейлем в руке и думать о тебе. Ложись и отдыхай спокойно, тебе нельзя волноваться!

Какие же все они лицемеры и обманщики! Даже самые, казалось бы, любящие и верные! И я готова поспорить на миллион баксов, что мой дорогой Кирилл не исключение. Наверняка имеется у него какая-нибудь… длинноногая «отдушина». Или даже несколько. Видела я его однажды с какой-то смазливой куклой. А у него в то время еще медовый месяц не закончился. Кирилл потом уверял меня, что это материал, с которым он работает. Он пишет статью об одном частном предприятии, и эта бизнес-леди вводит его в курс дела. То, что он с этим «материалом» действительно работает, я поняла сразу, слишком уж по-хозяйски она держала его под руку. Насте я, конечно, ничего не сказала, пусть живет себе в счастливом неведении. Но это происшествие еще больше уронило мужское племя в моих глазах.

Для меня, например, явилось настоящим шоком, что, когда папа объявил о своем решении уйти от нас, его любовница была уже на шестом месяце беременности. Я бы еще поняла, если бы он встретил ее только что, несколько дней назад, и сразу честно сказал, что полюбил другую. Но он целых полгода врал, унижался, изворачивался и скрывался. Хотя потом я решила, что он все же достоин одной капли уважения, поскольку решился разорвать этот лживый круг и уйти. А некоторые по многу лет живут на две-три семьи и считают такую жизнь вполне нормальной.

Все эти разочарования привели к тому, что я презирала мужчин как класс. Влюблялась, конечно, но отнюдь не слепой любовью. Видела их насквозь и постоянно ждала очередной гадости. И только Кириллу я могла бы простить все что угодно за одну только возможность не быть ему дочерью.

Поняв, что сегодня от котенка мне не избавиться, я решила отдать его до завтра Янке, моей подружке. У нее в семье жили кот и кошка, и Янка знала, как обращаться с животными. Один маленький котенок не должен был им помешать. Какая разница – двое или трое? Вот когда совсем никого и вдруг один – это уже ощутимо. Особенно для моей помешанной на чистоте и порядке мамы.

Я набрала номер Янки, но ответа не дождалась. Странно. Судя по времени, она уже должна была прийти с работы. Я вновь затолкала Анфиску за пазуху и побежала к подруге, решив заявиться сюрпризом.

Мы с Янкой в последнее время виделись не так часто, как нам обеим хотелось бы. В школе мы практически не расставались, но институт забирал у меня все свободное время, а она работала по скользящему графику, плавно «проскальзывая» мимо праздников и выходных. Мы теперь больше общались по телефону или в скайпе, чем вживую. Последний раз встречались две недели назад на ее совершеннолетии, где, естественно, нам не удалось посекретничать из-за обилия гостей.

Янка долго не открывала. Когда я разочарованно повернулась и направилась к лестнице, раздался осторожный щелчок, и из двери высунулся нос и мокрая челка.

– Ты, что ли, Тюлькина? – проворчала Янка, раскрывая дверь. Она была обмотана огромным банным полотенцем. – А позвонить не судьба? Я в ванне отмокаю.

– И небось в наушниках, – сказала я, проходя в квартиру. – Кто же тебе дозвониться сможет?

– Ну, жди тогда, раз пришла. Я только залезла.

Янка пошлепала босыми ногами обратно в ванную, оставляя на линолеуме мокрые следы.

– Иди пока в комнату, фотки на компе посмотри, – сказала она, прикрывая за собой дверь. – У меня новый бойфренд, отпадный, просто супер! Такая зайка, я улетаю.

Я прошла в комнату и выпустила на пол котенка. Тот поджал одну лапу и замер, принюхиваясь. Лежавший в кресле здоровый перс Христофор мгновенно открыл оба глаза и уставился на непрошеного гостя. Сиамская кошка Дульсинея грациозно потянулась на гладильной доске и села, настороженно наблюдая за дрожащим малышом.

Я на всякий случай решила не отходить слишком далеко от моей Анфиски. Вроде бы звери у Янки не агрессивные, но мало ли что.

Что касается кошки Дульсинеи, то она была безобидным, беспроблемным и незаметным существом. Дуська ни разу ничего не украла со стола и могла три часа подряд лежать у вас на коленях, мурлыча и подставляя спину для поглаживания. Зато Христофор был очень хитрым и вредным. Он не подходил близко к людям, никогда не позволял себя гладить. Воровал все, что плохо лежало, даже то, что никогда не употреблял в пищу. Он мог разгрызть и разбросать по комнате сырую картофелину, рассыпать гречку и прокусить баллон с подсолнечным маслом.

Но его коронным номером был поход в туалет. Кошачий лоток с наполнителем стоял в туалете возле унитаза, поэтому дверь в «кабинет» старались держать приоткрытой. Но очень часто случалось, что дверь случайно захлопывалась. Дуська при таком раскладе честно царапала пол, поддевала лапой низ двери и тянула на себя. Если не удавалось открыть, она начинала голосить, оповещая всех, что ей нужно на горшок. Но подлец Христофор поступал иначе. Подходил к туалету, издавал едва различимый мышиный писк, после чего мгновенно усаживался возле двери и делал огромную лужу. Поэтому уши у всей семьи были хорошо натренированы на Христофоров ультразвук. Янка слышала его, даже если гремела музыка, текла из крана вода или громко болтал телевизор. Заслышав краткое придушенное «мя», Янка реагировала на него как собачка Павлова. Она бросала все дела и крупными скачками неслась к туалету, чтобы хоть в этот раз успеть открыть перед Христофором дверь. Обычно она не успевала. По-моему, кот специально выгадывал момент, когда она была далеко, чтобы с удовольствием напакостить. Меня поражало терпение Янкиной семьи. Они уже шесть лет мучились с этим негодником, которого моя мама не потерпела бы и двух часов.

Животные один за другим спрыгнули на пол и приблизились к котенку. Христофор потянулся к нему носом, фыркнул, мотнул головой и величественно удалился. При знакомстве с Дуськой Анфиска на всякий случай слабо зашипела, и то больше для порядка, чем для обороны. Взрослая кошка отошла на три шага и села, внимательно следя за неуверенными передвижениями маленького существа. Я успокоилась, что моему питомцу ничего не угрожает, и подошла к компьютерному столу.

Ну и ну, новый бойфренд! А где же старый, интересно? Я его и увидеть-то не успела. Вот только на дне рождения Янка хвастала, что познакомилась с клевым мужиком на «БМВ», который буквально завалил ее цветами и сводил в «Белую акулу», где она объела его на целых три тысячи. Прошло чуть больше двух недель, и где теперь этот мачо? Испугался ее аппетита и слинял?

Я потеребила компьютерную мышь, монитор засветился. Я посмотрела на фото Янкиного «зайки» и вздохнула. И от чего здесь улетать, скажите на милость? Понятно, все как обычно. Чем больше мне не нравился парень, тем сильнее Янка от него балдела. Вкусы у нас были диаметрально противоположными. Если мы вместе прогуливались по рынку, она кидалась именно к тем вещам, которые вызывали у меня презрительную гримасу. И наоборот, когда я примеряла понравившиеся мне шмотки, она говорила, что не понимает, как можно всерьез хотеть это носить. Поэтому ничего удивительного, что ее новый бойфренд не произвел на меня никакого впечатления. Тем более гаишник, по форме видно. Тот, на «БМВ», был перспективнее.

Я полистала фотки, послонялась немного по квартире, потом подошла к двери ванной и крикнула:

– Лисименко, вылезай, прокиснешь!

– Да ну тебя, дай отмокнуть спокойно. Я вся рыбой провоняла за смену! На меня коты как на валерьянку кидаются.

Янка не смогла поступить в экономическую академию, на модное отделение «Менеджмент и управление», и временно устроилась торговать рыбой на ближайшем рынке. Подружка перестала есть копченую рыбу уже через неделю с начала работы. А через месяц от рыбного запаха ее просто мутило. Она постоянно покупала всяческие ароматизированные соли и дорогие пены для ванной, кисла в них по часу, и все равно ее преследовал ненавистный копченый запах, которого другие совершенно не ощущали. Вероятно, он просто крепко засел у нее в голове, не давая спокойно жить.

– Лисименко, это паранойя, вылезай, – стукнула я в дверь. – Ежедневные ванны по три часа – прямой путь в психушку.

– Отвали, Тюлькина! – отозвалась Янка. – Пока не отмоюсь, не выйду.

Моя мама, услыхав однажды, как мы с Янкой общаемся, пришла в неописуемый ужас. Я так и не смогла втолковать ей, что мы нисколько не оскорбляем друг друга и ничего обидного в наших репликах нет. Просто так повелось с детства, как и то, что мы постоянно зовем друг друга по фамилии. Нам так нравится. Лисименко и Тюлькина. Намного лучше, чем слащавые «Яночка» и «Сашенька», к которым нас пытались приучить наши родители.

Глава 11

– Вау! Постриглась! – завопила Янка, появившись в комнате в банном халате и с огромным махровым тюрбаном на голове. Она кинулась ко мне и стала крутить меня в разные стороны, детально разглядывая стрижку. – Как это ты решилась?

– До сих пор удивляюсь, – созналась я.

– Ну классно! И цвет суперский. «Каштан»?

– «Горький шоколад».

– Обалдеть! Совсем другой человек. Как тетя Марина пережила?

– Да как? Чуть не порвала на британский флаг. Вот, выгнала нас из дома. Приютишь?

– Кого это «нас»? – удивилась Янка и тут увидела выскочившего на середину комнаты котенка.

– Это кто? – поперхнувшись от неожиданности, воскликнула она.

– Это ваш новый квартирант, – сказала я. – Зовут Анфиска. Ну или Афоня, как получится.

– Ты с ума сошла, Тюлькина! Мой папа каждый день грозится устроить кладбище домашних животных. Как наступит в Христофорову лужу, так орет: всех повыкидываю, надоели, заразы! А ты еще одного тащишь!

– Ладно, расслабься, это не навсегда. Завтра-послезавтра заберу. Или Кириллу верну, или матушку уговорю. Да и наши-то лужи небось поменьше будут, не то что от вашего мамонта.

Янка махнула рукой, сказав, что оставит котенка до первого замечания, но, если папа устроит террор, она за сохранность животного не ручается, после чего размотала тюрбан и принялась сушить волосы.

– Я тоже собираюсь постричься, – сказала она, придирчиво рассматривая себя в зеркало. – Только не придумаю как.

– Тебе нельзя стричься.

– Почему это?

– У тебя морда лица слишком круглая.

Янка повернулась ко мне, завязала свои волосы под подбородком и стала похожа на русскую матрешку.

– Во-во! – засмеялась я. – Поменьше пирожных надо трескать. С чаем.

– Кстати! – оживилась Янка. – Пойдем чаю попьем.

Чаепитие в доме Лисименко всегда было процедурой долгой и приятной. Чай Янка пила, что называется, с толком, с чувством, с расстановкой. На столе обязательно присутствовали конфеты и печенье, всякие мармеладки, зефир, варенье и пирожные.

Но в этот раз попировать всласть нам не удалось. Едва мы поднесли ко рту по первому куску вафельного тортика, как Янка потянула носом и подозрительно оглянулась на плиту.

– Что? – спросила я.

– Чем-то пахнет, – пробормотала она, продолжая принюхиваться.

– Чем?

– Как будто горит что-то.

– Разве?

Мы обе усиленно зашмыгали носами, пытаясь определить, в какой стороне находится источник запаха.

– Наверно, показалось, – решила Янка и снова занялась десертом. Но в эту минуту я отчетливо уловила отвратительный запах.

– Нет, правда горит! – воскликнула я и вскочила.

Она тоже встала, не забыв, однако, запихнуть остаток торта в рот.

– Может, молоко убежало?

– Какое молоко! Чем-то несъедобным воняет! Какой-то отравой!

Мы побежали к входной двери. В подъезде пахло намного сильнее. Мы поспешно захлопнули дверь.

– Может, позвонить в пожарную? – предложила я, достав телефон.

– А ты знаешь, сколько ложный вызов стоит? Тысяча рублей.

– Так то ложный.

– Если у какой-то склерозной бабки каша сгорела, он и будет ложный! – возмущенно завопила Янка. – Меня родители потом со свету сживут за такую инициативу.

– Идем тогда вниз, – предложила я. – Определим, у кого пахнет, и будем стучать к ним ногами. Может, и правда какая старушенция заснула.

Янка кивнула и полезла в сумку за ключом. И тут одновременно из всех розеток повалил грязно-белый дым. Мы с подругой остолбенели на мгновенье, а потом кинулись в противоположные стороны: я к выходу, она – в комнату, крича во все горло:

– Христофор, Дульсинея, вы где?

Не добежав до двери, я в панике метнулась обратно, вторя ей дурным голосом:

– Анфиска, Анфиска, кис-кис-кис!

Комната быстро наполнялась густыми удушающими клубами дыма. Мы с Янкой кашляли, терли слезящиеся глаза, ползая на карачках по полу и шаря под креслами и диваном. Внизу дышать было гораздо легче. Взрослых кошек мы отыскали быстро, но котенок словно сквозь землю провалился. Мы вытерли своими животами буквально каждый миллиметр линолеума в обеих комнатах, и все напрасно.

– Все! Не могу больше! Уходим, – взмолилась Янка, крепко прижимая к себе беснующихся животных.

– Своих нашла, а мой пусть задыхается?! – попыталась заорать я сквозь кашель.

– Пошли! – прохрипела Янка. – Так хоть двоих спасем! А пока третьего ищем, эти задохнутся.

Я рванула за ней в коридор, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание от нехватки свежего воздуха. Янка кое-как распахнула дверь и отшатнулась – на лестничной площадке стоял точно такой же плотный белый туман. Снизу слышались истеричные вопли и женский визг. Мимо нас со страшным грохотом пронесся темный силуэт, отчаянно ругаясь и задевая о перила чем-то железным.

– Задерживай дыхание и беги! – толкнула я подругу. – Второй этаж, всего два пролета!

Она как была, в халате и шлепанцах, поскакала вниз в обнимку со своими кошками. Сообразив, что она может простудиться, да и мне вряд ли будет жарко во дворе, я схватила с вешалки верхнюю одежду, наши сумки (там же документы!), пошарила внизу, сгребла в охапку две пары сапог и выскочила вслед за ней. Когда я бежала вниз, ничего не видя из-за дыма и вороха одежды в руках, у меня под ногами что-то клацнуло и загремело по лестнице. Раздумывать, а тем более разглядывать, что это такое, было некогда. Организм жаждал кислорода. Я благополучно добралась до тяжелой входной двери и вывалилась на улицу, жадно глотая морозный колючий воздух. Свалив объемную ношу на снег, я шлепнулась на нее сверху и внезапно услышала знакомый истошный визг. Откуда-то из-под Янкиной шубы я извлекла мою горемычную Анфиску.

– Янка! – обрадовано заорала я. – Вот она! Она на вешалку влезла, а я ее вместе с одеждой и вытащила! Она у Кирилла постоянно на вешалке сидела.

Янка, поджимая поочередно голые ноги в тапочках, тряслась от холода неподалеку от меня. Я отобрала у нее кошек и заставила натянуть сапоги и надеть шубу. Потом оделась сама. У подъезда сердитым ульем гудела живописная толпа. Жильцы с верхних этажей, видимо, почуяли дым позже нас, потому что продолжали выскакивать на снег полуодетые и с безумными взглядами, прихватив с собой только самое нужное и дорогое. Одна женщина зачем-то вынесла кастрюлю, наполненную под завязку чем-то жидким. Наверное, дым застал ее врасплох, и она выскочила, даже не вспомнив, что держит кастрюлю в руках. Или же ей было жалко бросать только что сваренный борщ, и она рассудила, что пришедший с работы муж вполне может съесть его и возле подъезда. Люди держали в руках самые разные предметы – картины, ампулы с лекарством, семейные альбомы. Один парень вынес компьютер, правда, без монитора. А уж собак, кошек, попугаев и хомяков было видимо-невидимо. Присутствовали даже рыбки в трехлитровой банке, служащей какой-то бабушке аквариумом. Гвалт стоял невероятный, все орали, спорили, что-то выясняли. Возле самого крыльца вспыхнула драка. Женщины завизжали.

– Пойдем посмотрим, что там такое, – подтолкнула я подругу. Она подхватила поудобнее свою тяжелую живую ношу и двинулась за мной. Выбежавшие жильцы плотным кольцом обступили невысокого тщедушного мужичка в вязаной жилетке и лыжной шапке, который вертелся ужом и старался оказаться лицом ко всем сразу.

– Я не нарочно! Я же не хотел! – выкрикивал мужичонка тонким голоском. – Откуда же я знал! Ну замучили же гады! Житья же нет от них.

– Ты что, совсем очумел? У тебя башка есть?! Урод! Кретин! Баран! – Это были самые мягкие высказывания в его адрес.

– Кто это? – поинтересовалась я у Янки.

– Ты что, забыла? Это же Эдик. Эдик Козочкин. Ну, тот придурок, что под нами живет, – сказала она. – Наверно, это он что-то сжег.

Мы протиснулись в первые ряды и смогли наконец войти в курс дела. Чудак Эдик Козочкин ничего не сжег. Просто этого милого человека замучили тараканы. Он боролся с ними как только мог – и рисовал на стенах специальным карандашом, и покупал для них отраву, а однажды даже решился позвонить в фирму по уничтожению насекомых. Но там ему назвали такую цену, которую никак не заслуживали противные паразиты, – целых полторы тысячи за двухкомнатную квартиру! Поразмыслив, он виртуозно вышел из положения. Поехал к родственнику в село и привез оттуда дустовую шашку. Потом оделся потеплее, поджег шашку и вышел на улицу курить и ждать, когда из квартиры понесется табун тараканов. Время шло, тараканы не показывались. И вдруг умную голову Эдика посетила гениальная мысль: как тараканы побегут, если он своими руками запер дверь на два оборота? Он вернулся в квартиру и распахнул дверь настежь. Белый дым вырвался в подъезд и стал быстро забираться по ступенькам наверх. А Эдик побежал на улицу – приплясывая от нетерпения и крепкого мороза, дожидаться выброса вражеского десанта. Но, к его глубокому изумлению, вместо тараканов из подъезда стали выскакивать люди с различными предметами и животными в руках. В первый момент ему даже захотелось спросить их: «Что случилось?» И только спустя некоторое время, когда кто-то набросил на голову мокрое покрывало и выяснил причину дыма и когда на несчастного Эдика посыпались тумаки и обвинения, до него дошло, что он натворил.

Пожарная команда приехала минут через пятнадцать. Мы уже успели продрогнуть до костей. Парни в противогазах вытащили из квартиры Эдика шашку, и она еще долго дымила в стороне от дома. Подошедшие с работы мужики из подъезда все же накостыляли предприимчивому соседу, и, по-моему, правильно сделали. Мы из-за него целый час не могли попасть в квартиру, плясали на морозе с кошками в охапку. И к тому же выяснилось, что такое загремело под моими ногами, когда я в тумане бежала вниз. Это был мой телефон. Откуда именно он выпал, я так и не поняла, потому что не помнила, куда сунула его в суматохе.

Но когда туман рассеялся, я смогла увидеть все, что от него осталось. Обломки были разбросаны по всей лестнице. Если бы я подняла телефон сразу, может быть, его еще можно было спасти, но после того, как по нему пробежал такой табун жителей, об этом нечего было и мечтать. А сим-карту нам с Янкой вообще отыскать не удалось. Так что к моим бедам прибавилась новая – я осталась без связи, без кучи своих фоток, которые не удосужилась сбросить на компьютер вовремя, и без всех нужных контактов. И все благодаря ловкому и сообразительному Эдику Козочкину, непревзойденному охотнику за тараканами.

Хотя как раз тараканы пострадали меньше всех.

Глава 12

– Иннокентий Пантелеевич отсутствует, поэтому сегодняшние три часа мы проведем с вами вместе, – сообщила по-английски дама маленького роста в красной блузке, такой яркой, что, глядя на нее, хотелось крепко зажмуриться. А уж после ее слов вообще пропало желание открывать глаза. Она появилась в аудитории, когда уже истекли пятнадцать минут вежливости, отведенные на ожидание преподавателя, и мы потянулись было к выходу, обуреваемые радостным ощущением близкой свободы. Она быстренько вернула нас на свои места и влезла за кафедру, из-за которой мы едва могли видеть ее нос.

– Вы меня, вероятно, не знаете, – продолжала вещать дама, умудряясь каким-то образом смотреть на нас сверху вниз. – Меня зовут Елизавета Ильинична Мамонтова. Я преподаю на старших курсах основной язык, страноведение и лексикологию. Существует вероятность, что мы с вами встретимся через два года и наше знакомство будет более тесным. А пока ограничимся только трехчасовым общением и данной краткой информацией обо мне.

Елизавета Ильинична могла не напрягаться. Ее знали все, хотя она и ничего не вела у первых двух курсов. Ее имя было грозой всех англоговорящих групп. Второй курс уже начал трястись крупной дрожью и молиться, чтобы на третьем курсе им в кураторы не определили госпожу Мамонтову. Более вредной, придирчивой и беспощадной особы на нашей кафедре не существовало. Естественно, себе-то она виделась требовательной, принципиальной и справедливой. У отличников, попавших к ней в руки, как правило, исчезали пятерки. Увеличивалось количество троек у хорошистов, а самые слабые студенты таскались за ней хвостами все каникулы и выклянчивали разрешение на пересдачу. Ходили слухи, что она принципиально не берет взяток и даже букетик цветов после успешно сданного экзамена расценивает как попытку манипулировать ею в дальнейшем. А уж если кто попадался на шпаргалке, лучшим выходом для него было вообще забрать документы, потому что его жизнь после такого скандала превращалась в ад. Еще она не любила слишком активных, энергичных и любознательных. Словом, предпочитала послушное и исполнительное болото.

– Иннокентий Пантелеевич поставил меня в известность относительно вашего третьего задания по роману Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». Вы готовили седьмую, восьмую и девятую главы…

– Нет, только восьмую и девятую! – неосторожно вылез Борька, непонятно каким чудом разобрав последнюю фразу с порядковыми числительными. – Седьмая глава была во втором задании. Мы ее уже разбирали.

– Просто нонсенс! – возмущенно произнесла Мамонтова после десятисекундной паузы, во время которой пыталась уничтожить нашего артиста испепеляющим взглядом. – Это неслыханно! Как ваша фамилия, молодой человек?

– Горохов, – пробормотал Борька.

Слово «name» он, оказывается, за этот семестр запомнил.

– За время вашего пребывания здесь, господин Горохов, никто не удосужился поставить вас в известность, что перебивать вашего преподавателя непозволительно? Тем более таким грубым образом! Тем более по-русски! Тем более сидя! Вы что, господин Горохов, считаете ниже своего достоинства подняться, когда разговариваете со стоящим перед вами преподавателем?

Борис захлопал глазами. Он, конечно, уловил суть гневной тирады на чужом языке и понял в общих чертах, что на него катят бочку. Но чем конкретно он разозлил тетку в красном, от его понимания ускользнуло. А с такими лексическими оборотами, как «считать ниже своего достоинства» и «непозволительно перебивать», он вообще столкнулся впервые. Данилевский нас такими сложностями пока не особо напрягал.

– Встань. И отвечай по-английски, – прошипела ему я сквозь зубы, видя, что он не врубается. В нашей группе было нечетное количество учащихся, и Борис кочевал по всем партам, замещая собой отсутствующих девчонок, так как у него никогда не было учебника. Сегодня он сел со мной, потому что моя постоянная соседка подхватила какой-то невероятно сложный вирус гриппа.

Борька поднялся, чем вызвал у Мамонтовой новый выброс яда.

– Оказывается, господину Горохову вовсе не трудно стоять на ногах! Теперь попытайтесь объяснить мне все, что вы хотели сказать ранее, но по-английски, будьте любезны.

Все замерли, пригнувшись к своим партам. В полнейшей тишине было слышно, как скрипят гороховские мозги, пытаясь выстроить хоть одну мало-мальски грамотную английскую фразу.

– Я вся внимание! – едко напомнила Елизавета Ильинична. – Продемонстрируйте нам свою резвость, направленную в нужное русло.

– Я… Я хотел сказать… Мы читаем… Нет, мы должны читать… – неуверенно начал взмокший Борис на чудовищном английском.

– Извините, Елизавета Ильинична, Борис хочет сказать, что седьмая глава входила во второе задание и мы уже начали разбирать ее с Иннокентием Пантелеевичем на прошлой неделе. А на сегодня мы готовили восьмую и девятую, – пришла я на помощь Борьке, не забыв предварительно вскочить с места.

– Смею вас заверить, леди Заступница Несчастных и Обездоленных, я прекрасно поняла все, что нам изволил сообщить господин Горохов в первый раз! – холодно заявила Мамонтова. – Не нужно брать на себя роль переводчика. Я немного знакома с русским языком. Как ваша фамилия?

– Барс, – обреченно сказала я, понимая, что вляпалась по самую макушку. И чего, спрашивается, высунулась? Теперь она меня запомнит, и на третьем курсе у меня начнется развеселая жизнь. Борьке-то уже все равно ничего не поможет. При его знаниях до летней сессии ему дотянуть не суждено, а у меня грандиозные планы на будущее. И все же – терпеть не могу, когда над кем-то так откровенно издеваются.

– Садитесь, – надменно кивнула нам с Борькой Мамонтова. – Мне совершенно ясно, что о дисциплине в этой группе никогда не слыхивали. Хочу вас предупредить, что если господин Данилевский задержится на какое-то время по состоянию здоровья, то наш с вами контакт продлится до конца семестра. В таком случае советую вам пересмотреть свое поведение. Теперь о вашем домашнем задании. Я знаю, что в третье задание входят только восьмая и девятая главы. Но так как вы на прошлом занятии не до конца разобрали седьмую главу, которая является очень важной для дальнейшего понимания сюжета, то Иннокентий Пантелеевич специально оговорил необходимость подробного разбора именно седьмой главы. Вам все понятно, Горохов?

– Что? – вздрогнул Борька.

– Да, конечно, – прошептала ему я по-английски.

– Да, конечно, – послушно повторил он вслух.

– Очень хорошо, – произнесла Мамонтова. – Тогда построим наше занятие по следующей схеме: сейчас Горохов сделает краткий обзор событий, описываемых в седьмой главе, после чего подробно остановится на той сцене, где Дориан впервые обратил внимание на изменения в портрете. И в завершение мы все вместе подумаем, какую роль играет портрет в романе и какую идеологическую задачу возлагает на него автор. Даю вам три минуты для того, чтобы сосредоточиться. А сейчас я отмечу отсутствующих. Кто староста группы?

– Сашка, чего это она опять сказала «Горохов»? Что ей от меня надо опять? – испуганно зашептал Борька, пока староста Дорофеева диктовала фамилии заболевших.

– Хана тебе, Горохов, – мрачно ответила я. – Сейчас ты будешь пересказывать содержание седьмой главы.

– Почему я?

– Потому что у тебя слишком длинный язык и не умещается во рту, вот почему! Из-за тебя и я влипла! Дурак набитый! Ты хоть помнишь, как сказать «Я не готов»?

– Это не понадобится.

– Почему?

Борька загадочно улыбнулся, потом крепко зажмурился и опустил голову. Я с удивлением посмотрела на него. Но не успела я спросить, что он такое задумал, как мой сосед молча рухнул в проход между партами. Девчонки, ахнув, вскочили. Замершая на полуслове Мамонтова, вытянув шею, выглядывала из-за кафедры. Я сдвинулась на край парты и с интересом стала ждать продолжения спектакля. Минуты две-три, пока все наши девчонки суетились вокруг этого лицедея и щупали пульс, он не подавал никаких признаков жизни. С кафедры спустилась слегка озадаченная преподавательница и остановилась поодаль, взирая на неподвижного студента поверх голов. Глядя на нее, можно было с уверенностью сказать, что за все двадцать лет работы на кафедре никто никогда таких номеров не откалывал, и теперь она просто не знала, как реагировать. Во-первых, нарушена дисциплина, во-вторых, прерван учебный процесс, в-третьих, это удар по авторитету, потому что преподаватель утратил контроль над ситуацией. На физиономии Елизаветы Ильиничны отразилась растерянность. Но Борька не стал перегибать палку и «очнулся» довольно скоро. Он сел на полу, встряхнул головой и сиплым голосом произнес:

– В чем дело?

Я глянула на него и поразилась – в его лице не было ни кровинки, под глазами резко обозначились серые круги, а губы обесцветились. Он так ужасно выглядел, что я даже засомневалась – а вдруг это не шутка, вдруг ему на самом деле плохо? Человек потерял сознание, а я сижу и восхищаюсь его выдающимися актерскими способностями!

Нет, так сыграть невозможно, он совсем не притворяется. Как можно притвориться, что у тебя бледное лицо?

Борис с глухим стоном прислонился головой к ножке парты и пробормотал:

– Извините… Я не хотел… Это бывает… Иногда…

– Ничего, – сказала Мамонтова, облегченно вздохнув. Но нужно отдать должное ее профессионализму, на русский язык она так и не перешла, несмотря на потрясение. – Думаю, вам лучше выйти на свежий воздух. Как почувствуете себя лучше, дойдите до медсестры, пусть она померяет вам давление. Идите.

Вряд ли Борька понял все дословно. Но слова «go out» вдохнули в него жизненные силы, и через пару секунд он смог подняться. Правда, с трудом и с помощью одногруппниц. Он даже сделал попытку отряхнуться, но тут же пошатнулся и схватился за голову. Сердобольные девочки довели его до двери. Мамонтова вернулась на кафедру.

– Елизавета Ильинична! – воскликнула внезапно Светка Тимошенкова, беспробудная лентяйка и прогульщица, под стать Горохову. По этой причине они никогда не садились вместе (не друг у друга же списывать!), а старались пристроиться к более сильным студентам. Светка была здоровая как каланча и довольно крупная. Невысокий Борька казался возле нее кузнечиком. – Елизавета Ильинична! Разрешите мне проводить его вниз. Вдруг ему по дороге станет плохо? Все же лестница, опасно.

Мамонтова задумалась на секунду, потом кивнула, на этот раз не заостряя внимания на русском языке, на котором лопотала Светка. Я с завистью уставилась на Тимошенкову. Ну надо же! И почему эта великолепная мысль не пришла в мою голову раньше? Кто сказал, что Светка туго соображает? Да она всем нам фору даст!

Светка подхватила Горохова под руку и легко вынесла его за порог. Пользуясь тем, что Мамонтова стоит к нему спиной, Борька обернулся, поймал мой взгляд и хитро подмигнул. Затем вновь повис на Светке и двинулся с ней по коридору, едва перебирая ногами.

Вот комедиант, плюнула я в сердцах. Всех обдурил, даже меня, хотя я, можно сказать, была предупреждена заранее. Голливуд отдыхает! Какая потеря для кинематографа, что Горохову пришла в голову идиотская идея поступить в наш институт, где его способности никто не может оценить. Как жаль, что я не обладаю таким талантом! Сымитировала бы носовое кровотечение или эпилептический припадок, сидела бы сейчас в нашей столовке и трескала оладьи с компотом. А вместо этого придется париться в аудитории и разбирать дурацкую седьмую главу, которая никому, кроме самого Уайльда, не нужна. Где справедливость?

– Ну что же, – вернул меня к действительности голос Мамонтовой. – Вернемся к нашему уроку. Так как Горохов выбыл из наших рядов по болезни, краткое содержание седьмой главы нам поведает… Барс. Прошу вас, леди. Пройдите к доске. И не забудьте оставить вашу книгу на столе.

Я поднялась и, стараясь выглядеть бодрой и счастливой, будто нет для меня большей радости, чем пересказывать бессмертные творения классика, пошла к доске.

Глава 13

Горохова я отыскала на перемене в нашей так называемой курилке. Курили обычно на боковой лестнице между третьим и четвертым этажом, то есть между мужским и женским туалетами. На переменах там было не протолкнуться, особенно зимой, когда выходить на улицу с сигаретой в руках никто особенно не стремился. Половина наших девчонок после каждой лекции торчала на этой лестнице не столько из желания подышать никотином, сколько из-за дефицита парней, общаться с которыми можно было только там. Потому что со звонком они снова рассеивались по своим группам и растворялись в бесчисленной женской армии без следа и без осадка. А на лестнице их собиралось столько, что создавалась приятная иллюзия перевеса мужского населения в отдельно взятом вузе. Я и сама нередко толкалась возле курящих с зажженной сигаретой, изредка поднося ее ко рту и стараясь не втянуть в себя тошнотворный дым. Курить я не могла совершенно. Мой организм активно бунтовал против подобной отравы, из-за чего я сначала страшно переживала. В пятнадцать лет все мои подружки уже вовсю смолили тонкие «дамские» сигареты, а меня после первой затяжки начинало мутить и выворачивать. Я заходилась в удушающем кашле, от которого ручьем текли слезы и все лицо покрывалось красными пятнами.

Я подозревала, что подружки неправильно меня инструктируют, и обратилась к Кириллу с просьбой научить меня курить «правильно», мотивируя тем, что мне надоело позориться в компании своим кашлем и неумением глотать дым. Кирилл не стал ужасаться, возмущаться и спрашивать, что думает мама по этому поводу. Он лишь внимательно посмотрел на меня, немного подумал и достал пачку сигарет. Неделю спустя я окончательно убедилась, что курение не моя стихия, и лишь тогда Кирилл признался, что теперь может вздохнуть с облегчением. Он сказал, что всегда был убежден: нет более неприятной картины, чем девушка с сигаретой в зубах. Не дама, а просто ходячая вонючая табакерка. И посоветовал мне не огорчаться, так как, по его расчетам, через годок-другой я сама должна была прийти к выводу, что не нужно тонуть в общей массе и быть «как все», а, наоборот, следует искать способы, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность. И одна выгодная особенность у меня уже имеется: я не курю, в отличие от всех. Я принялась с жаром возражать ему, что выделяться как раз и не следует, так как на тебя будут косо смотреть и считать тебя белой вороной и занудой. Но сколько бы я ни спорила, факт оставался фактом: табачный дым находился с моим организмом в непримиримом конфликте. Кирилл сказал, что даже наши минусы можно выгодно использовать. По его совету, оказываясь в курящих компаниях, где мне протягивали сигарету, я смотрела на нее с оттенком легкой скуки и небрежно роняла:

– Ой, нет, спасибо. С меня уже хватит. Я перестрадала этой чепухой. Но вы не стесняйтесь, балуйтесь на здоровье, если хочется.

После этого от меня обычно отставали. А однажды две девчонки даже последовали моему примеру. С видимым облегчением засунув свои сигаретки обратно в пачку, они заявили, что тоже выросли и перебесились и курение им уже наскучило.

В институте же курилка являлась массовой тусовкой, и иногда приходилось прикидываться «своей». Не стоять же возле курящих с пустыми руками, развесив уши и раскрыв рот! А так куришь и вроде как вынуждена болтать с рядом стоящими.

Вот и сейчас я достала из сумки пачку, которую держала для экстренных случаев, вытащила сигарету и подошла к группе парней, среди которых усекла Горохова.

– Тебе уже лучше? – поинтересовалась я, остановившись перед Борькой и недвусмысленно покручивая в пальцах сигарету.

– Чуть-чуть получше, – довольно отозвался он, вытаскивая из кармана зажигалку. – Но боюсь, грамматика и Мамонтова в одном флаконе мне не по силам, я еще очень слаб. Наверно, приду в себя окончательно только к четвертой паре.

– А что с тобой было? – поинтересовался Валентин, отиравшийся тут же.

– Да вот, сознание потерял на домашнем чтении, прямо во время пересказа, – небрежно бросил Борис. – Даже и не знаю, с чего вдруг. Авитаминоз, наверное. Или перенапряг.

– Ага, – сказала я, намеренно игнорируя его зажигалку, которой он чиркал уже в третий раз. – У моей бабушки было то же самое. Через три дня померла. И тебе, судя по всему, недолго осталось. Слушай, Горохов, отдай мне на память твой «Паркер», он давно мне приглянулся.

– Мать, ты чего? – вытаращил глаза Борька. – Ты будешь прикуривать?

– У тебя не буду, – с достоинством произнесла я и прикурила у Валентина, стараясь поскорей выпустить изо рта весь втянутый в себя дым. Но и этого количества оказалось достаточно, меня уже начинало мутить.

– А что случилось-то? – недоуменно спросил Борис.

– Да нет, ничего, – холодно сказала я, – если не считать, что ты подставил меня по полной программе и даже не заметил этого.

– Как это я тебя подставил?

– Очень просто! Сам выкрутился, а меня утопил.

– Она тебя спросила, что ли?

– А как ты думаешь? Если она из всей группы знала только наши две фамилии! Кого же она должна была еще спросить, когда ты слинял?

– Да там было еще семь человек!

– Ты в самом деле такой дурак, Горохов, или притворяешься? – рассердилась я. – Инициатива наказуема, давным-давно известно! Мы с тобой оказались слишком инициативными. А ты бросил меня ей на съедение!

– Но ты же была готова! – воскликнул Борис. – А я полный ноль! Что я мог сделать?

– Предатель! – Я демонстративно сломала свою сигарету и бросила обломки в общую консервную банку, служившую пепельницей. – Смотри, сессия придет, расплата настанет.

– Ну Сашка! – взмолился несчастный Горохов. – Я же не нарочно! Ну хочешь, я что-нибудь для тебя сделаю?

– Да что ты можешь сделать? Шут гороховый!

– Я могу тебя отпросить с четвертой пары на репетицию. Я же имею такие полномочия. С третьей, извини, не рискну. Мне с этой мучительницей встречаться снова неохота.

– У нас сегодня нет репетиции.

– А я о чем? Потопаешь себе потихонечку на остановку, вместо экологии.

– Ладно, – великодушно согласилась я. – Отпрашивай. Только позаботься, чтобы экологичка не проверила и чтобы народ не сболтнул лишнего.

– Лапа моя! – ухмыльнулся Горохов. – Я свое дело знаю. У меня проколов не бывает.

– Ладно, пойду на грамматику. Сейчас звонок будет. Что про тебя сказать миссис Мамонт, если поинтересуется?

– Скажи, что жить буду. А вот читать Уайльда вряд ли. Кстати, что она тебе поставила за пересказ?

– Четыре!

– Почему четыре? Ты пропустила какую-то сильно важную, на ее взгляд, деталь?

– Нет, все намного хуже. Я неправильно интонировала.

– Чего ты делала? – не понял Борис.

– Интонацию не ту держала, постоянно скатывалась на русскую. Представляешь, какой ужас? – иронично произнесла я. – Слова английские, а интонация рязанская.

– Круто! Оригинальная дама! – восхитился Горохов. – Я просто мечтаю о возвращении Данилевского, хотя у нас с ним и есть кое-какие разногласия. Интонация не та! Мне бы такое и в голову не пришло.

