Тамара Булевич

Тайга заповедная

Сборник

© Тамара Булевич, 2017

© Интернациональный Союз писателей, 2017

* * *

Тамара Анатольевна Булевич – известный сибирский писатель и поэт, член Союза писателей России, Академии российской литературы, многократный лауреат всероссийских и международных литературных конкурсов с вручением золотых медалей им. К. Симонова за повести «Фрося-Ефросинья»/2007, «Тропой Любви»/2012/; медали «Золотой Пегас» /Хорватия, 2013/, именного Знака лауреата конкурса «Её величество книга!» за повесть «Плач рябины» / Германия, 2013/, лауреат Международной Гильдии писателей и Лейпцигской книжной ярмарки – 2015 с вручением золотого диплома и медали за роман «Горячие тени», «Личность года – 2013» и др.

Автор семи повестей, романа «Горячие тени» и поэтических сборников «Моя планета», «Убегающая в века», «Чарующий родник души моей», «Дорога жизни всей».

Живет в г. Красноярске.

Предисловие. Талант земли сибирской

Не оскудевает талантливыми писателями земля сибирская. Одна из них Тамара Булевич. Я читал все её книги. Она живёт в Красноярске и пишет о своих земляках, взрослых и малых детях. Пишет проникновенно, талантливо, с любовью. Прозу Тамары Булевич отличает особая манера письма. Житель большого современного города, в своих произведениях она создаёт ощущение, будто живёт в тайге, рядом со своими героями. Думает и говорит так, как они. Даже когда описывает место какого-либо действия, её манера изложения текста почти ничем не отличается от спокойной и плавной речи людей, о которых пишет. Отсюда такое доверие к событиям и персонажам романов, повестей, рассказов полюбившегося российским читателям автора. Писатель хорошо знает, о чем пишет, знает своих героев, тайгу, лесных обитателей. Любит их, живёт их жизнями.

И ещё. Сегодня, когда страницы многих книг, в изобилии выпускаемых нашими издательствами, переполнены англицизмами и «заграничным слэнгом», все до единой книги Тамары Булевич написаны прекрасным русским языком. Вот уж действительно, словно колодезной воды напился.

У вас в руках новая книга талантливого сибирского писателя – «Тайга заповедная». И вновь Тамара Булевич пишет о своих сибиряках, их детях, флоре и фауне тайги. Она пишет о своём народе, о молодом поколении, пишет о нас…

Михаил Серебро, президент Международной Гильдии писателей, заслуженный деятель культуры РФ, поэт, писатель, драматург, режиссер.

Отец

Дмитрий Амосов – рослый красавец с копной тёмных, вечно косматых, непослушных волос был коренным сибиряком, потомком первых казаков – переселенцев с Дона и Поволжья. Аборигены Енисейской губернии их называли чалдонами. Общительный и услужливый, он со всеми находил нужный разговор, был лидером у деревенских мужиков. Те роились вокруг него и липли, как шмели на сахар. По вечерам в будние дни в амосовской кузне лавок не хватало. Сидели на полу, постелив под себя лоскуты старой кошмы, и расходились по домам за полночь, частенько гонимые незлобивой женой хозяина Людмилой.

На шумных гулянках Дмитрий, лихо распластав ромашковые меха старенькой гармошки и едва успев пройтись по аккордам, как тут же был настоятельно востребован друзьями. Они торопили и до самой ночи не давали ему никакого продыху: спой да спой. Есть в заимке певцы и поголосистей, но застольный народ настойчиво требовал одного: «Давай, Амосов, давай!»

И он затягивал одну за другой старинные казачьи песни. Негромко, с лёгкой хрипотцой, раскатистым, будто Тунгуска на порогах, голосом. Селяне начинали ему несмело, нестройно подтягивать, подвывать. Либо тихо, улыбчиво кивали, а кто и потаённо смахивал увесистыми кулаками быструю талую слезу души.

Дома Амосов не навязывал своего главенства. Безмерно любил раскосую красавицу Людмилу, однажды летним вечером выкраденную им из богатого чума. Отец девушки, уважаемый и знатный оленевод Эмидак Монго, пообещал её в жёны известному в Приангарье охотнику Онкоулю Момолю. Степенный, знающий себе и своему слову цену Монго слушать не хотел о другом зяте. И вовсе не потому, что Момоль давал за невесту десять оленей, десять ящиков водки и пятьдесят баргузинских соболей. Да каждое лето на годовщину свадьбы обещал дарить тестю по шкуре медведя да рога сохатого в придачу. «Подумай, дочь! – уговаривал отец Людмилу. – Завидный жених из древнего рода желает тебя в жёны. Момоль – такой же, как мы, эвенк. Сын тайги. Преданно служит ей. А как ты собираешься жить в поселке без Энин-Буги, прародительницы нашей, оленихи-мамы?!»

Но были запоздалыми доводы и уговоры отца. К тому времени Дмитрий и Людмила уже полюбили друг друга и торопились стать мужем и женой. Познакомились влюблённые в Байките на слёте молодых буровиков нефтеразведки, где Дима в фойе клуба пел под гитару «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Тогда напротив него стояла черноволосая девушка с распахнутыми, темнее ночи, лукавыми глазищами и слишком откровенно разглядывала симпатичного парня. В какое-то мгновение молодого исполнителя так захлестнуло волной её флюидов, что у того горло перехватило. Казалось, сердце вот-вот вырвется из груди и, пылая, полетит к чаровнице. Возгорелся певец. Вспотел, задохнулся, забыв про всё на свете, где он есть, что делает. Не допев песню, смущённо извиняясь перед зрителями, Дмитрий торопливо отдал гитару в руки виновницы его провала. Та восхищённо, счастливо приняла её, словно севшую на ладони жар-птицу. Потом они долго бродили по звенящим солнцем и весной улицам, рассказывали о себе самое сокровенное, потаённое. А вечером спустились к причалу, где к назначенному часу уже стояла моторка, присланная за Людмилой отцом Эмидаком.

Потеряв рассудок от нахлынувших, неподвластных чувств первой влюблённости и первой разлуки, Дмитрий растерялся, не зная, как воспрепятствовать расставанию, потому что уже не представлял своей жизни без этого лесного чуда – во всем свете единственной и самой прелестной девушки. Ничего не придумав и чувствуя на себе отталкивающий прочь колючий взгляд старого эвенка, торопливо сел рядом с Людмилой в лодку, которая полетела вниз по Тунгуске стремительной белокрылой птицей.

До стойбища добрались быстро. Дмитрий сначала помог седовласому лодочнику вытащить моторку на берег, а потом на руках вынес к натоптанной прибрежной тропе своё сокровище. Вскоре все предстали перед строгим взглядом Эмидака Монго, уничтожающе сердито смотрящего на незваного луча[1]. Тот, признаться, вовсе не ожидал такого приёма. Оробел, сник. Не в его характере было терпеть такое унижение, но сделал вид, будто и не заметил этого.

Красивый, крепкого сложения отец Людмилы что-то сказал пожилому лодочнику. Тот легонько подтолкнул парня к двери чума, а жестами рук указывал ему идти в сторону реки. Однако трепетно дрожащие, крепко переплетенные руки влюбленных никак не удавалось разъединить. Они то расслаблялись, то вновь сцеплялись намертво, давая Людмиле и Дмитрию возможность побыть рядом ещё на минуту дольше.

Пожилой эвенк теперь уже с пониманием и сочувствием поглядывал на молодую пару. Щуря и без того узкие глаза, нервно накручивал на большой палец свой длинный белый ус. Но после очередных нетерпеливых, возмущенных возгласов Эмидака, принялся все напористее, толчок за толчком, выталкивать незнакомца вон. Отшатнувшись от горячо дышащей избранницы, Дмитрий поспешил покинуть чум, успев на прощание шепнуть девушке, что его буровая вышка находится неподалеку от их стойбища, и он будет ждать любимую каждый вечер у Лунной косы.

На обратном пути Дмитрий и лодочник не обронили ни слова: старый эвенк не говорил по-русски, но всем своим видом, вздохами и беспрестанным покачиванием головы показывал своё неодобрение поведения Эмидака. Прощаясь с Дмитрием, крепко пожал луче руку.

На первом же свидании Людмила сообщила о непреклонном решении отца породниться с Онкоулем Момолем. Свадьбу отец назначил на июль. В чуме о луче Эмидак и говорить запретил. Но упрямица-дочь решительно отказывалась подчиняться воле родителя. Они впервые поссорились. «Не позорь моё имя и честь древнего рода! Я сдержу слово, данное Момолю, и ты станешь его женой! Будешь ещё благодарить за достойного мужа!» На этом Эмидак сам прервал разговор, считая решённой судьбу дочери. Спасая любовь, Дмитрий с Людмилой ломали головы, как устроить побег, понимая, что он возможен только в отсутствие Эмидака. Тот вроде собирался уйти на дальнее стойбище для пополнения перед свадьбой стада диких оленей. Юноша сразу уцепился за обнадёживающее обстоятельство, повеселел:

– Надо не упустить посланную нам свыше удачу. Возьмём с друзьями отгулы и под видом рыбацкой артели подежурим у реки в ожидании счастливого часа.

Но ничего из их затеи не вышло бы, если б выбор дочери не поддержала мать Людмилы Элана. Будто угождая мужу и жениху, она готовилась показать богатое невестино приданое, набивала куль за кулём роскошной постелью, посудой, шкурами оленей да чёрноспинными соболями. Шила темноокой любимице дорогие одежды, благословляя единственную кровинку в новую жизнь, жизнь с любимым. Счастье для самой Эланы с привезенным ей знатными родителями мужем Эмидаком так и осталось несбыточным сном…

Опытный и умный Эмидак, тревожась за дочь, чуя неладное, под всякими предлогами оттягивал свой уход в тайгу и неотлучно оставался в чуме. А дни таяли, таяли, словно лёгкие облака в бездонном небе. Теперь уж считанные часы отделяли Людмилу от ненавистного жениха Онкоуля. Но Монго так и не решился оставить непослушницу без присмотра. Дотянул до последнего дня, до сумерек, и только тогда уплыл встречать прилетающего ранним утром будущего дорогого зятя Онкоуля.

Дмитрий возликовал: «Вот она моя жар-птица, судьба! Сейчас уж я поймаю её!»

Под покровом ночи, бесконечно счастливый, он вынес на руках из родного чума вмиг повзрослевшую, зарёванную от расставания с матерью Людмилу и унёс к могучей, бурной Тунгуске – реке их новой жизни.

Элана горько рыдала у реки, словно прощалась с дочерью навеки, и успокаивала себя лишь тем, что Людмила уплывала с любимым.

Лодка стремительно всё дальше отдалялась от нее. Покачивающийся в лунных зеркально-серебристых волнах девичий силуэт был уже чуть виден, а вскоре и вовсе исчез.

Когда жена сообщила Дмитрию о второй беременности, он, кружа Людмилу в объятиях, счастливо улыбался. Их радости, казалось, не будет конца.

– Надо послать аргиш[2] к Эмидаку. Пусть твои отец с матерью перекочёвывают к нам нянчить внуков. Хватит деду дуться. Скоро третьего наследника подарим, а ему всё неймётся. Уже не молодые, чтоб одним в тайге жить. Как думаешь, прав я?