– Это еще что! Дальше вообще корки были! Дорофеевой и Гамановой она поставила тройки с натяжкой. Знаешь, за что?

– Плохо знали содержание?

– Не угадал. Тарахтели как из пулемета.

– Тогда что?

– Мамонтова заявила, что у них произношение, как у выходцев из североамериканских индейских племен и аборигены острова Гуанахани говорят в сто раз лучше них.

– А что, есть такой остров? – поинтересовался Валентин.

– Спроси у Мамонтовой, она знает, – отозвалась я.

– Да-а! Не хило! – только и смог выдохнуть потрясенный Борька.

После третьей пары я мухой слетела на первый этаж, стараясь не попасться на глаза нашей дотошной завкафедрой Давыдовой, которая лучше других знала о распорядке всех репетиций, а каждого прогульщика воспринимала как своего кровного врага. Доходило даже до того, что она бродила по этажам, по курилкам, спускалась в столовую и вылавливала болтающихся без дела студентов, которые решили сачкануть. Поэтому мы, если сбегали с какой-нибудь ненужной лекции, шли пережидать ее на набережную или в кафе на причале, где она точно не могла нас застукать.

Мне повезло, Давыдовой поблизости не оказалось. Зато в раздевалке я нос к носу столкнулась с Ольгой Платошиной.

– Привет, – заулыбалась она мне, как старой знакомой. – Как дела?

– Нормально, – бодро отозвалась я, старательно скрывая свою неприязнь за радостной улыбкой. Хотя больше всего мне хотелось повернуться спиной и никогда больше с ней не общаться. Сейчас наверняка спросит, как мои глаза и как я себя чувствую после кладовки.

– Ты на площадь? – спросила Ольга.

Я собиралась идти именно на площадь, но после ее вопроса тут же передумала.

– Нет, я на троллейбус.

– Ну ладно, тогда я пошла, – кивнула Платошина. – До завтра.

– Ага, увидимся. Пока, – так же доброжелательно отозвалась я, закипая внутри. Ну до чего открытая и простодушная, аж оторопь берет! Ей же от меня шарахаться надо, а она, наоборот, ищет контакта. Еще не хватало, чтобы она набилась мне в подружки! Пусть уж лучше остается для меня посторонним человеком, до которого мне и дела нет. Чтобы потом, в случае успешного исхода моей операции, меня не мучили по ночам угрызения совести.

Я проводила Ольгину спину завистливо-ненавидящим взглядом, потому что она направлялась туда, где я не имела никакого права быть. Потом оделась и поплелась на остановку троллейбуса, который мне совершенно не был нужен.

Сегодня мама взяла отгул, и я решила, что домой возвращаться никак нельзя. У нее слишком много времени для занятий моим воспитанием. Придется по второму кругу выслушивать, какая я дерзкая, упрямая и ни к чему не приспособленная. Бойкот мама уже сняла, но разговаривать по-человечески еще не начала и старалась на меня не смотреть. Говорила, что не находит в моем теперешнем облике свою дочь, а видит перед собой лишь ощипанного полинявшего воробья. Потеря телефона только подлила масла в огонь. Она заявила, что если я не умею беречь свои вещи, то новый телефон она покупать мне принципиально не будет и категорически запрещает просить его у отца и у Кирилла. Я старалась ей не перечить, с лету выполняла ее просьбы, после чего сразу скрывалась в своей комнате и уже несколько вечеров не выходила смотреть телевизор. По этой причине я никак не могла завести душевный разговор о моей маленькой рыжей киске, которая с четверга жила у Янки. Словом, я тянула резину как могла и сама не знала, на что надеюсь. Какое такое чудо должно произойти, чтобы мама в ответ на мою просьбу сказала: «Да, дочка, конечно, неси эту бедную крошку домой. Сейчас я за колбаской сбегаю»?

Я решила навестить отца, тем более что мама уже неделю назад велела мне заехать к нему. Целых два часа я бродила по торговому комплексу, выбирая новогодние подарки и совершенно не представляя, что можно подарить врагам, которые отняли у меня папу. Наконец плюнула и купила первые попавшиеся подарочные наборы. И пожарную машину для ребенка. Было бы для кого заморачиваться.

Я ужинала в кругу этой семьи, где чувствовала себя совершенно чужой, особенно в присутствии моего отца. Мне всегда было неловко и неприятно, когда я сидела за одним столом с ним и с Наташей. Потому что точно знала, что это неправильно. Что за этим столом кого-то одного из нас не должно быть. Если я сижу со своим отцом, то рядом должна сидеть моя мама, а не какая-то там Наташа. А если отец все же сидит с Наташей, то рядом не должно быть меня. И не спрашивайте почему.

Часов в семь я засобиралась домой. Папа решил довезти меня.

– На, Саша, отдай маме. – Он протянул мне ежемесячные пятнадцать тысяч на мое содержание, когда мы остановились возле нашего подъезда. Я поблагодарила и спрятала деньги во внутренний карман пуховика. Он всегда отдавал мне деньги вне своего дома, наверное, чтобы не видела жена. Хотя и говорил маме, что Наташа знает об алиментах. Знать-то она, может, и знала, но вряд ли подозревала о сумме.

Мама на алименты не подавала, это была папина личная инициатива. Он сказал, что будет платить до окончания института, пока я не начну зарабатывать сама. Потому что мама на свой оклад меня не выучит. Не думаю, что Наташа была от этого в диком восторге, такие деньги не лишние в семье, но куда ей деваться? Ее согласия ведь никто не спрашивал. Мама как-то сказала, что сумма, которую разведенный мужчина отдает бывшей жене на содержание своего ребенка, прямо пропорциональна его чувству вины. Чем больше мужчину грызет совесть, тем большими деньгами он старается откупиться. Я тогда фыркнула – это она от злости поливает папочку грязью! Просто он очень порядочный и любит меня, вот и хочет обеспечить получше. Но теперь я склонялась к мысли, что крупица здравого смысла в этом все же есть. Если не можешь дать ребенку свое время и любовь, то стараешься дать хотя бы деньги.

– И вот еще, – протянул мне папа несколько пятисоток. – Это тебе на Новый год, в подарок. Купи себе что-нибудь. А то я не знаю, что тебе нужно.

Я обняла отца со смешанным чувством радости и обиды. Конечно, папа, ты теперь ничего не знаешь обо мне. У тебя теперь есть другой ребенок, твой собственный, твоя кровь. Вот о нем ты знаешь все. Для тебя не вопрос, что ему купить в подарок. Он полностью занял мое место.

Ну и ладно. Он маленький, а я большая. Взрослому человеку отец ни к чему, правда? Ему и мамы достаточно.

Я вылезла из машины, помахала отцу рукой и пошла к подъезду. Он моргнул мне фарами и дал задний ход.

Глава 14

– Тюлькина! – заорала Янка в трубку домашнего телефона в субботу, едва я вернулась из института. – Твой идиотский котенок утонул! Иди забирай его! Одни проблемы от тебя! Бегом давай! Жду!

И бросила трубку. У меня подкосились ноги. Как утонул? И где? Как может утонуть кошка, которая с рождения умеет плавать? Тем более зимой и в квартире. Если только ее не утопили специально. Но насколько я знаю Лисименко, они на такое не способны. И зачем Янка вызывает меня? Совершенно нет никакого желания смотреть на мокрый кошачий труп. Раз уж так вышло, я предпочитаю помнить моего многострадального питомца живым и веселым.

Посидев некоторое время неподвижно и перепугав таким не свойственным мне поведением маму, я кое-как собралась с духом и поплелась к подруге. Шла и умирала от навалившейся на меня убийственной несправедливости. Почему у меня никогда ничего путного не выходит? Почему все, что я задумаю, рушится в одно мгновение? С учебой не в ладах, с мамой на ножах, с любовью в пролете… Даже кошка и та утонула!

Нечесаная после бани Янка открыла мне дверь и свирепо завопила:

– Через Москву, что ль, топала?! Я тебе час назад звонила!

– Часом раньше, часом позже, какая разница? – вяло огрызнулась я. – Протухнет, что ли?

– Ни фига себе какая разница! – возмутилась подруга, начиная раздирать расческой почти высохшие волосы. – А собираться когда? Мне еще, между прочим, ногти красить!

Вот овца, подумала я. У меня такое несчастье, а она про ногти!

– Сама утопила, сама и возись!

– Я утопила?!

– Ну не я же!

– Сама виновата! Нечего было оставлять так надолго! – напустилась она на меня. – Говорила тебе! Кто тут за ним следить будет? Он глупый. Лазает везде. Один раз в микроволновку залез, ладно, увидели. Другой раз морду в шкаф сунул, а папа дверь со всего размаха закрыл. Он потом два часа башкой тряс. Потом усы на плите опалил. А теперь вот в наполненную ванну упал.

– В ванну упал? Ну и что? Кошки должны уметь плавать. У них инстинкт.

– На голом инстинкте долго не проплаваешь. Я же не сразу его обнаружила. Я чай пила после ванной.

– Что ж ты пробку-то не вытащила, чтобы вода сливалась?

– Представь себе, забыла! А потом вспомнила, пошла сливать. А он уже ко дну пошел. У меня чуть сердце не остановилось, когда я вошла! Ну тебя, Тюлькина, в баню, с твоим подкидышем, забирай от греха подальше. Пусть уж лучше твоя мама его с балкона выкинет, чем я виноватой на всю жизнь останусь! Или вон обратно отцу отнеси.

Тут я поняла, что у Лисименко временное помутнение рассудка, вызванное шоком от столь неприятного события. Ну кто в здравом уме будет требовать, чтобы я забрала дохлого котенка домой и положила на коврик перед мамой? Это тебе, мамочка! Ты всегда хотела выкинуть кошку, так вот, сделай это, пожалуйста, для успокоения души. Или Кириллу! Нет, не Кириллу, беременной Насте! Вот, Настя, твой дорогой Рыжик вернулся. Забирай, нам не пригодился. Маразм!

Я уже открыла было рот, собираясь выдать этой тупице по полной программе, как в комнату, чихая и пошатываясь, вошла… моя Анфиска. Мокрая, тощая и взъерошенная. Живая. Я остолбенело наблюдала, как она завалилась набок, вывернулась и начала вылизывать свой слипшийся рыжий хвост, время от времени застывая на мгновение, чтобы оглушительно чихнуть.

– Пришлось ему искусственное дыхание делать, – как ни в чем не бывало проговорила Лисименко, сосредоточенно орудуя расческой, – живот мять и в пасть дуть. Потом из носа вода полилась, вон до сих пор прочихаться не может.

– Так что ж ты, лошадь страшная, сказала мне, что он утонул?! – заорала я, придя в себя.

– Так он же утонул! – удивилась Янка. – Чего еще я должна была сказать?

– Что ты его вытащила! И что он жив, идиотка!

– Естественно, жив! Я же не сказала, что он совсем утонул.

– Нельзя утонуть совсем или не совсем. Ты не русская, что ли?

– Ой, кончай грузить, Тюлькина, мозги скисают! Твой кот жив, чего тебе еще надо? Я его спасла, между прочим, и своими губами ему в пасть дула. Пришлось потом рот водкой полоскать, – проворчала Янка, тщательно готовясь к процедуре маникюра и любовно раскладывая на столике щипчики, пилочки, кусачки и ножнички. – Лучше б имя нормальное дала своему коту.

– С чего ты взяла, что это кот? – не поверила я ей.

– Видишь, не живется ему на белом свете с женским именем, – хмыкнула она. – Постоянно куда-нибудь вляпывается. За неделю столько происшествий! И до этого чуть в дыму не задохнулся. Назови-ка ты его Счастливчиком, раз он такой везучий. Как там в анекдоте? Лапы нет, глаз выбит, когда писает – падает. Отзывается на кличку Счастливчик!

Она захохотала.

– Это кошка, – сказала я.

– А я тебе говорю, кот! – Янка подскочила к котенку, схватила его и перевернула на спину.

– Гляди!

– Сама гляди!

– Кот!

– Кошка! Сто пудов!

– Назовите вы его английским именем! – крикнул из кухни Янкин папа, потеряв всякое терпение от наших воплей. – Чтобы подходило и к женскому и к мужскому роду. Тогда и имя не придется менять, когда вырастет.

– Во, точно! – подхватила Янка. – Как по-английски «Счастливчик»?

– Лаки.

– Вот и пусть будет Лаки.

– Хоть Лаки, хоть Анфиска, все равно с моей мамой он вряд ли уживется, – вздохнула я. – Так что быть ему Рыжиком и жить у Кирилла.

– Как пить дать, – согласилась со мной Яна, принимаясь за свои ногти.

С превеликим трудом я уломала подругу оставить Лаки-Анфиску еще на одну ночь, клятвенно заверив, что эта ночь уж точно последняя и что завтра мама станет счастливой обладательницей домашнего животного. Но на самом деле даже думать об этом мне не хотелось.

Потом я помчалась домой наводить марафет. У нас с Янкой были большие планы на сегодняшний вечер. Мы собирались сходить в кино на «Пиратов Карибского моря», а потом оттянуться в ночном клубе. Денежки у меня теперь были, и я еще не придумала, как их истратить. На хороший телефон все равно не хватало, а маме необязательно было знать о моих неучтенных доходах.

Пока я собиралась, мама вновь завела свою песню насчет дня рождения тети Лены. Даже бормотала как бы про себя, но так, чтобы я слышала: «Что же ей подарить, ума не приложу». Я бы дала руку, нет, голову на отсечение, что никакую тетю Лену она сегодня не увидит и не услышит! Слишком уж явный румянец горел на ее щеках, и глаза искрились подозрительно счастливым блеском. Такой душевный подъем никак не могла вызвать никакая тетя Лена, даже если бы она вылезла из кожи вон и повесила ее сушиться на веревку. Я великодушно решила, что не стану разоблачать маму, пусть дальше порхает.

В конце концов, он довольно-таки положительно на нее влиял, ее старичок Сергунчик. Мама стала более рассеянная и терпимая к таким вещам, как немытая посуда, хлебные крошки на столе и моя неубранная постель. И от моей стрижки отходила всего неделю, в то время как я полагала, что это затянется на полгода. Нет, польза от него явно была.

Мама убежала из дома на два часа раньше меня, предварительно поставив в известность, что вернется очень поздно. Или не вернется вовсе, если торжество затянется. Меня это более чем устраивало. Я и сама не знала, попаду ли сегодня домой. Когда собираешься в ночной клуб, никогда нельзя предугадать, во сколько закончится твое «торжество». И я на всякий случай соврала, что переночую у Янки. Мама не возражала. Когда она пребывала в таком упоительном волнении, как сейчас, ей было все до лампочки – и я, и моя прическа, и мои ночевки у подруги.

Но не зря говорят: бог шельму метит. Надо было видеть, как остолбенела моя мама, нос к носу столкнувшись с нами у дверей кинотеатра. Еще бы не остолбенеть, если ты в данный момент должна пить и закусывать на дне рождения своей подруги, а вместо этого выходишь с приключенческого фильма с чужим старым дядькой под ручку. Не знаю, как они, а я просто наслаждалась пикантностью ситуации. Кто в детстве учил меня всегда говорить правду? Кто утверждал, что маленькая неправда в короткий срок превратится в лавину вранья и даже горькая правда принесет меньше неприятных минут, чем обнаруженная ложь? Не ты ли, мамочка? Ты была абсолютно права! Вот теперь красней, бледней, покрывайся мелким потом и беспомощно оглядывайся на своего кавалера в надежде, что он сможет бесследно растаять в морозном ночном воздухе и тебе вновь удастся обрести лицо.

– Здравствуйте, Сергей Павлович! Как поживаете? – злорадно улыбаясь, сказала я маминому спутнику. До этого я видела его только издалека, и при детальном рассмотрении он не понравился мне еще больше. Лысоватый (он не успел надеть шапку и теперь держал ее в руке), толстоватый… Не то чтобы толстый, а так, с пивным пузиком.

Мама совсем оторопела. Мало того что я застукала ее не в самый подходящий момент, так я еще, оказывается, давно в курсе всех ее дел и даже знаю имя-отчество хахаля, которого она так тщательно от меня скрывала!

Янка дипломатично отошла в сторону и смешалась с толпой, топчущейся у входа. А меня несло дальше.

– Сергей Палыч, что же вы к нам не заходите? – принялась вдохновенно ворковать я, призвав на помощь все свои творческие способности. – Я давно хочу с вами познакомиться. Мама так много о вас рассказывала!

– Это моя дочь, – вымолвила наконец мама.

– Саша! – жизнерадостно представилась я.

– Очень приятно, – осторожно произнес Сергунчик.

– Саша, что ты здесь делаешь? Вы решили сходить в кино? – пыталась отвлечь меня от скользкой темы мама. Но не тут-то было.

– Сергей Палыч, вам тоже Джонни Депп нравится? Я так рада, что у нас с вами одинаковые вкусы! Когда вы переедете к нам, мы сможем ходить в кинотеатры все вместе, как самая настоящая семья, правда ведь? Я так соскучилась по семейным праздникам, по семейному уюту! Мне так нужен отец!

– Саша!

– Мама, ну ты же сама говорила, что мне не хватает отцовского влияния! Что без мужчины в доме я совсем отбилась от рук! Так я теперь жду не дождусь, когда в нашем доме появится мужчина и начнет на меня влиять!

– Саша, иди, тебя Яна заждалась, – с нажимом произнесла мама, глазами приказывая мне исчезнуть. Сергея Павловича, по-моему, забавляла эта ситуация, чего нельзя было сказать о маме. По крайней мере, теперь он смотрел на меня с живым интересом.

– Сергей Палыч, – не унималась я. – Я так рада, что у мамы появился наконец мужчина!

– Неужели? – нейтрально произнес он.

– Конечно! Попробуйте прожить на двенадцать тысяч в месяц, да еще тянуть на эти деньги студентку-первокурсницу! Ведь у молодых такие грандиозные запросы! А тут вы, такой солидный и интеллигентный, и зарплата, небось, хорошая.

– Саша! Прекрати! – вышла из себя мама.

Сергунчик обнял ее за плечи, удерживая от броска на меня.

– Ну мам, – заныла я. – Когда уже Сергей Палыч к нам переедет? Для него ты будешь готовить мясо, а не морковные котлеты, как для меня! Я уже отощала на зеленом пайке. Не поверите, Сергей Палыч, ночами свинина жареная снится!

– Могу тебя успокоить, Саша. Теперь, когда я знаю, что ты не против, я буду часто бывать у вас. Не переживай. И котлетки поедим из чистого мяса, и студентку-первокурсницу выучим, – сказал мне Сергей Павлович, смеясь одними глазами. Я даже подумала, что я ошибалась насчет него. На самом деле ничего дядька, с юмором. Поняв, что мне его не одолеть, а программу свою я уже выполнила – маму до белого каления довела, я быстренько распрощалась и побежала к нетерпеливо машущей мне Янке.

– Что, застукала матушку? – поинтересовалась Лисименко, когда мы пробирались между рядами к нашим местам.

– Ага. Она в шоке от этой встречи. Ну и как тебе мой новый папаня?

– Дедок! Толстый! Да еще ниже ее! Сколько ему лет?

– Сорок девять! А все туда же! В женихи!

– Не говори. Старичье!

Мы успокоились и перестали клеймить старшее поколение, потерявшее всякий стыд, только когда в зале начал медленно гаснуть свет.

Глава 15

Взяв у барной стойки по коктейлю, мы с трудом пробрались сквозь скачущую бешеную орду к единственному незанятому столику. И вовремя это сделали. Народ в клубе все прибывал, и мест катастрофически не хватало. Диджей надрывался в микрофон, стараясь разогреть зал. А зал уже и так был готов – волна человеческих тел выплеснулась с танцпола и заполнила проходы между столами. И этот единый и в то же время разрозненный живой организм ревел, визжал, дергался, пульсировал и непрерывно перемещался во всех направлениях. Звук добирался до нас не только через уши: мы чувствовали его всем телом через пол и сиденье стула и даже через плотный тяжелый воздух, обволакивающий нас.

Я вспомнила, как однажды затащила сюда Кирилла, который смог вынести эту атмосферу не более десяти минут и сбежал. Сказал потом, что теперь понимает, что чувствует бедняга, который по роковой случайности взялся за оголенный провод вольт этак под четыреста. И еще сказал, что получил ощутимый пинок по всему организму.

Не знаю, может, это дело привычки, но мы с Янкой почему-то чувствовали себя здесь нормально и даже могли беседовать (то есть орать друг другу в ухо) о своем, о женском.

– Мы с Витьком поругались, – сообщила она.

– Это тот, гаишник? А чего поругались?

– Потому что он дурак.

– Это и по фотке видать!

– Прикинь! Мы собирались в гости на Новый год, к моим друзьям с работы. А его вдруг назначили дежурить. Представляешь? Прямо в новогоднюю ночь. И он мне теперь запрещает идти в гости, – пожаловалась Янка.

– Как это запрещает? – изумилась я.

– Вот так! Сиди, говорит, дома. Раз я не могу, то и ты не пойдешь!

– А ты что?

– А я что, сама себе дура, что ли? Я ему говорю – ну конечно! С какой это радости мне праздника лишаться? А он твердит: если не можем вместе, то и поодиночке не пойдем. Идиот!

– И что?

– Да ничего. Я сказала, что пойду в любом случае.

– А он?

– Если пойдешь, говорит, можешь тогда чувствовать себя свободной! Прикидываешь, какой урод? А я ему – я и так свободная, еще никто не купил. Будет он за меня решать, куда мне ходить, как себя вести!

– А представляешь, если такой диктатор мужем станет! – припугнула я возмущенную подругу. – Если уже сейчас условия диктует, так после загса вообще на цепь посадит! Будешь ему тапки после работы подавать и пятки на ночь чесать.

– Лучше сразу сдохнуть! – фыркнула она.

– Парень тебя любит ровно до порога загса, пока ты ему не принадлежишь окончательно и бесповоротно! А потом он начинает любить чужую, далекую и недоступную, а свою только контролирует – где была, сколько денег истратила и что сегодня на ужин. Жена уже не человек, а так, бесплатное приложение к плите, раковине и стиральной машине, – философски изрекла я.

– Но не у всех же так! – возразила Янка.

– У всех! – отрезала я.

К нам, дергаясь и пританцовывая, подкатил развеселый тип и, наклонившись над столиком, обнял нас обеих.

– Девчатки, чего сидим? Быстренько встаем – и на танцы!

– Отвали! – огрызнулась Янка.

– Ты чего? – удивленно шепнула я ей. – Пусть еще по коктейлю нам купит, станцуем с ним, а уж потом отошьем.

– Да у него кольцо, – громко сказала Янка, – пусть катится к своей жене!

– Я же не замуж вас зову, – весело оскорбился парень, – а танцевать. А к своей жене катиться я не могу. Она у меня в роддоме, рожает.

– Вот и шагай, рожай вместе с ней, – брезгливо сказала Янка.

– У нее без меня лучше получится! Я в таких делах не помощник! – захохотал парень и снова нырнул в бурлящий человеческий водоворот.

– Вот сволочь! – в сердцах воскликнула подруга.

– Как тебе красочная иллюстрация к выдвинутым мною тезисам? Все подтверждается и доказывается. Все они уроды и недоумки. Исключений нет и не предвидится, – вынесла я вердикт и сама отправилась за следующей порцией коктейля.

После третьего бокала нас порядком развезло, насущные проблемы уже не мучили своей неразрешимостью, да и вообще, жить стало как-то веселее и приятнее. Янка жизнерадостно поведала мне о крысиной сущности своей рыбной хозяйки, о ее баснословной алчности и о своей горькой участи в рыночной кабале. А также о том, что все ее дамские силы на исходе и что лучше бы она училась сутками напролет, чем торчать за прилавком. В ответ я принялась с жаром убеждать ее, что учиться ничуть не лучше и неизвестно, чьи дамские силы подвергаются большей нагрузке, мои или ее. А тут еще экзамены сразу после праздников, а перед ними – целых шесть зачетов, не сдав которые не допускаешься к сессии. И к тому же никакая учеба не лезет в голову, забитую любовными страданиями.

Услыхав про любовные страдания, Янка вцепилась в меня клещом и не отстала, пока не высосала из меня одну за другой все трагические подробности моей неразделенной страсти, вплоть до имен главных действующих лиц и названий улиц. Но о баллончике с лаком и о кладовке со всякой рухлядью мне удалось умолчать.

– Как он выглядит? – с интересом спросила Янка. – Такой приятный, небритый, с длинными волосами? На Волка похож.

Я вытаращилась на нее.

– Геныч? На волка? Ты рехнулась?

Тут до меня дошло, что она описывает мне Саню.

– Ты с ним на опеле каталась, а я рехнулась! – возмутилась Янка. – Я вас видела. Еще подумала – вот Тюлькина отхватила! Такой классный тип!

– Да это совсем не он! – закричала я. – Это придурок с пятого курса. С сентября за мной таскается. Да и не похож он на волка, с чего ты взяла?

– Да не на простого волка. Фильм есть про какое-то там королевство. Американский, много серий. Мы же с тобой смотрели еще в десятом классе. Там главный герой – Волк. Ну оборотень. Обалденный такой. Помнишь?

Я пожала плечами. Кроме Геныча, мне теперь никто обалденным не казался.

– И что у вас с ним? – спросила Янка.

– Теперь уж точно ничего. Я ему этот опель разбила.

– Как разбила?

– А вот так! Везла от Кирилла котенка и упустила его. Зверь залез под педаль тормоза. А этот ослина стал тормозить и ка-ак надавит на педаль! Чего ржешь-то, чего смешного? У кошки чуть кишки не вылезли, а она ржет, как волшебная кобылица! Ну вот, затормозить не вышло, мы и врезались в сугроб. Фара – вдребезги, и еще чего-то там. Я взяла котенка, хлопнула дверью и ушла. Больше этого «Волка» не видела.

Янка тряслась от смеха, закрыв лицо руками. Я тоже засмеялась в знак солидарности, хотя и не понимала, что ее так рассмешило.

– Тюлькина! У тебя невероятно везучий котенок! Ты просто обязана назвать его Лаки, – простонала обессилевшая от смеха подруга. – С другой кличкой он точно не выживет!

Доведя себя до нужной кондиции четвертым коктейлем, мы переместились на танцпол, не без сожаления оставив наш уютный столик. Не было никакой надежды, что он дождется нас и примет, когда мы захотим отдохнуть. Пару раз мы бегали в туалет, где Янка торопливо курила, а я маялась возле нее с зажженной сигаретой в руках.

Когда мы наконец почувствовали, что почти все спиртное из нас выветрилось и как следствие навалилась тупая тяжесть в конечностях, мы рванули к нашему прежнему месту отдыха.

За столиком с пивом и фисташками уже расположились два здоровенных лба с бритыми макушками и толстыми фальшивыми цепями на шее. Освободить наше место они, естественно, и не подумали, но зато согласились потесниться и даже протянули нам по банке пива. Вообще-то пиво я не признаю за достойный напиток, но, чтобы достигнуть понимания, следует говорить с людьми на их языке. Если уж ты забрела в низкосортный пивбар, не будешь же ты презрительно морщить носик и восклицать: «Ах, что вы, что вы, какое пиво? Плебейский напиток! Принесите-ка мне лучше бокал „Шато Ле Мурлан“ урожая 1885 года!» Что же касается Янки, то она могла пить все что угодно при условии, что не сама за это платила.

За пивом последовал джин с тоником, затем опять коктейль. Снова стало весело и легко, и, когда парни предложили прокатиться на форде и поесть шашлыков в более приличном месте, мы с энтузиазмом согласились.

По дороге к стоянке Янка шепнула мне, что форд, скорее всего, окажется старой раздолбанной «восьмеркой» со сломанной печкой. Но нет. Через десять минут мы уже подскакивали на заднем сиденье черного форда «Фокус» и, перекрикивая радио, орали песни группы «Ленинград». В какой-то момент озарения Янка опасливо прогудела мне в самое ухо:

– Слышь, Саш, нам что, с ними спать придется?

– Еще чего! – мотнула я головой. – Облезут от счастья! Пожрем и уйдем!

Мы сначала даже и не поняли, что нас привезли вовсе не «в приличное место», как обещали, а в какой-то темный двор, обнесенный высоким сплошным забором. Где-то слева глухо и тяжело лаяла собака. Если бы не снег да не луна, темнота была бы кромешной, а так можно было разглядеть очертания каменного дома с высоким крыльцом. Водитель выскочил и стал запирать ворота, покрикивая на заходящегося лаем пса, а другой парняга повернулся к нам и сообщил:

– Ну вот, красавицы, мы и на месте.

– Нет, не пойдет, мы так не договаривались, где же ваши шашлыки? – наперебой загалдели мы. – Везите нас обратно.

Вернулся водитель, выслушал наши претензии, рассмеялся и сказал, что это его дом и мы у него в гостях. Что шашлыки обязательно будут, но для их приготовления нужно время и это время нам лучше провести в теплом доме, слушая музыку и попивая шампанское. Доводы нам показались довольно убедительными. Мы слегка успокоились, вышли из машины и по узенькой, хрустящей от мороза тропинке направились к дому вслед за хозяином. Какая-то тревожная мыслишка витала вокруг да около, но не могла добраться до сознания сквозь густой алкогольный туман. «Ладно, – вновь пробормотала я про себя. – Мы недолго. Мы только поедим и уйдем».

То, что шашлыков нам не видать как своих ушей, стало понятно довольно скоро. Никто не колол дрова, не замачивал мясо. Хозяева выставили на стол холодные сосиски, банку соленых огурцов, черный подсохший хлеб и четыре вареных яйца. Вместо шампанского мы получили водку, а вместо приятной романтической музыки – похабные шедевры все той же группы. Да и комната, где мы находились, не представляла собой ничего примечательного. Все по-простому – стол-книжка и деревянные стулья со спинками. Ну и еще, конечно, допотопный музыкальный центр с единственным диском, который перекочевал сюда из машины. Снаружи дом смотрелся намного лучше.

Парни деловито и целенаправленно надирались. Они трескали яйца, хрустели огурцами, с жадностью уминали сосиски, будто не ели как минимум неделю, и опрокидывали в себя рюмки одну за другой. А мы с Янкой затаились, делали вид, что пьем, набирали водку в рот и украдкой выплевывали в стакан с водой.

Когда я увидела сей пышущий изобилием стол и когда входная дверь закрылась за нашими спинами, слегка клацнув замком, меня изнутри обдало нестерпимым жаром и я разом протрезвела. И та самая мыслишка, которую я никак не могла уловить, проявилась теперь совершенно отчетливо. Что же мы натворили? Две тупицы! Где находимся, не знаем, с кем – понятия не имеем. И самое главное – зачем? Для чего мы поперлись с ними неизвестно куда? Покушать? Большей дурости и придумать невозможно. А если они какие-нибудь отморозки, маньяки?

Так влипнуть ради пары дешевых сосисок и куска хлеба!

Глава 16

На протяжении всего пиршества я подмаргивала Янке и делала ей знаки глазами, до тех пор пока она не поняла, что нужно мне подыграть. Хихикая и изображая последнюю степень опьянения, мы с ней отпросились в туалет и только тогда смогли всласть нашептаться.

– Пора сваливать, – возбужденно зашептала я ей в лицо, озираясь в поисках чего-либо подходящего для защиты.

– Как? – с отчаяньем воскликнула подруга. – Кто нас отсюда выпустит?

– Удерем потихоньку!

– Откуда мы знаем, куда бежать? И собака там здоровенная, растерзает.

– А ты что предлагаешь? С ними остаться?

– Ой, Тюлькина, какие же мы с тобой дебилки! – запричитала Яна. – Все ты виновата! Зачем согласилась с ними ехать?

– Привет! – сердито зашипела на нее я. – Кто первый вешался на них, лакал пиво и на колени к ним садился? Мне бы и в голову не пришло приближаться к таким гоблинам!

– Давай скажем, что нам по четырнадцать лет, может, связываться не захотят? – заскулила Лисименко.

Я только отмахнулась от нее, продолжая внимательно изучать помещение. Окошко совсем маленькое, не удрать. Да и одежда осталась в коридорчике возле входной двери. Не идти же с шубой и сапогами в туалет! Что бы такое придумать? О, вот то, что нужно!

На глаза мне попался баллон с освежителем воздуха. Он вполне может заменить газовый баллончик, в этом я уже имела счастье (или несчастье) убедиться. Я схватила его, мимоходом взглянула на название и, несмотря на опасную ситуацию, согнулась пополам от смеха.

– Чего? – испугалась Янка. – У тебя уже истерика?

– Читай название!

– Прочитала. И что?

– Освежитель воздуха под названием «Пуко»! – тихонько хохотала я. – Его производители большие оригиналы.

– Рехнулась. – Она посмотрела на меня с жалостью. – На тебя твой институт плохо влияет. Это русские буквы! И написано «Рико», а не «Пуко», бестолочь!

Я сунула баллон в рукав и, когда вышла, мимоходом спрятала его в свой сапог. Ну вот, так-то лучше. С оружием надежнее. Пусть даже с таким примитивным.

Вернувшись в комнату, я услышала конец разговора хозяина апартаментов по мобильнику:

– Давайте, – сказал он в трубку, которая казалась в его огромной лапе детской игрушкой. – На всех хватит. Подгребайте.

Я запаниковала. Что значит «на всех хватит»? Чего это им тут хватит, интересно? Огурцов и яиц не осталось, водку они всю «уговорили», ничего уже нет. Если, конечно, он не имел в виду нас с Янкой. И что значит «подгребайте»? Не подгребай, а именно подгребайте? Сколько их там? Чует сердце, какое веселье нам предстоит, если ничего срочно не предпринять! Пора рвать когти. Но как?!

Как всегда в безвыходных ситуациях, которые у меня время от времени случались, я подумала о Кирилле. Вот бы сейчас позвонить ему и перевалить на его широкие плечи все мои проблемы, пусть разгребает, как было не раз. А самой устраниться и наблюдать со стороны, как он ловко со всем этим справляется. Должна же быть у каждой девушки та самая крепкая надежная спина, за которой можно укрыться от всех жизненных бурь и невзгод!

Ну да, мечтать не вредно. Где сейчас Кирилл и где мы! Даже если бы у меня был телефон или если бы я хотя бы знала его номер наизусть, доехать сюда он бы все равно не успел. Да и куда ехать?

Надеяться было совершенно не на кого. Только на себя.

Пока я оценивала обстановку, один наш Квазимодо насытился, схватил меня за руку и потащил на середину комнаты танцевать. Я не сопротивлялась, выжидая удобного момента. Кто его знает, может, все обойдется малой кровью? Потанцуем мы с ним, потанцуем, потом я скажу, что уже поздно и меня ждет мама. А он возьмет и развезет нас по домам. Ведь не все же кругом насильники и убийцы! Может быть, это морды у них как из страшной сказки. А внутри они чуткие и порядочные.

Пока мы с ним топтались по ковру, второй галантный кавалер усадил Янку на диван и, облапив ее за плечи, что-то горячо шептал ей на ухо. Та отчаянно мотала головой. Я видела ее страдальческие глаза. Парень снисходительно ухмылялся, по-хозяйски гладил ее по спине и вдруг, резко намотав ее волосы на кулак, притянул к себе и что-то тихо произнес в лицо. Янка обмякла. Ну вот и началось, отчетливо поняла я, когда подруга, подталкиваемая мерзавцем, покорно поплелась в соседнюю комнату. Я прекрасно знала эту ее особенность: стоило ей сильно испугаться, как она терялась и становилась совершенно беспомощной. Как деревенская курица, которая всполошенно бегает по двору от своего палача, но, как только оказывается в его руках, покоряется своей участи и спокойно кладет голову на чурбак в ожидании удара топором. У меня же в подобных ситуациях, напротив, в голове появлялся странный горячий звон. В ту же секунду для меня все прояснялось, и я точно знала, что нужно делать. Благодаря своему умению собраться на экзамене я смогла поступить в институт. А Янка впала в свой обычный ступор и провалилась, хотя все необходимые знания в ее голове были. Просто ей не удалось их оттуда вовремя добыть.

И сейчас, похоже, у нее отказали мозги. А у меня, как назло, не было ни одной даже самой захудалой идеи. Что же делать? Отчаянье пронзило меня ледяным стержнем, но вдруг парень, сам того не ведая, подсказал мне выход. Он остановился и нетерпеливо сообщил мне, что ему надо «отлить». Я кивнула, прикусив от радости губу и не веря своему счастью.

Дождавшись, когда он скроется в прихожей, я на цыпочках пробралась вслед за ним и прислушалась. Сердце отчаянно колотилось, и от волнения было трудно дышать. Страшно даже подумать, что он со мной сделает, если все провалится! Я приблизилась к туалету. Как со мной это обычно бывает, в моей голове что-то щелкнуло, и я очень кстати вспомнила, что возле гардероба, где мы раздевались, стоял приоткрытый ящик с инструментом. Я на цыпочках метнулась по коридору к этому ящику, выудила молоток и секундой позже продела топорище в ручку туалетной двери и закрепила на косяке. Ну все! Теперь попробуй выйти без посторонней помощи, урод проклятый!

Так. Теперь Янка и ее страстный партнер. Я достала из сапога баллончик «Пуко», то есть «Рико» – в данную минуту это не имело значения, – и, держа палец на разбрызгивателе, вихрем ворвалась в спальню. В первый же момент я поняла, что не опоздала. Он еще только снимал с нее свитер. Недолго думая я шлепнула сапогом (который почему-то оказался в моей левой руке) по блестевшему передо мной лысому затылку, а потом хлестнула пахучей струей по изумленным непонимающим глазам. Парень дико заорал, схватившись за лицо, а я с каким-то садистским наслаждением влила еще солидную порцию освежителя прямо в его разинутый рот. Вот так! Чтобы уж наверняка.

Схватив вялую подругу за шею, я погнала ее в коридор, подбадривая сзади дружескими пинками. Вслед нам несся пьяный вой и душераздирающий кашель. У вешалки к Янке вернулось сознание. Мы в мгновение ока впрыгнули в сапоги, схватили верхнюю одежду и попытались открыть входную дверь, как вдруг из туалета раздался стук и выкрики с требованием объяснить, что это за шутки. Мы молча мучили замок, с опаской оглядываясь на сотрясающуюся от мощных ударов туалетную дверь.

– Наверно, на ключ закрыли, – проклацала зубами бледная до синевы Янка. – Все! Дохлый номер! Давай его выпустим! А то хуже будет!

Узник из туалета, матерясь через каждый слог, подтвердил, что будет хуже.

– Окно! – выдохнула я и потащила ее на кухню.

Замороженные створки окна с трудом, но все же поддались, и мы вывалились через подоконник в снежный сугроб. Из дома нам вслед неслась брань на два голоса (один голос приглушенный, другой визгливый, постоянно прерывающийся кашлем) и красочные описания, что с нами сделают, когда поймают. Пугаться всех этих изощрений было уже некогда. Мы лезли по глубокому снегу в противоположную от калитки сторону. Я отчетливо помнила, что собака лаяла где-то в районе калитки. Значит, нам туда не надо. Лучше как-нибудь через забор.

Мы выбрались на дорогу с приличными потерями. Янка вырвала клок из шубы, когда перелезала через забор, а с меня в какой-то момент слетела шапка. Пришлось с ней распрощаться навеки. Тем более мы слышали, что крики и угрозы значительно приблизились. Значит, арестант уже выбрался из заключения, а жертва «Пуко» наконец проморгалась. Какое-то время мы неслись вдоль дороги сами не зная куда. Сейчас главное было оказаться как можно дальше от наших несостоявшихся любовников. Иначе нам хана.

Мы бежали и совсем не чувствовали усталости. Лишь когда сзади послышался звук приближающейся машины и мы метнулись за какой-то полуразваленный сарайчик, черневший между деревьев, и повалились на снег, я поняла, что мое сердце давно уже выскакивает из груди от такого спринтерского забега. Когда машина проехала, я по-пластунски выползла из-за угла и посмотрела ей вслед. Это был черный форд «Фокус».

Часа два, не меньше, мы боялись вылезти из своего более или менее надежного укрытия. Ведь на дороге мы были бы как на ладони. А обратно форд все никак не ехал. Но вот вдалеке послышались разговоры и женский смех. Мы ломанулись на эти спасительные звуки и до смерти перепугали трех беззаботных девчонок, возвращающихся домой с гулянки. От них мы узнали, что находимся в поселке, где, по слухам, живут одни бандиты и богатые цыгане, и нам стало еще хуже от такой информации. Мы сбивчиво объяснили девчонкам ситуацию и попросили их поймать для нас машину, которая подбросила бы нас до более цивилизованного места. Только умоляли не останавливать черный форд «Фокус». Девчонки засмеялись, сказали, что совершенно не разбираются в иностранных марках, и предложили вообще не останавливать черные тачки. На том и порешили. Мы вновь убрались в свое укрытие, а девушки остались на дороге искать для нас средство передвижения. Первую машину они поймали довольно скоро, но мы наотрез отказались в нее садиться – из динамиков на всю улицу неслось:

– Вэ-вэ-вэ, Ленинград, эс-пэ-бэ точка ру…

Напрасно девчонки нас убеждали, что тачка вовсе не черная, а красная, и не форд, а самая что ни на есть наша отечественная «восьмерка». Все бесполезно. Группу «Ленинград» мы теперь не могли выносить, как скрежет пенопласта по стеклу.

В конце концов мы сели в старую дребезжащую «копейку» без задних сидений. Странноватый мужичок бросил нам на пол покрывало, на которое мы и шлепнулись, с облегчением переводя дух.

– От кого убегаете, девчата? – поинтересовался он, лихо летя по накатанной скользкой дороге.

– Нас хотели изнасиловать, – ответила я жалобно, пытаясь пробудить в мужике сочувствие. Вдруг пожалеет нас и не возьмет пятьсот рублей, о которых мы договорились заранее.

– А вы и убежали? – загоготал тот.

– Ну да, – неуверенно сказала я, не понимая, что его рассмешило.

– Дурочки! – снисходительно заявил водитель. – Согласились бы сами, и никто бы вас насиловать не стал!

Я помолчала, ошеломленная таким решением нашей проблемы. Потом сказала:

– Да как-то все не по-людски. Никаких ухаживаний, комплиментов… Водки налили, огурец дали… И все.

– Во! – мужик поднял указательный палец. – К вам со всей душой, даже водки налили, а вы фордыбачите!

Домой мы добрались в пятом часу утра. Пошли сразу к Янке, мне совсем не хотелось сталкиваться сейчас с мамой. Подруга прямо в шубе прошла в свою комнату и села на кровать. А я тихонько, чтобы не слышали ее родители, побежала в ванную отогреть заледеневшие руки и лицо. Из меня перла какая-то неудержимая энергия, кровь просто бурлила от адреналина. Я ощущала такой прилив сил, что могла бы запросто свернуть Эльбрус, ну или хотя бы вызубрить все крылатые фразы по латыни. Мне хотелось скакать, орать во все горло. Чтобы умерить свой пыл, я сделала несколько приседаний, потом вернулась к Янке. Она сидела, закрыв лицо руками, раскачивалась из стороны в сторону, и из ее горла летели сдавленные звуки:

– Ах-ха-ха-ха!

Я присела перед ней на корточки и заглянула в лицо:

– Ты чего, Лисименко? Ты ржешь или ревешь, что-то я не пойму?

Она подняла голову и захохотала сквозь слезы:

– По… по…

– Тише, чего разошлась? – шикнула я на нее. Истерика, все ясно. Какие мы нежные! Просто пансион благородных девиц! Подумаешь, хотели изнасиловать! Ведь не получилось же, чего теперь в истерике биться?

– По… жрали… и… уш… ли… Пожрали и ушли, – едва выговорила она сквозь всхлипы и вдруг, замолчав на мгновение, молниеносно катапультировалась из комнаты.

«Затошнило», – решила я и пошла за ней.

Янка стояла в коридоре, бессильно опустив руки, а возле двери туалета, прикрыв глаза от блаженства, сидел Христофор. Из-под его хвоста растекалась огромная желтая лужа.

– Не успела, – коротко констатировала я. Просто невероятно, как она смогла его услышать!

Янка посмотрела на меня и засмеялась обыкновенно, уже безо всякой истерики.

– Янка, у тебя пожрать есть? – спросила я. – Что-то я проголодалась после этих шашлыков.

На наш дикий первобытный смех вылетели оба полуодетых родителя.

Глава 17

Конечно, это приключение не прошло для нас даром. Янка через два дня свалилась с высокой температурой, а я отделалась насморком, вылезшей на губе безобразной простудой и изрядно севшим голосом. И хорошо, потому что болезнь никак не вписывалась в мой плотный график. Нужно было подтягивать хвосты перед зачетной неделей.

В субботу, 24 декабря, было последнее занятие по латыни, которую вся наша тринадцатая английская на дух не выносила и от которой всегда старалась увильнуть. Доцент Лебедева, рассеянная возвышенная дама, постоянно витала в лазурном поднебесье. Она обожала музыку, литературу и латынь. Мы часто на этом играли. Когда Лебедева впархивала в кабинет с пушистой копной волос и светлым мечтательным взглядом, из-за стола поднималась наша каланча Света Тимошенкова, у которой был исключительный слух и голос, и затягивала гимн всех студентов «Гаудеамус». Естественно, на латыни. А мы тут же подхватывали, кто как мог. Наши слабые голоса тонули в мощном сопрано Светки и приятном теноре Бориса, и мы даже не заботились учить слова, знали только первый куплет и поддерживали наших запевал выразительным мычанием. Куплетов там было минимум восемь, а когда они все заканчивались, Светка плавно переходила на второй круг. Лебедева никогда не прерывала наше пение, при первых же звуках «Гаудеамуса» она замирала, глядя в окно невидящим взором, и лишь тихонько постукивала отполированными ноготками по столу. При хорошем раскладе нам удавалось занять двадцать – двадцать пять минут от пары.

Сегодня после тринадцатого куплета «Гаудеамуса» доцент Лебедева объявила, что хочет лично разобраться с каждым на предмет получения «автомата». Мы оживились, и каждый с затаенной надеждой стал ждать своей очереди.

Самыми первыми удостоились «автомата» Тимошенкова и Горохов. У них было всего по одному пропуску, сказала Лебедева. Да и пели они всегда хорошо, поняли мы. Потом зачеты были выставлены сразу троим – Гамановой, Дорофеевой и Хижняк. Им удалось запомнить огромное количество крылатых выражений. Потом «автоматом» была награждена Белова за хорошую работу на уроках. Мы превосходно знали, что под этим подразумевается. Белова, единственная из нашей группы, приезжала в институт на своей машине. И Лебедева часто просила ее смотаться на другой конец города по ее, лебедевским, делам. Так что зачет, несомненно, был заслуженный. Таким же образом освободили еще троих с разными формулировками. Остались только я и отсутствующая по болезни Псигина.

– Эти две студентки придут в назначенное время, третьего января, в десять часов утра. Список вопросов возьмете в деканате. И нужно знать не менее пятидесяти крылатых фраз, – объявила Лебедева. – На этом закончим. Выходите потихоньку, чтобы не мешать тем, кто еще занимается.

Я буквально приросла к месту от отчаяния. Получается, что я хуже всех? Получается, что весь Новый год я буду долбить эти мерзкие падежи, в то время как вся наша группа будет веселиться? И третьего числа я одна потащусь на аудиенцию к нашей милой латинистке? Есть справедливость в этом мире?!

– Иди к ней, – посоветовал мне Горохов, видя, что я чуть не плачу от огорчения. – Иди, она сегодня в ударе, из нее великодушие так и прет.

– Что я ей скажу? – жалобно взглянула я на Борьку.

– Ты в покер играешь? – неожиданно спросил тот.

– Нет. При чем тут покер?

– Блефуй, лапа моя! Надо уметь блефовать.

– В смысле?

– Эх, Александра Порфирьевна! Всему тебя учить надо.

– Васильевна я.

– Тем более. Скажи ей, что хочешь сдать зачет сейчас, потому что после Нового года у тебя мама ложится в больницу и на твоем попечении остаются две малолетние сестренки. Ну или братишки, не важно.

– Сдурел? – задохнулась я. – А если она спросит меня?

– Не спросит. За ней кент приехал. В мерседесе ждет, я видел, – хмыкнул Борька. – У нее нет времени на тебя. Иди, пока она еще в деканате. Я сам собирался так сделать. Отличная идея. Дарю.

Я собрала волю в кулак и пошла. Что я, не сумею сыграть примерную студентку-зубрилку? Смогла же освободить себя и Янку от двух бритых мутантов и невредимой добраться до дома!

– Елена Робертовна! – твердо и с достоинством, как учил Горохов, произнесла я, поймав Лебедеву на пороге деканата. – Позвольте мне сдать зачет сейчас. Я уже брала вопросы в деканате, готовилась целую неделю и надеялась, что сегодня вы меня сможете выслушать.

На ее лице отразилась растерянность. Наверно, подумала о своем кенте в мерседесе.

– Но у вас зачет третьего числа, – как-то неуверенно произнесла она.

Тут я изложила ей Борькину трагическую версию, заменив маму бабушкой, а малолетних сестер парализованным дедушкой. Маму и сестер легко вычислить по личному делу, а дедушку с бабушкой никак не проверишь.

Взгляд Елены Робертовны метнулся на часы, потом на меня, потом снова на часы. Она никак не могла решить, что же ей со мной делать. Да, действительно, Борька знал, что говорил.

– Значит, вы совершенно точно можете ответить на любой вопрос? – колеблясь, спросила Лебедева.

– На любой, – хладнокровно подтвердила я, хотя внутри у меня все оборвалось. И добавила:

– Спрашивайте.

Несколько секунд она смотрела на меня, обдумывая ситуацию, и за это время меня успело кинуть два раза в жар и три раза в холод. Ну, Борька, погоди, подумала я. Если она сейчас задаст мне вопрос, я тебя найду и задушу. Вот этими вот слабыми дамскими ручками. Будешь знать, как строить подлянки одногруппникам!

– Давайте зачетку, – сказала наконец Лебедева. – Но только из уважения к вашим больным родственникам!

Я догнала Борьку на остановке и в самом деле чуть не задушила в объятиях. Даже в щечку чмокнула от извергающегося из меня чувства благодарности.

– Вот так вот, лапа моя! – сказал Горохов, смеясь и отряхиваясь от снега, в который я его повалила. – А ты говоришь – при чем тут покер.

Примчавшись домой, я принялась лихорадочно готовиться к сегодняшнему вечеру. Переворошила весь гардероб и самые нужные вещи обнаружила, конечно же, в стирке. А те шмотки, которые могли бы их достойно заменить, ехидно торчали из кучи неглаженого белья. Да, что и говорить, забросила мамуля домашнее хозяйство. Никакой теперь надежды на нее. И дома совсем перестала появляться, и вкусными обедами не кормит. Интересно, долго ли это у нее будет продолжаться? Не отощать бы вконец за брачный период двух престарелых мамонтов.

Я делала себе укладку и с каждой минутой ощущала, как закладывает нос и усиливается ломота в правом виске. Да и в горле нещадно першило и сохло. Не расклеиться бы на сцене, с опаской подумала я и, найдя в маминой аптечке аспирин, выпила сразу две таблетки.

Наконец я соорудила на голове что-то более приемлемое для всеобщего обозрения, наскоро перекусила надоевшими сосисками и помчалась на остановку. И только в маршрутке, когда хотела попросить водителя остановиться на Пионерской, вдруг обнаружила, что у меня пропал голос. Ну просто начисто! Рот открывался, губы шевелились, а голоса не было. Сколько я ни напрягала свои несчастные голосовые связки, ничего, кроме едва различимого сипения, из меня не вылетало.

Я вихрем ворвалась в институт, вопя от отчаянья и страха. Вопила я, естественно, молча, про себя. И никто вокруг не догадывался о постигшем меня несчастье. Как, оказывается, это страшно – быть немой. Даже и передать нельзя, насколько одинокой и ущербной чувствуешь себя в такой ситуации.

«У меня нет голоса!!!» – нацарапала я на бумаге и сунула под нос главе нашего студенческого театра. Та подняла на меня непонимающие глаза:

– Ты о чем, Барс? Какого еще голоса?

Я показала на свое горло и для наглядности пошевелила губами, после чего театрально развела руками, чтобы до нее дошло наконец, какая катастрофа постигла весь СТЭМ. Роль у меня, конечно, не первого плана, но довольно важная, и без меня наша миниатюра теряет всякий смысл. И как они будут выкручиваться, совершенно непонятно! Весь текст – на английском языке, и его еще надо выучить, прежде чем играть.

– Слушай, – нетерпеливо произнесла наша предводительница, – сейчас не до тебя. Через полчаса начинаем, а у нас еще сцена не подготовлена. Скажи прямо, что тебе надо, и гримируйся.

Я даже ногой топнула от отчаяния. Как можно быть такой тупой? Объясняют же тебе по-человечески – нет голоса! Я с новой силой заколотила себя по горлу и с остервенением стала тыкать пальцем в записку. Видимо, выражение лица у меня сделалось совершенно зверское, и наших театралов проняло. Они обступили меня, растерянно охая и ахая, задавая совершенно бессмысленные вопросы и давая не менее бессмысленные советы:

– Ой, Сашка, а что же теперь делать?

– А шепотом ты тоже не можешь говорить? Ну-ка, пошепчи чего-нибудь.

– Ей нужно съесть мороженое или погрызть фруктовый лед! Говорят, клин клином вышибает!

В самый разгар дебатов появился наш ведущий артист Горохов, выслушал все версии по моему скорейшему излечению, потом схватил меня за руку и поволок вниз, в столовую. Усадив меня за столик, он исчез на пять минут, затем материализовался с двумя бутылками крепкого пива и граненым стаканом. Темная жидкость, булькая и пенясь, быстро заполнила емкость.

– Пей залпом, – приказал Борька. – Только осторожно, не обожгись.

Я удивленно уставилась на него. Разве пиво – такой напиток, которым можно обжечься? Но спорить, к сожалению, было нечем, и я послушно глотнула. Фу, какая мерзость, вскричал мой внутренний голос. Горячее пиво! Никогда не пила ничего противнее! Я посмотрела на Борьку и отрицательно покачала головой.

– Не нравится? – спросил тот. – Все равно пей. Единственный радикальный метод при потере голоса. Через час заговоришь.

Я скривилась, как только могла, демонстрируя полное отвращение и к напитку и к гороховскому врачебному опыту, но все же принялась пить, давясь и останавливаясь, чтобы передохнуть.

– Слышь, мать! – со смехом сказал Борька, наблюдая за моими мучениями. – Должен тебе сказать, что в немом варианте ты нравишься мне гораздо больше. Со звуком ты слишком шумная. Ну как, полегче стало?

Я сосредоточилась на ощущениях в горле и удивленно кивнула.

– То-то! – удовлетворенно сказал Горохов. – Ну, тогда еще пару стаканчиков, для закрепления. Актриса из тебя сегодня все равно никакая, а здоровьем пренебрегать нельзя.

Я хотела сообщить Горохову, что с прошлой субботы спиртного больше не употребляю. Мы с Янкой справедливо решили, что и без алкоголя нашей с ней дурости хватит на пятерых. Но Борис обрывал на корню все мои попытки общаться.

– Вашу миниатюру придется выкидывать из концерта, – вздохнул он, влив в меня в общей сложности полторы бутылки за десять минут. – Нельзя же выпускать на сцену больную артистку, да к тому же немую и пьяную в лоскуты.

В итоге наш номер был снят. Его заменили выступлением самого Горохова, а меня усадили в зрительном зале возле окна, где я могла вдыхать тяжелый запах пыльной драповой шторы и горевать о своем несостоявшемся дебюте.

«Вот тебе и выступила!» – причитала я про себя. Два месяца готовилась, учила, репетировала. Хотела блеснуть перед Генычем в этой роли. Блеснула! А как все великолепно задумывалось! Я на празднике, в объятиях Геныча, в то время как Кирилл отвлекает Ольгу… Стоп! Боже мой! Кирилл! Как же я забыла? Ведь мы с ним договорились, что он сегодня приедет в институт. Я закрутилась и не позвонила ему. Что же я наделала?! Представляю, что он мне скажет, если сейчас приедет и узнает, что никакой необходимости в его присутствии уже нет.

Я выбралась из переполненного зала, стараясь отворачиваться от сидящих в ряду преподавателей, и спустилась на первый этаж. Там у вахтерши был городской телефон, и я надеялась, что она разрешит мне позвонить. Хорошо, что хотя бы номер домашнего телефона Кирилла я помнила наизусть. Вахтерши на месте не оказалось, и я решительно взялась за трубку без спросу.

И только когда я услышала в трубке голос деда, сообразила, что ничего не могу ему сказать. Я пыталась крикнуть или хотя бы прохрипеть что-нибудь членораздельное, но не тут-то было. Горячее пиво немного помогло, и я сипела громче, но не настолько, чтобы дед смог распознать в этом предсмертном хрипе звонкий голосок своей внучки.

– Перезвоните, вас не слышно, – торопливо проговорил он и бросил трубку. Я чуть не взвыла от огорчения. Но выть мне было чрезвычайно трудно, и я ограничилась тихим поскуливанием, прислонив гудящую голову к стеклу вахтерской кабины.

– Оп-па! – услышала я рядом с собой и еще крепче зажмурилась. Уж с кем, с кем, а с ним мне меньше всего хотелось сейчас общаться. И тем более я не желала, чтобы он заметил, что я, так сказать, навеселе. Я выпрямилась, стараясь держаться твердо, и мрачно взглянула на Саню.

– Ты чего здесь? – весело поинтересовался он. – Какая нарядная! Ты выступаешь сегодня?

«Нарядная», скорее всего, относилось к моему концертному облачению, а не к состоянию, но я все равно обиделась. «Уйди с глаз долой!» – велела я ему взглядом, но Саня и слов-то не понимал, когда я еще была говорящей. Куда ему было распознать взгляд! Поднатужившись, я вывела горлом что-то невообразимое и мало напоминающее человеческую речь.

– Ого! – присвистнул Саня. – Вот это тебя скрутило! Сосульки грызла?

Мне стало смешно. Из горла вырвался сиплый лай вместо смеха.

– Да тебя лечить надо. Ты зачем приехала?

Я пожала плечами. Еще один лекарь на мою голову. Один уже вылечил, спасибо! До сих пор голова кругом. Хотя справедливости ради надо сказать, что дышать стало намного легче.

– Отвезти тебя домой? – спросил Саня.

«Мне надо позвонить, – сказала я одними губами, подкрепляя для верности свою речь знаками. – Очень срочно».

Как ни странно, он понял.

– Набирай номер, – сказал Саня, – и напиши на листочке, что надо говорить.

Пока Саня дозванивался до деда, держа перед глазами мою записку, я присела на лавку у раздевалки. Меня совсем разморило, и приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не отключиться. Я зевала, моргала слипающимися глазами, моя тяжелая голова съезжала все ниже по крашеной стене. Я бы так и уснула, если бы Саня не провел осторожно рукой по моему лбу и не прошептал:

– Алька, проснись, там у вас… такое событие!

Я через силу открыла глаза. Ну что там еще могло приключиться? И именно сейчас, когда я так хочу спать!

– Какая-то Настя рожает, – уже нормальным голосом сказал Саня. – Ее увезли в больницу Калинина. Твой дед сейчас выезжает к ней.

– А Кирилл? – неожиданно отчетливо прохрипела я.

– Кирилла нигде не могут найти. На работе никого нет, а сотовый недоступен. А кто такой Кирилл?

Глава 18

Когда мы с Саней нашли наконец вход в родильное отделение, дед был уже там. Он нервно прохаживался по холлу, теребя в руках шапку.

– Саша! – кинулся он ко мне. – Настя рожает! А Кирилл не знает ничего до сих пор. Правда, я ему записку дома оставил. Бедная девочка, мучается там, а муж и в ус себе не дует.

Меня сначала рассмешило, а потом рассердило дедово кудахтанье. Последнее время только и слышно от него: «Настя, Настя, Настя…» Настя то, Настя се. Ах, Настя набрала лишних два килограмма, ее посадили на молочную диету! Ох, Насте нужно ехать в дневной диспансер, кто ее отвезет? Бедная девочка совсем не переносит общественный транспорт! Со мной и то так никогда не носился, даже когда я была маленькой. Что с ней случится, с вашей Настей? Подумаешь, великое дело – ребенка родить! Все женщины рожают, и Настя родит, никуда не денется! И вообще, чего вам сегодня рожать приспичило? Именно двадцать четвертого декабря! Ни раньше ни позже! Значит, не судьба нам с Генычем побыть в этот день наедине. Даже если бы он не сломал ногу, все равно Кирилл не смог бы отогнать от него Ольгу. Он помчался бы в роддом к своей женушке!

Последнее умозаключение так меня расстроило, что остатки здоровья покинули мой организм. Я раскашлялась, расчихалась, забилась в угол на жесткую кушетку и наотрез отказалась ехать домой. Мне нужно было своими глазами увидеть лицо Кирилла, когда его известят о рождении наследника. Хотя и догадывалась, что мое нездоровое любопытство может принести мне немало горьких минут. Но что же делать? Мне просто необходимо было понять, кого он любит больше – меня или другого ребенка. Он никак не может любить меня меньше, уговаривала я то ли саму себя, то ли еще кого-то. Я ведь была в его жизни еще до них обоих, и до Насти, и до этого младенца. Я первая узнала его, он был мой, когда их еще и в помине не было. Они не могли вытеснить меня с моего законного места за какие-то два года!

Прошло два с половиной часа, прежде чем в холл пулей влетел запыхавшийся Кирилл. Его лицо было красивого бледно-зеленого цвета с синеватым отливом. Никогда я его не видела таким растерянным.

С воплем «Родила?!» он пронесся мимо меня к деду.

– Где тебя носит?! – обрушился на него дед, устав волноваться за всех сразу. – Не родила еще, пять минут назад звонили.

– Может, уже родила, за эти пять минут! – выкрикнул Кирилл и взялся за висящий на стене внутренний телефон. – Как звонить, давай номер.

– Шустрый какой! – встряла нянечка, энергично машущая шваброй по всей ширине вестибюля. – За пять минут ему родить надо! Ты иди-ка сам попробуй роди, а потом уж торопи!

– Да ее четыре часа назад сюда привезли, – принялся объяснять дед, растирая смятой шапкой свою макушку, от чего и без того торчащие волосы просто взвились на дыбы. – И вот до сих пор ничего. Сколько уж можно!

– И-хи-хи-хи! – хрипло развеселилась уборщица. – Четыре часа! Ну, насмешил! Ребенка родить – это тебе, милый, не пузырь водки выжрать! Четыре часа! Одно слово – мужики! Тьфу на вас, прости Господи. Да бабы сутками маются, по двадцать – тридцать часов бывает. Вам еще повезет, если ваша до утра успеет. Шли бы вы лучше домой. Девчонка-то у вас совсем разболелась. А звонить и из дома можно.

Только тут Кирилл обернулся и заметил меня, спасибо нянечке. Иначе я так и осталась бы для него кучей старого хлама, сваленного на кушетку.

– Сашок! – воскликнул он. – Извини, я замотался и забыл про твой праздник! Что же ты мне не напомнила? Я час назад только вспомнил, забежал домой переодеться, а там записка от отца. Настю увезли. Фу-у-х!

Он присел рядом со мной, снял шапку и стал пятерней разгребать спутанные волосы.

– Ничего, – равнодушно просипела я. – Праздник все равно не состоялся.

– Что это у тебя с голосом? Заболела? – Кирилл дотронулся до моего лба. – Кажется, температура. Домой тебе надо, в постель. Мама дома?

У меня защипало в глазах, я и сама не поняла с чего. Конечно, мне надо в постель. Мне надо горячего молока с медом, мне надо, чтобы меня кто-то ласково укутал одеялом и посидел со мной, пока я не засну. А мамы дома, конечно, нет. Она теперь своего Сергунчика ласково укутывает и поет ему колыбельные песни. На больную несчастную дочь ей плевать. И всем остальным тоже плевать. Им важнее Настя.

– Не едет она домой, – подал голос Саня. – Уговорите ее, я отвезу.

– Это твой друг? – спросил Кирилл.

Я поняла, что он имел в виду. Не тот ли самый этот друг, за которым ты гонялась последнее время? Неужели ты все-таки добилась своего? Я отрицательно покачала головой. Нет, Кирилл, это вовсе не тот друг, который мне нужен. Да и не нужен мне никакой друг, честно говоря. Все, что я хочу, – это прокрутить пленку назад и вырезать из нее тот момент, когда ты познакомился со своей женой. И порвать этот кадр на мелкие клочки. А потом сжечь. А потом развеять по ветру. И мне нисколько не стыдно, что я такая черствая эгоистка! Вот так!

Только во втором часу ночи к нам вышла санитарка, свалила Настину одежду на руки обескураженному Кириллу и велела увезти домой.

– Кто папаша, вы? – спросила она его.

Замороченный дед влез вперед Кирилла:

– Нет, он муж, а папаша я.

– Шутники, – устало вздохнула санитарка. – Девочка у вас, папаши. Три двести. Пятьдесят пять сантиметров. Здоровенькая. Мамаше пока не звоните, она спит. Напишите лучше записку. Я ей передам.

Дед метнулся к своей дубленке и принялся судорожно шарить руками по карманам, разыскивая листок и ручку. Кирилл же озадаченно уставился на санитарку, видимо не совсем понимая, чего от него хотят.

– Чего замер-то? – прикрикнула она на него. – Язык проглотил? Напиши, говорю, ей чего-нибудь ласковое. Поблагодари за дочку. Ей приятно будет. Ну! Видать, первый ребенок у тебя, во как растерялся!

– Да, – отмер наконец Кирилл. – Первый.

Теперь застыла я. Вот это новости! Оказывается, у него первый ребенок родился. Все, Сашка, кончилось твое время. Можешь собирать манатки и исчезать с горизонта. Когда-то у тебя было много пап, они боролись между собой и доказывали друг другу, что ты у них первый и единственный ребенок. А теперь у каждого есть свой первый ребенок, и тебе придется отпасть за ненадобностью. Привыкай к взрослой жизни, к горьким разочарованиям и к предательству любимых людей. Но если предательство Василия еще можно было как-то пережить, то предательство Кирилла… Ужасно и невыносимо!

Пока Кирилл писал записку, задумчиво посасывая кончик ручки, я влезла в свой пуховик, нацепила шапку на тяжелую, неподъемную голову и побрела к выходу. Никто даже не оглянулся на звук входной двери.

Саня во дворе прогревал машину.

– Садись, – сказал он. – Здесь тепло.

– Я хочу умереть от воспаления легких, – прошептала я и села в сугроб. Потом легла и стала смотреть в ясное звездное небо, с трудом глотая твердый колючий воздух воспаленным горлом. Саня подошел и наклонился надо мной.

– Что, все так плохо?

– Да, – горько просипела я.

– Держись за меня, – сказал он. – Давай подниматься.

Я перевела взгляд на его лицо и внезапно подумала о той сказке, о которой говорила Янка, и о Волке-оборотне из Десятого королевства. И даже вспомнила, что он мне понравился, когда я смотрела фильм. Сейчас Саня очень напоминал его. Такой же небритый, волосы падают на плечи. А взгляд внимательный и пронзительный.

Как у Кирилла.

– Тебе нельзя лежать на снегу, вставай, – повторил Саня.

– Плевать! Уезжайте все, – прошептала я с дрожью в голосе. – Оставьте меня здесь. Может, к утру замерзну. Вам же всем легче станет.

Я даже и не старалась удерживаться от слез. Зачем? Все равно вокруг меня чужие равнодушные люди. И зачем я жила семнадцать лет на белом свете? Если в итоге оказалась одна-одинешенька и никому нет до меня дела.

Я перевернулась лицом вниз, уткнулась в обжигающий колючий снег и тихонечко заскулила.

Не знаю, сколько времени Саня уговаривал меня подняться и сесть в машину, я не слышала его слов, упиваясь горем. Потом он перешел к решительным мерам, то есть попытался поднять меня против воли. Я отбивалась, вырывалась, хрипела как могла, выкрикивая, чтобы меня оставили в покое и катились на все четыре стороны. Меня совсем не волновало, что мы находимся во дворе родильного дома, что уже, наверно, все роженицы проснулись и прилипли к окнам, что сейчас в любой момент могут выйти Кирилл с дедом и увидеть безобразную сцену.

Все же Сане удалось вытряхнуть меня из пуховика, запихнуть в машину на заднее сиденье и сесть рядом со мной. Так как я продолжала сопротивляться, сопровождая свои барахтанья хриплым воем, Саня сначала нейтрализовал мои болтающиеся во все стороны руки, крепко обхватив меня, а другой рукой прижал мою несчастную голову к своей груди. Трепыхаться в таком положении было крайне неудобно, и мне ничего не оставалось, как смириться. Я стала затихать, ощущая его горячее дыхание своей макушкой и слушая его убаюкивающий шепот:

– Ну все, все. Тише. Все пройдет. Все будет хорошо. Тише.

Я прижималась хлюпающим носом к его шершавому свитеру, вдыхала незнакомый запах одеколона и думала, что, пожалуй, и в самом деле не все так плохо. Чего я разоралась? У Кирилла и правда первый новорожденный. Меня-то он получил уже готовенькую, пятилетнюю. И не прочувствовал, как все начинается. Конечно, он волнуется. Чего я психую? Я же с двенадцати лет знаю, что надеяться мне не на что, моим мужчиной он никогда не будет. Не жить же ему всю жизнь холостяком. Естественно, у него должна быть семья. А если жена будет ему каждый год рожать? Что ж мне, каждый раз топиться бегать?

Позже, когда меня доставили домой и я уже лежала в постели, обласканная перепуганной мамой, я вспоминала не неудавшийся праздник, не Геныча и даже не Кирилла, а колючий свитер и незнакомый свежий запах, почему-то очень и очень приятный, от которого становилось тепло и спокойно. Но самым волнующим было ощущение большой теплой руки, крепко обхватившей меня, такой доброй и надежной, как рука моего самого лучшего друга из детства – Кирилла.

Глава 19

Я проболела почти до самых праздников. Наконец голос восстановился, температура снизилась, и двадцать девятого я решила съездить в институт разведать, как мои дела. Оказалось, что все в порядке, к сессии я допущена, и к тому же получила в свое отсутствие еще один зачет «автоматом», который поставили всей группе без исключения. Превосходно, остался только один зачет, и после этого можно готовиться к экзаменам, первый из которых датировался тринадцатым числом. Ничего себе подарочек на старый Новый год! Ну, об экзаменах пока думать не хотелось. Через два дня Новый год, а я еще никуда не приглашена и даже не знаю, где и с кем проведу праздник. Я была здорова, полна сил и вновь строила планы по завоеванию Геныча. Как бы так устроить, чтобы они с Ольгой справляли праздник порознь? Что бы такое придумать?

После второй пары я побежала в столовую и вдруг засекла в окно, как возле административного корпуса остановилась белая «Волга», открылась задняя дверь, и из нее неуклюже выбрался… Геныч с загипсованной ногой. Какой-то мужчина открыл другую заднюю дверь и взял костыли. Геныч тяжело оперся на них и поковылял ко входу. Мужчина пикнул брелоком и вошел в здание вслед за ним.

Я тут же забыла и про голод и про жажду. Геныч в институте! Даже мимолетного взгляда издали хватило, чтобы вновь ощутить, как замирает сердце и слабеют ноги, когда я вижу его.

Я тут же рванула в гардероб, получила пуховик и, недолго думая, помчалась в административный корпус. Я должна его увидеть. Нет, пусть он меня увидит. И еще раз задумается – а все ли в его жизни правильно? А не нужно ли что-нибудь изменить?

Оказалось, Геныч решил на каникулах отдохнуть в санатории на берегу Волги. Сидя на стуле возле открытой двери профкома, я слушала, как он разговаривает с секретарем и пишет заявление. Вот это номер! А я и знать не знала, что студенты имеют право где-либо отдыхать раз в году и профком обязан почти полностью оплачивать их отдых. В профкоме я состою, взносы плачу, так почему бы мне тоже не отдохнуть в этом живописном месте? Геныч и я в одном санатории! Просто сказка! Не сразу до меня дошло, что, конечно же, в санаторий он собрался не один. И что, вероятно, свое заявление она написала раньше. Но и это обстоятельство меня нисколько не охладило. Ничего, Лелечка! Вот там-то мы и поборемся! Еще посмотрим, кто кого!

Я тут же передумала встречаться со своей мечтой и быстренько ретировалась. Еще не пришло время. Лучше мы «случайно» столкнемся в санатории. Нужно оставить себе преимущество в виде сюрприза. До заезда еще целый месяц, но ничего, я умею ждать! И добиваться своего! Кто рискнет поспорить?

Я вернулась на математику, опоздав на полчаса, и Маргарита в отместку вызвала меня к доске. Я не смогла решить задачу, потому что прослушала новую тему, но и это меня нисколько не огорчило. Подумаешь! Беда какая! Ну поворчит Маргарита на зачете, ну задаст дополнительный вопрос. А путевка в санаторий на дороге не валяется! Удалось выбить практически последнюю. Пришлось надавить по полной программе на жалость секретаря, забросав его печальными фактами моей биографии. А что, я почти не врала. У меня и вправду семья неполная, отец нас бросил, живет с другой женщиной, алиментов нет (официально нет, проверяйте сколько хотите). Мама зарабатывает не больше пятнадцати тысяч, я студентка первого курса, стипендия – тысяча триста рублей. Я девочка болезненная, по мне санаторий давно вздыхает, а возможности нет. И никогда не будет, если профсоюз не войдет в мое положение. И профсоюз вошел. Ура! Я еду в санаторий!

Сев на место, я заметила, что девчонки как-то хитро оглядываются на меня.

– Чего? – не выдержала я. – Что вы на меня смотрите?

Все сразу замотали головами, отвернулись, забормотали: «Ничего». А моя соседка Наташка оглянулась на остальных, наклонилась к моему уху и прошептала:

– Тут тебя искали на перемене…

И сразу же получила линейкой в спину от сидящего сзади Горохова. У меня заколотилось сердце. Искали! На перемене! Неужели? Он захотел меня увидеть!

– Кто? – взволнованно спросила я.

Наташа покосилась на Борьку и промолчала.

– Да говори же, кто? – нетерпеливо потрясла я ее.

– Двое с носилками, один с топором! – гаркнул Борис. – Накололи мы тебя, Сашка. Шутка это. Ха-ха!

– Идиот, – обиделась я и отвернулась. Потом занялась задачами и забыла об этом дурацком розыгрыше.

Маршрутки долго не было, я минут сорок простояла на площади Революции, поджидая ее. Я уже была согласна ехать в любую сторону, лишь бы ехать, хотя мороз на улице заметно спал по сравнению с прошлой неделей. Прикатил битком набитый автобус, но мне все же удалось втиснуться внутрь. Давно уже я не ездила в такой толкучке, меня так сдавили со всех сторон, что я не могла пошевелить ни рукой ни ногой. Остановки через две где-то возле меня зазвонил телефон. Причем мелодией «В лесу родилась елочка».

– Вот и Новый год пришел, – сказал кто-то.

Но никто из толпы не подумал ответить на звонок. Громкость все возрастала. Звук шел от кого-то за моей спиной. Группа подростков с веселым ржанием начала подпевать, путая слова и заменяя их своим вариантом. Остальные оглядывались друг на друга и спрашивали:

– Да у кого это? Никто не знает свой сигнал, что ли? Кто там глухой, проснитесь!

– Молодой человек, – сказала тетка и пихнула в бок парня рядом со мной. – Это же у вас.

– Я что, не знаю, как звонит мой телефон? – огрызнулся тот.

– Ну вот же, в черной сумке вибрирует. Я чувствую.

– В какой сумке?

– Да вот в этой.

Они стали возиться за моей спиной.

– Тише там, – недовольно сказала я. – Хватит толкаться.

– Девушка, ведь это ваша сумка, – сказал парень. – Вы что, не можете ответить? Или телефон отключите.

Я почувствовала, как он дергает за сумку, которая осталась сзади.

– Оставьте мою сумку в покое, – разозлилась я. – У меня вообще нет телефона.

Я не могла даже обернуться, чтобы взглянуть на этого нахала, который ворочался за моей спиной, как поросенок в мешке, и мешал мне стоять прямо.

– Я не знаю, чего у вас там нет, но звонит в этой сумке, – сказал парень и с трудом протиснул между нами мою сумку. Я уже собиралась выдать ему по полной программе, но поняла, что новогодняя песенка звучит именно отсюда. В полнейшем недоумении я раскрыла сумку и пошарила внутри.

– Да выключите вы ее! – крикнул кто-то. – Кто там тормозной такой?

– Кармашек, – подсказал заинтересованный парень, поверив, что я действительно ничего не понимаю. Я раскрыла молнию на боковом кармашке, которым обычно не пользовалась. К моему величайшему изумлению, я увидела белый плоский мобильник размером с ладошку, перевязанный красной ленточкой с бантиком. Телефон звонил, надрывался в моих руках, а я смотрела на него как баран на новые ворота и не знала, что с ним делать. Меня выручил парень. Он провел пальцем по экрану и сказал:

– Отвечай. Он уже заждался.

– Кто? – тупо спросила я.

– Тебе видней, – хмыкнул тот.

Я поднесла телефон к уху и осторожно произнесла:

– Да?

До последней секунды, пока в трубке не зазвучал голос Сани, у меня не было совершенно никаких идей, и я даже не подозревала, чья это затея.

– Алька, с Новым годом! – весело сказал он и запел по-английски «Happy New Year».