Как ей ещё было думать-то. И только утром муж спросил:

– А можно ли тебе, солнышко, рожать? Врачи и первые роды нам не разрешали! – Она уверенно, игриво ответила:

– При моей-то силушке грех, Митя, не рожать. Не беда. Медики стращают, мол, мой отрицательный резус фактор при положительном твоём – большой риск, но ведь родила близняшек-то. Ничего, слава Богу, здоровенькие.

– И то, правда. Быстроногие первенцы, словно кедрята на южном взгорке, подрастали час от часу. Без пяти минут – двухлетки. Мужики! А тебе, знаю, не терпится вновь насладиться материнством. Рожай, радость моя, рожай. И десятерых прокормлю.

Дмитрий крепко любил своих черноглазых баркачан[3]. Те напоминали ему птенцов болотного черныша – задиристых, крикливых. Не проходило двух недель, как таёжные чернышата начинали летать. И его амосики на одно лицо быстро заговорили, встали на ножки – года не было. Только мама Люда скажет, кто из них кто. Толю от Коли отец отличить не мог. Но папа – хитрый. Быстро сообразил и Толе стал прикалывать сзади к рукаву маленькую булавочку. Люда удивлялась:

– День-деньской с ними, но совсем недавно стала уверенно различать близнецов по вечно торчащим волосикам на макушке у Коли, а ты как-то быстро…

– Я – папа, мне кровь подсказывает! – улыбался довольный своей смекалкой муж. Но при первой же стирке его «хитрушка» обнаружилась.

– Дим! Твоя «зарубка» чуть палец насквозь не проколола. Сознаешься по-хорошему, бить хитрого папу не стану, – и шутливо потрепала его непокорные вихры.

Редкие часы общения с малышами для Дмитрия – самые счастливые. Он полностью отдавался на откуп детских фантазий, а сыновья до полного изнеможения катались на отцовской спине, а то раскрашивали терпеливого папу под собачку, зайчика, Винни Пуха.

Уставших, но не угомонившихся Дмитрий усаживал их на колени и весело читал полюбившиеся им «Уйгурские сказки». Потом серьёзно расспрашивал, кто что запомнил. Мальчишки наперебой улюлюкали. Гомону – на весь дом. Но Дмитрий со вниманием слушал, подбадривал, поддакивал, нежно гладя чёрные, пушистые головки, будто что-то и в правду понимал в их бесконечном лепете.

В те годы семья жила в глухой заимке Куюмбе. Амосов работал мастером в версте от дома на буровой. Та пикой упиралась в небосклон, по ночам пытаясь нанизать на себя игривые, подмигивающие, манящие, но всегда ускользающие от неё звёзды. После рабочей смены в пургу, пятидесятиградусные морозы, когда и тайга-то от стужи кукожилась, смиренно укрываясь плотным белоснежным покрывалом, Дмитрий стоически полуночничал в своей кузнице: кому-то ладил отвалившиеся от саней полозья, кому-то «штопал» кухонную утварь, а Толе с Колей чинил вечно ломающиеся игрушки.

Кормилица буровая давала щедрое пропитание куюмбовским семьям. Здесь зарабатывало на хлеб с маслом всё местное мужское и женское население. Дмитрий же работать жене не разрешал, хватало дел по дому. Шустро растущие мальчишки нуждались в постоянной заботе. Теперь и до родов Людмиле оставался месяц. Надо бы ей слетать в райцентр и показаться врачам, но погоды стояли нелётные: жгучий морозище с северным иглистым ветром. На таком адском холоде даже металл сам по себе крошился, как сталинит при ударе. Вертолетчикам приходилось отсиживаться дома, лишь по нескольку раз в день выбегать на крыльцо, вглядываясь в мглистое небо да вымаливая у него милости.

…В тот день воздушное пространство над тайгой и заимкой заполнила радужно искрящая алмазная изморозь. Низкое солнце, пробивающееся к земле блеклым рваным блином, лениво, безучастно сливалось со стылой безбрежностью. Лишь дымящиеся печные трубы да лабиринты протоптанных в два-три человеческих следа снежных коридоров обозначали в бесконечном белом царстве лютой зимы дома северян, живущих, однако, своей привычной жизнью.

Дмитрий был на буровой, когда у Людмилы внезапно начались схватки. Соседей не дозовёшься, и она, наскоро одев притихших ребят, поспешно вышла на улицу. Кружилась голова, отнималась спина, резала ножом боль в низу живота. «Неужели роды?» Потом уже мало что понимала, но крепко держала в стылых руках ручонки маленьких сынков. Её с детьми догнала чья-то санная повозка, отвезла в медпункт. Повар с буровой передал фельдшерице Марии Ивановне с рук на руки теряющую сознание Людмилу и её замерзших, скулящих у ног безмолвной матери двухлеток, а сам помчался к Амосову.

В переднем углу конторы нефтяников на сколоченной из тесаных досок тумбе стояла единственная на заимке старенькая рация, которая неплохо работала при умеренно низких температурах. Но тут радист, как ни старался, настроить её не смог. Это означало, что на санавиацию из райцентра рассчитывать не приходится. Не раз в таких случаях опытная фельдшерица успешно справлялась сама. Но сегодня всё складывалось против роженицы: отрицательный резус-фактор, кома…

Мальчик родился чудом, измученный, обессиленный сопротивлением сильным рукам чужой тёти, вытянувшим его из тьмы.

Мама Люда уже была не с ним…

Малыш то на мгновение проваливался в тревожный сон, вздрагивал, жалобно всхлипывал, затихал, то снова по-щенячьи взвизгивал, скулил. Словно опротестовывал своё насильственное появление на белый свет без мамы…

Мария Ивановна, вырастившая троих детей, по-матерински крепко привязалась к незаслуженно обездоленному судьбой Андрюшке, ласково называя его «чернышом-амосёнком», «крестничком». Держала более трех месяцев в стационаре, не доверяя никому заботу о нём, всякую свободную минутку склоняясь над кюветкой беспокойного пациента. Постоянно разговаривала с ним, готовила молочные смеси, купала в травяных настоях. Городским лётчикам заказывала разные детские премудрости, которые помогали крохе набираться сил. И расти, расти.

Вскоре Андрюша по-амосовски твёрдо решил смириться с навязанной ему жизнью и остаться в этом неуютном мире, чтобы поближе самому рассмотреть, познать его. Теперь уж почти не плакал, а всё искал угольными, раскосыми глазёнками добрую тётю, ждал нежного прикосновения её тёплых рук, которым был обязан своим рождением. Наверстывал упущенные блага сном. Просыпаясь голодным волчонком, аппетитно опустошал приготовленные ему молочные бутылочки. Малыш заметно крепчал, в часы бодрствования уже весело угукал и охотно дарил первые улыбки Марии Ивановне да папе Диме.

После ухода из жизни любимой жены Людмилы, Дмитрий Амосов часто бывал рядом с крохой Андрюшей, оставляя двухлетних сынков Толю и Колю на попечение рано овдовевшей, бездетной сестры Сони, решившейся на время оставить солнечный Сочи и помочь брату растить малолетних детей. Дмитрий уволился с буровой, чтобы стать малышам и мамой, и папой.

Каждый год с весны до первого снега семейство Амосовых проживало на дальнем зимовье. Сытно кормили их неисчерпаемая тайга да большая рыбная Тунгуска. Потомственный таежный промысловик обеспечивал семью всем необходимым. Подрастающие парнишки охотно помогали ему. Отец приучал сыновей к тайге. Теперь она им мать. Сам же любил Берендеево царство всей душой, преданно, по-хозяйски. Оберегал угодья от браконьеров, бережно заботился обо всех лесных обитателях. С раннего детства приучил мальчишек добрыми делами почитать зелёную кормилицу, строго требовал соблюдать лесные заповеди: понапрасну – не губи, беззащитным – не вреди, на дармовое – не жадничай. Не словами – на деле показывал, как следует жить в таёжном мире. Сыновья в своей уже взрослой жизни, жизни без отца, помнили эти наказы. Хранили в памяти и случай, как отец однажды привёз в дом маленького лосёнка, названного им Валькой. До мельчайших подробностей он запечатлелся в памяти тогда ещё подростка Андрея.

…Отец, ставя на учёт глухариные кладки, сильно испачкался и решил спуститься к распадку, чтобы привести себя в порядок. Подойдя ближе, прислушался. Впереди что-то трещало, ерзало, билось о воду. Рискуя безнадёжно увязнуть в вековых завалах, увидел маленького лосёнка и высвободил его из смертельно опасного плена. Смельчаку, тут же названному им Валькой, не дал и недели от роду. Оголодавший, слабый, тот отчаянно пытался самостоятельно выкарабкаться на сушу. Но скользкий, трухлявый сушняк обламывался под острыми, быстрыми копытцами, крошился и снова тянул упрямца в студёную талую воду. Этот треск, услышанный Амосовым, спас бедолагу. Не произойди их встреча с отцом – ему бы не выжить. Когда отец вынес лосенка из распадка, тот едва стоял на нестойких, дрожащих, непослушных ногах. Скорее всего, был у лосихи вторым теленком, по воле какой-то нелепой случайности отбившимся от матери.

В доме малыш быстро освоился, отогрелся в тёплом предбаннике на старом отцовском полушубке. Напился молока с манкой, отоспался. И сразу назначил себя главным в семье.

Назавтра уже шустро бегал по подворью, брыкался, высоко подпрыгивая, тузил забор. Полюбил тётю Соню, почему-то считая именно её своей матерью. Стоило той спуститься с крыльца, как чуткий Валька оставлял забавы, мчался к «мамке» стрелой, облизывал, тычась симпатичной мордочкой в её живот. А когда она выносила лосёнку пойло – молоко с кусочками размоченного хлеба – чуть не сшибал кормилицу с ног, на лету хватая, засасывая в рот края цветастого фартука. Бесконечные Валькины наскоки от подарка брата ко дню 8 марта вскоре оставили лишь жалкие, жёваные лохмотья. Прислонив ведро к забору, тётя Соня ногами-руками пыталась удерживать ведёрко в стоячем положении. Но Валька всякий раз, прежде чем приступить к очередной кормёжке, старался поддать долгожданному кормильцу копытом и только после такого наскока спешно окунал в аппетитное питье ушастую мордочку. Изредка его голова высовывалась наружу, чтобы хлебнуть воздуха. Лосёнок громко сопел, фыркал, мотал белой мокрой мордой. В такой час в доме откладывались все дела, и семья в полном составе с восторгом наблюдала за любимцем. К концу трапезы Валька от копыт до холки был в молоке и крошках. Пойла хватало и на нас. Лобастый шустрик не по разу благодарно обегал семейный круг, оставляя на каждом печать телячьей нежности и признательности, а заодно изрядно испачкав одежду своих почитателей. За сутки малыш набирал около двух килограммов привеса.

– Осенью, – вспоминал Андрей, – отец навсегда разлучил нас с лосёнком. «Это зверь. Таёжный зверь. Не игрушка вам. Его место там, на лесных тропах». И увёз Вальку на дальнее зимовье за Медвежью гору. Быстроногого, упитанного, с явно обозначившимися, набухающими на лбу бугорками.