Я с растерянной улыбкой слушала его и вспоминала математику, на которой Борька подшутил надо мной. Значит, именно тогда Саня и подложил мне телефон. Конечно, ему пришлось сделать это на виду у всех, и наверняка девчонки сами показали мою сумку. Он попросил их молчать, чтобы не сорвать сюрприз. А Наташка чуть не проболталась, поэтому и получила от Борьки линейкой. Зря я на него разозлилась. Все-таки он классный парень… этот шут Горохов.

– Эй, – Саня перешел на русский язык, – ты снова голос потеряла?

– Ты сошел с ума! – сказала я, стараясь не говорить громко. И так все в автобусе откровенно пялились на меня.

– Почему? Не нравится?

– Очень нравится! – вырвалось у меня. – Просто чума!

– Теперь ты снова на связи. Общайся с миром.

– Спасибо большое, но…

– Пользуйся на здоровье.

Саня отключился. Я разглядывала его подарок в состоянии, близком к шоку. Это же смартфон! Сенсорный экран, все навороты! У меня такого никогда не было. Тот, что я разбила, и в подметки ему не годился, он мог только звонить. Ну, еще очень плохо фотографировать. А тут есть все, что только можно себе представить. Что же мне теперь делать? По раскладу надо его вернуть. Ведь Саня мне никто, и я не имею права принимать от него дорогие подарки. Но так не хочется возвращать! Мне такой больше никто не подарит. Тем более выполнено условие мамы – не просить телефон в подарок ни у отца, ни у Кирилла. Как быть?

Так ничего и не решив, я вылезла из автобуса, подошла к дому и вдруг увидела у подъезда маминого Сергунчика. Он неторопливо курил, притаптывая снег на нашем крыльце. Интересно, что ему здесь надо? Он никогда у нас не был. Наверно, знакомиться пришел. Я же имела глупость пригласить его. Или предложение маме делать будет? Вон букет приготовил. А мне что подарит, новоявленный папочка? Куклу, книжку? Шоколадкой отмажется?

И вдруг меня осенило! Да так, что даже дыхание перехватило. Я взглянула на часы и подлетела к нему, буквально визжа от нахлынувших на меня чувств:

– Сергей Палыч! Сергей Палыч, миленький! – чем и перепугала его до беспамятства. Он даже сигарету недокуренную выронил:

– Саша? Что случилось?

– А вы к нам еще не заходили?

– Нет еще. Вот, остановился покурить.

Я схватила его под руку и поволокла за угол дома.

– Да что происходит? – растерянно бормотал Сергунчик. – Саша, я ничего не понимаю!

– Сергей Палыч, миленький, дорогой! – заговорила я, захлебываясь словами. – Я вас умоляю, подождите еще пятнадцать минут, не входите к нам. Я скоро вернусь! Я вернусь и все объясню. Если вы сейчас не послушаете меня и войдете, я вам никогда не прощу! Я не буду с вами разговаривать! Слышите? Ну пожалуйста, дождитесь меня, зайдите вон в тот павильон. Я очень скоро! Не успеете оглянуться!

Сломленный моим бешеным натиском, Сергей Павлович недоуменно пожал плечами и направился к павильону, а я рванула в противоположную сторону. Если он только послушается меня, все может завершиться удачно. Лишь бы он дождался!

Я ворвалась к Янке в самый последний момент, когда она уже закрывала дверь. Успела! Еще пара минут, и она уехала бы к своей старшей сестре с ночевкой. Она два дня назад предупреждала меня об этом.

– Кошка! – заорала я. – Бегом давай кошку.

– Очумела, Тюлькина? Я опаздываю. Автобус ждать не будет.

– Срочно ищи кошку! – гаркнула я. – Если не хочешь держать ее у себя всю жизнь!

Я, не снимая сапог, побежала в комнату. Анфиску я нашла в кресле, под боком у Дульсинеи, схватила ее и выскочила на площадку.

– Ты что, мать уговорила? – спросила Янка, запирая дверь.

– Нет еще! – крикнула я, летя вниз по лестнице. – Потом расскажу.

И десяти минут не прошло, как я снова предстала перед Сергеем Павловичем.

– Вот! – выдохнула я, вручая ему орущее животное.

– Что это?! – оторопел «папенька».

Я прислонилась к подоконнику павильона и согнулась пополам, стараясь привести в норму свое дыхание. Шутка ли – спринтерский забег на километр за рекордно короткий срок! Потом вытащила из кармашка красную завязочку с бантиком, которая была на телефоне, и попыталась пристроить кошке на шею. Либо ленточка оказалась слишком мала, либо Анфиска отъела свою шею на вольных хлебах, но завязать ленточку у меня никак не получалось.

– Это обязательно? – подал голос Сергей Павлович, с любопытством наблюдая за моими действиями.

– Чего обязательно? – пропыхтела я.

– Бантик на шею?

– Это же подарок!

– Чей?

– Ваш. Это ваш новогодний подарок для меня.

«Папенька» крякнул что-то себе под нос, потом взял меня за плечи и развернул в обратную сторону:

– Видишь супермаркет? Если уж это мой подарок, то давай упакуем его по всем правилам.

Я с благодарностью взглянула на него. Приятно, что я в нем не ошиблась. Прикольный дедок. Все понял правильно и отреагировал нормально. Кажется, мы с ним споемся. И если мама поставит меня в известность относительно их дальнейших планов, так и быть, не буду возражать.

Сергей Павлович привел меня в отдел для животных и накупил моей кошке приданого, которое и не снилось ни Христофору, ни Дульсинее: переноска, когтеточка, лоток, искусственная мышка, витамины, консервы… Да, Сергей Палыч потрудился на славу, стараясь покорить сердце новой «дочки», ничего не скажешь! И самое главное – я ведь совершенно ничего не просила, это была его личная инициатива. Так что – еще один плюс ему.

Я оставила Сергея Палыча у подъезда, попросив войти чуть позже, чтобы мама ни в коем случае не заподозрила нас в сговоре. Он сгрузил все покупки на скамейку и достал сигареты. А я, как ни в чем не бывало, заявилась домой будто бы из института.

В квартире изумительно пахло сидящей в духовке курицей. Мама снова начала готовить? И не сосиски, не пельмени из магазина, а натуральную курицу? Давненько с ней такого не случалось. Видимо, сегодня действительно был запланирован праздничный ужин с присутствием на нем «папеньки». А мне, как всегда, ни слова! Ну ладно, ваше счастье, что у меня хорошее настроение, а то я устроила бы вам театр одного актера!

Не успела я раздеться, как ко мне бросилась мама:

– Саша! Ко мне сейчас должны прийти, с минуты на минуту. Я тебя очень прошу вести себя прилично. Человек первый раз придет в наш дом, пожалуйста, давай без своих фокусов! Поняла?

– Поняла, – кротко ответила я и отправилась мыть руки.

Мама, не веря своим ушам, последовала за мной.

– Саша!

– Да?

– Придет Сергей Павлович.

– И что?

– Он будет с нами ужинать.

– Да на здоровье, не объест. По куриному крылышку нам с тобой оставит, я думаю? Мне много и не надо. Я отвыкла от полноценных обедов.

Мама недоверчиво взглянула на меня:

– И ты не возражаешь?

– А чего возражать? Ну любит дядька курицу, так что ж теперь?

– И ты будешь себя хорошо вести?

– Конечно.

– И не будешь его изводить своими дурацкими вопросами?

«Боишься, мамочка!» – позлорадствовала я. Правильно делаешь. Но сегодня успокойся, я буду пай-девочкой. Лишь бы ты сама не выгнала его с моим подарком.

– Мама! – торжественно сказала я. – Обещаю тебе, что не скажу твоему Сергею Палычу ничего, кроме «здравствуйте» и «до свидания». Ну, еще, может быть, «спасибо» и «передайте хлеб».

– Ой, Сашка! – покачала головой мама. – Что-то ты задумала!

Я постаралась сделать самые честные глаза в мире, но маму это не убедило. Тут раздался звонок в дверь, и она от меня отстала. Я специально задержалась в ванной и вышла, только когда услышала мамин вопль:

– Ах ты, боже мой! Сережа, что это такое?!

– Это не тебе. Тебе вот, цветы. Здравствуй, Саша! С наступающим тебя Новым годом! – сказал «папенька», хитро глядя на меня.

– Здравствуйте, Сергей Павлович! – вежливо ответила я, потом «увидела» котенка в переноске и восторженно залепетала:

– Ой, какая прелесть! Как его зовут? Это мне? Мам, посмотри, кого принес Сергей Павлович! Какой он хорошенький! Это мальчик или девочка? Спасибо, Сергей Павлович, вот вам тапочки, проходите, пожалуйста!

Я схватила кошку в переноске, все пакеты с ее «запчастями» и понеслась в комнату. Растерянная мама не знала, как реагировать. Но при всем ее отвращении к кошкам она все же была хорошо воспитана и не стала обсуждать подарок. Тем более что контакт, за который она так переживала, был установлен прямо с порога. За ужином я мило улыбалась, была приветлива с ее ненаглядным, а после чая и вовсе убралась в свою комнату и оставила влюбленных тет-а-тет выяснять отношения насчет оригинального подарка. Не знаю, о чем они беседовали, но, кажется, Сергей Павлович меня не выдал. Иначе бы я получила трехведерную клизму с патефонными иголками.

И только поздно вечером, когда мама вернулась с концерта, куда ее водил престарелый Ромео, она вошла ко мне, брезгливо оглядела спящую в своем домике кошку и сказала:

– Сашка, это ведь твоя идея, признавайся!

– Да ты что! – я сделала большие глаза. – Конечно, я хотела кошку, каюсь. Но как об этом узнал Сергей Палыч, ума не приложу! Наверное, он телепат.

– Ой, не ври мне, Сашка! Чует мое сердце, без твоей инициативы не обошлось!

– Мама! – «оскорбилась» я. – Что ты такое говоришь? Ты что, намекаешь, что я встречаюсь с твоим женихом за твоей спиной?! Он же мне в дедушки годится.

Мама, конечно, не поверила, но спорить больше не стала.

– И как ты ее назовешь?

– Не знаю. Может, Анфиска?

– Нет! – отрезала мама. – Никаких Анфисок в моем доме не будет. Мне Анфиса Константиновна на работе житья не дает. Та еще змея! Ты хочешь, чтобы я и дома покоя не имела?

– Ну ладно. Тогда Лаки.

– Что еще за лаки?

– Лаки – это «счастливый» по-английски. Везунчик.

– Да, – вздохнула мама. – И в самом деле везунчик! Если бы не Сергей Павлович…

Это уж точно, подумала я. Сегодня он сам себя превзошел по везению! Прямо Супер-Лаки. Вот бы мне так везло, как моему котенку.

Глава 20

Тридцать первого после обеда я отправилась к Кириллу с новогодними подарками, зная, что в ответ получу кучу других. Настю два дня назад выписали из больницы, и мне не терпелось взглянуть на ребенка. Кирилл сообщил, что они собираются назвать девочку Евгенией, но точно не решили. Дед сопротивляется и не разрешает называть внучку мужским именем. Говорит – хватит того, что одну уже назвали Сашкой, зачем же второй жизнь портить. Тем более фамилия такая специфическая. Представится ребенок – Женя Барс, и будешь думать-гадать, мальчик перед тобой или девочка. Имя должно быть женское, русское, красивое. Например, Мария, Татьяна. Ну или Светлана. А то всяких Янок, Ксюшек и Кристинок уже пруд пруди! Кирилл спорил, что Машек и Наташек не меньше, а вот Жень не хватает.

Я в спор не вступала, мне было до лампочки, какое имя получит Кириллова наследница. Как бы ее ни звали, я ее уже недолюбливала. Хотя мне так и не показали ее. Настя спала в детской вместе с ребенком, и входить туда не рекомендовалось. Мы втроем налепили три подноса пельменей, но они так и не проснулись. Потом дед остался возиться с холодцом, а мы с Кириллом пошли прогуляться до ближайшего магазина. Ему велели купить памперсы, и я увязалась за ним, чтобы поговорить.

Как я ценила, что буквально все могла рассказать Кириллу! Я с ним обсуждала такие вещи, о которых не могла заикнуться даже маме. Куда мне было деваться со своей проблемой, о которой следовало говорить только под одеялом, шепотом на ухо самой себе? С подружкой, конечно, можно было поделиться, но толкового совета она дать не могла в силу своей неопытности и юного возраста. А если нужен как раз взгляд опытного взрослого человека? Не к папе же с мамой отправляться? Да мне бы такое и в голову не пришло! С мамой вообще нельзя было говорить о мужчинах, и все, что касалось отношений полов, оставалось за пределами нашего с ней общения. А к отцу я обращаться стеснялась, может быть, потому, что к тому времени, когда подросла, я уже знала, что он мне не родной. Так или иначе, в нашем приличном интеллигентном доме этой скользкой темы просто не существовало. Все, что меня интересовало, я узнавала из интернета, а потом бежала к Кириллу удостовериться, что я все правильно поняла. И ни разу он от меня не отмахнулся, не сказал, что я слишком мала для таких разговоров или что ему неловко обсуждать подобные темы со мной.

– Так что ты от меня хочешь? – спросил Кирилл, когда я рассказала ему про Саню, телефон и мои душевные метания.

– Как ты думаешь, с какой целью он мне его подарил?

– А с какой целью дарят подарки? Доставить радость.

– Доставить радость можно какой-нибудь пустяковиной. Зачем он купил смартфон? Вот, смотри.

Я достала из сумочки трубку и дала Кириллу.

– Думаю, ему хотелось выбрать тебе подарок, и он не знал, что тебе нужно. А тут вдруг выяснилось, что у тебя нет телефона, – сказал тот, разглядывая трубку.

– Да ну тебя, Кирилл! – рассердилась я. – Как будто не понимаешь, о чем я! Должна я теперь с ним спать или нет, вот что меня интересует. Вас, мужиков, не поймешь.

– Ты собираешься спать с человеком только потому, что он подарил тебе телефон?

– Да вот как раз и не собираюсь. Тогда нужно вернуть телефон, да?

Он усмехнулся.

– Не знаю. Но я бы не взял свой подарок назад.

– Ну что ты мне мозг выносишь? Кирилл! Если я приняла подарок, получается, что я соглашаюсь с ним спать. Разве не так? Разве не на этом основаны все отношения?

– Сашка! Какой цинизм! В семнадцать лет! Несчастная молодежь.

– Какая жизнь, такая и молодежь. И мне уже почти восемнадцать.

– Где те розовые очки, через которые девочки должны смотреть на мир? Мечтать, ждать принца, трепетать от прикосновения руки…

– Где они, принцы-то? Одни козлы вокруг, – перебила я его. – Соответственно, приходится быть не принцессой, а козой. Зачем мечтать, если потом все равно разочаруешься?

– Правильно наш дед говорит: вы – дети хаоса, потерянное поколение, – вздохнул Кирилл.

– Ой, да ладно! Поколение как поколение. Не хуже вашего.

– Такое ощущение, что ты смотришь в кривое зеркало, в котором все доброе и хорошее уменьшается, а плохое увеличивается и становится просто безобразным.

– То самое, осколок которого залетел в глаз Кая? – иронично произнесла я. – Не трудись, я читала «Снежную королеву».

– Да нет. Он залетел в твой глаз, – без улыбки сказал Кирилл. – И я не знаю, как его оттуда вытащить.

Мама унеслась часов в восемь, после того как мы с ней обменялись прикольными сувенирчиками, поцелуями и новогодними пожеланиями. Я осталась одна. Вернее, не одна, а с Лаки, которая гонялась по всей квартире за блестящей елочной мишурой. Понаблюдав за ней некоторое время, я включила телевизор, зажгла свечу в виде Снегурочки, поставила перед собой тарелку фруктов и загрустила. Прекрасно начинается Новый год! Где озорная компания? Где смех и веселье до упаду? Где праздничное настроение?

Чем меньше оставалось времени до двенадцати, тем больше я впадала в уныние. А в половине десятого и вовсе затосковала. Вот тебе и праздник, Тюлькина! Вот тебе и ночь волшебства и чудес! Когда пробьет двенадцать, налью соку и буду чокаться с зеркалом, как старая одинокая кляча.

Около десяти я решила переодеться и полезла в шкаф искать приличную одежду. Я вдруг подумала, что если встречу Новый год в халате, то весь год у меня не будет никаких обновок. Не успела я натянуть джинсы до колен, как запиликал домофон. Спотыкаясь и путаясь в штанинах, я кинулась в коридор и схватила трубку.

– Сашка, ты дома? Я сейчас поднимусь.

«Горохов!» – чуть не завизжала я. Горохов, миленький, как хорошо, что ты пришел, бормотала я, скача по комнате, натягивая штаны и одновременно пытаясь вывернуть свитер. Я готова была расцеловать его только за то, что он появился. Хотя я сейчас обрадовалась бы любому человеческому существу, вплоть до управдома, который пришел отключить газ за неуплату.

– Как ты меня нашел? – радостно спросила я, когда Горохов поднялся.

– У тебя что, память отшибло? – удивился Борис. – Я уже приезжал к тебе в октябре за конспектом по психологии. И номер мобильника записал. Чего он у тебя отключен? Пришлось ехать в неизвестность.

– Не отключен, просто у меня теперь другой номер, – сказала я.

– Слушай, Саш, ты очень занята сейчас? – Лицо Горохова приняло просительное выражение. Едва сдержавшись, чтобы не взреветь «нет», я неопределенно пожала плечами. На самом же деле я просто сгорала от любопытства. Что же такое он мне собирается предложить? Наверно, собралась компания и на одного мальчика оказалось больше. Если это наши, институтские, то я иду. Если незнакомые, поломаюсь немного и тоже пойду. Даже если Горохов один и ему просто скучно, как мне, все равно иду.

– А что такое?

– Да понимаешь, тут такое дело… Ты мне нужна всего на час, а потом я тебя отвезу домой или в гости, где ты справляешь. Короче, куда скажешь. Обещаю, что к двенадцати я тебя верну на место, сто процентов.

Вот это номер! Я нужна Горохову, и притом всего на час. То есть Новый год я все-таки должна провести в одиночестве.

– И что это за дело? – немного разочарованно спросила я.

– Нужна Снегурочка.

– Кто?!

– Ты что, лапа моя, с ушами в ссоре? Снегурочка, которая знает английский.

– Горохов, ты спятил? Тебе делать больше нечего, как в десять вечера тридцать первого декабря искать Снегурочку, говорящую по-английски?

– Да послушай, не перебивай, – нетерпеливо замахал руками Борька и принялся рассказывать. Оказывается, к гороховскому дяде из Америки приехали двое друзей. Даже не друзья, а скорее деловые партнеры. Так вот, гости по-русски не говорят совсем. Дядя общается с ними по-немецки, потому что четыре года прожил в Германии и кое-чему научился.

– К сути уже переходи! – не выдержала я. – Я зачем нужна?

Дядя надумал сделать своим деловым партнерам сюрприз, продолжил Горохов, пригласить Деда Мороза и Снегурочку, чтобы показать американцам, что такое русский Новый год. Эта замечательная идея пришла к нему слишком поздно, так что времени искать артистов, да еще говорящих по-английски, уже нет.

– А зачем по-английски? – удивилась я. – Это же русский Новый год! Пусть все будет по-русски.

– Да не понимают они по-русски, бестолочь! – потерял терпение Борька. – Нужно, чтобы мы общались с ними на английском. Ну что, будешь Снегурочкой? Костюм есть, в машине лежит. Ну Саш, пожалуйста! Нет времени на уговоры.

– А Дед Мороз кто? Кого ты нашел?

– Никого не нашел. Все из нашего театра заняты. Звонил Катьке из пятнадцатой группы, хотел узнать телефон того парня, Генки, помнишь его?

У меня екнуло сердце. Помню ли я его? О чем ты, Горохов?

– А она говорит, с него еще гипс не сняли, какой из него Дед Мороз!

– А что ж ты Катьке не предложил роль Снегурочки? Она по-английски шустро чешет. И поет неплохо.

– Что?! Катька? Снегурочка? – оглушительно захохотал Борис. – Даже если она сможет влезть в костюм, там пуговицы не сойдутся сантиметров на тридцать! Ну ты уморила! Катька – Снегурочка! Да она как минимум снежная баба! Американцы меня не поймут, а уж дядя тем более.

– Фу, Горох, какой ты злой! Им как раз нужно показывать русскую красавицу, чтобы кровь с молоком!

– Ну не настолько же! Давай собирайся, хватит резину тянуть.

– Так кто Дедом Морозом-то будет?

– Кто-кто! Я и буду, – сказал Борька.

– Ты?!

Теперь уже захохотала я. Новый анекдот: Горохов – английский Дед Мороз! Невысокий, худенький, невзрачный, да еще по-английски ни в зуб ногой! Ну что ж, я сама хотела веселья. А этот Новый год, с Гороховым в дед-морозовском костюме и с посохом выше него ростом, скучным точно не покажется!

Глава 21

«Клиенты» мне понравились. Раньше я никогда не общалась с иностранцами и поначалу впала в ступор, растеряв весь свой словарный запас. Меня выручил Горохов. Увидев, что я от волнения едва держусь на ногах, он сразу начал петь Jingle Bells, на что американцы очень живо отреагировали, и никто не заметил возникшей заминки. А когда я убедилась, что они говорят точно так же, как и мы на уроках Данилевского, и понимать их не сложнее, чем госпожу Мамонтову со всеми ее причастиями и герундиями, то совсем расслабилась. И праздник получился что надо. Мы с Борькой пели по-английски и по-русски, читали стихи про елочку, причем суть каждого стихотворения мне приходилось вкратце передавать по-английски. Ерунда получалась несусветная, но гости были в восторге, кричали по-русски «С Новым годом!» и «Ура!» и пытались научиться плясать вприсядку.

Поскольку Горохов по-английски говорил еще хуже, чем его дядя, оба американца не отходили от меня ни на шаг. Они по очереди делали комплименты в адрес моего английского и, кажется, больше радовались возможности общаться на родном языке. Хотя праздник их тоже захватил. Вели они себя как вырвавшиеся на свободу школьники: палили из хлопушек, восторженно орали, размахивая бенгальскими огнями, пускали во дворе фейерверки.

В двенадцатом часу все стали собираться на Самарскую площадь встречать Новый год. А я отвела Бориса в сторонку и сказала:

– Горохов, я тебе услугу оказала? Теперь требую ответной! Надо еще раз сыграть Деда Мороза. У тебя так хорошо получилось!

– Подхалимка! Я еще не забыл, как ты нагло и открыто ржала надо мной! – сказал Борька. – Нет, я в этой сбруе уже запарился! Больше не выдержу.

– Есть такое слово «надо», Горохов! Зато обещаю, что говорить тебе придется только по-русски. Ты же обещал меня отвезти, куда я захочу!

– Далеко ехать?

– На Тухачевского. Успеем до двенадцати?

Горохов почесал затылок, вздохнул, мы взяли костюмы и пошли прощаться с компанией. Американцы по очереди расцеловали меня и обещали прислать открытку из Калифорнии.

– А чего там, на Тухачевского? – спросил Борька, выруливая на дядином ауди на шоссе. – Чего тебя туда понесло?

– Надо же больного поздравить. Человек совсем один, ему скучно и тоскливо, и нога под гипсом чешется! А тут мы в костюмах, с шампанским и петардами. У него сразу настроение поднимется, точно тебе говорю, – заверила его я.

– Это ты про Генку? – догадался Борька. – Ни фига ему не скучно и не тоскливо. Хотя нога, может, и чешется, не спорю.

– Почему не тоскливо? – насторожилась я.

– С такой компанией тоскливо не бывает, можешь мне поверить.

– С какой компанией?

– Да там у них чуть ли не вся группа. И еще из их школы парочка человек. Их там рож десять, не меньше.

– Откуда ты знаешь?

– Катька сказала, когда я ей звонил. Она как раз туда, к Генке, и собиралась.

– А родители как же? И сестра?

– И родители, и сестра, и даже собака, по достоверным источникам, отбыли на деревню к дедушке и останутся там до начала рабочей недели.

– Да? Ну, тогда мы тем более в тему явимся, – обрадовалась я. – Деда Мороза вызывали? Нет? Тогда мы идем к вам.

В нужной нам квартире мы появились без пяти двенадцать. По телевизору гремело новогоднее обращение президента к народу. А народ просто обезумел от счастья, когда обнаружил на своем пороге хлипкого сушеного Деда Мороза, которого совершенно нельзя было идентифицировать из-за бороды, усов и надвинутой на глаза шапки. Снегурочка же, то есть я, скромно выглядывала из-за его плеча. С восторженными воплями и смехом нас потащили к столу, вручили бокалы, выстрелили в потолок шампанским, дождались последнего удара курантов, чокнулись и во всю мощь своих молодых глоток заорали гимн России, заглушая телевизор.

После этого празднование понеслось дальше своим ходом.

Взмокший Борис рассекретился уже через пятнадцать минут. На манер стриптизера профессиональными отточенными движениями он сбросил сначала шапку, потом усы и бороду и наконец под восторженный визг женской половины позволил нарядному красному халату красиво и эффектно сползти с плеч и упасть на пол. Горохов раскланялся под громкие овации и крики «браво». И вдруг мужская половина, которая была представлена Генычем, тремя неизвестными мне парнями и Борькой, начала дружно скандировать:

– Сне-гу-роч-ка! Сне-гу-роч-ка!

До меня не сразу дошло, чего они хотят. А скумекав, я не стала ломаться. Танцевала я всегда хорошо, пару-тройку движений припомнила и не посрамила моего бывалого «дедушку». Тем более что на меня смотрел Геныч, и не просто смотрел, а заинтересованно, что уже само по себе немало. Он смотрел на меня так с первой минуты нашего с Борькой появления. Было понятно, что он меня все же вспомнил, несмотря на свою плохую память на физиономии. Конечно, вспомнил он и обстоятельства, сопутствующие нашему с ним знакомству. Странно, но эти самые обстоятельства совершенно перестали меня тяготить. Имело значение лишь то, что я сейчас здесь. И он на меня смотрит! На меня, а не на свою ненаглядную Лельку, которая как заводная носится по квартире с блестящими от выпитого шампанского глазами и усиленно изображает законную хозяйку дома.

Дождавшись удобного момента, когда вся компания собралась в комнате, я подловила Борьку на выходе из туалета и затащила его в кухню.

– Горохов, у меня есть еще одно новогоднее желание!

– Никуда не поеду! Я пил! Где это видано – всю новогоднюю ночь за рулем!

– Я и сама никуда не поеду, – успокоила я его. – Я здесь не всю программу выполнила. Помоги мне еще разок.

– Чего делать?

– Влюбись в одну персону и не отходи от нее ни на шаг. Приглашай на все танцы и постоянно произноси тосты. Только следи, чтобы она действительно пила.

– Нет! Я не враг своему здоровью! – возмущенно завопил Борис. – Она и так мне уже все ноги оттоптала и ребра переломала! У нее знаешь какие объятия? Нет, мать, я тебя, конечно, люблю, но терпеть такие пытки…

– Да не про Катьку речь, дурак! – перебила я. Казанцева и в самом деле старалась сегодня оказаться поближе к Горохову, и он едва сдерживал ее мощную атаку.

– А про кого?

– Про Ольгу Платошину.

– Ольга?! – изумился Борис. – Это которая с Генкой? А зачем?

– Ну, во-первых, Катька от тебя отстанет…

– А во-вторых, я получу гипсом по репе?

– Ну, ради меня можно и гипсом по репе. Разве нет?

– Ох, лапа моя, на преступление меня толкаешь! Тебе-то это зачем? На Генку глаз положила?

– Слишком ты, Горохов, догадливый. И еще болтливый. Такие долго не живут. Ну Борь, я тебя как человека прошу, убери Платошину! И поменьше думай о моих мотивах!

– Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

– Тогда вперед и с песней!

Борька хитро посмотрел на меня, театрально покачал головой, прошептал: «Ай-ай-ай!» – и вышел из кухни.

Когда я минут через пять вошла в комнату, он уже сидел рядом с Ольгой, одной рукой обнимая ее за плечи, а другой держа бокал с шампанским. Ольга с интересом слушала Борьку, пила из его бокала и захлебывалась от смеха. После этого я спокойно подсела к Генычу на подлокотник его кресла, которое он предусмотрительно поместил в дальний угол комнаты, подальше от стола и от места для танцев.

– Ну что, Гена, мы с тобой товарищи по несчастью, – весело проговорила я и показала на Горохова и Ольгу. – Наши друзья забыли о нас.

– Пусть повеселятся, – отозвался он. – Новый год все же. Лелька и так каждый день возле меня сидит, сколько можно? Иногда надо и развлечься.

– А я вот с удовольствием посижу возле тебя, – сказала я, как мне показалось, слишком пылко. Но я ничего не могла с этим поделать. Внутри меня все дрожало и трепетало, и мне не удавалось справиться с нахлынувшими чувствами. Вот он! Здесь, рядом со мной. Карие глаза, о которых я столько мечтала, смотрят прямо на меня. И это не сон, не бред, не гипноз. Это абсолютная правда! Вопреки всему и всем у меня появился реальный шанс. И я непременно его использую, чего бы мне это ни стоило, к чему бы это ни привело! И спорю на что угодно, он не устоит! Нет никакого сомнения, что можно получить любого мужчину, стоит лишь захотеть по-настоящему! Я буду не я, если к весне он не будет моим окончательно и бесповоротно!

– Ну, посиди, – проговорил Геныч, и я чуть с ума не сошла от его лукавой улыбки. Но усилием воли взяла себя в руки. Нельзя расслабляться, когда счастье почти в твоих руках. Нужно быть предельно серьезной и собранной. И, конечно же, совершенно трезвой.

Нам не приходилось мучительно искать тему для разговоров, беседа текла сама собой. Все было настолько легко и просто, что я вскоре расслабилась и уже не боялась упасть замертво к его ногам от одного его присутствия. Я перестала судорожно следить за своим поведением и речью и ежесекундно придумывать остроумный ответ на его очередную реплику. Мы просто болтали как старые друзья, которые уже давно понимают и ценят друг друга. У нас даже обнаружился общий интерес кроме пристрастия к иностранным языкам – и он и я терпеть не могли футбол. В процессе общения я перетащила в наш уголок шампанское и два фужера, и мы чокнулись за знакомство и развитие наших отношений. Он выпил, а я сделала два глотка, первый раз за весь праздник.

Борька честно трудился, исполняя данное ему поручение. Через час Ольга выпала в осадок, и ее уложили на Полинкину кровать. Везти домой не решились, она была совершенно нетранспортабельна. Настало Катькино время. Увидев, что Борис лишился партнерши, она заграбастала его в свои мощные объятия, не обращая внимания на Борькины придушенные крики «Help!» и «Свободу попугаям!».

К четырем утра круг гостей стал потихоньку редеть, благо почти все жили неподалеку и могли добраться до мест обитания пешком. Остались самые стойкие. Борьке нельзя было садиться за руль, Катя не желала уходить без него, Геныч был у себя дома, Ольга спала. А я не ушла бы сейчас отсюда даже за миллион долларов.

Заметив, что Катя куда-то утащила Горохова, я вдохновилась ее настойчивостью и упорством и пригласила Геныча танцевать. Сначала он отнекивался, ссылаясь на гипс и на свою неуклюжесть, но я сумела настоять. Нашла и вставила в DVD-проигрыватель диск с одним из своих любимых медляков Криса де Бурга «Lady in Red». Я вытянула мою любовь из кресла, из этой раковины, где он пытался скрыться от меня. И он не устоял! Я всегда знала, что он не устоит! Разве парень может устоять, если девушка хоть немного его интересует? И когда я приблизилась к его губам, он не отодвинулся, не притворился, что ничего не понял, хотя я сделала секундную паузу, так сказать, дала ему время на размышление. Напротив, он обнял меня крепче, и очень вовремя это сделал, иначе я стекла бы вниз прозрачным весенним ручейком, так как совершенно перестала чувствовать свои ноги в тот момент, когда он коснулся меня губами.

Мы целовались долго, забыв про танец, и Криса де Бурга, и спящую Ольгу. И оторвались друг от друга, только услышав звук входной двери и пьяный голос Горохова:

– Гости, гости, а не надоели ли вам хозяева? Сашка, поехали домой!

Потребовалось немало усилий, чтобы убедить Бориса, что он и руль в данный момент несовместимы. Геныч достал комплект постельного белья, мы общими усилиями раздели невменяемого водителя и с трудом утыркали его под одеяло. Но и после этого он никак не мог угомониться, пел песни на ужасном английском, порывался встать и доесть свой салат из редьки, оставленный им на подоконнике в кухне, и требовал ключи от машины.

Провозились мы с ним практически до шести утра. Наконец он согласился полежать смирно, если я посижу с ним и подержу его за руку. Геныч отправился на кухню, а я со вздохом взяла Борькину руку. Надо сказать, помучил он нас изрядно. Но и помощь оказал неоценимую. Без него и его машины я не попала бы сюда и не увидела бы Геныча. И уж тем более не целовалась бы с ним. Только за это я готова была сидеть возле Горохова и держать его за руку сутки напролет. Он создал мне все условия для моей победы.

Ну что ж, первый шаг сделан. Даже не шаг, а просто гигантский скачок. Вот вам верный и преданный Геныч. Много лет любящий одну и ту же девушку. Не так уж это и трудно, оказывается. Теперь самое главное – не торопиться. Не пороть горячку. И сегодня дальше поцелуев не заходить, даже если он будет настаивать. Надо выждать, дать ему время привыкнуть к мысли обо мне и снова нанести сокрушительный удар. И вот тогда он уже никуда не денется.

Покупай чемодан, Лелька! И начинай паковать вещи. Ты съезжаешь.

– Сашка, – позвал Борька, внезапно открывая глаза. – Я все сделал правильно?

– Ну да, ты молодец, – ответила я, удивленная его трезвыми речами. – Ты что, не пьяный? Ты притворялся?

– Пьяный, конечно. Но ровно настолько, чтобы хорошо сыграть пьяницу-дебошира.

– Ну ты артист! У меня даже подозрений не возникло.

– Ты просто никогда не видела меня пьяного. Я тихий и сразу засыпаю.

– А чего ты нам голову морочил?

– Ну посуди сама. Если бы я был трезвый, я должен был бы уехать и увезти тебя. А теперь, после моего концерта, он уверен, что все спят. У вас есть время. Иди. Только поцелуй меня на прощанье.

– Ты это серьезно?!

– Конечно. Что тебе стоит? Ты же всех целуешь. – Горохов пьянел прямо на моих глазах. Я не знала, что и думать. То ли опять притворяется, то ли алкоголь и вправду его настиг.

– Кого это я всех целую? – возмутилась я.

– Американцев целовала? Целовала. Генку целовала? А меня почему не хочешь? – капризно проговорил Борис. Я засмеялась:

– Тебя не могу, Горохов.

– Почему это?

– Потому что ты мне как брат, – сказала я, укрывая его до подбородка. – Хоть и старший, а дурной.

– Вот так всегда, – проворчал тот из-под одеяла. – Делаешь людям добро. И никакой благодарности.

– Тебя Катерина за всех отблагодарила и за всех поцеловала.

Бориса передернуло:

– Не вспоминай. А то кошмар приснится. Еле спровадил ее, никак не хотела уходить. Представляешь, она пыталась затащить меня к себе домой!

– Ты устоял? – засмеялась я. – Может быть, зря? Она бы тебе показала, что такое настоящий ураган любви!

– Скорее смерч, – проворчал тот. – В таком торнадо еще никто не выживал. Ладно, иди к своему Генке. А то уснет, а я буду виноват.

Мы с Генычем гоняли чай до семи утра. Сидели за столом напротив друг друга, границ не нарушали. О том, что происходило в комнате до Борькиного появления, помалкивали. Оно и к лучшему, думала я. Если он такой романтик, то стремительный натиск ни к чему. Еще спугну! Лучше пусть зерно, зароненное сейчас, прорастает себе потихонечку. Я дождусь, пока мое зернышко даст росток, и тогда буду всячески культивировать его, удобрять и поливать.

В половине восьмого я стала собираться домой, надеясь, что автобусы уже вышли на свои маршруты. Геныч вызвался проводить меня до первого этажа – до остановки ему было, конечно, не доковылять. Мы еще долго стояли возле подъезда, и я мучилась раздирающими меня противоречивыми чувствами – можно ли его поцеловать на прощанье или, наоборот, не надо. Я читала, что неудовлетворенное желание оставляет больший след, чем сладостные воспоминания. После мучительных колебаний я выбрала неудовлетворенное желание, с трудом отказалась от поцелуя и ограничилась лишь многозначительным рукопожатием, прошептав:

– До встречи.

По его взгляду я поняла, что дело практически в шляпе.

Он мой.

Глава 22

Вечером первого числа я засела за экзаменационный материал, чтобы не терять времени. Мне хотелось сдать все и вовремя, чтобы ничто не помешало поехать в санаторий после сессии и завершить там успешно начатое предприятие. Несколько дней я зубрила, практически не вставая из-за стола, пока мама с Сергеем Павловичем не известили меня, что я на три недели остаюсь одна. Они получили отпуск и едут на турбазу кататься на лыжах и отдыхать от городской суеты.

Шестого утром влюбленные отбыли. Мы с Лаки остались одни. В каком-то хозяйственном порыве я вымыла посуду после завтрака, смахнула пыль и даже пропылесосила палас. На этом мой запал кончился. И, как я поняла, надолго. Во всяком случае, до возвращения мамы я уже точно ни к чему не прикоснусь. Выполнив всю хозяйственную программу за полчаса, я съездила в институт и легко сдала последний зачет. Не зря сидела над конспектами столько времени. Теперь можно было передохнуть. До первого экзамена оставалась целая неделя.

Меня ожидал спокойный вечер без тетрадок, учебников и маминых нравоучений. Не успела я удобно расположиться перед телевизором, как зазвонил домашний телефон.

– Да! – нетерпеливо крикнула я в трубку, приглушая звук телевизора. Наверняка мама хочет поинтересоваться, как я прожила одна целых полдня.

– Тюлькина, – заскулила в трубку Янка. – Скорей приходи!

– Зачем еще? – недовольно спросила я. Ну вот, скоротала вечерок у телевизора! На улице выла вьюга, и мне как-то не хотелось выбираться из теплого уютного дома.

– Очень надо… Увидишь зачем…

– Да ну тебя, Ян! Я после зачета, устала. Выходи лучше в скайп.

В ответ Лисименко захлюпала носом.

– Что случилось? – насторожилась я.

– Он скотина такая… Сволочь…

– Кто «он»? Витек, что ли?

– Да-а-а, – провыла Янка.

– Ладно, сейчас приду, – со вздохом пообещала я.

Я с сожалением выключила телевизор, собралась и побрела к подруге. У Янки проблемы, наверняка Витек ее бросил, да еще интернет отключили, и мне придется сидеть там целый вечер и вытирать ей сопли. Дружба, конечно, понятие круглосуточное, но иногда это так напрягает!

Войдя в квартиру, я буквально приросла к порогу. Янкина правая рука была пристегнута металлическим наручником к дверной ручке ванной комнаты. А левой рукой подруга терла красный распухший нос. На полу в коридоре валялась деревянная швабра и опрокинутая табуретка.

– Кино и немцы! – потрясенно выдохнула я. – Чего это здесь было?

– Да все этот урод, – сообщила Янка, прерывисто дыша. – Дай хоть табуретку, уже целый час стою. На полу-то не посидишь, руку больно. Ручка, зараза, высоко.

Я подняла табуретку. Янка со стоном опустилась на нее.

– Он тебя шваброй бил? Или табуреткой? – спросила я.

– Шваброй я телефон к себе двигала, чтоб тебе позвонить. Мобильник-то в комнате остался. А табуретку пыталась ногой пододвинуть, а она грохнулась.

– Да тут не мне надо звонить, а в службу спасения. Как ты вообще умудрилась сюда пристегнуться?

– Прикинь, мы с девчонками собрались в кафе Рождество отмечать, без мужиков. А этот придурок как узнал, так снова взбесился. Не пойдешь, говорит, и все тут. Я, говорит, тебе приказываю! Представляешь? Ну я, конечно, психанула, говорю – стажерам своим приказывай, а мне параллельно! Я уже деньги сдала, платье купила, поэтому вали на свое дежурство и не мешай мне собираться. А он достал наручники и пристегнул меня. Сказал, не хочешь по-хорошему, будешь праздновать здесь в коридоре. Ночью, говорит, забегу, поздравлю с Рождеством. Тогда и отцеплю.

– Янка, он же больной на всю голову! – воскликнула я, выслушав этот дикий рассказ. – Как ты вообще могла с ним связаться? Развеселая жизнь тебя с ним ожидает.

– Нет уж, хватит с меня, – мрачно усмехнулась Янка. – Больше он сюда не войдет. И наручников своих не получит. Как ты думаешь, его могут посадить за потерю наручников?

– Не знаю. Его скорее посадят за садизм и членовредительство.

– Какое членовредительство?

– Ну, ты отпилишь себе руку, чтобы вырваться на свободу, а потом подашь на него в суд.

– Чокнулась?! Я не собираюсь пилить себе руку.

– А что? Лиса же отгрызает себе лапу, когда попадает в капкан.

– Тюлькина, кончай идиотничать. Время – девять, у меня еще есть надежда попасть в кафе.

– Ладно. И как тебя освобождать? Ты целый час сидишь, уже, наверно, сотню вариантов перебрала.

– Только два, – призналась Янка. – Надо намылить руку, вдруг выскользну?

Я с сомнением посмотрела на ее пухлую ладошку.

– А второй какой?

– Пилить…

– Руку?

– Дура! Наручники!

Мы намылили Янкину руку, но, и намыленная, она не хотела пролезать сквозь железное кольцо. Я старалась как могла, прилагала недюжинные усилия, складывая и сжимая ее различными способами, но рука только покраснела и еще больше распухла. Да и Янка мешала работать, верещала над ухом:

– Ой-ой-ой, осторожнее, ты мне руку оторвешь! Больно! Прекрати, уже хрустит!

– Будешь знать, как с психопатами связываться, – пыхтела я, продолжая работу. В один момент мне даже показалось, что осталось совсем чуть-чуть, еще немного, и я сумею протиснуть ее, но Янка так взвыла, что пришлось прекратить это занятие.

Второй Янкин вариант я отмела сразу – как-то не улыбалось сутки напролет шкрябать напильником по железу. А вот подпилить ножовкой деревянную дверь в том месте, где прикреплена ручка, показалось мне хорошей идеей.

– Только попробуй! – взбунтовалась Янка. – Что я родителям скажу? Они завтра приедут, а в двери дырка! Мы только недавно ее покрасили.

– Ну и сиди так до родителей! – рассердилась я. – Только имей в виду, я домой пойду. Будешь одна куковать. Отсюда даже телевизор не видно. Сиди тут на привязи и жди своего ненаглядного!

– Ни за что! – воскликнула она.

– Давай МЧС вызовем. Они тебя в два счета отстегнут.

– Ты издеваешься?

– Почему?

– Хочешь меня на весь район прославить?! – заорала Янка. – Ты еще телевидение вызови, чтоб все на меня пальцем показывали и ржали!

– А что ты предлагаешь? – заорала я в ответ. – Как я тебя отстегну?

Мы обе замолчали в раздумье. Самое простое – открыть наручники ключом. Но у кого может быть ключ? У Витька, у кого же еще! Позвонить ему, пригрозить, что Янка напишет заявление в полицию? Или сразу позвонить его начальству и пожаловаться? Но, во-первых, Янка не хочет очутиться в дурацком положении перед чужими людьми. А во-вторых, еще неизвестно, чем все это обернется для подруги. Кто знает, насколько он сумасшедший? Раз не задумываясь воспользовался наручниками, вдруг так же запросто воспользуется и служебным пистолетом? С идиотами связываться – себе дороже!

– Может, ручку открутить? – предложила Янка.

Я осмотрела ручку-скобу на двери ванной. Она крепилась на двух шурупах с каждой стороны. Но эти шурупы были замазаны не одним слоем краски.

– Не знаю, – с сомнением произнесла я. – Даже если получится, наручники останутся на руке.

– Да мне хотя бы пока от двери отстегнуться!

– А чем? У вас отвертка есть?

Янка сказала, что есть, но она никогда не задумывалась, где папа хранит инструмент. Сказала только – в каких-то ящиках. В следующие полчаса я перерыла все ящики в их квартире, но отвертки не обнаружила. Потом попробовала открутить шурупы ножом и чуть не распорола себе руку.

– Ерунда это все! – воскликнула я, отбрасывая нож в сторону. – Лисименко, ну вот скажи, почему ты всегда попадаешь в дурацкие ситуации?

– Кто бы говорил! – огрызнулась Янка. – Слушай, скоро десять, надо поторопиться.

– Так ищи отвертку!

– Как? Вместе с дверью?

Мы снова замолчали. Через некоторое время Янка сказала:

– У Эдика надо спросить. У него полно всякого барахла. Наверно, и отвертка есть.

– У Эдика? Это который тараканов морил? Я к нему не пойду, я боюсь.

– Да он не опасный. Соседи хотели Эдика в дурдом сдать, а его не взяли. Сказали, что он не больной, а просто дурак.

– Вот-вот, дурак. Я из-за него уже телефона лишилась.

– Иди. Можешь его вместе с отверткой сюда позвать. Ему даже в голову не придет удивиться. Лишь бы он дома был.

Эдик Козочкин был дома. Занимался важным делом – отпиливал задние ножки у кресла. Он пригласил меня войти, даже не спрашивая, кто я такая. Я осторожно ступила на засыпанный опилками пол. Эдик энергично продолжил свое занятие.

– А зачем вы кресло пилите? – несмело поинтересовалась я. С идиотами надо быть настороже. На то они и идиоты, чтобы вести себя непредсказуемо. Кто его знает, вдруг этот вопрос его оскорбит и он кинется на меня с пилой?

– Я не кресло, я ножки пилю! – жизнерадостно воскликнул мужичок. – Совсем немного осталось. Подожди, я скоро закончу!

– А зачем надо пилить ножки? – не унималась я, забыв, зачем пришла.

Эдик расплылся в улыбке:

– Это я сам придумал! Я отпилю ножки и буду сидеть в кресле, как в самолете! Гляди!

И он стал орудовать ножовкой с утроенной силой. Я зачарованно смотрела, как из задней ножки кресла во все стороны летит труха.

Наконец работа была завершена. Эдик гордо продемонстрировал мне две отпиленные ножки, которые почему-то оказались разной длины. Радостно хихикая в предвкушении чуда, Эдик торжественно опустился в искалеченное кресло и откинулся на спинку. Кресло, неловко сбалансировав, жалобно всхлипнуло и обрушилось навзничь вместе с сидящим в нем Эдиком. Я стиснула зубы, стараясь не рассмеяться, глядя, как обескураженный изобретатель вертится волчком вокруг изобретения и, сметая опилки со своего плешивого затылка, растерянно бормочет:

– Что же это? Как же это? Ведь все вымерил и высчитал до миллиметра! Не учел центр тяжести?

– Эдик, – позвала я. – Нам нужна ваша помощь.

Мужичонка тут же забыл о кресле и уставился на меня. Я сказала ему, что мы с подругой тоже кое-что изобретаем и для этого нам нужно открутить дверную ручку. Эдик с готовностью отправился со мной на второй этаж, прихватив несколько отверток. Как Янка и предполагала, он даже не обратил внимания на то, что она пристегнута к двери наручником. Или он понял нас, как изобретатель – изобретателей. Минут двадцать он колдовал над ручкой, что-то бормоча и последовательно меняя отвертки. Я начала подозревать, что результата мы можем и не дождаться и что эпизод с креслом был показателем высокого мастерства Эдика Козочкина.

– Нет, – сказал он наконец. – Не подцепить. Да и зачем вам эта ручка, девчонки? Поиграйте во что-нибудь другое.

– А во что? – глупо спросила Янка.

– Ну, например, что вор забрался к вам в дом и пристегнул тебя к двери наручниками, чтобы ты не мешала ему выносить вещи, – энергично предложил Эдик. – А ты выбралась и вызвала полицию. Классная игра. Рекомендую.

Мы с Янкой переглянулись.

– А как она выбралась? – спросила я.

– Открыла наручник и выбралась, – пояснил Эдик.

– А как? Как я открыла наручник? – вкрадчиво поинтересовалась Янка.

Эдик закатил глаза от нашей непонятливости, сунул самую тонкую отвертку в замок, поковырялся там две секунды, и наручник слетел с руки изумленной подруги.

– Вот так, понятно? – спросил Эдик. – Давай обратно пристегну, сама попробуешь.

– Нет! – взревели мы в один голос. – Мы уже наигрались!

Эдик пожал плечами, сложил инструмент и пошел работать над своим изобретением. А мы собрались и побежали ночевать ко мне. Янка сказала, что домой сегодня не вернется.

После двенадцати Янке вдруг втемяшилось в голову, что сегодня, в рождественскую ночь, мы обязательно должны погадать. А иначе как узнать дальнейшую судьбу? Мы обе оказались неискушенными в таких делах и долго спорили, какие способы гадания наиболее верные. Хотя, честно сказать, ни одного способа мы не знали досконально. То кто-то рассказывал, то где-то видели, помним начало и не помним конца. К примеру, Янка предложила гадать на кофейной гуще. Мне показалось это интересным, мы достали кофемолку, намололи кофе, подруга взялась его сварить. Допив свою чашку, я тупо уставилась на разметавшуюся по донышку гущу. И кто теперь объяснит мне, что я тут должна увидеть? Янка тоже взирала на свою чашку без проблеска озарения. Она сказала, что у меня дурацкий кофе и, соответственно, по такой дурацкой гуще понять ничего нельзя.

Потом она затеяла лить жидкий воск в холодную воду. Но полученные восковые фигурки мы ни с чем, кроме как с кляксами и пауками, идентифицировать не могли. Затем я вспомнила еще один способ: после полуночи нужно выйти на улицу и пойти в северном направлении. У первого встречного мужчины спросить имя. Это и будет именем твоего суженого. Несмотря на то что время было два часа ночи, мы оделись и вышли из подъезда. Только вот застопорились с северным направлением. Потоптавшись, решили остаться у подъезда. Какая разница, идем мы или стоим, мужчина-то все равно может пройти мимо.

За полчаса мимо нас прошел только бездомный кот. Или кошка, мы не стали догонять и уточнять. Имени-то он все равно не скажет. Замерзшие и огорченные нашим неудачным гаданием, мы вернулись в квартиру и стали устраиваться на ночлег.

– А моя бабушка, – сказала вдруг Янка, надевая мою майку в качестве ночнушки, – однажды мне рассказывала, как она в девках гадала и угадала имя своего мужа, моего деда.

– Ну и как? – вяло спросила я, утомленная всей этой чепухой и поздним временем.

– Владимир.

– Я спрашиваю, как гадала, а не как твоего деда звали. Я и так знаю, что твоя мать по отчеству Владимировна.

– Она написала на бумажках много мужских имен и положила их в шапку. И заснула. А утром проснулась, сунула руку в шапку и вытащила первую попавшуюся бумажку. Это оказался Владимир. Она рассердилась, она тогда дружила с Сергеем. А через год вышла замуж за Владимира. Вот так!

– Совпадение, – недоверчиво хмыкнула я.

– А давай попробуем, – загорелась Янка.

– Поздно уже.

– Ну и что? Завтра подольше поспим. Давай?

До четырех утра мы писали мужские имена на клочках бумаги и сворачивали их в трубочки. Потом сложили результаты нашего адского труда в коробку из-под обуви, поставили на мой письменный стол и попадали спать – я на мамин диван, Янка на мою кровать.

Утром я проснулась первая, рванула к коробке, запустила в нее руку, долго шарила, нащупала самую дальнюю бумажку и развернула ее с колотящимся сердцем. Если Геннадий, я просто умру от счастья. А если вдруг Кирилл, то… даже не знаю. Наверное, сердце остановится в ту же секунду.

Я осталась жить. «Сигизмунд» – было написано на бумажке Янкиным почерком. Ну ничего себе! Вот зараза! Я человеческие имена писала, а она что выдумала? Ну-ка, ну-ка, а если еще раз попытаться? «Петр». Не то, это я писала. «Борис» – тоже я. А, вот ее рука. «Никодим», «Харлампий», «Фемистокл». Шутница недоделанная! Ладно, посмотрим, кто будет смеяться последним.

Кляня Лисименко на чем свет стоит и горя желанием отомстить, я вновь засела за бумажки. Я накатала целых сорок штук и насыпала их в коробку вместо старых. На каждом листочке было написано одно и то же имя: «Эдуард Козочкин». А что, он, кажется, давно нуждается в подруге жизни. Отчего не помочь хорошему человеку? Мужик хозяйственный, знает, как тараканов выводить и как наручники открывать. И, опять же, у него есть кресло как в самолете.

Глава 23

В последующие дни все мои мысли были направлены только на учебу. Я выходила из дома только для того, чтобы купить себе очередное пирожное или шоколадку для моего обессиленного мозга. Ну и ужинать я бегала, конечно, к Кириллу. Не самой же готовить! Все равно дед кашеварит на пятерых, полностью освободив Настю от дел по дому и по кухне. А она только и делает, что спит или кормит ребенка! Мне бы такого мужа и свекра! Но нет же, мне так никогда не повезет.

Мама звонила через день, чтобы узнать, все ли дома в порядке.

– Все в шоколаде, – бодро рапортовала я. – Посуда чистая, кошка здорова. Пожара нет, наводнения нет, чужих мужиков нет.

Мама выдавала свой обычный монолог из «Курса молодой хозяйки», главу под названием «Как выжить без мамы, не умереть с голоду и сохранить квартиру в порядке». Я слушала вполуха, завершая каждую мамину фразу почтительным «ага» и «угу». Потом интересовалась здоровьем Сергея Палыча, не чихает ли, не порвал ли связки на крутых лыжных склонах, не отморозил ли свою драгоценную лысину? Мама сердилась, вешала трубку и оставляла меня в покое до следующего звонка.

Утром одиннадцатого января позвонил папа и пригласил меня на обед. Он не давал о себе знать с прошлого года. Горячий обед был очень кстати, и я решила ехать. Из всего экзаменационного материала я не выучила только четыре темы, ну и грамматику нужно было полистать. Полтора дня для такого объема – более чем достаточно.

За обедом выяснилось, что пригласили меня вовсе не по доброте душевной, а с дальним прицелом. Наталья готовила борщ и отбивные, преследуя шкурный интерес. Я узнала, что только я одна могу спасти служебное положение своего отца. Он, как и все сотрудники, приглашен в госпиталь на праздничный вечер. Явиться нужно обязательно с женой. Но это никак невозможно, учитывая наличие Никиты. Его ведь не оставишь с первым встречным. А я как-никак родня. Всех, кого было можно, уже спросили. Я их последняя надежда. Но, конечно, если я категорически против, то делать нечего, они останутся дома. И навлекут на себя тем самым гнев начальства, что очень нежелательно. В общем, решать мне.

По сути дела, я оказалась припертой к стенке. Некрасиво так поступать, дорогой папочка. Разве я могу отказать человеку, который фактически меня содержит? Конечно, он не перестанет давать мне деньги и его отношение ко мне не изменится, но у меня тоже есть обязательства. И совесть. Да-да, и совесть! Даже если дед и клеймит мое поколение почем зря и обзывает «никчемным» и «бесстыдным». Разве я могу позволить, чтобы мой отец навлек на себя гнев начальства? Тем более после того, как умяла полдесятка восхитительных румяных отбивных?

В пять часов вечера в квартире остались только я и Никита. Василий с Наташей, оставив мне кучу наставлений и детских одежек на смену, благополучно отбыли на бал.

Не успела я дочитать ребенку «Муху-Цокотуху», как зазвонил мой мобильный. Я удивилась. Я им практически не пользовалась и номер никому не давала. Да и когда пользоваться, если я все время дома, обложенная учебниками?

– Александра Феоктистовна, ты уже в курсе? – закричал в трубку Борька. Я совсем забыла, что дала ему свой номер в ту славную новогоднюю ночь.

– Девчонки сказали, что всех предупредили еще с утра. Я на всякий случай звоню. Ты уже выехала?

– Ты о чем, Горохов? – не поняла я. – Куда я должна выехать?

– На консультацию по инглишу! Под светлые очи леди Мамонт.

– Ты что, Горохов, опух? Какой мамонт? Консультация у нас завтра, и ведет ее Данилевский.

– А-а, так ты еще в счастливом неведении? Тогда слушай меня внимательно, глупая женщина! Консультация у нас сегодня, в восемнадцать ноль-ноль, и ведет ее Мамонтова. Она будет ассистировать на экзамене, а фактически оценивать будет она, так что не советую пропускать консультацию. Ты ее знаешь. Ноги в руки – и бегом в институт. Если не успеваешь, бери такси. Не губи первую сессию и свою молодую жизнь.

Борька отключился. Я заметалась по квартире, перепрыгивая через играющего на полу Никитку. И что теперь делать, скажите на милость? Куда я дену ребенка на два часа? Времени у меня осталось только-только доехать до института. При условии что маршрутка подойдет сию минуту и прямо в квартиру.

Когда до начала консультации осталось сорок минут, я плюнула, сгребла Никитку в охапку и помчалась на остановку. Будь что будет. Ребенок одет (может быть, неправильно и не в ту одежду, меня ведь не консультировали насчет его выгуливания), накормлен, ему не повредит прогуляться. Попасть на эту консультацию я должна. Вопрос жизни и смерти.

Пока я скакала по дороге, пытаясь остановить машину, как заводной воробушек с блестящим ключиком под хвостом, Никита стоял на обочине и, надрываясь, орал во все горло:

– Би-би! Сяся! Би-би!

– Да, Никита, би-би, – отвечала я пересохшим от ужаса горлом: времени практически не оставалось, – сейчас подъедет машинка, и мы поедем кататься.

Но все «машинки» рулили мимо, никто не хотел останавливаться и подбирать юную пассажирку с маленьким ребенком. Наконец тормознуло такси.

– Куда? – деловито поинтересовался водитель, ухоженный пожилой дядечка. Я, конечно, отдавала себе отчет, что раскатывать на такси мне не по карману. Но что же делать? Видно, не мой день сегодня.

Я подхватила Никитку, влезла на заднее сиденье и велела таксисту ехать на шестой причал, прямо к зданию института, популярно объяснив, на что будет похожа моя дальнейшая жизнь, если я опоздаю.

Водитель оказался чрезвычайно разговорчивым. С интересом поглядывая на Никитку в зеркало, он принялся рассказывать мне о своей правильной дочери, которая делала все целенаправленно и вовремя. После школы поступила в институт, после пятого курса отработала два года, чтобы «встать на ноги», потом вышла замуж и только после этого, спустя год, родила дочерей-двойняшек. В течение двадцати минут я рассеянно слушала его болтовню, поддакивала лопочущему на своем языке Никите и думала о делах моих скорбных.

– А ты на каком курсе? – поинтересовался этот болтун, уже изрядно доставший меня.

– На первом, – не подумав брякнула я.

– Как же тебя угораздило так рано ребенка завести?

Я хмыкнула про себя. Уж что-что, а такую глупость я сделаю нескоро. А если еще разок останусь с братишкой, то и вовсе никогда.

– Во сколько же лет ты его родила? – не унимался таксист. – В семнадцать? Или в шестнадцать?

В его голосе звучал почти что ужас.

– В четырнадцать, – сказала я. – А забеременела в тринадцать. В седьмом классе. До сих пор не знаю, кто его отец, то ли Гарик, то ли Лелик. А может, Николай Петрович?

После этого он молчал до самого института.

В вестибюль я ворвалась в две минуты седьмого. Все было бы ничего, если бы я сразу бросилась в нужную аудиторию. Возможно, я и успела бы. Но со мной был «хвост». О том, чтобы притащить его с собой и посадить за парту, не могло быть и речи. Данилевский бы понял мою ситуацию, но не Мамонтова, которую вид детей, обручальных колец и беременных студенток доводил до белого каления.

Я кинулась за помощью к нашей вахтерше Татьяне Васильевне, в обязанности которой входило сидеть в стеклянной кабине и не пускать чужих в здание института. Но я не помню ни одного случая, чтобы она хоть раз потребовала у кого-нибудь студенческий билет. Она вязала, читала какие-то журналы либо просто обозревала утренний поток студентов задумчивым взглядом, даже не пытаясь повлиять на процесс. Татьяна Васильевна заметно обрадовалась такому развлечению, заграбастала Никитку, стала его раздевать со всякими шутками-прибаутками, которых у нее в голове оказалось несчетное количество. Я помаячила немного рядом, наблюдая, как будет реагировать дитя на новоявленную няньку, потом сдала пуховик в гардероб и гигантскими скачками понеслась наверх.

Конечно же, я прибыла в аудиторию после преподавателя, что было совершенно недопустимо. Из-за меня приостановили уже начавшуюся консультацию, и я была вынуждена в течение долгого времени выслушивать едкие замечания на английском языке в присутствии двух групп. А Борька с последней парты крутил мне пальцем у виска и страшно вращал глазами. Глядя на него, у меня хватило ума не оправдываться и молча сносить все издевательства Мамонтовой. Дабы не усугублять, как говорится.

Консультация продолжилась. Я приуныла. Совершенно ясно, что хорошей оценки мне не видать, если Мамонтова будет присутствовать при моем ответе. Придется завтра с утра с головой погружаться в английский на сутки и встретить претензии Мамонтовой во всеоружии. Я могу плохо сдать другие предметы: историю, экологию… Но никак не английский! Это будет просто позор на мою «шоколадную» голову!

Настращав нас по полной программе, накрутив и без того взвинченные студенческие нервы, Мамонтова, с чувством выполненного долга, покинула аудиторию. На ее лице было написано явное удовлетворение проделанной работой. Я в галдящем потоке однокурсников поплелась к выходу. Сейчас заберу Никиту у Татьяны Васильевны и потащусь на остановку троллейбуса. Жаль, что Горохов сегодня без машины – дядя отобрал ее сразу после Нового года. Может, упасть на хвост Беловой? Пусть подкинет нас на своей «Приоре». Девка она вроде не вредная, тем более я не просто так прошусь, у меня причина – детеныш на руках.

Выйдя на лестницу, я стала оглядываться, ища глазами Дашку Белову. И вдруг сердце скакнуло прямо в рот, и я им чуть не подавилась. На несколько ступенек ниже стоял Геныч. Он смотрел на меня и улыбался. И не как-нибудь, а многозначительно! Ну, по крайней мере, мне так показалось. Мои ноги сразу превратились в какие-то хлипкие морские водоросли, и, чтобы не упасть, я должна была схватиться за перила. Нет, нельзя так без подготовки натыкаться на объект своей страсти. От неожиданного счастья тоже можно умереть. Как и от горя.

– Как консультация? Что-нибудь полезное узнали? – заговорил Геныч, сделав несколько шагов наверх. Я не пошевелилась, я буквально приросла к перилам. – А я вот вчера гипс снял, ногу разрабатываю. Пришел узнать расписание. У вас какого числа экзамен?

Я с трудом переключилась на студенческую реальность. Надо же, как его появление выбивает меня из колеи! Сама не своя становлюсь.

– Тринадцатого, – пролепетала я и поразилась, как отдалился от меня день экзамена и как мне стало на него глубоко наплевать.

– А у нас четырнадцатого. Как вам Мамонтова? Говорят – зверюга. Валит по-черному. Ольга уже трясется крупной дрожью.

«Ольга!» – отметила я про себя. Не «моя Лелька» и не просто «Лелька». Ольга! Дело, кажется, налаживается.

– А где она? – как можно равнодушнее поинтересовалась я. – Внизу?

– Нет, я один. У нее ангина.

– Жаль, – пробормотала я, стараясь не задохнуться от внутреннего ликования.

– Да, – неопределенно произнес Геныч и поднял на меня глаза. И тут я поняла, что ему, как и мне, нисколько не жаль. Я видела по его глазам, что он все помнит: и новогоднюю ночь, и наш танец, и долгий поцелуй. Помнит и хочет продолжения. Все же мне удалось! Невероятно!

– Саша, – сказал Геныч после небольшой заминки. – Я много пропустил. У меня не хватает нескольких тем…

– У меня есть все, – поторопилась сообщить я, поняв, что он пытается найти повод для свидания. – Дома. Мы могли бы поехать ко мне и скинуть все на твою флешку.

Надо ему помочь, ведь он совсем новичок в таких делах! Еще бы, дружить с одной и той же девчонкой всю жизнь!

– Здорово, – с облегчением произнес он. – А потом я тебя угощу мороженым за труды, ты как?

– Обожаю мороженое!

Я была на седьмом небе от счастья. С ума сойти! Он меня просит провести с ним вечер! Сто процентов – ему не нужны никакие темы. У Ольги все это наверняка есть, он просто выдумывает причину. А я сделаю вид, что верю, и мы поедем ко мне. Как хорошо, что я сейчас одна!

И тут, когда уже все было на мази и два наших трепещущих сердца готовы были закружиться в вальсе, внизу на лестнице показалась вахтерша Татьяна Васильевна, увидела меня и крикнула:

– До-очк! Что-то он капризничает. Не пойму, чего хочет. Айда скорей!

Ощущение было такое, будто по моей несчастной голове долбанули трехпудовой кувалдой. «Господи, – мысленно застонала я. – Никита!»

Ну почему это все произошло сегодня? Ну почему папе нужно было уйти именно в этот вечер? Ну почему я такая дура, что согласилась сидеть с ребенком?

– Гена, – чуть не плача пробормотала я. – Я забыла. Я сегодня сижу с малышом, с моим братишкой. Он там, внизу.

На лице Геныча проступило явное разочарование.

– Ну, может быть, мы отвезем его куда-нибудь? – предпринял он еще одну попытку.

Меня раздирали противоречивые чувства. Куда мне сплавить ребенка? Я не могу, просто не могу отказываться от свидания. Я ведь так долго этого ждала! Почему из-за чужого спиногрыза я должна жертвовать своими интересами? Подкинуть его Кириллу? Отвезти отцу на банкет? Уложить спать и оставить дома одного? Я даже головой потрясла, чтобы отогнать глупые мысли. Бред! Как я могу бросить ребенка, которого мне доверил папа? Со свиданием можно было распрощаться окончательно и бесповоротно.

– Не получится, – потерянно сказала я. – Может, встретимся завтра?

– Нет, – Геныч огорченно покачал головой. – Я не смогу. Экзамены.

– Ладно, – я попыталась улыбнуться. – Тогда, может быть, в другой раз.

– Угу, – не слишком воодушевленно произнес он. – В другой раз.

Убитая горем, я поплелась вниз. В другой раз! Будет ли этот другой раз? Сложатся ли обстоятельства еще раз столь благоприятно для меня?

Весь вечер до поздней ночи я мучилась и не находила себе места. Почему-то казалось, что сегодня был переломный момент. А я его упустила.

Утром я не хотела разговаривать ни с отцом, ни с Наташей. А как же иначе? Из-за кого рухнула так тщательно выстроенная мной пирамида? Ничего, кроме сердитого бурчания, они не заслужили.

Вернувшись домой, я бросилась на кровать и пролежала до вечера. Какой там английский, какая грамматика? Я не прикоснулась ни к одной тетради, ни к одному учебнику, полагая, что, раз моя жизнь все равно кончена, зачем мне тогда экзамены?

Тринадцатого утром я обнаружила, что с Лаки творится что-то неладное. Она лежала на боку возле балкона и тяжело дышала. Пасть была раскрыта, взгляд остекленевший, время от времени по конечностям пробегала судорога. Я перепугалась и, наверное, от этого пришла в себя. Мне же сегодня на экзамен к двенадцати часам, а у меня ни одежда не готова, ни темы не доучены! Да еще кошка концы отдает прямо на глазах.

Я пристроила Лаки на свою старую куртку и попыталась напоить водой. Бесполезно. Вода выливалась изо рта, смачивая свалявшуюся рыжую шерсть на груди.

– Отравилась! – авторитетно заявила забежавшая на минутку Янка. У нее утром «сдох» фен, и она в срочном порядке примчалась за моим. Я обрадовалась, что она уже отошла от моего розыгрыша с участием Эдика Козочкина. В то рождественское утро она ушла, хлопнув дверью и заявив на полном серьезе, что я поломала ей судьбу и из-за моей выходки она теперь будет мучиться неизвестностью всю жизнь.

– Чем отравилась? – удивилась я. – Она ела то, что всегда.

– Ну, значит, просто заболела. Мало, что ли, у животных болезней!

– Что теперь с ней делать?

– Оказать первую помощь, – пожала плечами подруга.

– Как? – с надеждой воскликнула я.

– Добить, чтоб не мучилась, – сказала Янка и стала развивать свою мысль: кошка уже при смерти. И помочь ей откинуть когти – очень даже гуманно. Намного человечнее, чем мучить ее таблетками, уколами и прочей дребеденью. Все равно дуба даст, так зачем тиранить животину?

– И как, интересно, я это сделаю? – ошарашенно спросила я подругу.

– На, позвони ветеринару, он придет и усыпит. – Янка достала визитку. – Он, кстати, в соседнем доме живет. Хороший специалист.

Я начала собираться в институт. Кошке становилось все хуже. Из раскрытой пасти с трудом вырывалось хриплое дыхание. Я ходила вокруг нее, бессильно ломая пальцы и гадая в отчаянии, как ей помочь. А вдруг Янка права? Может, я должна прекратить ее муки? Жалко ведь скотинку!

Через полчаса я решилась. Взяла визитку, телефон и подошла к неподвижному тельцу. По бессознательному движению глаз поняла, что зверек еще жив. Да что же это за судьба такая! За три недели столько несчастных случаев! И началось все с аварии в Саниной машине. Лучше бы я не брала эту кошку у Кирилла. По крайней мере, она была бы жива. А теперь что остается? Самой прекратить ее мучения. Ведь я их и начала.

Слезы жгли глаза. Сейчас я позвоню, придет чужой человек, и не будет моей пушистой веселой Лаки. И я всегда буду помнить о том, что это я убила ее. Я кинула телефон в сумку и ринулась к двери.

Нет уж, пусть умрет сама. Любое существо имеет право на собственную кончину. Не я создала эту жизнь. Не мне ее и отнимать.

Глава 24

В аудиторию я попала только в третьем часу. А до этого сидела на подоконнике, обложившись листами, и тщетно пыталась выучить четыре оставшиеся темы. Тексты, обычно легко ложившиеся в память, сегодня восставали, топорщились корявыми фразами, норовили выскочить обратно. Я нервничала, теряла терпение, с удвоенной энергией вгрызалась в английские выражения, но в результате забывала даже то, что выучила раньше.

Спустя два часа после начала экзамена из кабинета начали по одному выпадать выжатые как лимоны одногруппники с тройками в зачетках. Из шести уже сдавших экзамен четверку заработала только отличница Гаманова, признавшаяся, что так ее еще ни разу не допрашивали. Гестапо отдыхает!

– Я пропал! – мрачно констатировал Горохов. – Мне и на тройку надеяться нечего.

– Ладно, – попыталась я утешить его. – Может, возьмешь тот билет, который знаешь.

– Сашка! – воскликнул он. – Это исключено. Блестяще я знаю только три билета. Первый, второй и третий. С четвертого по двадцать пятый включительно я даже в руки не брал. Второй уже взяла Белова. Вытащить два нужных билета из такого количества просто невозможно по теории вероятности. Чует мое сердце переэкзаменовку.

– Зато переэкзаменовку одному Данилевскому будешь сдавать. Он к тебе нормально относится. Натянет троячок.

– Только это и утешает.

В кабинет мы вошли вместе с Борькой. Я соблюла все экзаменационные ритуалы, став, как и все студенты, суеверной. Вошла в кабинет с левой ноги, взяла билет левой рукой, прошептала про себя три раза номер билета, который хотела взять. Я могла ответить любую тему с первой по двадцать первую. Не знала лишь четыре последних. У меня было в семь раз больше шансов, чем у Горохова.

Получив билет и взглянув на номер, я чуть не рухнула возле преподавательского стола. Двадцать пятый. Самая ужасная тема из всех. Законодательная власть Великобритании. Если по другим темам удалось бы наплести что-то своими словами, то здесь четко нужно было представлять себе структуру всего парламента. Я поняла, что это провал. Даже если мне удастся блестяще перевести и пересказать текст и написать упражнение по грамматике, мне все равно светит переэкзаменовка. Данилевский закрыл бы глаза на тему, но Мамонтова! Да еще после скандала на консультации!

Пока экзаменаторы что-то писали в своих бумагах, мы с Борькой стояли возле стола. Меня била крупная дрожь, я пыталась сосредоточиться на названии темы, как будто это могло мне чем-то помочь. Кажется, у меня горело и лицо, и уши, и даже волосы. Я ощущала одновременно нестерпимый жар в голове и озноб во всем теле. Борька внимательно посмотрел на меня, потом на мой билет.

– Ты как? – едва слышно прошелестел он.

Мне даже не пришло в голову ответить ему. Но я взглянула на него таким диким, безумным взглядом (как он потом выразился), что ему все стало ясно и без слов.

Он понял, что я сейчас сделаю полнейшую глупость – положу билет на стол и уйду с экзамена. Даже не буду пытаться спастись.

– Горохов, номер вашего билета, – обратилась Мамонтова к Борьке. Вот и конец, пронеслось у меня в голове, сейчас он ответит, и она спросит меня. Может, попросить другой билет с потерей балла? А если опять наткнусь на какой-нибудь двадцать третий? Как назло, после двадцатого ни один еще не взяли, все здесь лежат.

– Двадцать пятый, – ответил Борис.

– Двадцать пятый, – повторила Мамонтова, записывая номер к себе в тетрадь. – Вот вам упражнение, вот вам текст. Читаете полностью, переводите помеченный абзац. Пересказываете безо всяких пометок и записей. Вам все понятно? Садитесь и готовьтесь. Барс, какой билет у вас?

Я не могла прийти в себя от изумления и совершенно не врубалась, что происходит. Почему Борька назвал мои цифры? Может, есть два билета с номером двадцать пять? И как мы умудрились вытащить два одинаковых билета?

– Барс, придите в себя! – услышала я недовольный голос Мамонтовой.

– Саша, что с вами? – участливо поинтересовался Данилевский. – Скажите номер билета.

– А? – очнулась я и уже было раскрыла рот, как Борис меня опередил. Демонстративно заглянув в мой листочек, он сказал:

– Первый у нее. Александра, проснись, у тебя номер билета спрашивают. Она просто переволновалась, извините.

Я обалдело уставилась на него.

– Номер один, – записала Мамонтова и вручила мне текст и упражнения. – Идите, Барс, и соберитесь, пожалуйста. Нельзя в таком состоянии являться на экзамен.

Пока мы усаживались за столы, Борька ловко выдернул у меня билет и сунул свой. Потом разложил все листочки по столу и погрузился в раздумье.

Когда я пришла в себя и оценила Борькину жертву, у меня закружилась голова. Вытащить практически единственный билет, который знаешь, и отдать его! Тем самым обречь себя на переэкзаменовку. Это что-то невероятное! Чтобы парень оказался таким благородным? Так не бывает.

Через некоторое время я успокоилась, сосредоточилась, выполнила все задания (в том числе и гороховское грамматическое), прогнала в голове тему номер один «Москва – столица России» и побежала отвечать раньше положенного времени, пользуясь тем, что Мамонтова куда-то вышла. Данилевский не стал выслушивать меня до конца, махнул рукой и выставил в зачетке «отлично». Видимо, ему и самому надоели варварские методы его коллеги. Хотелось иметь хоть одну пятерку в группе. И вообще, он же был нашим куратором и прекрасно знал, кто на что способен и кто чего заслуживает.

Следом за мной, буквально через пять минут, вылетел возбужденный Горохов, схватил меня за рукав и потащил на лестницу.

– Борис, – сумбурно начала я, не зная, куда деть свои руки: то ли обнять моего спасителя, то ли покрепче обхватить себя, чтобы унять противную нервную дрожь во всем теле.

– Сашка! – восторженно перебил меня Горохов. – Ну мужик наш Данилевский! Он, видать, просёк, а ей ничего не сказал! Позвал меня отвечать, пока ее нет. Я все ответил, а тему не знаю. Он и говорит: а про Москву можешь рассказать, первый билет? Ну, я и затарахтел. Я же его лучше всех знаю. Он меня остановил… Не поверишь – четверку поставил! Во человек! Супер!

– А что он просёк-то?

– Что мы билетами поменялись. Поэтому и спросил меня про Москву.

– Почему же меня не спросил про парламент?

– Ну не знаю. А зачем? Все равно же ты на «пять» учишься и говоришь отлично. Чего придираться?

Борька сел на свою сумку и выдохнул:

– Ты только представь, Сашка, все! Самый главный экзамен позади. Считай, что сессия удалась. Какой кайф!

И тут я заревела. Даже сама не поняла из-за чего. Из-за всего сразу. Из-за Геныча, из-за отца и мачехи, которые меня используют в личных целях, из-за экзамена, из-за Борькиного благородства, не свойственного представителю сильного пола. И еще из-за кошки. Из-за того, что я больше не услышу ее писклявого голоска, не потрусь носом о ее теплый бок. И плюс ко всему должна буду одна вернуться в квартиру, где уже несколько часов лежит холодный кошачий труп.

Борька как мог успокаивал меня, но я перестала лить слезы только после того, как он пообещал, что пойдет со мной и поможет похоронить мое несчастное животное.

Домой мы попали лишь в девятом часу. А до этого болтались по улицам, ходили в кино и сидели в пиццерии. Словом, я тянула время как могла. Очень уж мне не хотелось входить в квартиру. Пусть даже с Гороховым. Он-то все равно потом уйдет. А я останусь одна в гробовой тишине, и никто не будет едва слышно переступать мягкими лапками по паласу. Я рехнусь в первый же час.