…Как-то, три года спустя, повстречались они на узкой каменистой лосиной тропе. Отец узнал его издали. Но Валька остановился первым. Задрав голову, долго смотрел на идущего навстречу человека. Чувственными, влажными, волосатыми ноздрями втягивал глубоко в себя летящий от него ветерок. В раздумье переминался с ноги на ногу, хрипло мычал, прижимаясь упитанным крупом к поросшему лишайником скальному выступу. И замер, словно что-то сопоставлял, припоминал…

Отец остановился в десяти шагах от могучего красавца. Однако зверь! Протянув к нему руки, тихо позвал: «Валька! Валька…» И тут же, вздыбив копытами известняковую пыль, молодой лось ринулся к спасителю. Приблизившись, несколько раз обежал его, потом остановился, приосанился. Мотал головой, словно хвастался сильными, ветвистыми рогами. Добродушно хоркал, сопел, хукал, как в лосёвом детстве, осторожно прижимаясь к родному существу торсом. Потом подошёл вплотную. Стал лизать лопастым, розовым языком старенькую фуфайку, лицо и руки отца. В холке Валька вымахал под два метра и весил около полтонны. Растроганный благодарной памятью, отец дрожащими ладонями гладил доверчивую, тянущуюся к нему Валькину морду. Зверь млел от удовольствия, когда добрый человек ласково трепал за длинные уши, теребил свисающую клином густую, шелковистую бороду, одобрительно хлопал ладошками по высоким, стройным ногам.

Так вот они долго и близко общались, оба довольные и счастливые от неожиданной встречи, хорошо понимая друг друга и разговаривая на языке идущих от сердца звуков и телодвижений. Расходились в разные стороны медленно, неохотно, будто, зная наперед, что никогда уже их тропы не пересекутся…

Дмитрий Амосов погиб много лет спустя в тайге не от клыков и копыт диких зверей, с которыми прожил свой век бок о бок. Его убила шальная браконьерская пуля, бездумная рука злого, ненасытного человека. Нет, не человека – нелюдя.

В ту горестную весну, навечно разлучившую сыновей с отцом, старшие близнецы Анатолий с Николаем уже бороздили моря и океаны капитанами дальнего плавания, «младшенький» – Андрей работал в Эвенкийской нефтеразведке бурильщиком.

Сыновья помнили и любили отца по-прежнему нежно, как в далёкие годы своего взросления.

Подари медвежаток

Василий Самгин на стареньком уазике остановился на вершине пихтового яра. Проехать мимо никак не мог. Сказочная, завораживающая картина эвенкийского изумрудного океана пленила воображение. Жена с дочкой тоже онемели от красоты: такое диво видят впервые. Шумное семейство долго восторгалось разноцветными бликами-зайчиками. Они скакали в радужных лучах над весенней тайгой. Тайга пленила и заманивала в благодатные лесные дебри.

– Пап! Это всё… твоё?!

– Наше, Настенька, эвенкийское. Смотри, смотри, загляденье-то какое! Глаз не оторвать. Лес-батюшка жадно вдыхает щедрое солнышко. А глянь-ка, доча, вдоль реки. Тунгуска в быстрых бурунах неудержимо летит стрелой к своему богатырю – Енисею. Ну насмотрелись красот – теперь вперёд! Дела ждут.

Увидев избушку издали, Настя захлопала в ладоши и начала подпрыгивать на заднем сиденье.

– Я знаю, это деды Ванина! Пап, ты мне о ней рассказывал!

Выгрузив запасы продуктов и всякую мелочь для сезонной охоты, Ильины дружно поделили, кому и что делать. Настеньке – набрать подснежников, маме Клаве – обогреть избушку, приготовить обед, папе Васе – всё остальное.

Девочка первой принялась за работу, весело бегала вокруг зимовья и крепко держала в маленьком кулачке пушистый фиолетовый букетик.

– С корнем, дочка, не рви. Цветам больно. Бережно ломай стебельки. Тогда они тут будут расти много лет. И твоих деток дождутся.

– Пап, а я скоро женюсь на Ване Расторгуйковом. Он хороший. Мне конфетки в садик приносит.

– Ай-я-яй, Настя! Тебе же дядя доктор запретил есть сладкое! Вот матери расскажу, пусть отшлёпает. И с женитьбой не торопись. Мала ещё.

– Так у нас весь садик женится!

– Ладно, занимайся делом. Потом поговорим.

Василий сгрёб с крыши избушки остатки заледеневшего наста, старую хвою, наломанные ветром ветки, отбросал от стен не обласканный солнцем снег, укрепил наружную щеколду на двери. Управившись с делами у зимовья и чуть слыша вдалеке быстро-озорное «квевег-квевег», направился поглядеть на многочисленное поселение из сотен гнездовий темно-бурых дроздов северной тайги. Обычно их песня, звонкая и своеобразная, веселит душу таёжника.

– Пап! Смотри, а там медвежатки! – восторженно вскрикнула уже подбегающая к нему Настя. Размахивая подснежниками, она указывала ими на косогор и тянула к медвежьему семейству отца. Он едва удерживал дочь, потом поднял ее на руки, крепко прижал к себе, думая, что надо поскорее укрыться от зорких глаз медведицы в зимовье.

Неподалеку вдоль косогора лежало давно поваленное ураганом сухое дерево. Бывая здесь, Василий часто наблюдал за ним. Сейчас на его стволе играли в догонялки, кувыркались и подпрыгивали мячиками два маленьких медвежонка. С подветренной стороны, греясь в тёплых лучах полуденного солнца, стояла, слегка покачиваясь и томясь в полудрёме, матёрая медведица.

– Настя! Туда нельзя! Их мама не любит, когда к её деткам подходят люди, – и, не привлекая внимания медведицы, Василий спокойно, без резких движений ускорил шаг.

– А ты, папочка, сам рассказывал про девочку Машу, которая жила у медведей. Даже съела у маленького Мишутки похлёбку! – недоверчивый тон дочери предвещал серьёзный разговор. Отцу ничего не оставалось, как наступающе защищаться.

– А вот и нет! Девочка вовсе не жила с ними. Просто заблудилась и набрела на медвежий домик. Дедушка Лев Толстой хотел рассказать Машеньке и всем детишкам о жизни в лесу этих умных, добрых животных.

– Почему же мы убегаем от них, если они добрые?! – она вырвалась из объятий отца и опустилась на густо пробивающийся к свету травяной ковер. Ей так хотелось убежать к хорошеньким медвежатам, которые были совсем близко. Те играли, мутузили друг друга, громко повизгивали и урчали от удовольствия, как Муркины котятки.

– Настя, послушай и постарайся понять. Все сказки начинаются и заканчиваются в детских книжках. Просто они живут там. В сказках люди разговаривают со зверями и птицами. И те отвечают, общаются, как мы с тобой. Люди хотят, чтобы всем лесным обитателям жилось хорошо. Дружат с медведями. Но в настоящей жизни не всегда так получается. В тайге человек и медведь, если они умные и желают друг другу добра, стараются не встречаться. Даже близко друг к другу не подходить. Медведь осторожный и мудрый. Сам не подходит близко к человеку. Помнишь, мы смотрели в цирке? Там мишки – учёные. Дяди учат их общаться с артистами и зрителями.

Настя утвердительно кивнула головой.

– Но в тайге живут и плохие медведи. Мы же с тобой не знаем, каких встретили?

Настя задумалась о чём-то своём. Немного помолчала, покружилась на месте и предложила:

– Пап, а давай сходим к ним и всё про них узнаем. Может, наши – добрые?

– Нет, дочка, пусть медвежата резвятся без нас. Видишь, им весело. Да и в сказке медведи очень рассердились, когда увидели, что в их домике побывал кто-то чужой. Помнишь? Машенька сломала стульчик, смяла постели? Мишутка даже хотел укусить ее за это озорство.

– Вот и неправду написал твой дедушка Лев толстый!

– Настенька, не «толстый», а Толстой. Не мой, а великий русский писатель Лев Николаевич Толстой. Повтори немедленно!

– Дедушка Толстой – наш большого роста писатель. А я скажу дедушке Лёве, что медведи так не живут и на людей не сердятся! – её личико обиженно скривилось, и чёрные бусинки глаз покрылись влажным перламутром.

– Садиковая воспитательница Галина Ивановна говорила, что эвенкийские медведи – самые прехорошие! Живут и спят в берлоге. Похлебку не варят. У них нет печки! А кушают ягоды и мёд, – Настенька из-за возникших противоречий в её маленькой головке недоуменно и всё испуганней смотрела на отца, будто почувствовала его нарастающую тревогу.

– Пойдём-ка, дочь, к маме. Она заждалась. Приготовила чего-нибудь вкусненького, – и оглянулся на медведицу, которая уже насторожилась, обнаружив их. Посадив девочку на плечи, он зашагал к зимовью. Но Настенька всем тельцем извивалась в крепких отцовых руках и махала медвежатам.

– Пап, зачем дяди в книжках пишут неправду?! И твой дедушка Лев тоже. Напиши ему, чтобы он так больше не делал!

Настенька горько расплакалась. Увидев плачущую дочь, Клава встревожилась:

– Что случилось? – Василий приложил палец к губам, чтобы та замолчала. Раздев малышку, вытер с ее щек горючие ручейки и усадил за столик.

– Предлагаю, мама Клава, напоить нас вкусным чаем. Хотим варенья с горкой и сладких пирожков, – он, как ни в чём не бывало, беззаботно высказал их с Настей пожелания и принялся накрыть стол.

Пыхтя, ухая и подпрыгивая на раскаленной буржуйке, чайник источал аромат таёжной смородины. По особому случаю Клава насыпала в берестяную вазочку любимых дочкиных конфет «Мишка на Севере». И сразу ее мир наполнился радостью. После чаепития Настя без умолку болтала с мамой, разбирала пакеты привезённых из дому игрушек и вприпрыжку разносила их по углам и лавкам избушки.

Воспользовавшись подходящей минутой, Самгин заторопился в лес якобы за хворостом. А сам незаметно, чтобы не насторожить Настю, снял с крючка заряженный карабин и вышел. Спрятавшись за пихтой, которая росла у самой двери зимовья, стал наблюдать за медведицей. Та отвела медвежат подальше от сушняка, поближе к косогору и речке. Но уходить не торопилась. Василий продолжительное время четко видел скачущие вокруг неё неугомонные и резвые шоколадные шарики. «Вот и умница. Нечего нам выяснять отношения при детях».

Прячась за деревья, он вслушивался в монотонный гул тайги и осторожно продвигался в сторону медведей, которые уже кубарем, с треском и рёвом скатывались с косогора к реке. Вскоре прибрежный ивняк скрыл шумное семейство от его глаз. «Теперь уж переплывают реку, а за нею – малинники. Прошлогодняя ягода осыпалась, в земле растворилась, а вот набухшие свежие почки пожуют обязательно. Тоже кушанье. Да там и лосиных троп не считано. Славненько, мама-медведица, славненько! Если и вернёшься, то не раньше осени, чтоб понежить в берлоге своих малышей ещё одну спячку».

Успокоившись, Василий побежал к избушке. Клава с Настей уже ждали его.

– Пап, а я хочу к медвежаткам. Они никуда не ушли?! – и с нескрываемым желанием стала просить отца пойти с ней к медведям. Зная, что те далеко, он согласился.

– Что медведи! Подрастёшь, дочка, и мы доберёмся до места, где упал Тунгусский метеорит. Вот это на весь мир чудо! Живём рядом и только газетки о нём почитываем. А я хочу метеорит, либо осколки его руками потрогать. Вдруг не учёным, а нам, истым таёжникам, он предстанет на лесной тропе замшелой вековой глыбой, – Насте понравилась задумка отца, и ее глазёнки заблестели азартными огоньками.