Проинструктировав моего благодетеля, где лежит труп, я прошла на кухню. Сейчас Горохов завернет его в старую куртку и вынесет из квартиры. А я громко включу телевизор, постелю себе на диванчике, а в спальню, где хранятся все кошачьи прибамбасы, входить пока не буду. Через денек-другой оттащу все Янке. Пусть ее питомцы пользуются, по наследству.

Борька вошел в кухню.

– Зачем пришел?! – завизжала я от неожиданности. – Я же тебя просила сразу уйти! Не хочу на это смотреть.

Горохов молча нагнулся, и из его рук на пол сиганула моя Лаки. Постояла, щуря заспанные глаза, сладко потянулась и, покачиваясь, поковыляла к своей миске с водой.

– Этот труп? – спросил Борька с сарказмом. – Или еще есть?

– Горох, – потрясенно проговорила я, – клянусь тебе, утром она лежала на куртке возле балкона, дергала лапами, и у нее текло изо рта! Мне ведь это не приснилось! И галлюцинациями я пока не страдаю.

– Ну, не знаю. Я бы не удивился, учитывая твое сегодняшнее душевное состояние. Переутомилась, с кем не бывает. Мертвые кошки мерещатся.

– Борька! – возмущенно закричала я. – Я же тебе говорю, что она еще не совсем умерла, когда я уходила. Но должна была вот-вот загнуться.

– Лапа моя, ты мне сказала только то, что в твоей квартире лежит труп животного и ты боишься туда входить одна. Никаких «почти» и «вот-вот» ты не употребляла.

– Но я была уверена, что за десять часов она уже окочурилась!

– Ладно, угомонись, – махнул рукой Горохов. – И так слишком много переживаний на сегодня. Я пошел, отдыхай. Как, ты говоришь, ее зовут?

– Лаки.

– Ага, ясно, поэтому и выжила. – Он сел на корточки и погладил рыжую ушастую голову. – Главное, дать животному правильное имя. Как вы яхту назовете, так она и поплывет.

Он пошел домой, а я вдруг дико разозлилась на Янку. Еще бы, чуть своими руками не загубила кошку. Она и не собиралась умирать, вот бы я ее усыпила. Ну, Янка, погоди! Я тоже устрою тебе какую-нибудь пакость!

Глава 25

Около двенадцати ночи, когда я уже уминала бутерброд в постели, поглаживая свободной рукой Лаки, раздался звонок в дверь. Я замерла с непрожеванным куском во рту. Кого это там принесло? Что за шуточки на ночь глядя? И почему без предварительного звонка? Никакой культуры у людей!

Я завернулась в теплый махровый халат и вышла в коридор. Нетерпеливые трели не прекращались.

– Вам кого? Отца или старшего брата? – воинственно крикнула я так, на всякий случай. Вдруг какие-то пьяные шатаются.

– Мне сестру, – приглушенно ответили из-за двери.

Голос я не распознала и растерялась:

– Чью сестру?

– Того самого старшего брата, – засмеялись за дверью. – Алька, это я, не бойся.

Час от часу не легче! А этого-то каким ветром занесло? Время почти двенадцать, ночь на дворе, я в постели, раздетая, а он в гости идет! Зачем? Должок получить?

– Ты с ума сошел? – зашипела я, приоткрыв дверь с предусмотрительно накинутой цепочкой. – Я спать уже легла. Ты почему не позвонил?

– Потому что у тебя телефон выключен, – сказал Саня через щелку в двери. На его голове красовался красный колпак с белым помпоном. Это было так потешно, что я рассмеялась.

– Ты откуда? С вечеринки гномов?

– Алька, скорее открывай, а то не успеем! – воскликнул Саня и поболтал помпоном. – Я и так перед подъездом простоял, номер квартиры забыл, пока добрые люди не пустили.

– Чего это мы не успеем? – насторожилась я. Ну точно, все как я и думала. Он считает, раз я приняла его подарок, он может приходить ко мне в любое время, даже ночью. И я обязана его принять и что-то там с ним успеть! Ну не нахал ли?

– Через десять минут Новый год, – сказал Саня. – Встретить не успеем.

– Шурик, – сказала я ласково, – ты немного опоздал. Новый год уже прошел. И я его прекрасно отметила.

– Рад за тебя. А сегодня старый Новый год. И мы тоже можем его прекрасно отметить.

Вот это да, сегодня же тринадцатое января! Я действительно забыла про старый Новый год и так бы и легла спать. Но встречать его с Саней? Да еще чтобы было «прекрасно»? Сомнительное удовольствие. Может, захлопнуть дверь прямо перед его носом? Я ведь его не звала. Но, с другой стороны, человек мне дорогой подарок сделал, а я оставлю его на лестничной клетке в праздник? Как-то некультурно. Все-таки он мне не совсем чужой.

Раздираемая противоречивыми чувствами, я сняла цепочку и открыла дверь. Саня потряс перед моим носом бутылкой шампанского:

– Тащи бокалы! Скорей!

– Я не пью, – злорадно сказала я.

– Правильно, – не стал настаивать Саня, – я тоже не пью, я за рулем.

И он вручил мне огромный торт-мороженое.

– Конечно, и мороженое тебе не надо, учитывая, как ты легко теряешь голос, но ради праздника немного можно. Вскрывай.

Я приободрилась. За рулем – значит, надолго оставаться не планирует. Это хорошо. Я уж начала было придумывать скорое возвращение мамы из гостей, тут, неподалеку. А если это не сработает и он начнет ко мне приставать, швырну телефон ему в лицо.

Мы встретили Новый год по старому стилю, чокнувшись друг с другом мисками с мороженым. Саня пил кофе и рассказывал, как справляют Новый год в Уэльсе, откуда он только что вернулся. Оказалось, что Саня учится на переводческом отделении и работает в филиале одной зарубежной компании. Так вот, некоторых сотрудников (в том числе и Саню) вывезли в Уэльс ознакомиться с основной компанией и заодно со страной изучаемого языка. Поэтому-то он так неожиданно исчез перед Новым годом. А то пришел бы раньше, поняла я.

Все время, пока Саня был у меня, я держалась очень напряженно. В каждом его жесте, в каждом слове и взгляде искала намек. Если он поднимался с кресла, я застывала в ожидании и готовилась дать отпор. Прежде чем что-то сказать, я анализировала, не содержит ли моя фраза какую-то зацепку для него. В общем, пытка! Я не могла дождаться его ухода. Наконец он встал, взял свой свитер. Но не успела я вздохнуть с облегчением, как он сказал:

– Собирайся. Съездим в одно место.

– Сейчас? – изумилась я. – Ночью? Я никуда с тобой не поеду.

– Не поедешь, потому что ночь или потому что со мной? – уточнил он.

– Потому что… – Я запнулась.

– Потому что ты меня боишься.

– Тебя?!

– Меня. Целый час уже дергаешься и трясешься. Трусиха!

Несколько секунд мы не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Потом я вскочила, схватила джинсы с гладильной доски, куда бросила их, раздеваясь, и скрылась в своей комнате.

– Оденься потеплей, – донесся до меня голос Сани, и следом я услышала щелчок входной двери.

Понимая, что меня развели на «слабо», как ребенка, я дико злилась, но продолжала одеваться. Ладно, Шурик, ты сам напросился, не жалуйся потом, если я испорчу тебе всю твою затею. Посмотрим, как ты собираешься меня развлекать.

Выйдя из подъезда, я молча села в машину. Саня посмотрел на меня и так же молча тронулся с места.

Ехали мы минут сорок. Когда закончились высотные дома и по обеим сторонам дороги потянулись утонувшие в снегу дачи, я забеспокоилась. Город покидать мы не договаривались, погулять можно было и по городским улицам. Куда это, интересно, его понесло, на какие выселки? Хоть и не похож он на наших с Янкой бандюганов, но ведь, в сущности, я и не знаю его совсем. Прикидывался приличным, подарки дарил, кормил мороженым, а теперь превратится в какого-нибудь вампира, и привет! Недаром же Янка сказала, что он на оборотня похож. Ой, не к добру все это. Луна как фонарь светит. А вдруг сегодня как раз полнолуние? И число тринадцатое. Жила-была на свете глупая девочка Саша. Села она в серебристый опель. И остались от нее рожки да ножки…

Я тряхнула головой, отбрасывая лезшие ко мне бредовые идеи, и взглянула на водителя. Он улыбался. Видимо, на моем лице отразились все мои переживания и опасения. Я рассердилась. Кого он строит из себя? Чего добивается? Что бы он там ни задумал, он здорово обломается сегодня. Пожалеет, что вообще со мной связался.

Когда Саня остановился у небольшого деревянного домика, обнесенного редким забором, я даже не пошевелилась. Все это мне напоминало неудавшиеся «шашлыки», с той лишь разницей, что сейчас я была один на один со своим «маньяком». Буду сидеть в машине, и пусть только попробует меня отсюда вытащить, решила я. Ни слова не говоря, Саня вышел, толкнул незапертую калитку, повозился с замком на крыльце и пропал в недрах домика. Не было его минуты три, и, когда он вновь направился к машине, я демонстративно отвернулась. Пусть не думает, что мне интересны его действия и что я, несмотря на беспокойство, сгораю от любопытства, что он там несет в руках.

Саня открыл мою дверцу и вручил мне пару черных ботинок, из которых торчали толстые шерстяные носки.

– Что это? – изумилась я.

– Какой размер носишь?

– Чего?

– Обуви, чего ж еще?

– Тридцать седьмой, – пролепетала я. При чем тут обувь, при чем тут размер? Да еще эти шерстяные носки.

– Так и знал. Значит, с носками подойдет, – удовлетворенно кивнул он. – Переобувайся.

– Зачем? – затравленно пробормотала я, мечтая всей душой оказаться в своей квартире в тот самый момент, когда в нее позвонил Саня. И на этот раз не открыть дверь. Он наклонился к моему лицу и прошептал:

– Ты еще не поняла?

Глядя в его глаза, я ощущала себя кроликом перед сильным и властным удавом. А шепот вообще придавал ему сходство с сомнительным другом Маугли Каа.

– Мы едем кататься на лыжах. Только и всего, – уже обычным голосом сказал Саня и отошел от машины. Я внимательно оглядела ботинки. И вправду лыжные. Как же это я сразу не поняла? Действительно, у страха глаза велики. Я уже готова была подозревать моего спутника в чем угодно в связи с его неадекватным поведением. А тут всего лишь лыжи! Как чудесно!

На меня нахлынуло такое облегчение, что я с радостью надела лыжные ботинки и вышла из машины. И с чего, в самом деле, я решила, что Саня монстр? Он всего лишь вывез меня на лыжную прогулку.

– Я последний раз каталась на лыжах еще в школе, – пыхтела я, пытаясь застегнуть лыжные крепления. – Сейчас все ноги переломаю.

Саня опустился на корточки, чтобы помочь мне.

– Если будешь слушаться профессионального инструктора, не переломаешь, – сказал он, видимо под «профессиональным инструктором» подразумевая самого себя. Да, скромность явно не входит в число его достоинств. Или недостатков?

Мы обогнули дом и покатили в сторону оврага. Снег лежал на равнине нетронутый и освещался ярко-рыжей луной. Позади темнел неровный ряд хмурых домишек. Саня прокладывал лыжню, рассказывая на ходу про эту полузаброшенную деревеньку, про свою избушку, используемую летом как дачный домик, а зимой – как небольшая лыжная база. Рассказывал про старшего брата с супругой, которые хотят провести свой отпуск именно здесь, в этом снежном безмолвии. Я неуверенно скользила за ним на легких пластиковых лыжах, стараясь держаться точно его следов. Саня сразу напугал меня всякими ямами и канавами, замаскированными снегом. По его словам, если не знать дороги, можно легко провалиться в овраг. Поэтому в деревеньку лучше ходить в обход, по дороге, а не через эту равнину. Хотя, конечно, через равнину ближе, вон она, железнодорожная станция, километрах в трех. Летом, когда все овраги на виду, народ с электрички топает именно здесь.

Первым делом мой инструктор стал учить меня падать. И не просто падать, а падать правильно, чтобы остаться целой и невредимой после очередного спуска. Хотя склоны деревенского оврага и не были столь крутыми и опасными, как, например, на горных курортах Швейцарии, но тем не менее. Подстраховаться не помешает, авторитетно заявил «профессионал». Тем более что калека с ампутированными ногами, как он выразился, впервые вставший на протезы, держится лучше, чем я на лыжах.

Когда положение моей спины и ног стало отдаленно напоминать стойку лыжника и когда мои падения стали удовлетворять Саню, он разрешил мне съехать с невысокого холмика. Получилось, на мой взгляд, довольно прилично. Я умудрилась не свалиться и не потерять лыжи. Через некоторое время Саня убедился, что я чувствую себя на лыжах немного уверенней, чем пастор Шлаг, пересекающий швейцарскую границу, и мы двинулись осваивать основной спуск до самой нижней точки оврага.

Удивительное дело: я не ощущала ни двадцатиградусного мороза, ни позднего времени, не замечала насквозь промокших, залепленных снегом джинсов. Мне было жарко, легко, из груди рвалось безудержное веселье. Я неслась с горы впереди Сани, балдея от свиста ветра в ушах, кубарем летела в рыхлый снег, хохоча от восторга. Какой кайф! Именно это и было нужно мне для отдыха, а вовсе не безмятежный сон!

Все мои черные мысли выдуло деревенским сквозняком, осталась лишь эйфория и Чувство. Огромное и яркое, как луна на черном небе, обжигающее как снег, давно забытое Чувство, которое я очень часто испытывала в детстве.

Ни тогда, ни сейчас я не была в состоянии описать его. Но всегда точно знала, что это оно. Что-то такое, что медленно и неуклонно затопляло меня всю, с макушки до пяток, пронзительное и одновременно нежное. И я звала его просто Чувство.

Его так долго не было, я скучала по нему, я точно знала, что потеряла его в двенадцать лет, и знала, с чем это связано. Почему же Чувство вернулось именно сейчас? Что изменилось? Что подтолкнуло его? Морозная ночь, оранжевая луна, серебристая равнина, два переплетающихся лыжных следа? Или присутствие человека, который находится здесь ради меня одной? Но ведь это не тот человек, из-за которого оно могло бы вернуться, совсем не тот. Чувство ошибается.

А вдруг ошибаюсь я, а не Чувство? И человек – тот?

Глава 26

Мы вошли в дом в четвертом часу утра. Я вывалялась в снегу так, что промокла даже майка под свитером и водолазкой. На джинсы вообще было страшно смотреть. Саня сказал, что одежду можно высушить на печке, которую он сейчас затопит. Ага, сообразила я, значит, запланировал ночевку. Пока он ходил за поленьями в сени, я исследовала две крохотные комнатки, одна меньше другой. В одной каморке стояли две узкие кровати, а в другой – одна широкая. И хоть застелены бельем они не были, я поняла, что ночевать, очевидно, придется во второй комнате, с широкой кроватью. Нет, какой жук, восхитилась я. Смог войти, когда я не хотела его пускать, вытащить из дома против моего желания, увезти за тридевять земель, да еще более или менее расположить к себе.

Саня умело затопил печку, открыл железную дверцу так, что стал виден огонь, принес старую здоровую дубленку, какую раньше носил в Омске мой отец, и разложил ее перед огнем мехом наружу.

– Будем сидеть и представлять, что это шкура убитого медведя, – сказал он. Потом поглядел на меня:

– Идем найдем что-нибудь сухое.

Сухое было очень кстати, потому что меня начала одолевать дрожь. Мы прошли в маленькую комнатку с широкой кроватью. За занавеской в углу имелось что-то наподобие комода, где Саня и принялся рыться.

– Тут есть женские вещи? – поинтересовалась я.

– Есть, но мало, – отозвался Саня, вытаскивая мужские рубашки, свитера, брюки, – лучше выбери что-нибудь из этого. Все чистое. Грязное мы домой увозим, в стирку.

Я с сомнением глядела на растущую кучу.

– Я в этом утону.

– Женские вещи очень маленькие. Ты намного выше.

– А кто эта миниатюрная женщина? – с вызовом спросила я. Пусть думает, что ревную.

– Жена… – неясно пробормотал Саня, вновь копаясь за занавеской. Так, мы, оказывается, женаты. Ну и хорошо, меньше проблем.

– Ты женат? – с деланым разочарованием протянула я.

– Жена брата. Я не женат, – с улыбкой повернулся он ко мне. – Был бы женат, не привез бы тебя сюда.

– Да ладно врать, – махнула я рукой, – не привез бы. Все вы… возите.

– Нет, – усмехнулся он. – Не все.

Я выбрала длинную футболку, которая доходила мне до колен, а на бедра повязала узорчатую белую шаль. Когда мой туалет был завершен, я вернулась к печке и опустилась на «шкуру медведя», сразу закутав ею голые ноги. В избушке было довольно холодно, и мои обнаженные части тела сразу покрылись мурашками. Саня, уже переодетый в сухие джинсы и майку, разложил наши «лыжные костюмы» на деревянной лавке возле самой печки и пообещал, что не пройдет и года, как мы сможем во все это снова облачиться. Я отметила, что переодеваться он ходил во вторую маленькую комнату, при мне этого делать не стал. Так же как и не стал набрасываться на меня в комнатке с широкой кроватью, хотя удобных моментов была уйма. Я-то считала, что он воспользуется ситуацией.

Далее последовал самовар, не электрический, а самый натуральный, на дровах. Мы засовывали щепочки и угольки из печки внутрь самовара, в специальную колбу, а потом по очереди, щека к щеке, дули на них снизу, в прорези, чтобы поддержать слабенький, едва зарождающийся огонек. Мне этот процесс так понравился, что я срочно захотела иметь такой же агрегат у себя дома. На меня вдруг напал дикий жор, и я смела большую часть захваченных Саней продуктов: груш, бананов и брынзы с черным хлебом.

Вскоре не на шутку распыхтелся самовар, и Саня принялся цедить тоненькую струйку из краника в маленький заварной чайник, даже не пытаясь остановить кипение. Сказал, что скоро само прогорит.

Чай пах дымком, и я испытывала невероятное блаженство, осторожно прихлебывая из горячей железной кружки ароматную жидкость. Просто удивительно, каким невероятно вкусным может быть обыкновенный чай! Или это только в альянсе с жаркими языками пламени, с ровным гудением печки и с грубоватой для босых ног «шкурой медведя»? Этакая деревенская идиллия? А после того как Саня капнул в обе кружки какого-то старого рижского бальзама, взял в руки пыльную гитару да потрясающе просто спел трогательную песню – ну, тут меня совсем развезло от впечатлений.

Никогда еще меня не соблазняли так тщательно и красиво. Песен мне не пели, это уж точно. Кирилл петь не умел, а другим это и в голову не приходило. Оказывается, как приятно, когда поют для одной тебя! И даже тянет думать, что это просто так, от души, что никакая корысть за этим не прячется… Невероятно, какая чепуха лезет в голову, когда вот так раскиселишься и размякнешь! Я же знаю, что так не бывает и за все надо платить. Чего мечтать, это же просто ухаживания очередного прохвоста, который преследует исключительно свои цели. Хотя, если говорить правду, ухаживания приятные. Ничего не попишешь, придется уступить.

Дождавшись удобного момента, когда Саня встал, чтобы отставить гитару в сторонку, я сдернула с себя футболку, сбросила платок и осталась сидеть на «шкуре» в красивом кружевном комплекте. И порадовалась, что сегодня утром надела именно его, а не старый бюстгальтер с пришитой бретелькой. Как знала! Затаив дыхание, я ждала мгновения, когда Саня меня увидит.

Саня повернулся ко мне и замер. По его ошарашенному виду я поняла, что он такого от меня не ожидал. Он стоял на том самом месте, где его настиг мой эротический образ, и в глазах его металась растерянность и даже легкая досада, как будто я все испортила. Не исключено, что все это дорисовало мое бурное воображение, а на самом деле парень впал в ступор от неожиданно обрушившегося на него счастья. Пауза затягивалась, и я уже забеспокоилась, как бы мне не пришлось самой выкручиваться из неудобного положения. Но тут наконец Саня отмер и вновь обрел способность двигаться. Он подошел, опустился передо мной на шубу, какое-то время пристально глядел мне в глаза, будто хотел найти в них какой-то ответ. У меня закружилась голова от мысли, что сейчас меня коснется эта шершавая небритая щека и я дотронусь до растрепанных густых волос, узнаю, какие они на ощупь. Я закрыла глаза.

И вдруг, к своему великому изумлению, я почувствовала на плечах мягкую шаль, в которую Саня меня закутал. После чего крепко прижал к себе одной рукой и снова застыл, глядя в огонь. Я была так поражена, что даже не почувствовала всей глубины нанесенного мне оскорбления. И только поэтому не бросилась бежать прямо так, босиком и в шали, по сугробам к электричке. Просто сидела, прижатая к его теплому боку, и молчала. Я и не знала, что можно так растеряться, до исчезновения в голове самой последней мыслишки, и быть не в состоянии даже начать о чем-либо думать. Молчание было тяжелым и долгим.

– Что происходит? – вымолвила я наконец. – Разве не для этого ты меня сюда привез?

– Какая ты еще глупая, Алька, – помолчав, сказал он. – Кто же тебя так разочаровал?

– А ты хочешь сказать, что у тебя и в мыслях ничего не было? – усмехнулась я. – И мы приехали просто посидеть у огня?

– Трудно жить, когда никому не веришь, правда?

Он рывком поднялся и вышел из комнаты. Я поняла, что мне дали время одеться. Я сбросила с плеч шаль и задумчиво принялась натягивать футболку. Что-то у меня в последнее время крушение идеалов и стереотипов. Сплошные исключения из правил. Яркие и красочные примеры чуткости, добродетельности и бескорыстия. А вдруг, чтобы совсем разбить мои жизненные устои, хоть один из мужиков окажется еще и верным?!

Саня вернулся и, покрутив краник на самоваре, нацедил еще чаю. Несмотря на позднюю ночь или, вернее, на раннее утро, сна не было ни в одном глазу. Комната прогрелась настолько, что возле огня уже становилось жарко. Саня убрал «шкуру» подальше от печки, затем открыл верхнюю заслонку, чтобы лишний жар уходил в трубу. Убедившись, что постель на сегодняшнюю ночь не запланирована, я успокоилась и расслабилась. И как-то так, слово за слово, от всяких глупостей, вроде историй о знакомых, друзьях, учебе, мы перебрались к более серьезной беседе. То ли обстановка располагала к взаимному доверию, то ли подошла пора выплеснуть все это на кого-нибудь, все равно на кого, лишь бы слушали… То ли Саня просто попал в десятку, спросив, что это за человек, из-за которого я так убивалась возле роддома… Не могу объяснить, почему я рассказала ему про Кирилла. Рассказала все как есть. Так, как об этом еще не слышал никто, – изнутри.

Внешняя сторона, о которой знали мама, отец, Кирилл да еще Янка, была, конечно, неприятной, но не настолько, чтобы всерьез беспокоиться о последствиях. Ну, подумаешь, сочинила себе девчонка любовь! Да они все влюбляются в этом возрасте, это нормально. Только вот объект не тот выбрала, что тоже не редкость. Девчонка выросла и выкинула из головы глупости. Все довольны, хеппи-энд, танцы и веселье! Наверно, даже Кирилл (не говоря уж об остальных) не догадывался, что это была катастрофа для меня и что я до сих пор так и не смогла не то что построить новый мир, а даже выбраться из-под старых развалин. В двенадцать лет меня вынудили расплачиваться за чужие грехи, за глупые ошибки молодости. За то, что много лет назад кто-то не захотел подумать и сделать правильный шаг. И за то, что каждый участник истории тянул одеяло на себя. Обо мне не подумал никто, ни один из них не захотел посмотреть дальше своего носа и поступить так, как будет лучше для меня. Выбрать один вариант, самый гуманный и безболезненный. Например, сразу на моем пятом дне рождения сообщить, что я очень счастливая девочка и у меня не один папа, как у других детей, а целых два. А если решено было скрывать правду, не нужно было тогда моим родителям возвращаться в Самару, могли бы выбрать другой город для жительства. Чтобы не получить потом истеричного подростка с искалеченной психикой.

Ровно гудел огонь в печи, краснел медным боком пузатый самовар на лавке, скрипучий механизм старых настенных часов мерно отсчитывал минуты. Но все, что сейчас имело значение, – лишь внимательные глаза сидящего рядом человека. Все напускное и фальшивое слетело и осыпалось, как шелуха. И теперь возле меня был друг. Чуткий и понимающий. И я делилась с ним своей болью.

На мгновение я выпала из реальности, и мне показалось, что меня слушает сам Кирилл. От него исходит тепло и покой. И именно его рука, обнявшая меня, – моя единственная надежда на спасение…

Это ощущение преследовало меня и в машине, на обратном пути, и я не могла оторвать взгляда от большой крепкой руки, уверенно покоящейся на рычаге переключения скорости. А когда она сжимала набалдашник рычага и сдвигала его в сторону, мое сердце камнем ухало в живот и ноги покрывались мелкими мурашками.

К девяти утра я добралась до своей постели и свернулась калачиком под одеялом, обняв мирно дремлющую Лаки. Перед закрытыми глазами вновь заискрились языки пламени в каменной печи, заструился белый дымок из урчащего самовара и темный мужской силуэт опустился возле меня на жесткий мех… Но я не успела понять, кто этот человек. Я уснула.

Глава 27

Следующий экзамен пролетел на одном дыхании. Русский язык у меня никогда не вызывал затруднений, да я еще умудрилась вытянуть самый простой билет.

Остался последний экзамен по введению в языкознание, который нужно было сдать двадцать третьего января. А на двадцать пятое был назначен заезд в санаторий. Приближались самые важные десять дней в моей жизни. Близился мой звездный час. Я серьезно углубилась в изучение основ языкознания, старательно разбираясь в группах и семьях различных языков планеты, как живых, так и давно ушедших. Это был адский труд. Я отключила оба телефона, не реагировала на звонки в дверь, на кухню выползала, когда в ушах уже звенело от голода и перенапряжения. Двадцать третьего января я, собрав волю в кулак, выдала профессору Губареву такой блестящий ответ, что он с чувством глубокого удовлетворения закрыл глаза на два пропущенных мною семинара без уважительной причины и выставил мне «отлично».

Словно на крыльях влетела я в студенческий буфет и вдохновенно начала поедать заварные пирожные, запивая их горячим чаем. Какое же это счастье – после тяжкого труда вновь ощутить себя свободной! Просто гора с плеч! Первая сессия – и такой успех! Все пятерки. И на зачетку приятно посмотреть, и стипендия будет самая высокая. Ну и, конечно, самоуважение зашкаливает. Ай да я! Могу, когда захочу.

И вдруг, как заслуженный подарок судьбы, на пороге буфета возник Геныч. Даже, можно сказать, двойной подарок судьбы, потому что он вновь был один. Он взял стакан сока и подошел к моему столику. Не заметить меня было просто невозможно – я бешено махала ему рукой и подпрыгивала от нетерпения.

– Как успехи? – поинтересовался он.

– Все пятерки! – счастливо похвасталась я. – Только что языкознание сдала. А ты как?

– У нас сегодня русский. Я сдал, на пять. А по английскому четыре.

– Четыре? Из-за Мамонтовой, что ли?

– Ну да. Привязалась к произношению.

– Ясно. А у Ольги как дела?

Ольгой я поинтересовалась вовсе не из вежливости, а с дальним прицелом. Должна же я была знать, какую стратегию разрабатывать на следующие десять дней.

– Ей продлили сессию, по болезни. Двадцать седьмого английский сдает. А сейчас на математике сидит.

Значит, раньше двадцать восьмого ее появление в санатории не ожидается, скумекала я и обрадовалась. У меня целых три дня в запасе. Три дня – это вам не час и не половина новогодней ночи. Три дня – это уже серьезно. Тут есть где развернуться.

– Может, мы куда-нибудь сходим? – закинула я удочку.

– Нет, – покачал головой Геныч. – Я жду Ольгу. Она еще плохо себя чувствует.

– Ну, тогда вечером, – не сдавалась я. – Позвони мне после восьми. Теперь у меня нет никаких дел… и детей.

Он замялся:

– Не могу, извини. Я должен гулять с собакой. Родителей сегодня нет, а Полька наотрез отказывается.

Конечно, это была важная причина, я на своей шкуре прочувствовала, и Полька правильно делает, что отказывается. Но что-то мне не понравилось в его уклончивом ответе. Кто хочет, тот ищет возможность, а кто не хочет, изобретает причину. Может, конечно, он и не изобретал ее, но и не стремился найти возможность. Нужно было на этом остановиться, распрощаться, ночью старательно все обдумать, а с завтрашнего дня начать сокрушительные боевые действия. Но я не смогла затормозить, и меня понесло. Видимо, растратила весь стратегический запас сдержанности и истрепала остатки нервных клеток за последние месяцы.

– А когда ты позвонишь? – спросила я.

Геныч не ответил. На его лице появилась вымученная виноватая улыбка.

– Гена, – проникновенно произнесла я, дотронувшись до его руки, – скажи честно, ты что, уже не хочешь встретиться со мной?

Он долго и сосредоточенно изучал содержимое своего стакана. Но и по красноречивому молчанию все стало предельно ясно. Он передумал. Я его смогла разогреть, завести, но стоило вернуться Ольге, как весь мой труд пошел насмарку. Все, привет! Вернулись к отправной точке. Придется все начинать заново.

– Гена! – позвала я. Он убрал от меня руку.

– Я не могу встречаться с тобой за спиной у Ольги.

У меня отвисла челюсть. Ну надо же, какой д’Артаньян! Какие мы порядочные и честные! А когда приглашал меня покушать мороженое, наивно прикрываясь темами? Когда целовал меня и не думал, что за тонкой стенкой лежит его разлюбезная Ольга! Когда провожал меня до двери и смотрел такими глазами! А тут вдруг вспомнил про нее! Ну уж нет, дружочек, я так просто не сдамся. Я четыре месяца на тебя потратила.

Я постаралась не выдать охватившего меня отчаянья.

– Ты знаешь, я с тобой согласна. Я тоже не люблю прятаться. Это унизительно. Нужно ей все сказать, и тогда мы сможем встречаться открыто.

Теперь оторопел он. Видимо, так далеко он в своих размышлениях не заходил.

– Саша, о чем ты говоришь? – озадаченно спросил Геныч.

– Я говорю о нас с тобой.

– А разве есть «мы с тобой»?

После такого заявления даже тупица из тупиц по кличке «Здравствуй, дерево!» сообразила бы, что пора брать тайм-аут, сворачивать разговор или переводить его в шутку. Прекрасно понимая, что веду себя ужасно глупо, я продолжала хвататься за соломинку:

– Но как же так, Гена? Ведь у нас что-то было. Не приснилось же мне!

– Не приснилось, – немного смущенно согласился он, отставив наконец в сторону свой стакан. – Ты… мне нравишься. Но я не могу.

– Да почему?!

– Потому что есть Ольга. Прости, все так глупо вышло. Я не хотел тебя обижать.

Я поняла, что он сейчас уйдет, и отчаянье все же прорвалось наружу:

– Откуда ты можешь знать, что она лучше? Ты же ее ни с кем не сравнивал!

Он наклонился ко мне и проговорил, понизив голос:

– Мне не нужно ее ни с кем сравнивать. Я и так это знаю.

Затем он встал и, не прощаясь, вышел из буфета.

Я онемела. И несколько минут просидела не шевелясь перед последним пирожным на одноразовой тарелочке.

– Прикинь, он передумал! – дико заорала я, фурией врываясь к Кириллу.

– Что? – опешил тот, поднимая голову от разбросанных на столе записок, заметок, блокнотиков. – А, это ты, Сашок. Напугала до полусмерти! Что опять стряслось?

– Он целовался со мной! – возбужденно вскричала я. – А теперь передумал! Решил остаться с ней!

– Тебе водички налить? – спокойно поинтересовался Кирилл.

– Не надо. – Я, тяжело дыша, шлепнулась на диван.

С рождением моей сестры Евгении компьютер Кирилла перекочевал в гостиную. И вместе с ним переехал корреспондентский рабочий хаос со скомканными листами, разноцветными стикерами и недопитыми бокалами кофе. Теперь дед, а не Настя, вынужден был мириться с вопиющим беспорядком в комнате и щелканьем клавиатуры по ночам. Хотя именно ему сей рабочий гул был по барабану – он спокойно мог захрапеть под орущий телевизор, даже сидя в кресле.

– Передохнуть пора, – с хрустом потянулся Кирилл и поднял с пола пачку сигарет. – Сашка, поставь чайник, что-то в горле пересохло. Заодно и остынешь.

Я, пыхтя и бухтя, поплелась на кухню. Через минуту Кирилл присоединился ко мне.

– Где семейство? – удивился он, оглядывая пустую кухню.

– Ты со своей работой совсем из жизни выпал. Настя с ребенком пошла в поликлинику. Дед ее сопровождает, чтобы помочь раздевать и вещи сторожить. Я их на лестнице встретила. Они меня и пустили, – сказала я.

– Да? – рассеянно проговорил Кирилл. – Может быть. Как твои экзамены?

– Все пятерки, – уныло вздохнула я.

– Что-то не похоже. Или любовь замучила?

– Не то слово!

– Перекусить бы чего, – задумчиво поскреб в затылке Кирилл. – Что-то обеда не видно… Ты как относишься к одноразовым макаронам?

«Одноразовыми» он называл все макароны быстрого приготовления, независимо от упаковки.

– Давай, – обреченно согласилась я, уже отвыкнув привередничать. Как хорошо, что до приезда мамы остались одни сутки.

– Понимаешь, все было нормально, я его практически подцепила, и тут бац – и от ворот поворот, на ровном месте. Как вы, мужики, устроены нелогично! Ну скажи, с какого перепуга он на полпути тормознулся, а?

Я принялась яростно раздирать пакетики с макаронами и приправами, сыпать все в большой бокал и перемешивать ложкой, попутно шаг за шагом освещая вехи своей деятельности. Кирилл молча занимался собственным обедом в другом бокале и, казалось, отрешенно думал о своем.

– Ты не слушаешь! – рассердилась я, беря в руки сахарницу и запуская в нее ложку. Он повернулся и изумленно уставился в мой бокал. Я тоже опустила глаза и увидела в бокале непонятное коричневое крошево вперемешку с макаронными извилинами. Сверху белела аккуратная горка сахарного песка, только что высыпанная мной из ложки. Рядом стояла раскрытая банка кофе.

– Что это? – растерянно спросила я.

– Это два в одном, – невозмутимо сказал Кирилл. – Ты решила смешать макароны с кофе, чтобы не пачкать лишний стакан. Кипяток готов, лить?

– Нет уж, не надо!

Он взял другую пачку и сам приготовил мне быстрый обед, потом вернулся к волнующей меня теме. Я дополнила свой рассказ сегодняшним инцидентом и выжидательно уставилась на Кирилла:

– Ну, что ты думаешь?

– Честно?

– Конечно!

– Я рад, – сказал Кирилл, наматывая макароны на вилку.

– Рад?! – задохнулась я.

– Да. Во-первых, эта история мне не нравилась с самого начала. Я не стал тебя отговаривать лишь по одной причине: я давно знаю, что это бесполезно. Если ты задумала вести себя как имбецилка, тебе не втолкуешь, что это мерзко и некрасиво. Пока ты наконец не окунешься в навоз с головой, ты не поймешь, что это навоз, как бы тебя в этом ни убеждали.

Я подавленно молчала. Он умел быть беспощадным. Хорошо, что это случалось не очень часто. От такого Кирилла мне становилось не по себе.

– А во-вторых, – продолжал он, – я надеялся, что хоть этот парень поставит тебя на место. Так оно и случилось. Хоть кто-то доказал тебе, что нельзя всех мерить одной меркой и клеймить всех без разбору.

– Но… – попыталась возразить я.

– Молчи и слушай, – резко оборвал меня Кирилл. – То, что ты творишь, это ненормально. То ты куришь, то ты пьешь…

– Я не курю и не пью, – пискнула я, но Кирилл даже не услышал.

– То шляешься ночами по этим своим клубам и постоянно впутываешься в истории. Ты в пятнадцать лет связалась со взрослым женатым человеком и чуть не разбила семью…

– В шестнадцать, и ничего я не разбила.

– И слава богу! Это счастье, что он вовремя опомнился. А теперь тебе надо отобрать чужого парня. Саша! Ты как будто нарочно ищешь грязь.

– Отлично! Если так поступаю я, то это грязь. А если вы, мужики, – то это нормально. Сколько тебе было лет, когда ты увел чужую невесту? Шестнадцать? А когда сделал ей ребенка?

– Прекрати!

– Почему? Потому что тебе неприятно слушать? Все вы одинаковые! Только и видишь от вас ложь, лицемерие и предательство!

– Слушать невозможно, Саша. Я все же твой отец.

– Какой отец! – взорвалась я. – У меня есть отец, и это не ты! Неужели ты до сих пор не понял, что ты для меня никогда не был отцом и никогда им не станешь!

Я неловко махнула рукой, чашка опрокинулась, и коричневая струйка кофе побежала со стола на пол. Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами. Но все равно продолжала:

– Ты представить себе не можешь, как я тебя любила. А вы только смеялись. Считали, что маленький человек не способен любить. Вы ведь до сих пор не поняли, что вы со мной сделали! Зачем вы мне всё рассказали?

– Решили, что правда лучше…

– Не нужна мне была ваша правда. Вы убили меня своей правдой! Понятно?

– Но что же нам было делать? Мы не могли с тобой справиться.

– Вы поступили так, как было удобно вам. Почему ты просто не уехал? Взял бы и исчез. Почему вы, такие мудрые и сильные, не могли пожертвовать чем-то своим? Почему надо было жертвовать мной?

– Тебе было бы легче, если бы я просто исчез?

– Да! Даже если бы ты умер, мне было бы легче! Я бы в конце концов успокоилась, убедила себя, что ты тоже меня любил… А так, как сейчас, – просто невыносимо! Видеть тебя, знать, что ты жив-здоров, женишься, рожаешь детей. И знать, что никогда и ничего не изменится. Я всегда буду возле тебя, но не с тобой, и никогда для меня не найдется места!

Кирилл выглядел совершенно растерянным.

– Саш! О чем ты говоришь? Ты же знаешь, для тебя всегда есть место…

– Это не то место, которое мне нужно, – шмыгнула я носом.

Кофе уже залил пол, но никто не обращал на это внимания. Такого откровенного разговора еще не было. Обычно эту тему благоразумно обходили стороной.

– Знаешь… – медленно произнес Кирилл. – Это наша общая беда. Я всю жизнь чувствовал то же самое. Ты всегда мне была нужна и тоже в другом качестве.

Я перестала терзать зубами платок и уставилась на него мокрыми глазами.