На следующий день она проснулась, когда улыбчивое солнышко уже поднялось над Медвежьей горой. Мама Клава вплела в её белобрысые, чуть отросшие косички новые капроновые банты. Синие в жёлтый горошек, они глазасто свисали на худенькие дочкины плечики.

– Лапушка! Сегодня твой день рождения. Что подарить тебе? – допытывался папа Вася. Настино личико озорно и лукаво засветилось.

– Да ты, папочка, знаешь, чего! – отец смотрел на нее в растерянности. – Хочу, чтобы ты подарил мне медвежаток. Тех, наших!

– Настенька! Они же детки, а не магазинские игрушки! Маленькие детки, такие, как и ты. Разве я могу отобрать их у мамы-медведицы? Ты же не хочешь, чтобы тебя так вот подарили кому-нибудь на день рождения? – Василий видел нехитрые детские эмоции на личике дочери. – Чего молчишь-то, кроха? Давай рассуждать, думать.

– А я ещё вчера все придумала: подари медвежаток! Я буду их мамой.

– Настя! – урезонил ее отец, и семейство Самгиных торопливо засобиралось домой.

Подъезжая к поселковому универмагу, Василий увидел у забора Пахомыча, старого эвенкийского собаковода и охотника. Тот продавал месячных щенков своей знаменитой лайки Снежки. Самгин, не торгуясь, с радостью купил двух самых задиристых щенят. С серыми пестринами на лбу и передних лапках. Засунул кутят под полы куртки. Наглухо, до подбородка, застегнул замок. Да где там! Их остренькие мокрые мордашки тыкались в его широкую грудь, скуля, царапаясь и кусаясь. Изо всех сил они пытались выбраться наружу. Василий едва удерживал их руками, боясь, что вот-вот выскользнут на волю и дадут дёру. Ему так хотелось преподнести дочке сюрприз.

Настенька уже бежала навстречу отцу.

– Папка, я видела… ты лайчаток купил, – без особой радости, скорее, как бы с укором, выпалила она.

– Да, Настёна. Доверяю тебе ухаживать за малышами. Теперь ты – их мама. Это очень не просто, дочь, стать для щенят настоящей мамой. Уж постарайся.

– Ладно, постараюсь. А ты, папочка, когда я научусь быть настоящей лайчатковой мамой, подаришь мне медвежаток.

Первая тропа

Быстроногие сынки, как весенние цветы на южном косогоре, подрастали час от часу. Первенцам сегодня исполнилось по пять лет, а младшему – два. Мужики!

В день рождения Егора и Ильи светило яркое солнце, весело гомонили птицы, и Дмитрий Юдин решил повести своих пятилеток в звенящую весной тайгу, которая начиналась сразу за огородом и казалась малышам таинственной, страшноватой, неприступной. Красавица тайга тянулась далеко на север между рекой Подкаменной Тунгуской и Медвежьей горой.

Когда Дмитрий Юдин вывел Илюшу с Егоркой на свою, юдинскую, тропу и повёл по ней дальше и дальше вдоль реки в таёжную глухомань, то дети по-разному отреагировали на первое знакомство с дремучим вековым лесом. По малолетству близнецам строго-настрого было наказано мамой Людой, да ещё со страшилками, чтобы и нога их туда не ступала.

Всегда уверенный и болтливый Илья тут вдруг замолчал, словно сам в себя запрятался.

Егор же сразу залез под нижние лапы пихты, на иголках которой собрались капельки талой воды, напоминавшие обильную утреннюю росу.

– Пап, а на солнце роса! Правда-правда!

– Не сочиняй, сын, этого даже я не смогу представить. Не знал, оказывается, ты у нас большой фантазёр. Да ещё какой… классный!

Егор обиженным голосом подозвал отца и попросил осторожно пролезть к нему под лапами пихты. Дмитрию ничего не оставалось, как выполнить просьбу сына.

– Слушай, Егоша, ты просто волшебник. Веточки с искрящимися капельками-росинками действительно лежат прямо посередине полуденного светила и омывают его пихтовой капелью.

– Я же говорил, что на солнце роса, а ты не верил, – заканючил Егор.

– Ладно, сын, мал ещё, чтобы понять, что к чему. И в помощь мне, как раз для твоего случая, припомнилась одна сказка-миф. Я читал вам когда-то. Ну? Припоминай! Почему забыл-то?! – стал раздражаться отец. – В ней рассказывается про непослушного Икара и его папу Дедала…

Егор лишь смущённо и обиженно сопел, часто моргал глазами, но отец настойчиво пытался расшевелить-таки его память.

– Папа Дедал предупреждал Икара, чтобы тот близко к солнцу не подлетал. Там… ну… очень-пре-пре-очень жарко. Ведь пёрышки-то к его крыльям Дедал приклеил воском. А воск, чуть нагрей, и что? Да он просто расплавится, закапает. Говорю, Егорка, к тому, что даже метеориты и малые планеты, которые прилетают к солнцу из вселенной, от его невыносимого пекла бесследно исчезают. Теперь догадайся: капельке-росинке там и вовсе не поздоровилось бы. Не долетев до солнца, вмиг испарилась бы, – строго поучал Егорку Дмитрий.

Тут на выручку брату поспешил молчавший до сей поры Илья.

– Пап, а давай-ка расскажи нам сказку снова. Про Икара и папу Дедала. Только, пожалуйста, всё-всё расскажи. Нам она и тогда понравилась. Я даже всплакнул, когда Икарка исчез, будто его и не было.

– Уж нетушки. Мы сюда за другими сказками пришли – одна другой интереснее. Вот сейчас начнём искать весну-красну.

– Это как? – оживился Егор.

– Слушайте и запоминайте. Первыми её вестниками являются перелётные птицы. Они отзимовали в тёплых странах. А чуть весна раскрылится над миром, сразу домой возвращаются, чтобы здесь в родной тайге, где сами когда-то родились, вырастить своих деток – птенцов. Эти птицы и принесли нам весну на сильных, быстрых крыльях.

– А я видел над крышей нашего дома и зимой разных птиц, – глядя на отца, недоверчиво высказался рассудительный Егор.

– Молодец, сынок. Правильно подметил. Есть много эвенкийских таёжных птиц, прапрадедушки и прапрабабушки, а позже и дедушки, бабушки которых издавна, веками закаляли себя в стужах да метелях. Теперь их потомки – детки, вот как вы у меня, самых суровых зим да морозов не боятся. Такие сибирские птицы здесь рождаются и бесстрашно зимуют в тайге. Ты, Егорка, их видел.

– Значит, наши птички совсем-совсем никуда не улетают? Вот здорово! Правда же, папа, они – настоящие сибиряки?

– Правда, сынок, – одобрительно поддержал его Дмитрий и вдруг сорвался с места, помчался вперёд, глядя то в небо, то на противоположную сторону реки: там приземлялась стая незнакомых ребятам птиц. Теперь внимание отца было сосредоточено только на стае. Он вглядывался в избранный ими откос с сухим травостоем на другом берегу.

– Скорее, сынки! Смотрите-смотрите! Это огромное семейство красноклювиков! – восторженно подзывал Дмитрий к себе сыновей.

Илья с Егором бежали наперегонки с радостными возгласами: «Ой-ой, папа, погляди! Красноклювиков так много, аж небо от них стало красно-клюви-ковое!» Тот тоже радостно размахивал руками, указывая малышам на колонию полярных крачек, которая шумно опускалась на откос.

– Эти крачки вернулись к нам из теплых стран. Я их зову красноклювиками.

– Почему, пап? – наконец-то загорелись глаза и у Ильи.

– У полярной крачки, сынок, клюв полностью красный. Это её основное отличие от речной – неперелётной. Речные крачки, когда разгуляются лютые морозы, могут улететь только на юг нашего края. Не дальше. А эти красноклювики преодолевают тысячи километров, а потом возвращаются, чтобы побыть в тайге, где родились, и вырастить здесь своих деток-птенцов.

– А что птички сейчас будут делать?

Дмитрий внимательно посмотрел на Илюшу, радуясь в душе, что проснулся-таки в нём интерес к происходящему событию – возвращению красноклювиков домой, на родину.

– Чуток отдохнут. Потом за день-два поторопятся соорудить себе немудрёные гнёзда. Выроют неглубокие ямки в сухой земле, набросают в них прошлогодней травы да разных стеблей. И уже готово гнездо для двух птенцов. Ну просто прехорошеньких, крикливых-крикливых, таких же, как их мамы и папы.

– А где зимуют твои красноклювики? – наперебой спросили у отца мальчишки. Дмитрий с ответом не торопился. Всё его внимание застыло на стае. Наиболее расторопные самцы уже начали делить землю под гнёзда. Не обходилось и без мелких стычек, и азартных драк с перьевыми бурями над головами вошедших в раж птиц. Со всех концов откоса доносились их бойцовские воинственные крики.

– В августе, когда подрастут, окрепнут их детки, полярные крачки вновь начнут неторопливо улетать, откочёвывать через большие водоемы поближе к Норильску. Знаете такой заполярный город?

– Знаем-знаем! – кричали наперебой ребята. – Там живёт твой старший брат Артём – наш дядя Артём. Ты рассказывал, папа: он заслуженный на Севере полярник. Самый лучший-прелучший. Дядя Артём сшил сам для нас унтайки. А ещё в его Норильске самые вкусные на весь свет конфеты.

– Хорошо, дети, что вы не забываете добро своего щедрого дяди Артёма, но я продолжу рассказ. Прошу вас внимательно его дослушать. Итак, вернёмся вновь к птицам. За этот перелёт до Норильска молодые крачки повзрослеют, станут ловкими и мощными их крылья. Теперь им не будет страшен длинный перелёт к берегам южных морей.

– Как крачкам интересно жить, повсюду летать! Пап, а давай в следующий выходной сплаваем к полярным крачкам на моторке? За всю свою жизнь ни разу ещё не видел птиц с красным клювом. – Дмитрий улыбнулся Илюше «долгожителю» и пообещал непременно познакомить сыновей с красноклювиками.

Откуда-то из глубины тайги донеслись стройные, необыкновенно приятные звуки, словно где-то неподалеку расположился оркестр, и музыканты так чудесно играли на разных неведомых человеку инструментах.

– Кто это? Там… люди?! – ребята начали громко и возбуждённо кричать, допытывая отца.

– Тихо, детки. Это поют птицы. А вот какие – не знаю.

Они стали вслушиваться в незнакомое пение и, прячась за деревья, осторожно подкрадываться к таёжному оркестру.

Скоро уже вблизи увидели, как расселись на соснах симпатичные птицы с рыжими головками, в пушистом оранжево-коричневом оперении, с широкими хохолками и длинными хвостами.

– Фу, ты… Да это ж сойки! Никогда сам не слышал, никто из охотников мне не говорил о таком таланте наших соек. Воистину, век живи и век учись. Всегда беспокойные, суетливые и неугомонные, они умеют ещё так красиво петь!

Дмитрий искренне удивлялся, восторгаясь, любуясь сойками, а лесной хор продолжал дивное пение. Некоторые птицы-солисты как-то по-особенному весело и игриво щебетали подголосками общему хору: «Кээй, кээй, кээй!»

Но внезапно прилетел хулиганистый филин и по-хозяйски уселся на одинокой сосне. Необычный весенний концерт тут же прервался. Сойки в один миг смолкли и стремительно поднялись всей стаей ввысь. В полёте над тайгой они продолжали беспокойно кричать, тревожно оповещая округу о появлении опасного разбойника.

Егор с Ильёй и папа Дима тоже расстроились:

– Вот же злюка-филин! Откуда взялся и всё испортил? – возмущался Юдин-старший, а Илья пригрозил, когда вырастет, то всех лесных задир и возмутителей спокойствия, особенно невоспитанных филинов, сдаст в зоопарк «Роев Ручей». Там-то их точно научат дружить с сойками и всеми таёжными птицами.

– Пап, а медведи тут живут? – вдруг забоялся Егор.

– Нет, сынок, их берлоги далеко-далеко отсюда – за Медвежьей горой.

Вдруг прямо над их головами пролетела сердитая тёмная птица. Она «ту-тут-кала» на весь лес. Видать, тоже испугалась грозного «уху-ху-канья» злого филина.

– Вот так сюрприз! Кукушка, да какая! – чему-то обрадовано удивился Дмитрий.

– И вовсе не кукушка! – резко возразил ему Егорка. – Настоящая-то совсем не такая: немного рыжая и немного серая. Она живёт у нас в садике в живом уголке.

– Ну и молодчина, сынок. Всё-то знаешь, подмечаешь. Ты прав, Егорка, у вас живёт обыкновенная кукушка-самец. Это самцы глухо «кукукают», а у кукушек-самок звонкая трель: «Кли-кли-кли».

– Тогда почему ты эту, другую, назвал кукушкой?

– Потому, Егорка, что она и есть та же кукушка. Родная сестра вашей кукушке. Только оперением потемнее да поклик у неё иной: «Ту-тутут, ту-тутут». Правда, похож на крик удода, который живёт в лесу за нашим огородом?

– Да-а-а! – поддержали его ребята. – Пап, ну говори скорее про другую кукушку. Мы с Ильей завтра расскажем о ней воспитательнице и всей группе. Вот удивятся! И красноклювикам, и сойкам, и другой кукушке.

– Уговорили, – Дмитрий посмотрел на часы, – у-у-у… Наше время на знакомство с весенней тайгой давно истекло. Пора, мужики, топать домой. Мама с Андрюшей ждут нас с подарками, праздничным тортом и душистым таежным чаем.

– А про кукушку?! – не унимался дотошный Егор.

– Идите и слушайте. Так вот… другая, как ты, сынок, её называешь, кукушка зовётся «глухой». Люди мало что о ней знают.

– Она ничего не слышит? – сочувственно спросил Илья.

– Нет, не поэтому её так назвали. Думаю, за то, что уж очень скрытная эта птица и живет в безлюдной, дикой тайге. А еще за её голос. Слушайте: «ту-тутут, ту-тутут». Глухой, однако.

– Она перелётная?

– Нет, глухая кукушка – местная, преданная эвенкийской тайге.

Илья с Егором резво побежали к развилке, где отцова тропа смыкалась с прямой дорогой к дому. По их бесконечным прыжкам и радостным крикам Дмитрий понял, что первая вылазка в тайгу запомнится им надолго. И вновь отвлекся на низко летевшего к токовищу глухаря. Тем временем его сыновья нашли что-то необычное. Лёжа на снегу у большого валуна, истошно подзывали отца к себе.

Подбежав к ним, Дмитрий тоже сначала оторопел, но потом пришёл в неудержимый восторг. С южной стороны валуна, из снежного углубления с проталиной, под прозрачной ледяной плёнкой вылезли на белый свет пять желто-белых цветков на пушистых толстеньких ножках.

– Так это же подснежники! Вот и от весны подарок. Чудо дивное. Ну и парничок – снежная тепличка! Мамуле-то какая радость: первый букет от сыновей и красавицы весны. Вручая его, что скажите маме Люде, а, сынки?

Илья заторопился высказаться первым:

– Скажем: «Дарим тебе, любимая мамочка, подснежниковые цветы!»

– Не «подснежниковые», а подснежные цветы, – поправил брата Егор, и оба близнеца улыбались отцу счастливой улыбкой.

Ребячьих рассказов о перелётных красноклювиках, о птичьем оркестре, первых «подснежниковых» и «подснежных» цветах хватило надолго и дома, и в детском садике.

Дмитрий Юдин любил тайгу особой любовью. Старался оберегать от всяких напастей. С раннего детства приучал сыновей почитать зелёную кормилицу.

Вовкино горе

В Ивановке, заброшенной деревеньке на сто дворов, селяне жили бедно, но дружно, как в далёкие добрые времена. Завидовать некому и нечему: каждый кормился тайгой, рекой да огородом по своим силам и умению. Беда, и та была на всех одна: неудержимое, беспросветное пьянство. С вечера взрослое население до одури ублажалось доступным зельем из огородного сырья, а поутру, по новому веянию, шли в церковь грехи замаливать. До обеда каялись, замаливали. Придя домой и перекусив, что Бог послал, принимались за неотложные, бесконечные «надо» ради прокорма семьи и домашней живности. В сумерках, только бабы подоят коров, садились за длинный скоблёный стол ужинать. И пошла-поехала новая гульба разгульная. Балом правил самогон…

Так-то жили приличные хозяева. Большинство же мужиков любимому занятию, как приятной повинности, отдавали себя без остатка времени на хоть какие-то полезные дела. Настоящей работы, за которую деньги платят, – никакой. Колхоз разворовали крутые ребята. Оставалась одна ферма. Её мужики по очереди охраняли. Да не устерегли. Сгорела ферма-кормилица вместе с колхозными коровами и народившимися телятами. То ли те же вражьи дети по злобе спалили, то ли дед Кузьма со своей вечной самокруткой во рту где-то искру сронил.

Что тогда вокруг фермы творилось – страшно вспомнить. Коровий и бабий рёв всю ночь разрывал в клочья ивановские сердца и души. Животину всякую жалко, а ту особенно: породистая, голландская, пятнистая. Миллионы за неё колхозниками плачено. Зато и молока было – залейся, и мяса – ешь, не хочу.

Бабы неделю воем выли. Как не выть-то?! Жаркие, непобедимые языки пламени слизали в одночасье семейный достаток селян.

До обрушения крыши успели-таки с десяток-другой молодняка выгнать. Из спасённых телят маленькая коровка досталось и сироте Машеньке Кукушкиной. Так колхозный сход решил. Два года назад её ещё молодые родители Клавдия и Владимир, работающие на подвозе сена, погибли под тяжёлым трактором «кировцем», слетевшим с дороги по непогоде в глубокий кювет.

Жила теперь скромная красавица Машенька одна-одинешенька у самой околицы. После восьми классов дальше учиться стало не на что. И поселковый совет временно определил её подменной дояркой, чтобы руки набивала, на завтрашний день силёнок набиралась, коих хватило бы на дойку десяти коров.

Девушка относилась к обязанностям рьяно, ответственно. После короткой по малолетству смены домой не спешила. Допоздна возилась с приплодом, который с любовью называла «пятнашками». Усердно кормила шустрых телят, не по разу меняла им в клетях быстро мокнущую соломенную подстилку. И в ту ужасную ночь сильно убивалась по задохнувшимся в дыму питомцам. Даже в огонь бросалась, слыша их отчаянный зов о помощи. Два мужика за руки удерживали Машу, а не то бы и ей погибели не миновать.

Оставшись не у дел и с детства переняв от матери швейное мастерство, Маша стала честно зарабатывать себе на пропитание шитьём. Ловко это у неё получалось. Обшивала и ребятишек, и взрослых. Огонёк в доме у околицы светился далеко за полночь. Была и радость душе – подрастающая Бурёнка. Умудрилась сама стог душистого клевера для неё накосить. Основной Бурёнкин прокорм на зиму помогли добыть селяне. У заботливой хозяйки тёлочка росла здоровой, ухоженной. Позже Маша и кур завела с горластым петухом, чтобы по утрам будил на выгон Бурёнки в табун.

Неизбалованный благами властей всех времён ивановский народ шибко тосковал по настоящей работе. Сверху кто-то в одночасье порушил колхозную жизнь Ивановки до основанья. Заново отстраивать другую никто не собирался. Председатель поссовета Таисия Тимофеевна Самгина, бывая у районного начальства, требовала сжалиться над умирающим селом, найти ему, наконец, доброго хозяина. Но нынешние гонористые олигархи объезжали неказистую, небогатую деревеньку стороной. Либо, приехав, и часу здесь не задерживались.

Однажды погожим летним днём село мигом облетела весть: какой-то господин в ненашенской шляпе да при здоровенном чёрном «Лэнд Крузере», напомнившем некоторым старожилам печально известного «воронка», остановился у прежней колхозной конторы. Вроде хочет колхоз возродить. Народ, от мала до велика, обступил его. Затихли, рты раскрыли, когда заговорил. Обрадовались: о людях радеет. Работа – она каждого уважаемым человеком делает. Самгина, после толково высказанных народу олигархом задумок, даже в ноги поклонилась:

– Давайте, господин Трахов, действуйте. Всем миром поможем. Пить бросим. Пупки, как бывало раньше, надорвём, но Ивановку опять в люди выведем.

Сам он умно хмурил брови, поддакивал. Наобещал перемен – выше конторской крыши и неожиданно предложил:

– У кого есть ваучерные залежные земли? Готов выкупить их для нового колхоза. Не стану торговаться. Не поскуплюсь. Смело называйте цену. Конечно, в разумных пределах, – и без конца вскидывая чёрные, вразлёт, густющие брови, тряс перед владельцами собственной земли тугими пачками денег. С зелёным отливом. Да ивановцам до них ли?! И русские давно позабыли, какие теперь в ходу, деньги-то. А Трахов при разговоре успевал откровенно до неприличности разглядывать Машеньку Кукушкину. От таких поглядов неловко делалось каждой стыдливой деревенской душе. Девушка не знала, куда глаза отвести. Лицо скромницы то заливалось лунным светом, то зарей вспыхивало. Такого позора Маша не выдержала и убежала домой.

Господин олигарх подозвал и представил своего юриста:

– Куплю-продажу земель чин-чином оформи. И сейчас же.

Тот без промедления приступил к исполнению прямых обязанностей, достав из кейса готовые бланки договоров и прочих бумаг. Пока хозяин строил планы про чудное преобразование Ивановки, юрист успешно завершил сделки. В них, ради нового колхоза, поручителем Трахова выступил поселковый совет. Таисия Тимофеевна и печать в договорах поставила. Только нужной суммы для расчёта у покупателя при себе не оказалось: закончилась рублевая наличность.

– Вот мой залог, – и вновь предъявил народу объёмистый сверток с пачками валюты в банковской обёртке. – Прошу поссовет принять его, пока на днях полностью со всеми не рассчитаюсь.

Председатель не глядя положила залоговые доллары вместе с гербовой печатью в переносной сейф.

Селянам такой жест хозяина показался убедительным. Они громко захлопали, как им показалось, порядочному, честному человеку.

– Кто сомневается, можем завтра утром всем вместе встретиться у Главы районной администрации, – предложил в заключение Трахов и пожал на прощание каждому присутствующему на сходке ивановцу руку.