– Когда я узнал о тебе и увидел тебя, я стал отцом. Твоим отцом. И мучился оттого, что мне не давали им быть. Сначала твои родители, а потом ты. Женщины у меня были, мне нужна была любовь моего ребенка. А ты не хотела быть моим ребенком. Мне тоже нужно было местечко возле тебя, а оно уже было занято. Ведь ты мой ребенок, Сашка, моя кровь. Я всегда, с самой первой минуты, видел в тебе только дочь. Несмотря на то что ты ни разу не назвала меня отцом. А ты не задумывалась, как дико мне было слышать, как моя родная дочь обращается ко мне по имени и мечтает выйти за меня замуж? Представляешь, я много лет мечтал о том, что ты когда-нибудь скажешь мне «папа». Я ведь никогда не слышал этого в свой адрес. Ни от кого. Глупо? Может, и глупо. Потому что у тебя своя боль, у меня – своя. И друг другу мы ничем помочь не можем. Что нам с тобой делать?

Я ошеломленно молчала. С такого угла я эту проблему не рассматривала. Мне и в голову не приходило, что Кирилл тоже может страдать. Получается, не мне одной было плохо?

Кирилл переставил стул ближе ко мне и обнял меня за плечи.

– Дед всю жизнь меня ругает. За то, что я влез не в свое дело. За то, что не удержался и пошел смотреть на тебя. И себя ругает, что сказал мне о тебе. Говорит, что я всем испортил жизнь – и тебе, и себе, и Марине с Василием. Но мне казалось тогда, что я все делаю правильно. Да и сейчас не представляю, как я мог о тебе не знать. Я думаю, верни все назад, я сделал бы то же самое, все равно пошел бы с тобой знакомиться. И наделал бы новых глупостей, и снова испортил бы всем жизнь только для того, чтобы ты у меня была. Даже если никогда в жизни ты не признаешь меня отцом. Вот такой я эгоист. И дурак.

Я долго молчала, обдумывая это неожиданное откровение. И вдруг поняла, что я точно такая же дура. Потому что, если бы мне предложили выбор – жизнь без Кирилла, без горьких слез, ревности и страданий или снова мою, бестолковую и дурную, – я опять прошла бы по тому же самому пути, лишь бы он был в моей жизни. Без него я не стала бы собой.

– Саш, я всегда хотел спросить. Помнишь, ты попала в больницу? – осторожно поинтересовался Кирилл.

Я кивнула. Такое не забывается.

– Так вот, насчет той машины, которая тебя ударила… Ты специально перед ней на дорогу выбежала?

Я задумалась, припоминая. Те дни я помнила плохо, они остались в памяти плотным мрачным туманом. Забавно, я точно знала, что несчастный случай произошел днем, почти в полдень, но в воспоминаниях вокруг меня было черно, как ночью. Хотя тогда я не воспринимала мир в красках, словно смотрела на черно-белый экран телевизора.

– Нет, вряд ли, – пробормотала я. – Скорее всего, я ее не заметила. Мне не нужна была никакая машина. Я и так умерла.

– Бедная моя девочка, – ласково сказал Кирилл, чем вызвал у меня новый поток слез. Давясь и захлебываясь, я поведала ему о своих мучениях.

– Мне очень долго снился один и тот же сон. Сейчас редко, но все равно бывает, что снится, – говорила я. – Ты меня связываешь толстой крепкой веревкой, медленно и тщательно, а когда я уже не могу ни дышать, ни шевелиться, ты уходишь. И уходишь так же медленно, не оглядываешься. Я вижу тебя до последнего, пока ты не превращаешься в маленькую точку. Я не могу остановить и позвать тебя, у меня нет сил, и голоса тоже нет. Я просто смотрю, как ты уходишь. И понимаю, что, как только эта маленькая точка пропадет из виду, я тут же умру. А потом просыпаюсь и понимаю, что ты и в самом деле ушел и точка пропала.

Кирилл взял мои ладони в свои руки, пристально глядя мне в глаза.

– Послушай, что я тебе скажу. У тебя в душе живет образ. Образ твоего любимого человека. Ты этот образ не видишь, но, сама того не ведая, на протяжении жизни начинаешь подбирать под него различные кандидатуры. Как ключики к замку. И когда ключик подходит, ты понимаешь: это он, тот самый человек. Постарайся понять, что ты любишь не конкретно меня, а тот образ в твоей душе, в который я по ошибке вписался. По ошибке, слышишь? Ты перепутала и подогнала меня туда силой. Обязательно найдется тот, кто там должен быть, твой настоящий ключик.

– Ты точно знаешь? – прошептала я.

– Абсолютно! Ты поймешь, когда это произойдет. Ты его узнаешь.

– Но мне хочется, чтобы это был ты…

– А это и буду я. Только внешность будет другая, имя, профессия. Сейчас это сложно, но однажды ты поймешь. Поверь мне. И кошмаров у тебя больше не будет.

– Почему?

– Потому что я обязательно вернусь и освобожу тебя. Разрежу все твои веревки. Я тебе обещаю.

Я кивнула, хотя действительно не совсем понимала его. Кирилл погладил меня по голове, как маленькую. Я уткнулась носом в его рубашку и притихла.

– И ты мне пообещай, – спустя некоторое время проговорил он.

– Что?

– Что тоже вернешься ко мне. Я хочу быть твоим отцом. А то что же получается? Дочь есть, а подать стакан воды на последнем вздохе некому, – свел все в шутку Кирилл. Я улыбнулась и стакан воды подать пообещала.

Мы вновь поставили чайник, вытерли с пола кофейное озеро и опять уселись за стол друг напротив друга. Я чувствовала себя спущенным воздушным шариком. Была такая обессилевшая и опустошенная, что даже не могла понять, хорошо мне или плохо.

– Двадцать пятого Настя хочет устроить небольшой праздник, – заговорил Кирилл. – Женьке месяц стукнет. Приходи.

– Я двадцать пятого в санаторий уезжаю.

– В санаторий? Это хорошо, отдохнуть тебе не мешает. Сама на себя не похожа.

Я благоразумно умолчала об истинной причине этой поездки. Пусть думает, что убедил меня насчет Геныча. Но я-то знаю, что еще не все потеряно. Мы еще посмотрим, кто кого!

Провожая меня до двери, Кирилл подал мне пуховик и сказал:

– Саш, тебе, конечно, очень идет короткая стрижка и этот цвет…

– Но?

– Когда волосы отрастут, не стриги их, пожалуйста. И не крась.

– Почему?

– Я соскучился по той девчонке, – признался он.

– Посмотрим, – улыбнулась я и отбыла домой.

Глава 28

Весь следующий день я посвятила разборке гардероба и упаковке багажа в свою небольшую спортивную сумку. Мне предстояло провести в санатории десять дней, два из которых я должна так блистать, чтобы затмить символ чистоты и непорочности – «Лельку». Нужно собрать всю тяжелую артиллерию и разгромить колебания Геныча, не оставить камня на камне. Я ни секунды не сомневалась, что меня ожидает победа в неравной битве. Была уверена в своих силах и в непременном мужском вероломстве. Ну и что, что он отказал мне вчера? Это ничего не значит. На чувстве долга отношения строиться не могут. Да и чувство вины, конечно, примешивается из-за ее болезни. Добрый, блин! Сердобольный.

Перетряся все свои мало-мальски приличные шмотки, я осталась недовольна. С джинсами и короткими юбками порядок, майки и топики тоже есть, новый классный джемпер в наличии. А вот с халатами беда. Один толстый, махровый, в нем только из бани выходить и кутаться, когда отопление выключают. Никак не подходит для романтических свиданий. К тому же весь в затяжках от кошкиных когтей. А второй слишком простой, ситцевый, выцветший. В нем можно выйти только к мусоропроводу, и то если на лестнице нет соседей. Мне нужен новый короткий халатик, чтобы небрежно прогуливаться в нем по коридору мимо нужной комнаты. И еще купальник для бассейна, симпатичный и в меру открытый. Пусть неискушенный Геныч попробует вырваться из моих коготков!

Я достала свою заначку, накинула пуховик и помчалась ловить маршрутку. Прежде чем пускаться в приятное путешествие по рыночным рядам, забежала в магазин «Игрушки», приобрела огромного белого зайца для своей сестрицы Евгении, потом отвезла его и вручила Насте. И впервые решилась посмотреть на младенца. С минуту я стояла, склонившись над кроваткой, и ревниво искала на мордашке спящей крохи черты Кирилла. Наконец решила: «Не похожа!» – и, удовлетворенная, полетела по своим делам.

В маршрутке я повстречала Горохова с такой же спортивной сумкой, как у меня.

– Никак тоже на отдых собрался, – поприветствовала его я, пристраиваясь рядышком на сиденье. – На автовокзал едешь?

– Не, на железку. В Питер отчаливаю, – похвастал Горохов.

– Класс, – одобрила я. – К родне? Или по путевке?

– В питерский вуз переводиться хочу. В СПбГАТИ. На актерское.

– А что это такое – СПбГАТИ?

– Академия театрального искусства.

– Бросаешь нас, значит? – огорчилась я.

Просто удивительно, как я к нему привыкла за последнее время, даже жалко расставаться. Но, конечно, с иняза ему надо бежать, пока его с треском не выперли. А в театральной академии ему самое место.

– Пока не бросаю, все разузнать хочу. Летнюю сессию с вами сдавать буду. Мне за стенами института никак нельзя оказываться, мне девятнадцать уже. Только переводом. Да еще с потерей курса. Но лучше потерять год, чем заниматься нелюбимым делом.

– Зачем же ты к нам поступил?

– Наивная ты женщина, Александра Парамоновна! Надо было срочно студентом стать, чтоб в армии не оказаться. А сразу в Питер ехать не мог, проблемы в семье были.

– Как же ты английский сдал? – удивилась я.

– Не скажу, – хмыкнул Борька. – Возможность была.

Вот как люди умеют хорошо устроиться, позавидовала я. Возможность у него была. А у меня на все про все единственная возможность – тщательная подготовка. И надежда только на свои силы и внутренние резервы. Почему такая несправедливость?

Выяснив, что до поезда у Горохова целых два часа и выехал он раньше от скуки, я уломала его пойти со мной в торговый центр неподалеку от вокзала в качестве независимого эксперта. В его задачу входило помочь мне правильно выбрать сногсшибательный вариант наряда для полного и окончательного совращения самца. Должен же он соображать, что́ может подействовать на мужчину и вызвать неукротимый всплеск эмоций.

Через час метаний по отделам женского белья взмокший от жары и возложенной на него ответственности Борис остановился на одном откровенном наряде, заверив меня, что, если бы он увидел его на мне, у него начался бы необратимый процесс. Какой именно, я уточнять не стала и не колеблясь выложила за купальник и мини-халатик сумасшедшие деньги. В порыве благодарности я проводила Горохова на вокзал и посадила на питерский поезд. Борька отчалил навстречу своим великим мечтам.

Вернувшись с перрона в зал ожидания, я задержалась у расписания пригородных поездов. Сегодня должна была приехать мама, отгулявшая свой медовый месяц по всем правилам, и я хотела глянуть, в какое время ее ожидать. Выяснив, что встреча произойдет уже дома, так как поезд приходит в 21:10 по Москве, то есть в 22:10 по-нашему, я повернулась было, чтобы топать к выходу, и остолбенела. Я вдруг поняла, что чувствует рыба, выброшенная на лед из уютной и родной полыньи. В двух шагах от меня, в редкой толпе возле расписания, стоял один из бандюг, которые устраивали нам с Янкой пир с «шашлыками». Наши глаза на секунду встретились, и по вспыхнувшему в его зенках огню я поняла, что он меня узнал. Ледяная волна ужаса прокатилась по позвоночнику, и мгновенно похолодели кончики пальцев. Появилось ощущение полной остановки сердца.

Вот и смерть моя пришла, поняла я и, не дожидаясь каких-либо действий с его стороны, рванула обратно к переходу на железнодорожные пути. Краем глаза, а может, и затылком я уловила тень, метнувшуюся в мою сторону. С грохотом пролетев по ступенькам вниз, я понеслась по подземному тоннелю, не представляя, куда бегу. Оглядываться было еще страшней, чем просто бежать, поэтому я даже не знала, пропал ли он из виду или почти меня настиг. В том, что он меня убьет в ту же минуту, как схватит, сомневаться не приходилось. Хотя я лично ему никакого ущерба не причинила: это был тот, который слегка отдохнул, запертый в туалете. Второй, Янкин, конечно, мог бы иметь ко мне претензии: «Пуко» в глаза – процедура довольно неприятная и вредная для здоровья. Так что если в ситуации и было что-то положительное, так только то, что преследовал меня именно этот отморозок.

Переход закончился, я выбралась на платформу и затравленно огляделась. Никого в пределах видимости. Но кто знает, что там, за пределами?

Продвигаясь короткими перебежками от киоска к киоску, я следовала вдоль состава. Возвращаться в здание вокзала опасно, вдруг он еще там. Лучше так, через пути, добраться до выхода в город.

Состав уже готовился стартовать, проводники убирали подножки и давали отмашку о готовности вытянутой рукой. У второго вагона кучковался народ с нескончаемым багажом. Две тетки в меховых шляпах, безуспешно косившие под интеллигенцию, о чем-то отчаянно спорили с нахохлившейся от холода проводницей. Я обогнула их, мельком взглянув на посиневшего от морозного ветра тощего подростка, безучастно ждавшего, чем окончится свара и пустят ли их в поезд. Потом повернулась и чуть не заорала от неожиданности. Мерзавец стоял в трех шагах от меня, возле поезда напротив, и на этот раз был не один! Секунды мне хватило, чтобы понять, что его собеседник и есть тот второй, Янкин кавалер. А поезд, на который они собирались сесть, пригородный, словом, электричка. В таком случае они вполне могли отложить поездку, чтобы успеть расправиться со мной. Теперь уж мне точно каюк. Деваться-то мне некуда, хоть вперед, хоть назад: платформа длинная, просматривается хорошо, и догнать меня – дело плевое. Двух с половиной прыжков за глаза хватит.

На мгновение мне стало обидно: Янка, макака хитрая, дома сидит, в тепле и безопасности. А я тут как на сафари, только в качестве дичи! Почему такая несправедливость – оттягивались в ту ночь вместе, а убивать будут меня одну?

В том, что они меня видели, сомневаться не приходилось. В мгновение ока я совершила «полицейский» разворот на сто восемьдесят градусов и бросилась к нахохленной проводнице.

– Тетечка! – заверещала я, расталкивая по сторонам голосистых краснощеких дам. – Пустите скорей, все уже двери позакрывали! Опоздала! От поезда отстану! Маму паралич разобьет, она мне всегда запрещает выходить на стоянках! Тетечка, помогите!

– Из какого вагона? – спросила оглушенная мной и тетками проводница.

– Из десятого, – наобум брякнула я.

– Давай скорей, – устало разрешила она, отодвигаясь и пропуская меня к подножке. – Вагон-ресторан закрыт, не пройдешь, позвони в звонок.

– Спасибо! – благодарно завопила я, взлетая по ступенькам. Прежде чем скрыться в вагоне, я украдкой бросила взгляд на платформу. Оба гоблина стояли чуть поодаль скандальной толпы и смотрели мне вслед. Когда я увидела их глаза, мне стало совсем дурно. В их взгляде горел охотничий азарт. И это было в тысячу раз страшней, чем злость, негодование или ярость.

Я не стала терять времени и помчалась в хвост состава, хлопая тяжелыми дверями между вагонами. Вагоне на пятом поезд резко дернулся и тихо покатился по рельсам. Я не знала, есть ли смысл продолжать прятаться. Но полагала, что, раз я смогла проникнуть в поезд, им это тоже вполне по силам. Вдруг они уже здесь? Тогда получается, что я сама себя загнала в ловушку. В закрытом пространстве им легче меня сцапать. Слабая надежда на то, что кругом все-таки люди. Какие бы они ни были равнодушные и бессердечные, уж, наверное, заступятся за слабую беззащитную девушку. Хуже будет, если эти гады нападут, когда я сойду. Единственная остановка на окраине Самары – Безымянка – через пятнадцать-двадцать минут. Они тоже это прекрасно знают и будут рассчитывать, что я сойду именно там. А я там и сойду. Где мне еще выходить? Не ехать же в Красноярск, в самом деле!

В вагоне-ресторане открывать не собирались. Чего они там делали за запертой дверью – непонятно. Но мое путешествие по поезду подошло к концу. Дальше восьмого вагона мне продвинуться не удалось. Я стояла в тамбуре, возле треснутого стекла, и ждала с замиранием сердца. Ждала, что произойдет раньше – остановка на станции Безымянка или появление моих преследователей в этом тамбуре.

Минут через десять я почувствовала, что мы встали. Вроде бы стоянки еще нет, с чего бы это? Все, что мне удалось увидеть в замерзшее окошко, – снег и столбы и никакого намека на станцию. Вероятно, еще не доехали. Нужно выйти из вагона! Хоть какая-то надежда, что меня не заметят. Я подергала дверь. Нет, все заперто. Я подошла к противоположной двери и потянула ее на себя. Вот это да! Ура! Да здравствует русское разгильдяйство! Дверь поддалась с глухим скрипом, и холодный ветер ворвался в тамбур. Я высунула голову и оглядела окрестности. Ничего. Только темно-зеленые бока вагонов, тянущиеся в обе стороны, красный глаз семафора впереди да черный лес вдалеке.

Подчиняясь порыву, я спрыгнула с самой верхней ступеньки в грязный сугроб и постаралась отползти как можно дальше от полотна. И вовремя. Красный свет сменился зеленым, и поезд плавно заскользил по рельсам. Без меня. А я дождалась, пока состав наберет скорость, забралась обратно на рельсы, отряхнула пуховик и сумку от набившегося снега и побрела вперед, вслед за зеленеющим хвостом поезда. Сейчас выйду на какую-нибудь дорогу или набреду на будку железнодорожников, а там и до знакомых районов доберусь. Все равно я знаю, что я в Самаре, хоть и на самой окраине. Так что не страшно. А эти бритые стервятники пусть локти себе кусают, когда поймут, что снова меня упустили!

Глава 29

Было уже почти шесть вечера, когда я забралась в маршрутку, идущую в другую сторону от моего дома. Я решила ехать в окружную, с двумя пересадками. Так сказать, продолжала петлять как заяц и запутывать следы. Слишком уж неизгладимое впечатление произвела на меня сегодняшняя встреча. Я до сих пор не могла опомниться и не верила, что и на этот раз все обошлось. Чудом избежать расправы, да еще два раза подряд! Невероятно! Я сделала невозможное! Огорчала лишь логическая вероятность того, что третий раз может оказаться менее удачным.

После второй пересадки я поняла, что дико хочу есть, забрела в кафе, встретившееся по дороге, и заказала зеленый чай и блинчики с мясом. Пока я их уминала, сидящий за соседним столиком парень посматривал на меня с улыбкой. Я бросила на него мимолетный взгляд и сразу потеряла к нему интерес, увидев на его столике букет красных георгинов. Все понятно, даму сердца ждет. Ждешь, так жди, нечего на чужих девушек пялиться. Да еще нагло улыбаться! А может, у меня лицо чем-нибудь вымазано? Что было бы вовсе не удивительно, учитывая, как я провела последние два часа. Или волосы встали торчком? Что, в принципе, тоже вероятно. Ведь я метнулась от гардероба к столику, даже не заглянув в зеркало. Ну и фиг с ним, пусть улыбается. Мало ли дураков на свете!

Ожидая вторую порцию блинчиков, на этот раз с джемом, я удалилась в туалет, а когда вернулась, то обнаружила улыбающегося соседа за своим столиком. Его кофейная чашка и георгины перекочевали вместе с ним. Я молча села на свое место, не выказывая удивления. Это самая лучшая тактика. Он ждет, что я сама завяжу разговор, а я буду молчать. Придется ему самому объяснять, зачем он пересел. А это намного хуже, чем отвечать на вопрос.

Убедившись, что его эффектный поступок не сработал, парень произнес извиняющимся тоном:

– Вы не возражаете, что я немного посамовольничал?

Я пожала плечами. Мне и в самом деле было все равно. После встряски, которую я испытала, у меня не осталось сил на флирт, тем более такой скоропалительный и, в принципе, никому из нас не нужный. Ведь дураку ясно, что он кого-то ждал, а не дождавшись, решил от скуки прилипнуть ко мне. И заранее известно, что́ он будет плести и как будет оправдывать букет, предназначенный другой. Ну ладно, решила я наконец, пусть сидит, может, мои блинчики оплатит. Хоть какой-то толк. И на следующий его вопрос я ответила, включилась в игру. Мы даже потанцевали под старую импортную песню с жизнеутверждающим названием «Зомби». Я сделала вид, что верю его красивой, но дырявой легенде, будто он давно тайно обожает меня, но только сегодня решился подойти и заранее приготовил для меня цветы… Откуда он мог знать, что в восемь часов я окажусь в этом кафе и буду есть блинчики, если я сама об этом не подозревала?

Он уже принялся нашептывать мне о предстоящей одинокой ночи и холодной холостяцкой постели, как вдруг запнулся на полуслове, и его внезапно помертвевшее лицо приобрело болотно-илистый оттенок. Я обернулась. То, что его так напугало, находилось как раз позади меня, судя по его застывшему взгляду. Такое выражение на лице героя обычно используют американские режиссеры для нагнетания обстановки в своих триллерах. В следующем кадре непременно должен появиться жуткий уродливый мутант. Однако вместо ожидаемого невиданного монстра или на худой конец ожившего разлагающегося трупа я увидела всего лишь молодую женщину в рыжей дубленке и вязаной шапочке. Вполне обычную, полноватую, круглолицую, но довольно симпатичную.

Каково же было мое изумление, когда она воинственно подлетела к нам, схватила лежащий на столике букет георгинов и принялась хлестать ими меня, визжа на одной очень высокой ноте:

– А-а-а! Вот ты, зараза такая! Наконец-то я до тебя добралась, соплячка зеленая, шалава привокзальная! Мало тебе одиноких мужиков, женатых тебе подавай!

Я едва успела закрыть лицо руками, а то эта ненормальная заехала бы мне по глазам. Мне казалось, я попала в театр абсурда. Я до того растерялась, что мне и в голову не пришло сопротивляться. Весь зал завороженно смотрел на развернувшуюся перед ними «Санта-Барбару», а пойманный с поличным муженек виновато бубнил, не делая, однако, попыток остановить разбушевавшуюся подругу жизни:

– Галюша, это не то… Галюша, ты не поняла… Девушка ни при чем…

Разъяренная Галюша мимоходом залепила неверному супругу увесистую пощечину, продолжая мутузить меня:

– Всю душу мне вымотала, три месяца тебя вылавливаю! Хорошо, люди добрые подсказали, где искать! Я тебе покажу, как звонить по ночам и молчать! Я тебе покажу, как чужих мужиков от законных жен уводить! Будешь думать, кого к себе в постель пускать!

Наконец я пришла в себя и смогла вырвать у нее цветы и отшвырнуть их в сторону.

– Ты идиотка, больная на всю голову! – заорала я, отряхиваясь от обрывков красных лепестков. – Лечись, пока бесплатно! Совсем обалдела, что ли? Эй, позовите кого-нибудь, уймите эту психопатку!

Не замечая ничего и никого вокруг, Галюша продолжала наскакивать на меня, обвиняя во всех смертных грехах, и в покушении на чужих мужей в частности. Я не собиралась с ней драться, но пару раз мне пришлось махнуть руками в свою защиту, пока ко мне не подоспела помощь.

Прежде чем работники кафе скрутили ее, она успела выплеснуть на меня не в добрый час заказанный стакан вишневого сока.

– Ах ты, дрянь! – вскипела я. – Что я тебе сделала? С мужиком своим разбирайся! Причем тут я, если ты замужем за таким козлом? Привяжи его к домашнему халату, пусть сидит возле тебя, тогда не надо будет на людей кидаться!

– Ненавижу всех вас, – ядовито прошипела Галюша, безрезультатно бившаяся в руках двух официантов и осмелевшего мужа. – Вы, безмозглые мартышки, всегда хватаете то, что вам не принадлежит! Не понимаете, что повзрослеете и все ваше зло к вам вернется! Вы будете создавать семью и дом, а такие же свиристелки будут все рушить! Поймете тогда, да поздно будет!

– Что, ты уже поняла? – зло сказала я. – Да, видимо, поздно.

Я как могла вытерлась бумажными салфетками, переступила через измочаленный букет и пошла в гардероб, даже не сделав попытки расплатиться за блинчики. Пусть подадут счет этой безумной семейке, она мне все равно должна за испорченный джемпер, джинсы и за моральное унижение.

– Ненавижу мужиков! – воскликнула я в завершение своего повествования, сидя в Янкиной комнате. – Ну как я могу относиться к ним хорошо, если практически каждый день кто-нибудь из них доказывает мне, какие они сволочи! Ну зачем этим двум дебилам гоняться за мной? Уж за месяц можно и остыть. Упустили так упустили! Надо уметь проигрывать. А этот, в кафе? Нет, прикинь, какой урод! Жена, любовница, да еще я до кучи!

– А баба – молодец, – сказала Янка. – Я бы тоже любовницу за косы оттаскала! Не твое – не трогай!

– Но я-то тут причем? – возмутилась я. – Мне-то за что попало? Я до ее мужика и пальцем не дотронулась.

– Да ты тоже любишь с женатыми погулять. Так что тебе правильно попало. Она за других обманутых жен с тобой расправилась. Вот я с женатыми никогда не связываюсь. Должна же быть какая-то женская солидарность.

– У него на лбу не написано, что он женат! А кольца у него не было. И уж тем более я не знала, что он такой идиот, что дал себя выследить. Весь джемпер мне испортила эта женушка чокнутая!

– Зато налопалась на халяву и триста рублей сэкономила, – успокоила меня подруга. – А джемпер и постирать можно. Чего ты переживаешь? Мы же знаем, какие они все козлы. Но все равно будем в них влюбляться и из шкуры выпрыгивать ради них. Против природы не попрешь!

– Что-то ты расфилософствовалась, – подозрительно глянула я на нее. – Когда мы виделись в прошлый раз, ты орала, что после Витька и наручников завязала с любовью навсегда. А теперь про природу вспомнила?

Янка смущенно потупилась.

– Давай, колись, – давила я на нее. – Уже нашла кого-то?

– Ага, – призналась Лисименко, горя румянцем.

– И молчит! – возмутилась я. – Давно?

– Неделю уж…

– И кто?

– Так, один…

– Ну кто один-то? Какой он, чем занимается? Сколько лет?

– Да как сказать…

– Не хочешь, не говори, – обиделась я. – Больно надо! Только и про мои дела не выспрашивай! Секреты у нее появились! Подумаешь! Я тоже не расскажу тебе, чем у меня дело в санатории закончится! Буду так же загадочно улыбаться и молчать. Джоконда нашлась!

– Да ладно, ладно, – примирительно сказала подруга. – Чего психуешь? Ну, на дискотеке познакомилась неделю назад, в кино один раз сходили. Пока больше ничего не было.

– Что так?

– Да это… Его не часто отпускают. В армии он служит, здесь, у нас. А сам из Ставрополя. В увольнении был, на дискотеку решил сходить. А там я.

– И он пал жертвой твоей красоты, – констатировала я с ухмылкой. – Как зовут счастливчика?

– Эдик, – нехотя сказала подруга.

– Козочкин? – захохотала я.

– Идиотка!

– Слушай, Лисименко, гадание и в самом деле сработало! И десяти дней не прошло, как ты Эдуарда встретила. Где там мой Сигизмунд бродит? Жду не дождусь, весь подоконник локтями истерла!

Янка надулась и ушла на кухню. Я дала ей время остыть и двинула за ней. Через десять минут мы уже поедали остатки торта.

– Нет, правда, Ян, – снова завела я. – Зачем тебе все эти недоумки – Эдики, Витьки? Для коллекции? Они же все одноклеточные, у них же коэффициент интеллекта ниже, чем у твоего Христофора. Нашла бы себе достойного, интеллигентного дядечку с высшим образованием. Пусть в люди тебя выведет. Надо думать о будущем. Кто тебе его обеспечит?

– Сама обеспечу.

– Как? Копченой рыбой?

– Я, может, книгу напишу, – серьезно сказала Янка.

– Книгу?! – изумилась я. – О чем?

– О своей жизни, – торжественно заявила подруга. – Роман. Автобиографический.

Чтобы скрыть смех, я сделала вид, что закашлялась. Потом еле выговорила, стараясь, чтобы не дрожал голос:

– Не, Лисименко, лучше не надо. Не пиши.

– Почему это?

– Из твоей жизни роман не получится.

– Да? А что получится, по-твоему?

– Ну разве что анекдот.

Если бы Янка обладала умением испепелять взглядом, от меня в эту секунду осталась бы только жалкая горстка пепла.

Глава 30

Меня одолевала паника. Теперь это уже была настоящая паника, а не легкое беспокойство, начавшее покусывать меня на вторые сутки пребывания в санатории. Время ощутимо утекало сквозь пальцы, а дело не двигалось с мертвой точки. Ситуация никак не разруливалась. Все компоненты мозаики были подготовлены, разложены и перевернуты нужной стороной вверх, но складываться в одно целое не желали. Не хватало какой-то маленькой детали, и я никак не могла ее отыскать, а без нее, такой крохотной и незаметной, все остальные не значили ровным счетом ничего. Была я, был он, было его временное одиночество, которого я так жаждала, были темные ночи и мое страстное желание. И даже поселили меня почему-то одну в двухместном номере. Но не было заинтересованности Геныча во мне. А одного лишь моего желания на двоих почему-то не хватало.

Он меня избегал. С самой первой минуты, как увидел меня вечером двадцать пятого числа в столовой. Он так поразился, что даже забыл, зачем пришел. Скомкал разговор, быстро выпил чай и вышел. И после этого стал неуловим. Я встречала его только мельком, в компании, да еще в очереди на процедуры. И ни разу мне не удалось подловить его одного. Даже на дискотеку вечером он не ходил, боясь, видимо, что я приглашу его на танец.

Но, как ни странно, его поведение давало мне слабую надежду. Спокойствие и равнодушие огорчили бы меня гораздо больше. Это означало бы, что я для него и в самом деле пустое место. А раз прячется, значит, что-то испытывает ко мне, боится сорваться. Чувство долга да чувство вины – что еще его может удерживать? Тоже мне, рыцарь Средневековья! Угораздило же в такого нерешительного втрескаться!

Я даже Янке позвонила на вторые сутки и протрепалась с ней минут сорок. Надо же было с кем-то поделиться и обмусолить свои паршивые дела. С Кириллом говорить стало бесполезно, после того как он довольно конкретно высказался на эту тему. Но Янка неожиданно встала на сторону Кирилла, сама о том не подозревая.

– Да зачем он тебе сдался? – сердито орала она в трубку. – Как можно быть такой дурой? Триста раз убедилась, ничего тебе там не светит, не нужна ты ему, зачем унижаешься? Не бросит он ее, козе понятно! Ладно бы действительно любила, а то ведь дурью маешься!

– А я что, не люблю, по-твоему? – возмущенно вопила я. – Да я, может, о нем всю жизнь мечтала! Мне, может, без него не жить!

– Ой, не могу, держите меня семеро! Не жить ей! Не родился еще такой мужик, без которого мы не смогли бы жить. Наплюй! Собирай шмотки и убирайся оттуда! Не нужна ты ему. И он тебе не нужен!

– Нужен!

– Да ты и сама понимаешь, что не нужен. Просто тебя упрямство ослиное одолело. Как же, один порядочный попался, изменять своей подруге не желает, и вдруг не твой! Вот тебя зависть и душит. Ты все чего-то перебираешь, а перед своим собственным носом ничего не видишь!

– И чего это я не вижу перед собственным носом, интересно знать?

– Не «чего», а «кого»! Если бы ко мне такой кекс подкатывал, я бы сто раз начихала на посторонних блондинов!

– Ты про Шурика, что ли? Ты чокнутая, Лисименко, и со вкусом у тебя проблемы!

– Проблемы у тебя, Тюлькина. И, похоже, с головой!

– Да пошла ты со своими советами!

– Сама пошла!

Мы одновременно отключились. Я ужасно разозлилась на Янку. Поддержала, называется, в трудную минуту добрым словом! Но сомнение в душу уже закралось. Неужели со стороны все выглядит именно так? Бред какой-то! Просто Янка не знает всех тонкостей. Не на нее же Геныч смотрел таким пронзительным взглядом, что все внутренности превращались в желе. И не ее страстно целовал в новогоднюю ночь. Как же теперь после всего этого поверить пустым и бесцветным словам о долге и чести? Нет уж, как раз сейчас никак нельзя опускать руки. Напротив, нужно утроить, а если необходимо, то и удесятерить усилия, тем более что времени осталось в обрез. Двадцать восьмого приезжает моя соперница, а ее приезд, конечно, затруднит и без того нелегкую задачу. Так что действую я правильно. А дорогая подруга пусть заткнется, если ничего не понимает.

Двадцать седьмого вечером удача наконец слегка улыбнулась мне. Я отправилась в кинозал смотреть боевик с Джейсоном Стейтемом, потому что была уверена – Стейтема Геныч ни за что не пропустит. И точно. Прилетел как миленький, сел на два ряда впереди меня вместе со своим соседом по комнате. Я порадовалась, что так хорошо изучила вкусы своего любимого. Предсказуемость – хоть какое-то подспорье в нашей нелегкой работе…

По окончании фильма я набралась смелости – или наглости, что в данной ситуации было равнозначно, и подошла к нему, оттеснив соседа плечом.

– Гена, – застенчиво прочирикала я, потупив для верности взор. – Ты не мог бы зайти на секундочку ко мне в комнату, на третьем этаже…

– Да запросто! – влез сосед, которого никто не спрашивал. – С превеликим удовольствием! И даже не на секундочку, а секундочек на шестьсот.

«Чтоб ты провалился, придурок!» – подумала я, мило улыбаясь и давая понять остряку, что оценила его плоский юмор.

– Зачем? – спросил Геныч.

– Ну ты даешь! – вновь встрял неуемный сосед. – Такая симпатяжка зовет его в свою комнату, а он спрашивает зачем?! Если такой недогадливый, она тебе там, на месте, объяснит.

«Он сейчас мне все испортит, кретин!» – промелькнуло у меня в голове. Геныч настороженно ждал ответа, а сосед продолжал развивать тему, называя меня «красавицей», «розовым бутоном» и «мармеладкой в шоколаде», видимо, в расчете на то, что я передумаю и позову его.

– Понимаешь, Гена, там шпингалет на окне замазан краской. И никак его не повернуть, чтобы закрыть окно плотнее. А из щели очень дует, прямо на кровать. Помоги, пожалуйста. – Я постаралась, чтобы мой голосок прозвучал как можно нежнее, и умоляюще посмотрела ему в глаза.

Сосед захохотал:

– Шпингалет! Ой, мама дорогая!

Пришлось обернуться и послать ему убийственный взгляд. Как ни странно, до него дошло мгновенно.

– Ладно, Генк! – проговорил он, перестав смеяться. – Пошел-ка я на танцы. Закроешь окно, приходи в зал.

И, видя, что друг все еще колеблется, добавил:

– Иди помоги девчонке, замерзнет ведь, простудится! Шагай давай, чего тормозишь? Подумаешь, какой-то шпингалет!

Геныч наконец сдвинулся с места. А я за его спиной благодарно кивнула хамоватому соседу с благородной душой. Тот широко улыбнулся и показал мне большой палец.

Я открыла комнату ключом, впустила Геныча и следом вошла сама. Заперев дверь, я услышала, как он щелкает выключателем в темноте. Щелкай, щелкай, усмехнулась я. Лампочку я вывернула еще перед тем, как отправилась в кино. Не совсем, конечно, а чуть-чуть выкрутила, чтобы не было контакта.

– У тебя и света нет? – недоверчиво спросил он.

– Странно, – сказала я. – Уходила, свет был. Наверно, прямо сейчас лампочка перегорела. На подоконнике где-то свечка была. У тебя спички есть? Или зажигалка?

– Открой дверь, в коридоре светло. Посмотрим, что с твоей лампочкой.

Такое простое решение мне в голову не приходило. Лопухнулась, что и говорить. Не предусмотрела, что голова у парней устроена по-другому и они способны бездумно растоптать любое благое намерение девушки. Я-то намылилась на интим при свечах… И зачем мне, спрашивается, распахнутая дверь и горящая на потолке лампа? Пришлось менять сценарий прямо по ходу действия. Ни слова не говоря, я протянула руки туда, где, по моему расчету, должны были быть его плечи, и, как ни странно, попала сразу. От плеч перебраться к голове тоже не составило труда, и спустя долю секунды я уже целовала его, запустив пальцы в жесткие волосы, упрямые и непокорные, как их хозяин. Я правильно рассчитала: Геныч не протестовал и не пытался вырваться из моих цепких объятий. Наверное, понимал, что будет выглядеть не очень-то по-мужски, если он станет ломаться и отбиваться, как невинная девочка в руках маньяка. Но и особого пыла в его поцелуях я не ощутила. Это было совершенно не то, что я пережила в новогоднюю ночь. Тогда он сам жаждал этого, а теперь просто терпел мои прикосновения.

– Саша! – услышала я напряженный голос Геныча. – Зачем?

– Потому что я тебя люблю! – с отчаяньем прошептала я. – А ты никак не хочешь это понять! Можешь идти, я тебя не держу.

Я отпустила его, прошла в темноте к своей кровати и плюхнулась на нее. Глаза уже практически привыкли, да и у окна было значительно светлей от снега во дворе. Я смогла различить силуэт Геныча, приближающегося ко мне.

– Саш, – немного виновато позвал он, усаживаясь рядом со мной. Может, сожалел о том, что вел себя резковато в последние дни. Да и расстался со мной в школьном буфете не очень ласково.

– Что?

– Честное слово, если бы я был один… Или встретил тебя раньше нее… Я не могу с ней так поступить. Я за нее отвечаю.

– Но ее же здесь нет. Что для нее изменится, если ты сейчас останешься?

– Для меня изменится. Я стану предателем.

– Что? – изумилась я. – Предателем? Но ты свободный человек. У тебя есть право выбора. Разве не так?

– Так. Но я уже выбрал. Прости.

Он ушел, заручившись моим обещанием, что все, что у нас было (если вообще было), закончилось здесь и сейчас. Чтобы никому не причинять неудобств. Чтобы всем было хорошо и легко. И не стыдно смотреть друг другу в глаза.

Я пролежала всю ночь завернувшись в одеяло с головой. Не пошла ни на процедуры, ни на завтрак. С той секунды, как за ним захлопнулась дверь, я не ощущала ничего, кроме едкой, сосущей пустоты внутри. Не было ни желаний, ни чувств, ни мыслей. Я просто лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Когда немного рассвело и стали видны очертания предметов в комнате, я переключилась на синий расплывшийся штамп на простыне и снова впала в прострацию.