– Да где там! На какие шиши им ехать-то? Зарплату который год в руках не держали, – сокрушалась радетельница о селянах Таисия Тимофеевна.

Багряный закат весело и беззаботно раскачивался на богатой кроне крутобоких, раскидистых берёз околицы, когда огромный «Лэнд Крузер» вплотную прижался к покосившимся воротам подворья Маши Кукушкиной.

И когда ранним утром бабы выгоняли коров в табун, стоял там же. А уж домой возвращались жутковатой машины не обнаружилось. Тогда многим показалось, что Ивановка как-то сразу посветлела. Больно уж чёрный он, крузер-то… С ним исчезла и любимица Машенька. Заперла дом на замок, и всё тут.

Вечером Бурёнку встречала ближайшая соседка и подруга её материи Клавдии Прасковья Никитична Соломина. Всю жизнь прожила она напротив Кукушкиных в большом почёте, коим в русских сёлах испокон одаривали умелых бабушек-повитух.

– Чо, небось, увёз хозяин-то нашу Машеньку в барские хоромы? Повезло девке, ай-ай, повезло, – словно сговорившись, пытали Проню об одном и том же нетерпячие, любопытные бабы, по правде сердечно радуясь за сироту.

Новый светлый день и другие последующие дни не принесли селу добрых новостей.

Прошли недели, месяц минул, но господин Трахов не объявлялся. Пропал бесследно. Первыми забеспокоились не состоявшиеся землевладельцы: «Не мошенник ли?!» Собрались в поссовете.

Федор Тулупкин, по жизни язвенник, не преминул подлить масла в огонь жадноватому Петру Давыдову:

– Ну, влип ты, батенька, в историю! Лопухнулся! Плакали твои дармовые гектары да сотки. Не жил богато, чо в гору попёр-то?!

Простоватый и доверчивый Прохор Сухов принялся защищать Трахова:

– Мало ли чего с человеком стряслось! А не знамши, уж клянёте в хвост-гриву. Знамо, плохой бы человек не стал нашему брату подмогу делать, на свой страх и риск колхоз сызнова создавать. Этот же, вишь, толково задумал, решился.

За время ожидания заблудшего где-то хозяина сошедшая на нет с лица Самгина от их речей всё громче ёрзала в кресле.

– Что бы, хоть одному из вас, продавцов-то, в крузер попроситься. Наутро в районе и прояснилось бы, кто он есть таков. Так нет! Пьёте-попиваете без продыху! Никак, окаянные, не напьётесь.

Решено было разузнать о месте нахождения Трахова, для чего его поручительница Таисия Тимофеевна отправилась в районную администрацию.

Вернувшись к вечеру, она вновь обнадёжила.

– Приезжал наш богатей к самому Главе. В тот же день ваши договора по закону оформили. Теперь Трахов стал хозяином купленных у вас земель. Начальство заверил, мол, как вернётся с Кипра, тот час приедет к вам для расчёта. Сказывают, очень спешил он за границу. Там жена сына ему родила. Первенца. А они, сыновья-то, на самом деле, отцам – счастье и гордость несказанные.

– Какая жена?! Какой первенец?! Тогда… где же Маша? – захлебнулись вопросами ивановцы. И Самгина о том же переживала. Раньше-то у Машенькиной матери лучшей подругой считалась. Но о девушке ничего узнать ей не удалось. Никто в райцентре их вместе с Траховым, либо её одну, не видел.

…Маша Кукушкина вернулась в село перед самыми родами. Совсем другая, вроде вовсе и не она. От прежней красавицы половины не осталось. Разве что, куда-то далеко провалившиеся глаза светились теми же необыкновенно бархатистыми васильковыми огоньками. Но селяне сразу приметили: не в себе она, не в себе… Помогали, чем могли. Кем-то замученная, истерзанная, до дна злодейски испитая, Кукушкина молчала, боясь смотреть на своих ивановцев. Из дома не выходила, а случайно через забор взглядом с кем пересечётся, тому вежливо кланялась и быстро пряталась в сенцах. Общались с больной Марией только Таисия Самгина да Проня. Так уж повелось у селян: что как прилипнет к человеку имя либо прозвище с детства, так и тянется за ним до погоста. Прасковью Никитичну иначе никто и не называл: Проня да Проня. Только школьная детвора и подворная мелкота, с помощью Прониных рук на белый свет без единой родовый травмы выскользнувшая, ласково величала её бабулькой. Она и Машеньку на свои руки приняла. Тяжелые были роды у подруженьки. Долго дитя спасала, чуть живую вытащила. Потом Клавдию едва выходила.

А Машенькин первенец сам торопливо в мир выскочил, прямо на повитухин белый фартук. Крепенький, хорошенький. Отчего-то долго плакал, словно на кого-то жаловался бабульке, которая с того дня стала жить у Кукушкиных. В свой дом уходила на час-другой, чтобы с коровой управиться да печи протопить. Апрель то оттепелями баловал, то нешуточные морозы засылал. Внимательно, день за днём, присматривалась она к Марии, но той вроде после родов хуже не стало. Хотя и здоровья не добавилось. Лицо оставалось болезненно бледным, неулыбчивым. Лишь когда кормила и пеленала сына, делалась необыкновенно радостной, счастливой и по-прежнему красивой.

– Видела бы Клавдия доченьку с младенцем… Вот, что материнство с бабами совершает, – частенько говорила Машеньке в такие минуты Прасковья, смахивая быструю слезу. Учила молодую маму разным проверенным хитрушкам да мелочам, чтобы малыш рос здоровым да смекалистым.

Вовке исполнилось три месяца, и председатель поссовета принародно выписала малышу свидетельство о рождении: Владимир Семёнович Кукушкин. Так Маша попросила, чтобы дать сыну имя своего отца, а отчество – деда. Крёстной матерью определили Проню, крёстным отцом – Прохора Сухова, который гордо и торжественно держал кроху на жилистых рабочих руках.

– Высказать не могу, как рад! Первый сынок-крестник объявился. Стало быть, не совсем уж падшим грешником у Господа числюсь. Благодарю за честь и обещаю стать Вовке, Машенькиной кровинке, настоящим, добрым отцом.

– И вправду, малой Вовка – роса к росинке, её копия, только с писуном. В остальном – один к одному похож. И личиком, и тельцем. Солидный народился малыш. Наш, ивановский, – подтвердила Проня, а слово её, что печать Самгиной, топором не вырубишь.

Рядом стоящая с мужем бездетная Нюся тут же не преминула хлестнуть Прохора худой ладонью по затылку.

– Я те покажу, старый дурак! Ишь, чего захотел… отцом настоящим… Маша-то тебе, черту лысому, во внучки годится. Ну кобелина, ну стервец!..

– Да успокойся ты! – грубо оборвала Нюсю Самгина. – Место и время понимать надо. Прохор младенца-ангелочка на руках держит, а у тебя дурь на уме. Вот же бабьё! Все одной думкой живёте. Да наша Машенька не из тех… чтоб чужими мужиками тешиться. Запомните слова мои! И мужики, и бабы! Не то со мною сквитаетесь. Худого с Кукушкиными не дозволю! Не дам в обиду, поняли, оглашенные?!

Ивановцы давно знали: с Таисией шутки плохи. В гневе – зверь баба. От грозно рычащего голоса председателя мухи по углам забивались. Мужа и того не щадила, если, бывало, провинится перед ней. Бедный, прятался по соседям до той поры, пока сама не разыщет. Но такое у Самгиных случалось редко, и селяне плохого не помнили. Ценили своего председателя за радение, справедливость, способность драться до победного конца за каждого, кто попадал в беду.

Мужики первыми поддержали Самгину, тоже приструнив ревнивицу Нюсю. А Таисия Тимофеевна, справившись с собой, достала из сейфа две бутылки шампанского с коробкой конфет в красивой целлофановой обёртке, подаренные ей районным начальством к 8 Марта.

– Расти, Вовка, богатырским мужиком да будь нам сыном желанным, – прослезилась с комком в горле Таисия Тимофеевна, – вот бы, Маша, твои мать с отцом порадовались. Теперь, дева, зря времени не теряй. Берись-ка вновь за своё ремесло, матерью наречённое. Совсем мы без тебя обносились. Покупать-то обновы не на что. Времена не те.

Так и вошёл в большое ивановское семейство желанным сынком Вовка Кукушкин. Владимир Семёнович, внук уважаемых Кукушкиных, а не сын какого-то там Трахова, который надеждами разбередил ивановцам душу и сунул залогом за купленную землю валютную «куклу». Договорились они, чтоб и духу его тут не было.

Мария вновь села за швейную машинку. Головы не поднимала. За неделю ворох новых вещей нашивала: рубах, штанов да юбок с кофтами.

Ошалелое время пролетало незамеченным. Вот и её сынишке исполнилось четыре годика, но по виду все пять дашь. Рослый малыш, ласковый и смышленый, сам находил себе занятия. Любил рисовать самолеты.

– Бабуля, а куда папка мой уехал? – Прасковья Никитична вовсе не ожидала такого услышать. Маша в это время доила Бурёнку.

– Дак, это… где-то с врагами воюет. Нескоро повидаться вам придётся, сынок.

– А ты мне, бабуля, нарисуй папку-то. И самолёт тоже.

– Смогу ли? – не на шутку испугалась Вовкиного задания престарелая крёстная мать, после окончания начальной школы в тридцатых годах не державшая в руках карандаша.

– Сможешь, сможешь. Я помогу. В моей книжке видел и самолёт, и папку.

Распластавшись по чисто выскобленным половицам, они вдвоём принялись создавать задуманный рисунок. За этим усердным художеством и застала их Маша.

– Чего по полу-то катаетесь? Стола мало? – нарочито строго спросила она.

– Мамочка! Мы папку в самолёте рисуем. На войне он. Врагов наших… тыр-тыр-тыр… из пулемёта бьёт.

Маша от неожиданно прозвучавшей, но давно мучившей её темы, растерялась.

– Вот оно что… на войне, значит…

И опять весь вечер сосредоточенно обшивала малых и взрослых селян.

– Тебе с малолетства не привыкать работать-то. Но ты, Маша, и об малом не забывай. Вишь, глазёнки с мамки не сводит. Только и зыркает. Поласкайся с ним. Завтра, чай, Вовкин день рождения. Устрой парнишке праздник, сама передохни малость. По селу прогуляйтесь. К Таисии Тимофеевне не позабудьте заглянуть да к Прохору. Люба ты им. И дитя твоё в радость людям пришлось. Не раз слышала: «Наш Вовка! Наш Вовка!» Вот и покажи, как он подрос, бутуз краснощекий.

Прасковья Никитична сильно привязалась к мальчонке и опять принялась нацеловывать любимого крестника, «ненаглядного кукушонка», которого давно прописала в своём пожизненном одиночестве дорогим и бесконечно любимым человечком.

Поутру Маша нарядила сына, сама приоделась, причесалась. Красавица. Но глаза оставались грустными-грустными. Оба нарядные, пригожие вскоре уж здоровались с селянами на подворьях.

Тётя Тая подарила имениннику голубой самолёт с красными звездами на крыльях.

– Кем станешь, когда в школе выучишься? – спросила она у любимца, гладя белобрысые завитушки.

– Лётчиком. Всех вас над тайгой прокачу.

Маша заметно заволновалась: «Только бы про «доблестного» папашу чего не нафантазировал!»

Но сын уже бойко читал Самгиной детский стих: «Идёт бычок качается, вздыхает на ходу…»

Обрадовались их приходу и крёстный Прохор с Нюсей. За стол усадили, накормили пирогами. Вовке к чаю подали припасённые три шоколадные конфеты «Мишка на Севере».

Вернулись Кукушкины домой к ужину. Да не одни. С Прохором, который сзади на тележке вёз в их дом непонятный груз. Вовка светился от счастья, хвастаясь бабуле самолётом и конфетами.

Прохор тем временем начал собирать смастерённую для Вовки из морёной листвянки широкую кровать. Снизу кровати приладил плетёную решётку в резной рамке. Для игрушек. В угол поставил небольшой комод для одежды. Но очень уж обрадовался крестник аккуратно сбитому из строганных досок ящику с крышкой. Чего там только не было! И маленький молоточек, и брезентовая сумка с гвоздями, и старая пилка с ручкой. Да премного других, крайне нужных смекалистому мальчугану «взрослых игрушек».

– Хватит, сынок, с бабулей на печи нежится, – наставлял крёстный отец Прохор. – Один спи. Мужик уж какой, ёлы-палы! Четыре года! Это тебе не баран чихнул. Жениться, правда, ещё рановато, но давно пора собственным хозяйством обзаводиться. К ящику-то особливо баб своих не допущай. Больно ценные в нём для мужицкой жизни штуки хранятся. Вмиг растащат. Опосля – ищи-свищи. А тебе, ёлы-палы, надо за домом смотреть. Где чего приколотить, либо спилить понадобится. Так действуй, сынок, не зевай.

Малыш вытянулся перед Прохором в струнку и преданно смотрел на своего понятливого и щедрого крёстного.

– Смело прибегай ко мне, Вовка, коль, чем помочь потребуется. Большой уж. Мало ли забот у взрослого ребёнка… Смастерить, к примеру, табуретки надумаешь, либо скамеечку матери под корову садиться. Две головы, оно завсегда лучше.

Давно Прасковья Никитична приметила, что Маша не притрагивается к сыну с ласками да поцелуями. Не моет его. Всё бабуля за неё восполняет, ежедневно купая и беспрестанно тиская крестника в объятьях. Вот и сейчас не удержалась. Но тот привычно стёр рукавом с пухлых щёк её поцелуи.

– Ну, что ты, бабуля! Слышала ведь от крёстного: я – большой. Стыдно мне с бабами чмокаться.

– Дак, это… я за себя и за мамку. Она-то не жалует нежностями, разве только словами. Сто раз ей говорено: мальчонке ласки нужны, а она всё отмалчивается, знай, жмёт педаль швейке. Понежить ребёнка недосуг. Сидит белым-белёхонька, словно с креста снятая, за спину от усталости хватается да губы кусает.

Через неделю Мария совсем разболелась.

– Надо ли тебе, дочка, дённо-нощно хлестаться с шитьём-то! Всех заработков не загребёшь. Об малом подумай, понянькайся с ним. А то вовсе сына не касаешься. Хотя, вижу, души в нём не чаешь. Скоро он от наших женских приставушек сам отворотится. На то парнишка. Захочешь помиловаться, да не дастся.

Мария после её упрёков в голос разревелась.

– Что ты, дочка, Господь с тобой! Хотела на добро, любя, наставить, а ты вона… из-за ничего растрогалась.

– Нет, тётя Проня. О другом плачу. Давно надо повиниться перед тобой, душу излить. Не чужая мне.

Прасковья Никитична подошла к ней и, прижавшись к худенькому Машенькиному телу, дотронулась губами до пылающего лба.

– Нет-нет!.. – и отстранилась испуганно. – Не прикасайся! Я грязная…

– Чего удумала-то, красавица? За четыре года, чай, родной дочкой стала. Какая ещё… «грязная»?! Опомнись. Девичий грех твой давно селом прощён. Я и вовсе не судья.

– Умираю я, тётя Проня… умираю.

– Не дури, дева! В твои-то годы?! Ну, уж нет! Чахотка? Или по-женски? Давай посмотрю. Скольким бабам помогла да по сей день помогаю, будь они во веки веков здоровы. И тебя выхожу. Пойдём, милая, в мой дом. На кресле с лупой гляну.

– Поздно, тётя Проня, поздно. И рук твоих святых марать не хочу. Нутро из меня истекло уж. Заразная я. Недолго терпеть осталось.

Рыдая, она упала перед ней на колени:

– Вовочку, моего сынка ненаглядного, не бросай. При тебе он, как при родной матери. В сиротский дом не отдавай, заклинаю и Христом Богом прошу. Коль объявится… тот… по случайности, ему – ни за что!

Вовка насторожился и подошёл к матери.

– А ты, сынок, во всём слушайся крёстную маму, помогай по дому. Живите здесь, в нашем. Долго и дружно. С твоей помощью, тётя Проня, в стенах родных вырастит мой сынок честным да добрым.

– Маша, детка, чего говоришь-то?! Обязательно поправишься. Из любой беды вызволю, лишь сама того захоти… выжить-то. Сын ведь у тебя совсем малой, – теперь запричитала и Прасковья.

Маша подошла к материному комоду, выдвинула ящики:

– Тётя Проня, они полны Вовочкиной одежды на разные годы. Кое-что и в старших классах пригодится. А в льняном мешочке… на дне – деньги. От деда Вовы с бабой Клавой, от меня… Не бедствуйте, – и в изнеможении упала на кровать.

Прасковья Никитична онемела от свалившегося на её седую голову горя. Сидела под божничкой, потерянная, пунцовая и тёрла зарёванные глаза.

Немного успокоившись, Маша начала исповедоваться о своей жизни у Трахова, бандитского главаря.

– Три месяца держал на третьем этаже загородного коттеджа. Под запорами. Связку ключей после своих ночёвок охранникам отдавал, чтобы еду в комнату носили и в туалет водили. Говорил, «шибко клёвая, красивая, чтоб в лесу дремучем вольной оставаться». Им злодей тоже не доверял. А когда узнал, что ношу его ребёнка, озверел от ярости и в тот же день бандитам, псам бешеным, бросил на растерзание. Кто-то из них и опаскудил меня…

– Что ли соседей поблизости никого не было, криком-то на помощь призвать?

– Какие соседи?! Тайга на десятки километров. В комнате той, где жила, – ни одного окна. Лишь в потолке поблескивало цветное оконце. До него и высокому мужику не допрыгнуть.

Прасковья Никитична подсела к Маше и тёплой рукой стала гладить ей холодные ноги, понимая, сколько бедняжке пережить пришлось, и почему она своего первенца никогда на руки не брала, не целовала, лишь нежно, трогательно и любовно разговаривала с ним. Заразить боялась.

– Сама сбежала-то от извергов, ни дна им, ни покрышки?

– Обманула. Сказала, схватки начались. Кричала, умоляла бандитов отвезти в больницу. Сначала не обращали никакого внимания, потом по телефону поговорили с хозяином, после накинули на голову мешок и повезли к шоссе. Дальше ничего не помню. Видно, ударили по голове и бросили на обочине. Подобрал меня, рассказывала медсёстра, какой-то пожилой мужчина, привёз в больницу. Очнулась на больничной койке. Врачи начали лечить сотрясение мозга, брали анализы. Когда стало легче, объявили… срамной приговор. Лучше бы бандиты убили…

– Да опомнись, Маша! Малыш-то смотри какой! – не сдержавшись, перебила Проня. – Прости, милая. Говори, продолжай, продолжай!

– Хотели перевезти в какой-то… плохой… диспансер, но я ночью сбежала. Хорошо, документы сохранились в одежде, но не осталось ни копейки денег. Показала водителю автобуса свою прописку. Удалось уговорить его довезти до райцентра. В Ивановку на попутке добиралась.

– Машенька, детка, я постараюсь вылечить…

– Нет-нет, тётя Проня, не позволю твои чистые руки об меня пачкать. Да и чувствую, вот-вот будет конец мукам моим.

– Почему ж ты тогда, при родах, не открылась? Вылечила бы, обязательно вылечила… Вот не заразила ли мальчонку?

– Плохо знала тебя, боялась, ославишь. Мне-то одна дорога… на погост, а сыночку в родном селе жить. Теперь уверена, сохранишь мою тайну. И напоследок, тётя Проня… Сними хоть один грех с моей смертной души. У края могилы прошу. Свози Вовочку в район к врачам. Пусть хорошенько посмотрят, проверят, возьмут анализы. Сошлись на причину, что с плохими, мол, приезжими людьми общался. Сама для верности докторам покажись. Денег ни на что не жалей. Купи лекарства, если пропишут. Я же с нетерпением, страхом и надеждой постараюсь дождаться вас… Теперь ты, тётя Проня, не только крестная, но и настоящая Вовочкина мать. А я не жилица, нет, не жилица…

Всю неделю, показавшуюся Марии вечностью, пробыли Прасковья Никитична с Вовочкой в райцентре. Пока врачам показались, пока дождались анализов. Маша, едва живая, здоровалась с ними уже в постели.

– Сказали, Машенька, крепыш наш Вовочка. Совершенно здоров. Бог, значится, уберёг. И меня тоже.

– А ты, тётя Проня, не жалеешь меня? Ничего не скрываешь? – допытывалась несказанно обрадованная Маша, целуя через глаженый платок пухлые ручонки ненаглядного сынули. Но уже едва говорила затухающим голосом. Без слёз. Все до капельки выплакала.

– Клянусь, детка, Богом и светлой памятью Клавдии. Ни пятнышка на нашем ангелочке. Чист. Таким и дальше растить станем. А ты, дева, за соломинку держись, но живи, слышишь, живи!

…Мария лежала молодая, спокойная, красивая.

У передней стены горницы стояли венок от селян и несколько вёдер тополиных веток с набухшими почками. Во всём доме занавешены зеркала, полно народу.

Проня рыдала над Машенькой молча, чтобы поберечь малыша, и без того настрадавшегося за последние дни. Вовка ходил вокруг матери с красными глазами, которые неистово тёр и тёр кулачками. Без конца перекладывал на белом саване искусственные розочки. А то вновь принимался причитать со всхлипами осипшим голоском:

– Не уходи от меня, мамочка… Я маленький… Как жить без тебя стану… Я боюсь…

Бабы не выдерживали, начинали воем выть, а мужики выскакивали на улицу.

– Хватит плакать, сынок, хватит. Твоей маме и так тяжело с тобой расставаться…

Она взяла мальчика на руки и умыла с ладони святой водой его не в меру раскрасневшееся личико. Вовка затих, прижавшись к её груди.

Потом ещё долго Прасковья Никитична качала его у гроба и отнесла уснувшего малыша в спальню. «Спи, сынок. Не по твоим силёнкам видеть похороны матери».

На следующий день Вовка и Проня пришли на кладбище с миской блинов да двумя вкрутую сваренными яйцами.

В берёзовой роще громко гомонили птицы. Малыш растерянно смотрел на вздыбившийся перед ним невероятной высоты холм.

– Моя мама будет здесь жить… под землёй? Всегда?!! – испуганно, в отчаянии спросил он и принялся быстро-быстро рвать повсюду растущие подснежники, торопливо втыкая их между комьями сырой земли.

– Бабуля! Я больше не хочу летать лётчиком. Лучше стану лечить мам. Всех-всех… Чтобы мамы и ты, баба Проня, никогда-никогда не умирали.