Только к обеду я вновь обрела мыслительную функцию и заставила себя встать.

В столовой я равнодушно похлебала борщ, не ощущая вкуса, и отправилась на прогулку по прилегающей к санаторию зеленой зоне. Я постаралась углубиться как можно дальше в хвойные посадки, чтобы уж точно никого не встретить, ни одной живой души.

Я бродила по аккуратно почищенным дорожкам между громадными, темнеющими из-под снега елями и пыталась понять, зачем я здесь. Возле человека, который не может меня ценить, потому что не тратил на меня ни свое время, ни душевные силы. Я осталась для него посторонней, той, которой можно спокойно пренебречь. Как же я могла забыть простую и от этого еще более значительную фразу из сказки «Маленький принц» (ее в детстве читал мне Кирилл): «Время, которое ты потратил на твою Розу, делает ее для тебя единственной во всем мире…» Просто удивительно, как то, что когда-то было непонятным и казалось откровенной глупостью, вдруг приобретает смысл и становится очевидным!

А может быть, «здесь» имеет более широкое значение? Зачем я вообще здесь? Здесь, в этом мире? Зачем было рождаться, чтобы в неполные восемнадцать лет окончательно убедиться в своей ненужности? Чтобы два дорогих человека оттолкнули меня?

Нагулявшись досыта, я вернулась в санаторий и побрела на третий этаж. У меня дико разболелась голова, скорее всего от недосыпания и голода. Сейчас погрызу пряник, выпью сок и попробую поспать. А завтра… Наверное, нужно уезжать. Только куда? Маме я больше не нужна. В тот вечер, когда я ждала ее возвращения, она явилась вместе с Сергеем Палычем, и он остался у нас ночевать. Я в себя не могла прийти от такой бесцеремонности. Но это оказались еще цветочки. Урожай ягодок я собрала на следующее утро. Парочка смущенно сообщила мне, что они расписались. Причем еще до отъезда. Жить будут пока у нас, так как меня нельзя оставить без присмотра. А потом видно будет. От возмущения я не смогла вымолвить ни слова. Ну и наглость! Даже не поставить меня в известность! Понятно, конечно, что моего благословения на этот брак никто спрашивать не собирался, но хоть бы сообщили до самого события, а не месяц спустя!

Итак, я приобрела третьего папочку и еще раз убедилась, что я для всех пустое место и со мной никто не считается. А раз так, зачем путаться под ногами? Молодожены так обрадовались моему отъезду, что мне даже неловко за них стало. Лучше уж побыть здесь до конца заезда. Здесь меня хотя бы никто не трогает. Территория большая, в комнате я одна. Проведу в уединении оставшиеся семь дней, поскучаю, подумаю…

Я открыла ключом дверь своего номера, вошла, и тут у меня остановилось сердце. На кровати сидела Ольга. Та самая Ольга, которую я хотела забыть, как жуткий ночной кошмар. Но самое отвратительное было не это. На ковровой дорожке у ее ног сидел не кто иной, как Геныч. И уж совсем ни в какие ворота не лезло то, что он делал. Он держал ее руки и целовал ей пальцы.

У меня потемнело в глазах. Не знаю, как я удержалась на ногах и не рухнула тут же, возле входной двери. Мы в полном молчании уставились друг на друга. Просто немая сцена в «Ревизоре».

Через некоторое время я вспомнила, как дышать, и с трудом непослушными губами выговорила:

– Что это за шутки? Что вы здесь делаете?

Первой среагировала Ольга. Это и понятно, у нее ведь не было такого шока, в каком пребывал Геныч. Видимо, он не узнал мою комнату, да и как он мог ее узнать, света ведь вчера не было. А на номер комнаты не обратил внимания, а может, специально не смотрел. Чтобы не возникало соблазна вернуться.

– Саша! Так это ты будешь моей соседкой? Вот здорово! – воскликнула Ольга. – А я только что приехала, и меня поселили сюда. Я и знать не знала, что ты живешь здесь! Вот это совпадение, правда, Ген?

Геныч поедал меня глазами и молчал. Я видела – испугался. Хоть и убеждал меня и себя заодно, что ничего у нас не было, а все равно испугался. Такое тесное соседство не сулило лично ему ничего хорошего. Я ведь дама непредсказуемая. Да к тому же обижена отказом. Вдруг чего выкину? Ползай потом на коленях перед Лелькой и доказывай, что ты не верблюд. Люди склонны верить плохому.

В это мгновение я поняла, что у меня есть шанс отомстить. Унизить и растоптать их любовную идиллию. Причинить им боль, такую же мучительную и изматывающую, какую испытывала сама. И для этого мне нужно сказать всего два-три слова. Например: «А вчера ночью вот на этой постели ты мне клялся, что уже бросил ее. Как это понимать?» Или что-то подобное. И все. Больше ничего и делать не придется. Я буду отомщена. Тогда меня наверняка отпустит, я хоть немного успокоюсь. И уже не буду умирать от ледяного отчаянья и черной пустоты в груди.

Это было так пугающе легко и так соблазнительно, что я крепко стиснула зубы и пробурчала:

– Выйдите пока, мне надо переодеться.

Геныч с готовностью вскочил, словно подброшенный пружиной, и, увлекая Ольгу за собой, возбужденно заговорил:

– Ладно, Лель, пойдем в бассейн, посмотрим расписание. По-моему, там еще можно записаться на полдевятого, в это время не так много народу…

Голоса смолкли за дверью.

Я бросилась к шкафчику и принялась лихорадочно швырять вещи в свою спортивную сумку. Все, хватит! Любому человеческому терпению есть предел. Нельзя так истязать психику, это может плохо кончиться. Меня трясло от напряжения и жгучей ненависти ко всем, кто меня окружал. Какая-то страшная неистовая сила билась в груди и рвалась наружу. Я испугалась не на шутку, поняв, что не смогу отвечать за себя, если еще раз увижу Ольгу и Геныча вместе. Это было выше моих физических сил.

Кое-как утрамбовав вещи, я закинула сумку на плечо и бегом рванула к железнодорожной станции, которая находилась в километре от санатория.

Глава 31

Ближайшая электричка отправлялась в семь пятнадцать, и, когда я наконец поднялась в вагон, на улице совсем стемнело. Устроившись у черного замызганного окна, я глубже закуталась в пуховик и приготовилась дремать. Ехать до Самары долго, около трех часов, надо использовать время с пользой. Однако сон никак не шел. Очень странно, если учесть, что последний раз я спала в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое января. А сейчас уже вечер двадцать восьмого.

Через три часа буду на вокзале, размышляла я. Еще полчаса придется добираться до дома. Значит, в лучшем случае в родной постели окажусь часов в одиннадцать. Да и окажусь ли? Меня не ждут. Наверняка закроются на цепочку и внутренний замок. Ключом с внешней стороны не открыть. Буду, как бедная родственница, терзать звонок и ждать, когда смилуются и впустят на порог. Меня вообще нигде не ждут. У меня три семьи, и ни в одной для меня нет места. Только мешаю всем.

Как же так случилось, что я стала никому не нужна? И когда это произошло? Когда все создали свои семьи? Конечно, у них появились новые интересы, я отодвинулась на второй план. Нет, даже не на второй, а на двадцать пятый. Так, маячу где-то вдалеке, изредка мелькаю среди облаков. Для мамы Сергунчик затмил собой весь белый свет, и она скорее подумает о его неглаженых рубашках и сахарной косточке для борща, чем спросит у меня, что меня тревожит и о чем я грущу. Отец отдалился еще раньше, когда встретил Наташу, и я ему теперь нужна только для того, чтобы сидеть с его мелким отпрыском. Из-за которого, кстати, я и страдаю теперь. Кто знает, как сложились бы обстоятельства, если бы в тот день, на последней консультации, Никита не связал мне руки? Тогда-то Геныч был готов, это уж как пить дать. Оказалось, что с такими, как он, медлить нельзя, надо действовать быстро и решительно. А я упустила момент, и он остыл, передумал. Время сработало против меня. Кто в этом виноват? Отец, кто же еще! Вместе со своим семейством! Какая подлость решать свои проблемы за счет чужого благополучия. Видеть никого из них не желаю! Никогда!

К Кириллу тоже теперь путь заказан. Это раньше я могла запросто нагрянуть и остаться там на ночь. А то и на всю неделю. Они с дедом никогда не возражали, наоборот, были рады. Пока не появилась Настя. Но и тогда хотя бы для деда я оставалась центром Вселенной. А теперь – все, лафа кончилась. Грудная Женька завоевала его сердце без всяких усилий, и он превратился в сумасшедшего дедулю. Хлопает крыльями над младшей внучкой не хуже курицы-наседки.

Вот и получается, что идти мне совершенно некуда. Разве что к Янке? Нет, с ней я вчера поссорилась. Хотя, конечно, Янка есть Янка. Я могу к ней заявиться даже в период смертельной вражды, и она не выгонит. И накормит, и напоит, и спать уложит. Только будет язвить, ерничать и задираться. Особенно сейчас, когда все вышло так, как она говорила. Она же не отстанет, пока не доконает меня. Нет, только не к ней. Мне даже думать на эту тему невыносимо, а уж обсуждать вслух… Янка тоже отпадает. Так зачем же я еду в город?

Я подняла голову и огляделась. Полупустой вагон покачивался на рельсах, и головы дремлющих пассажиров покачивались в такт. Все ехали в город, и каждого из них там кто-то ждал. Для каждого горел свет в кухонном окошке, ворчливо трещала картошка на сковородке и пронзительно свистел чайник. Каждый был кому-то нужен. А я… Я везде была чужой.

Когда электричка замедлила ход возле очередной проселочной станции, я подхватила сумку и побежала к выходу.

Я бороздила снежную равнину уже больше часа, таща за собой неудобную сумку, а серый ряд домиков так и оставался на горизонте. Если бы меня сейчас спросили, зачем я вылезла здесь, на неизвестной маленькой станции, в пятидесяти минутах езды от города, я бы ничего не смогла ответить. Я и сама не знала. Это был порыв отчаянья, протест против всех и вся.

Кажется, в тот момент, когда спрыгивала с поезда, я думала, что лучше вернуться в санаторий. А что, попросить другую комнату, поменяться с кем-нибудь, в конце концов. Но, оказавшись на платформе, я отчетливо осознала, что ни назад ни вперед для меня дороги нет. И в ту и в другую сторону ехать одинаково невозможно.

Я долго сидела на деревянной скамейке перед железнодорожным полотном и с растущим внутри отчаяньем разглядывала снежную даль, пока вдруг не сообразила, где нахожусь. Да это же та самая заброшенная деревушка, куда меня возил Саня. Ну конечно! Вон вдалеке стоят в рядок домики, правее от них – склон огромного холма, с которого мы катались на лыжах. Все правильно, просто сейчас я смотрела со стороны станции, поэтому не сразу смогла узнать эту местность. А тут вдруг луна нашла просвет между облаками, лунный свет отразился на нетронутой снежной глади, и у меня в мозгах просветлело. Вот оно, спасение, поняла я. Сейчас доберусь до жилого массива, отыщу Санин домик, как-нибудь открою и перекантуюсь до утра. А там уж буду решать, что делать дальше. Воспоминание о теплой, мерно гудящей печке и медном самоваре погнало меня вперед, через белую пустыню…

Постепенно я поняла, что переоценила свои возможности. Я, конечно, помнила, что Саня говорил про обходную дорогу, но где бы я ее стала искать? К тому же конечная цель моего путешествия находилась прямо передо мной, как на ладони. Поэтому я почесала напрямки. Пахать целину по пояс в снегу оказалось делом очень нелегким. Все силы уходили только на то, чтобы вытащить себя из глубины сугроба и тут же вновь погрузиться в снег. Сапоги давно были забиты до пят, джинсы промокли, но я, тяжело дыша, упорно лезла вперед. Через час я с отчаяньем осознала, что зря все это затеяла и три километра на собственном животе мне ни за что не одолеть. Я обернулась и с тоской взглянула на оставшуюся позади станцию. За мной тянулся кривой рваный след вспоротого снежного наста. Может, вернуться и поискать дорогу? Да и возвращаться теперь далеко, целый час прошел. Нет, лучше уж вперед. Хотя бы знаешь, что, как бы медленно ты ни шла, все равно до цели остается все меньше и меньше.

Было уже одиннадцать на моих забитых снегом часиках, когда я поняла, что больше не сделаю ни шагу. Руки давно потеряли чувствительность, пальцы застыли и не сгибались, ощущение холода добралось до самого сердца. Я в изнеможении рухнула в сугроб, точно зная, что не поднимусь.

Я была одна, в середине необъятного снежного моря, и никто не знал, где я, никто не мог прийти мне на помощь. Пронзительный страх охватил меня всю, с ног до головы. Я прекрасно понимала, что даже в десятиградусный мороз до утра вряд ли доживу в этом бескрайнем сугробе. Неужели мне суждено погибнуть так глупо, недалеко от людского жилья? Наступит утро, кто-нибудь на станции заметит мой след, люди пойдут по нему и найдут мой окоченевший труп. А если повалит снег, то вообще долежу здесь до весны. И дело даже не в том, что кто-то расстроится, пожалеет или осудит меня. А в том, что они поговорят обо мне и забудут. Они останутся жить, а я? Зачем тогда все мои мысли, чувства, желания? Зачем переживания и радости? Зачем тогда моя жизнь?

Я рванулась вперед из последних сил. Нет уж, не сдамся! Полуживая, но приползу к этим домикам, к людям. Они спасут.

В этот момент я почувствовала, что какая-то неукротимая сила увлекает меня все ниже и ниже. Сумка вырвалась из рук, полы пуховика оказались где-то над головой, ноги разъехались, и я с протяжным криком ухнула в какую-то пропасть. Острая боль прошила меня всю, от ступни до плеча, и я ткнулась лицом в жесткую корку снега.

В первое мгновение я не могла сделать ни одного вдоха. И выдоха, впрочем, тоже. Лежала лицом в снегу, чувствуя, как темнеет в глазах и разрывает грудь от нехватки воздуха. Жаркой волной обдал ужас, я в панике дернулась, заорала от боли в груди и в то же мгновение ощутила резкий болезненный толчок. Первая порция кислорода прорвалась наконец к легким. Я дышала взахлеб, с болью, жадно хватала морозный воздух ртом, давилась им и натужно кашляла. Через какое-то время дышать стало легче, я попробовала подняться и с криком повалилась обратно в снег. Любое движение причиняло острую боль. Она просто простреливала меня снизу вверх. Я с тоской посмотрела наверх, на склон крутого оврага, с которого скатилась сюда, и поняла, что на этот раз все. Моя песенка спета. У меня переломаны все кости внутри и еще, кажется, правая нога. Я и целая бы не смогла выбраться отсюда, а уж выдохшаяся, окоченевшая да еще с переломами…

Устроившись на снегу так, чтобы мое положение причиняло как можно меньше боли, я закрыла глаза. Я была охвачена таким бессильным отчаяньем, что даже плакать не могла. Просто не было сил на слезы. Я лежала и старалась притерпеться к холоду. Почему-то казалось, что если перестану дрожать, то станет легче. Согреюсь, засну и все.

Я уже в самом деле стала согреваться, когда услышала какой-то посторонний звон, идущий из-под меня. Секунду я прислушивалась, потом мне словно по затылку кто-то въехал – телефон! У меня же есть телефон! Какое счастье, что я не держала его в сумке, которая пропала где-то наверху. Какое счастье, что внутренний кармашек застегивается на пуговку. Какое счастье, что связь есть даже в этом овраге. Превозмогая боль, я приподнялась и нашарила внутренний карман, недоумевая, почему звонок умолк. Когда телефон оказался в моей руке, я поняла причину. Радость оказалась преждевременной. У аппарата кончалась зарядка, и звоном он оповещал меня о севшем аккумуляторе.

Я поняла, что телефон сейчас погаснет. Позвонить я никуда не успею. А если успею, как объяснить, где я? Даже название станции мне неизвестно. Кто меня сможет понять? Саня! Он знает эти места. Надо звонить ему. Телефон снова дал предупредительный сигнал. Я торопливо затыкала по экрану негнущимися пальцами, набирая сообщение. Рассудила так: позвоню – весь оставшийся заряд батареи уйдет на звонок, и телефон отключится. А чтобы послать сообщение, надо меньше энергии. Вдруг получится?

Торопясь и сбиваясь, я набрала: «спаси умираю овраг лыжи самовар», стремясь подыскать ключевые слова, которые могли бы навести Саню на правильный след. Затем нашла Санин номер и нажала «отправить». Затаив дыхание, ждала, пока аппарат раздумывал. Наконец на экране выскочило «Сообщение отправлено», а несколько секунд спустя телефон посигналил в последний раз и угас. Я вновь опустила голову на снег. Теперь от меня ничего не зависело. Оставалось только ждать. Лишь бы он понял и не принял мое зашифрованное послание за глупую шутку.

Я смотрела в черное морозное небо. Оно притягивало и завораживало своим величием и необъятностью. Казалось, что я лежу на гигантской белой ладони и меня разглядывает равнодушный космический глаз. Даже не разглядывает, а отстраненно посматривает, холодно и безразлично. Что ему какая-то козявка? Нет, не козявка, соринка! Безвредная и бесполезная. Которая мнит себя важной и всемогущей. Думает, что от нее что-то зависит, она что-то может. Но это иллюзия. Стоит только дунуть ветру, и миллиарды этих соринок унесет в никуда. Никакой разницы – есть она, нет ее. Небо всегда будет жить по своим законам, действительно важным и нерушимым, недоступным для всякого мусора.

У меня склеивались ресницы. Я упрямо раздирала их и, выныривая из забытья, снова напряженно всматривалась в бездну над головой, будто искала соломинку, которая могла удержать меня в этом мире.

Неприступное небо взирало на меня свысока.

И ему не было никакого дела до моей глупой никчемной жизни.

Глава 32

На ногах висели огромные пудовые кандалы, на уставшие плечи давил объемный и неудобный рюкзак. Горячий сухой ветер кружил мелкие песчинки, которые оседали в воспаленном пересохшем горле, мешали дышать и вызывали удушающий надрывный кашель. Мучила страшная жажда, но негде было взять даже каплю воды в этой раскаленной, оранжевой от зноя пустыне. Нещадно палило солнце, и казалось, кожа на голове коробится и трескается от нестерпимого жара. Каждый шаг отдавался во всем теле тупой изматывающей болью, от которой останавливалось дыхание, из груди вырывался хриплый продолжительный стон. Но нужно было идти. Идти вперед, превозмогая смертельную усталость, нестерпимую боль и невыносимое пекло. Где-то впереди, очень далеко отсюда, за пятью горами и тремя горизонтами, была вода. Нужно было добраться туда во что бы то ни стало.

Там было спасение. Там была жизнь.

Там ослепительные солнечные блики играли в морской лазури, и прозрачные волны, шурша, выплескивались на желтый берег. Там прямо из земли бил родник с чистой ледяной водой. Там живительный воздух пах йодом и солью. Там освежающий ветерок своим прикосновением вызывал мурашки на влажной коже. И самое главное, там меня кто-то ждал. Кто-то, такой родной и близкий, стоял на мокром песке и пристально всматривался в даль, загородившись рукой от яркого солнца.

И я знала, что обязательно дойду туда. Хоть это и трудно, и больно. И совершенно невозможно.

Дойду хотя бы ради того, чтобы кто-то наконец смог обнять меня.

Я открыла глаза. Внезапно и резко, будто что-то толкнуло меня изнутри – пора! Перед моим взором стояло полотно, белое и вместе с тем мрачное. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что передо мной обычный побеленный известкой потолок. И не передо мной, а надо мной, потому что я лежала на спине и смотрела вверх. Осторожно скосив глаза, я смогла различить широкое, плотно зашторенное окно, создававшее эффект сумрака, хотя за шторами было уже светло. Или еще светло. Какое сейчас время суток? Утро или вечер? И какого дня?

Себя я признала сразу, а вот все последние события хлынули в мою гудящую голову только спустя несколько минут, когда я смогла сформулировать вполне закономерный вопрос: а что, собственно, со мной приключилось? И что за кошмар такой мне приснился, что я никак не могу от него оправиться и вернуться в реальность?

Словно пленка немого документального фильма стремительно прокручивалась перед глазами, и я цепенела от ужаса, вновь созерцая картины своего рокового путешествия по бескрайнему снежному океану. Даже затошнило от ощущения полной безнадежности и беспомощности.

Вдруг меня охватило радостное волнение: раз я лежу на кровати, в какой-то комнате с занавесками, значит, меня нашли! Все же я не сгинула в этом злополучном овраге, чудом избежала гибели! Мне внезапно стало так хорошо и легко, что я сумела-таки уцепиться зубами за краешек бытия и не сорваться в бездонную пропасть. И все остальное не важно. Главное – я буду жить. Какое это счастье – просто жить! Я удивилась, почему такая простая истина никогда не приходила мне в голову раньше. Основное и действительно бесценное – это моя жизнь. А все остальное второстепенно и поправимо.

Я попыталась пошевелиться. Но не тут-то было. Верхнюю часть туловища словно чем-то стянули, и руки практически потеряли чувствительность. Правая нога превратилась в чугунную болванку. Только левой ступней я, после некоторых усилий, смогла подвигать из стороны в сторону. Тогда я сосредоточилась на пальцах рук, пытаясь привести их в движение. Через некоторое время я чуть не взвыла от миллиона острых колючек, впившихся в мышцы по всей длине – от плеч до кистей. Я вновь обрела руки. Но с правой ногой такая уловка не прошла. Видимо, она была в гипсе.

Потом меня заинтересовало, как и кому сообщить, что я очнулась. Я осторожно проговорила: «Эй!» – и не услышала сама себя. Видимо, голоса я тоже лишилась. Я повторила попытку несколько раз. От этих потуг разболелась грудная клетка, и меня пробил сиплый лающий кашель, с которым я смогла справиться лишь несколько минут спустя.

Когда я успокоилась и затихла, дверь на противоположной стене отворилась, и в комнату бесшумно скользнул силуэт. Я на всякий случай зажмурилась. По легкому шуршанию в тишине определила, что кто-то подошел к моей кровати и, кажется, наклонился. Я едва различала легкое дыхание возле себя. Я изображала равнодушно-обморочный вид и ждала, чтобы меня перестали так пристально разглядывать. Вдруг я почувствовала, как на мою руку легла чья-то теплая ладонь и ласково погладила ее. От неожиданности я резко открыла глаза и увидела перед собой лицо Сани. Он вздрогнул и отпрянул. Тоже, наверно, не ожидал такой реакции на свое прикосновение. Мгновение мы молча смотрели друг на друга, потом он заговорил. Его первые слова повергли меня в шок. Он сказал:

– Какая же ты все-таки дура, Сашка! Тупица, идиотка и бестолочь!

Я не могла прийти в себя от изумления. Поэтому даже не обиделась. Во-первых, он впервые назвал меня Сашкой. Во-вторых, я никогда от него не слышала таких грубостей в свой адрес. Ну и в-третьих, выражение его осунувшейся физиономии никак не вязалось с его обычным спокойствием и сдержанностью. Приветственная фраза была произнесена так резко и горячо, с плохо скрытой яростью, что наводила на вполне обоснованные подозрения о его переживаниях и страхе за меня, непутевую.

Меня обдало горячей волной удовольствия. Обо мне беспокоились! За меня боялись! Обо мне думали! Как приятно осознавать, что моя персона еще способна вызывать сильные чувства. Да еще у того, кто этих чувств открывать вовсе не собирался. Ругать может лишь действительно близкий человек, который ощущает, что имеет на это право. Такой, как Кирилл, например.

Кстати, то, что Саня меня ругает, лишний раз доказывает, что я уже вне опасности. Со смертельно больными так себя не ведут. С ними только сюсюкают и нянчатся.

Поскольку я говорить практически не могла, Саня сам принялся посвящать меня в историю моего спасения. Когда пришла эсэмэска, он вообще ничего не понял. Смотрел на непонятный набор слов «умираю, овраг, спаси» и склонялся к мысли, что я его разыгрываю. На всякий случай он позвонил мне, но я была уже вне зоны. Тогда он позвонил на домашний телефон, номер которого записал в старый Новый год. Разбуженная мама сообщила, что дочка отдыхает в санатории. Даже, по настоянию Сани, потрудилась вспомнить название. На мое счастье, Саня прекрасно знал этот санаторий, так как сам два раза там отдыхал. И вообще, этот объект был закреплен за нашим институтом, поэтому пользовался большой популярностью среди студентов. Саня очень кстати вспомнил, что два его приятеля с отделения психологии сейчас отдыхают там. Нисколько не колеблясь из-за позднего времени, он позвонил одному из них и дал задание срочно узнать, где сейчас находится такая-то особа. Уже через десять минут пришел ответ, что данной особы вообще нет на территории санатория, где она, никто не знает, но ее видели идущей к воротам с сумкой.

И вот тут Саня забеспокоился по-настоящему. Он оделся и рванул в гараж, не представляя, куда поедет, ведь из этой дурацкой эсэмэски ничего не было понятно. Какой «овраг»? Почему «умираю»? И при чем тут «лыжи» и «самовар»? И вдруг до него дошло. Он припомнил, как мне понравился его старинный самовар и как я восхищалась душистым чаем. И на лыжах мы там катались. И оврагов там сколько угодно. Теперь все встало на свои места. Заведя машину, он помчался в эту деревеньку. По дороге ему пришло в голову, что он уже и так потерял слишком много времени, поэтому он позвонил своему старшему брату, который (на мое счастье!) вместе с женой проводил отпуск как раз в том самом домике. Саня велел ему идти на поиски, не дав конкретно никаких координат. Сказал только – скорее всего, в овраге.

Закончилось все более или менее благополучно. Когда Саня приехал, меня уже нашли и внесли в дом. Ему оставалось только переложить сей ценный груз к себе в машину и гнать обратно в город, в больницу. Но и на этом мое путешествие не закончилось. Осмотреть-то меня, конечно, осмотрели, сломанную ногу загипсовали, а на плечи наложили тугие марлевые кольца. Вопреки моим опасениям ребра все остались целы, а вот обе ключицы пострадали – одна была сломана, вторая только треснула. Вдобавок ко всем этим прелестям я получила двустороннее воспаление легких и небольшое обморожение конечностей. Но, как ни странно, температура у меня подскочила лишь к следующему вечеру, а до этого рано утром в больницу влетел мой папа и, несмотря на все протесты медперсонала, перевез меня в свой госпиталь.

Там меня поместили в одноместную люксовую палату для высших военных чинов и приставили ко мне самую квалифицированную сиделку. Даже не одну. В сознание я так и не пришла, к тому же ночью у меня начался сильный жар. Врачи объявили, что состояние мое критическое и надежда только на мой молодой крепкий организм. Я металась в горячке на постели в генеральской палате и бредила пустыней, зноем, засухой и прочей ерундой. Персоналу приходилось силой удерживать меня в положении лежа на спине, чтобы мои бедные ключицы срастались правильно.

Трое суток от меня не отходили мама и папа, ну и сиделки, само собой. Кирилл представлял свое издание на каком-то важном слете или съезде, и ему ничего сообщать не стали. Его заменил Саня, который по вечерам, после работы, несся через весь город в госпиталь и оставался здесь до поздней ночи, а то и до утра. Хотя, конечно, в этом не было необходимости и его присутствие никак не могло повлиять на мое состояние. Да и в сиделках не было дефицита – на то мой папа и «офицерский доктор» (как я выражалась в пятилетнем возрасте), а теперь еще и замглавного врача, чтобы обеспечить своей дочери надлежащий уход.

Дней через пять мне стало легче, и родители смогли остаться ночевать дома, поручив сиделкам звонить им в ту же секунду, как только я очнусь. В тот же вечер Саня перебрался из коридора на кушетку в моей палате, подкупив ночную медсестру своей исключительной преданностью и коробкой французских конфет. А в выходной он остался со мной уже вполне официально, с разрешения лечащего врача (моего отца). И именно в его «дежурство» я открыла глаза, пролежав на больничной койке в общей сложности восемь суток.

Мы проговорили очень долго, до темноты за окном. Вернее, говорил только он. А я была чрезвычайно довольна своей временной немотой – я вовсе не горела желанием объяснять ему причину побега из санатория и обстоятельства, которые привели меня на ту самую станцию. Странно, но в моем сердце не было ни капли сожаления об ускользнувшем Геныче, как будто вся моя горечь, мои страдания, мой глупый сердечный недуг остались там, на дне оврага. Я даже вздохнула с облегчением, словно освободилась от чего-то невероятно тяжкого и душного, мучившего меня в последнее время. И впервые подумала о Геныче спокойно, без душевного трепета и благоговения.

Глава 33

Через несколько дней мне разрешили сидеть, подложив под спину две плотные подушки, чтобы сохранять плечевой пояс в нужном положении. Если бы не загипсованная ступня, я бы уже могла вставать. Но с моими треснутыми ключицами я не могла опираться на костыли. Поэтому я целыми днями спала или сидела, с тоской перелистывая надоевшие журналы и сентиментальные романы в мягких потрепанных обложках.

Саня навещал меня в основном по ночам. Днем я так высыпалась, что совершенно спокойно в разговорах с ним проводила время до трех-четырех утра, после чего он садился в машину и отбывал домой. Я недоумевала, когда же он успевает отдыхать, ведь с утра ему снова нужно было спешить в фирму. Занятия в институте он уже не посещал – у пятикурсников началась дипломная практика.

– Когда же ты спишь? – с трудом сипела я.

Он отшучивался:

– На работе. В промежутках между клиентами. Не переживай за меня, Сашка, я все успеваю. У меня вообще сейчас самый лучший период за всю историю знакомства с тобой. Я просто на верху блаженства.

– Почему это?

– Ну сама посуди – убежать от меня не можешь, дверь передо мной захлопнуть не можешь, спорить со мной и то не можешь! Неподвижно лежишь, тихая как мышка, и даже улыбаешься, когда я прихожу. – Он засмеялся. – И плюс я всегда знаю, где ты, с кем ты и что делаешь. Это ли не счастье?

– Счастье? Видеть меня такую? Я вся забинтованная, исколотая, синяки под глазами, губы потрескались, волосы свалялись в сосульки, грязная вся…

Он приложил палец к моим губам, прерывая мое надрывное хрипение, и совершенно серьезно проговорил вполголоса:

– Для меня – самая лучшая…

Я смотрела в Санины глаза, касалась губами его уха, когда надо было что-то прошептать в ответ (на громкий шепот у меня не было сил), проводила слабой рукой по его отросшей за несколько дней щетине (спать он, может быть, и успевал, а вот бриться – точно нет). Я не замирала в экстазе и не тряслась в лихорадке, и сердце билось ровно – только, может быть, чуть-чуть сжималось от предчувствия чего-то нового. Но мне было настолько хорошо и спокойно только от одного Саниного присутствия, что оставалось удивляться – неужели это я? Разве я могу довольствоваться ощущением тихого домашнего счастья? Чтобы без эксцессов, без возбуждающего экстрима, без полетов во сне и наяву?

Как бы там ни было, но проходили дни, а мое отношение к Сане не менялось. То есть менялось, конечно, но в положительную сторону. С ним мне не хотелось изображать невесть кого, притворяться и ломать комедию. Может быть, потому, что я чувствовала, что он видит меня насквозь и знает обо мне то, что я и сама еще не знаю? И снова меня посещало мое мудрое прозорливое Чувство, а вскоре уже и не посещало, а просто поселилось во мне. И оно не ошибалось. Я теперь точно это знала. Это был именно тот человек, которого я потеряла однажды и за которым гонялась несколько лет. Хотя, найдя его, в первый момент по инерции прочесала мимо.

Как-то, поглаживая мои отросшие, свалянные от больничной подушки волосы, Саня немного смущенно сказал:

– Сашок, я хочу тебя попросить…

Я кивнула. Говорить я уже немного могла, но отвыкла впустую напрягать голосовые связки.

– Не стриги больше волосы. Пусть вырастут такие же длинные, как раньше. Пожалуйста!

Я не ответила, а молча заплакала. Саня перепугался, стал утешать меня, говорить, что я могу стричься как мне угодно, да хоть наголо побриться, это ничего не изменит, я и лысая останусь для него самой красивой. А я молчала и улыбалась сквозь слезы. Именно в эту минуту я окончательно убедилась, что мой Кирилл вернулся ко мне. Как и обещал. Вернулся и развязал меня. Это был не тот Кирилл, не сегодняшний чужой муж и чужой отец, а другой, прежний, из детства, из того времени, когда он был только моим. Самый лучший друг и самый дорогой человек. И пусть звали его теперь по-другому и выглядел он совершенно не так, я знала совершенно точно, что это он.

Все-таки я дождалась его!

Когда дня через три после этого ко мне примчался вернувшийся из командировки Кирилл, я, к своему удивлению, легко и просто назвала его папой. И поразилась, какой болью и каким счастьем засветились его глаза и как чересчур крепко он стиснул меня в объятиях. Неужели ему всю жизнь нужна была такая малость? И ведь самое главное – мне это нисколько не трудно. Почему же я, эгоистка такая, ни разу этого не сделала?

Потом мне разрешили посещение, и я не могла прийти в себя от изумления, узнав, сколько народу, оказывается, хотело меня навестить. Причем большинство из них – те, кому, как я полагала, на меня было совершенно наплевать, кому я только мешала и с кем рассорилась в пух и прах. В мою палату тек людской поток не хуже чем в Мавзолей в былые времена. Ну, мама с папой не в счет, они у меня торчали каждый день, про Саню вообще не говорю, а вот отцовскую Наташу и маминого Сергея Павловича я увидеть ну никак не ожидала. Казалось бы, на кой я им сдалась и для чего меня навещать? Но, тем не менее, Наташа приволокла целую миску сочных котлет, чтобы побаловать меня домашней кухней, а Сергей Павлович поставил на мою тумбочку вазочку с тремя бордовыми розами и завалил мое одеяло мандаринами.

После них заявилась Янка со своим любимым тортиком и сама же его смолотила, взахлеб рассказывая мне новости про соседа, все того же чудика Эдика Козочкина. Недели три назад он выиграл в лотерею машину и по ошибке выкинул лотерейный билет в мусор. После чего, хохоча над собой и своей дырявой головой, рассказал об этом всем соседям по дому. Три дня все жильцы, кто был в курсе, прочесывали мусорные баки, торопясь найти драгоценный билет раньше других «золотоискателей» и раньше прибытия мусорной машины, которая опустошала баки два раза в неделю. Одному счастливчику все же повезло, и между картофельной шелухой, селедочными кишками и использованной туалетной бумагой он откопал желанный предмет и трясущимися от радости руками поднес к глазам. И тут же чуть не умер от разрыва сердца – билет оказался отксерокопированным на обычной бумаге. Эдик зачеркивал цифры на «черновике», чтобы ненароком не испортить оригинал, который, пока все искали его в помойке, преспокойно лежал себе в паспорте владельца и ждал своего часа. От побоев Эдика спас только его отъезд в Москву за новенькой «Калиной». Но, судя по всему, оскорбленные соседи уже готовят ему сердечную встречу.

Не успела Янка уйти, как я уже принимала всю нашу группу во главе с Гороховым. Я скормила им мои мандарины, от которых у меня уже начали чесаться щеки. Они просидели час, рассказали о первых днях учебы в новом семестре, на прощанье спели мне десять куплетов «Гаудеамуса», чтобы укрепить мой угасший боевой дух, и удалились нестройной цепочкой.

Ко мне приходили и мамины подруги из аптеки, и Янкины родители, и дед, и Настя. А однажды пришел даже наш куратор Данилевский, смутив меня донельзя. Но настоящий шок я испытала, когда в палату неожиданно вошла… Ольга. Села на стул возле меня и сказала, опустив глаза:

– Он мне все рассказал.

Я поперхнулась сочной грушей, которой наслаждалась до ее появления.

– И что теперь? – прокашлявшись, спросила я. – Ты пришла душить меня больничной подушкой?

– Зачем? Я пришла тебя навестить. Геныч не пошел. Ему не… – Она поискала слово. – Нелегко. Ведь это мы виноваты в том, что с тобой случилось.

– Вы?! – только и смогла вымолвить я.

– Ну… Геныч. А значит, и я тоже…

Я подумала вдруг, уже без всякой насмешки, что они действительно сиамские близнецы. Потому что за столько лет, проведенных вместе, они срослись в единый организм. Они – одно целое. Они уже не Гена и Оля, это «одно целое» зовется теперь Генаоля или Олягена. Ведь ясно видно, что она не мыслит себя без него. А единый организм невозможно разорвать пополам легким движением руки, без боли и крови. Именно поэтому у меня ничего и не получилось.

– Ты не думай, пожалуйста, что он рассказал мне всю эту историю как-то однобоко, чтобы выгородить себя. Нет, он рассказал так, как было. Я его знаю. И обвинял только себя. Сказал, что та… новогодняя ночь – полностью на его совести. Он мог тогда еще все прекратить, и ничего бы уже не случилось в санатории. Но он не захотел. И вот… ты здесь.

Я не верила своим ушам. Она уникум, как и он. Да если бы мой «законный» парень рассказал мне, что целовал и обнимал кого-то другого, разве я пошла бы просить у нее прощения, хоть бы она и спрыгнула с небоскреба от несчастной любви?

– Саш… А ты его очень любишь? – нерешительно спросила она.

– Оля! Это была дурость! Самая настоящая дурость. Я его совсем не люблю. Мне все это приснилось, привиделось, понимаешь? Он мне совершенно не нужен, я тебе клянусь, – твердо сказала я, с удовольствием отмечая про себя, что говорю чистую правду. После Саниных нежных объятий и ласковых слов, которые он мне нашептывал ночами, образ Геныча потускнел и съежился, и мне самой было непонятно, что именно я в нем так любила. Или не любила? Может, мне просто хотелось отнять у других то, что мне не принадлежало?

После Ольгиного ухода я еще долго пребывала в задумчивой растерянности. Как же так? Почему все вокруг оказывается не таким, как я привыкла считать? Откуда вокруг меня честные мужчины, благородные женщины и верные друзья?

И, видимо, для того, чтобы добить меня окончательно, тем же вечером ко мне пришла мама, вытащила из сумки мою подросшую Лаки, погладила ее и посадила поверх одеяла, сказав при этом:

– На, потискай ее немного, пока медсестры нет. Соскучилась, наверно.

Кошка, не обращая внимания на меня, моментально сиганула маме на плечо. Мама, моя мама, не выносившая и вида домашних животных, потерлась об ее рыжую морду щекой и сказала:

– Ах ты, моя умница! Красавица! Такая ласкуша! Ты знаешь, Саш, она повадилась спать на моей подушке.

Теперь я твердо знала только одно: что я в этой новой жизни ничего не понимаю. Этот странный приветливый мир был мне почему-то незнаком.

Или из моего глаза вылетел наконец осколок кривого зеркала?

Content

Виктория Ледерман
Первокурсница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33