Он расстегнул куртку, задрал рубашонку. Достав из-за пояса свой любимый самолёт, воткнул его в могилу матери… повыше, насколько смог дотянуться.

Прасковья Никитична подошла к малышу и крепко стиснула испачканную глиной, дрожащую ручонку в своей руке.

Вовка доверчиво и взросло посмотрел на неё. Умные Вовкины глазёнки говорили ей, что никого роднее у него теперь нет.

– Верь мне, сынок. Я сделаю всё… Ты обязательно выучишься на врача.

Таёжная быль

Каменистая дорога всё круче убегала из-под колёс в горный урман. Держа крепко руль в мускулистых руках, Сергей Чащин успевал любоваться изумрудными зайчиками на заднем стекле машины, скачущими вслед за ним в игривых радужных лучах восходящего солнца. Тайга парила и раскачивалась на волнах утреннего возбуждения своих беспокойных обитателей. Завораживало, обновляло и исцеляло душу её величие, несущее в себе суровость древних причудливых скал, таинственность недоступных ущелий, вековой сумрак непроходимых распадков, свет и чистоту бесконечных серебряных нитей летящих бесстрашно вниз ручейков.

Сергей торопил старенький уазик по каменистой дороге выше и выше в горы. На дальнем зимовье отца, теперь уже собственном, не был с прошлой осени.

Это зимовье он строил с отцом, будучи подростком. А помнилось все до мелочей: как валили листвянки, подбирая одна к одной по обхвату, шкурили, долбили тесаками пазы, собирали венцы и клали с помощью лебедки один на другой.

Отцу хотелось, чтоб изба была просторнее, чем та, ближняя, срубленная им в молодые годы и завалившаяся на подмытый талой водой бок, напоминая ему о многом, добром и худом. Тогда он не имел своего угодья. Поставил избу вблизи посёлка для охотничьих нужд. Позже, на собственных лесных просторах, срубил для сыновей ещё три, ладненькие, утеплённые, с ёмкими лабазами для зимней охоты на песцов и соболей.

Здесь, в медвежьем закоулке, малодоступном для вседозволенности ненасытного человека, полно всякого промыслового зверья. Отец оставил Сергею двенадцать берлог бурых медведей, стадо диких оленей и несколько лосиных лежбищ.

Наконец-то внизу замаячило большое, вытянутое с юга на север сосновое болото, излюбленное глухариное поместье. Сергей мысленно спустился к нему и замер в схроне. «Запаздываю. Влюбленные красавцы, небось, вдоволь напелись, наплясались. Бывало, к этой поре мы с отцом уже отводили душу, неделями днюя и ночуя на токовищах. А тут работа и работа. И вообще, нефтеразведку лихорадит, как никогда. То одно у них, то другое. Из-за нелетных погод часто запаздывают вахтовики. Замучили местных бурильщиков с подменами. А буровую, как дитя, не бросишь на кого попало. Спасибо бригадиру, дал для охоты всё-таки семь денечков отгулов, семь золотых деньков. Вот и успевай, Серёга, токуйся, как хочешь! Опять же, завтра годовщина отца. Вновь и вновь буду прокручивать калейдоскоп его и моей жизни».

Сергей с детства любил ружья. Это тоже от отца, промыслового охотника. Их в доме всегда было три-четыре. Троим братьям, совсем ещё пацанам, запрещалось к ним даже близко подходить. Если отец замечал, что мальчишки стоят у стены, где ружья висят, тут же отгонял строгим окриком: «Ведь не велено подходить! Малы ещё. Тут не игрушки вам. Ими невзначай не токмо лесное живьё, человека убить можно. Ружье, оно большой взрослости и справедливости требует». И только в подростковом возрасте начал обучать сыновей непростой науке владения ружьём.

Щемящим сердцем Сергей помнит ту горестную весну, навсегда разлучившую его с отцом. Погиб Василий Чащин, промысловый охотник, в тайге от злой руки человека, а не от дикого зверья, с которым прожил свой век бок о бок.

Для мальчишки из таёжной глубинки отец был большим миром познаний и добра. Но эта нить оборвалась. Пришлось самому торить к нему тропинку в один след. Без отца. Однако в душе Сергея и тогда, и сейчас жил и живет его повелительный голос предостережением, назиданием и вечным зовом творить добро. Сергей знал, что, чем бы ни занимался, не думать об отце – выше его сил. «Мои мысли только с ним и о нем».

Помнится, как был непреклонен и строг на глухариной охоте отец. Глухарей он боготворил, о глухарях знал все тонкости и секреты. Его душа купалась в их песнях. Смотря на него, казалось, что и сам он вот-вот затэкекает.

Заклинал Сергея не губить глухариные стаи на галечниках у речных отмелей и яров. «Такое же преступление, что дитя губить у материнской груди». Как мог, оберегал эту древнейшую птицу, приносящую ни с чем несравнимые охотничьи забавы и удовольствия.

Бывало, приметив кормящихся самцов, безмолвно приказывал Сергею присесть на болотной кочке. Сам тут же замирал на корточках, чтобы не вспугнуть их. Смирившись с неподвижностью и безвредностью непрошеных гостей, птицы вновь припадали к ягодным кормушкам. Насытившись, обдавали ветром сильных крыльев изрядно подмоченных болотной жижей охотников и улетали. А на смену им подтягивались другие собратья по токовищу. Чащиным хорошо были видны их лоснящиеся бронзовые грудки и бойкие, любопытные жёлто-рыжие глазки с клюквенными бровями.

«Пап! У меня аж дух захватывает от этой красоты!» – тихо шептал сын. Но Чащин-старший лишь движением пальцев одобрял его восторг. Тела их вновь принимали позу склонившихся под ветром пней. Так могли часами наблюдать за реликтами, живущими на земле не одну сотню тысячелетий.

На охоте отец требовал неукоснительного подчинения. Не дай Бог без надобности заломить ветку, сорвать жарок, пламенем костра подпалить ствол или лапы хвойников. Даст такого пинка, мало не покажется. И прикажет: «Топай-ка домой пешком, коль вести себя по-человечески не можешь!»

В первые годы, уже самостоятельно охотясь в тайге, Сергей нередко сталкивался с этим непростым чувством – справедливости в охотничьих делах. Ведь из-за неуместной жалости можно вмиг «расшаркаться» желанным обедом голодному атакующему зверю. Но имея надежного защитника – ружье, жалко убивать зверя только за то, что ему дано природой: не ленись, побеждай, наслаждайся вволю добытым кормом – так выживешь, сможешь размножаться. Порой нелегко давалась золотая середина. И слава Богу, что крайняя необходимость, когда всё же приходилось убивать, случалась у Сергея редко. Чаще удавалось найти мирный исход недружелюбной встречи двух животных: человека и зверя. Побеждал разум. И тут же примером этому вспомнился никак не забываемый, навсегда проклятый им день.

…Прошлой осенью Сергей вымолил две недели отгулов и уже сидел в уазике, грея мотор, когда к нему подошли Тарасов и Тузукин, городские вахтовики – собригадники. Стали просить показать им таёжную глухомань, токовище и взять с собой на глухариную охоту. Не хотелось Сергею терять время на них, устраивать охотничий ликбез. Но те настойчиво умоляли, и он согласился. Привез их на токовище. Все, что сам знал, рассказал и показал.

– Не спешите, парни, стрелять. Вдоволь наслушайтесь глухариных трелей. Когда ещё выпадет вам такое счастье послушать их пение! Изначальные аккорды самцов – это что-то вроде четких и раздельных «тэке… тэ-ке». Потом непередаваемые звуки начнут сливаться в короткую трель и… точение: «Скжищи-скжищи-скжищи»! Это и есть их миг божественного, страстного забытья… и глухоты перед безжалостной пулей. Но не будем о грустном. Слушайте глухаря сердцем. Сердцем же запоминайте неподражаемую и так волнующую настоящего охотника песню.

Над токовищем сгущались сумерки. Урман становился темнее и тише. Только чернозобый дрозд нет-нет да и затянет свое мелодичное щебетание, прерываемое трескучей позывкой.

Впереди короткая ночь. Неподалеку от тока разбили палатку. Сергей разложил уютный «токо-костерок». И потянулись тихие беседы за травяным чаем до трёх ночи. Но чуть посерело небо, сразу ёкнула, встревожилась охотничья чащинская душа:

– Ну, мужики, ружья за спины и вперед!

Они гуськом, крадучись, направились к центру токовища. Услышав нарастающий свист за спиной, Тарасов остановился и боязливо спросил у Сергея:

– Что это?!

Тот чуть слышно, нервно ответил:

– Молчи ты! Говорил же – ни звука! Глухарь летит.

И тут же, обернувшись на лопотание крыльев, увидел глухаря. Следом за ним пролетели над их головами второй, третий. Потом пятый, седьмой… «Славненько натокуемся!» – порадовался бывалый охотник. Самцы разлетались по разные стороны и ныряли в густую крону деревьев. Дойдя до места, Сергей услышал первые звуки, скорее напоминающие негромкое щебетание пичужки, чем запев царственного глухаря. И вот уже едва уловимый конец песни. «Салага! Через год и ты глухарём станешь».

Чуть поодаль раздалось более отчётливое начало, все учащающаяся, сливающаяся в мелодию трель, без остановки перешедшая на собственно песню, более нежную, пятиколенную «чи-чи-фшя».

Парни рвались к соснам и намеревались делать подскоки, но Сергей удержал их, грозя кулаком. Лишь в первых лучах разгорающейся над тайгой зорьки отпустил торопыг от себя. Сам же, затаившись в схроне, продолжал сливаться с реликтовой симфонией токовища.

И вот реже и реже стали заливаться глухари любовными песнями. Сергей, прислушавшись к солисту на кружевной лиственнице, сделал несколько подскоков и затаился под её шелковистыми лапами. Над его головой глухарь, заканчивая последние «чи-чи-фшя», издал хвостом знакомый «пыррр». Тут же что-то тёплое коснулось кончика чащинского носа. «Это знак на удачу». Выстрелил. Не подходя к шумно упавшему глухарю, увидел в пятнадцати шагах на соседней ели низко сидящего на раздвоенном сухом суку ещё одного поющего…

Парни за две предрассветных зорьки положили в рюкзаки по два увесистых глухаря. Сергей считал это предельно избыточным лимитом удовлетворения охотничьего азарта.

Ему казалось, у гостей было достаточно времени, чтобы познать и подружиться с этим неповторимым глухариным миром, навсегда стать его верным другом и защитником. Хватало времени сполна насладиться осенними дарами, красотами пылающей багрянцем тайги, подобреть у магических токо-костров, омыть душу небесной чистотой.

Перед отъездом, для прощальной встречи с глухариным сообществом, хозяин повёл гостей к речке на песчаник, где сытые, непуганые птицы, готовясь к скорой зиме и грубой пище, набивали свои безмерные желудки галькой. Они были так увлечены этим занятием, так доверчиво беспечны, что любая бездумная рука могла за один миг уничтожить всю стаю.

В то утро на галечник слетелось около сотни взрослых глухарей с выводками. Прекрасные, гордые птицы! Величавые копалухи, краснобровые самцы и картинной свежести красок молодняк. Сергей так увлекся редкостным зрелищем глухариного галечного отрешения, что сразу не заметил вскинутые на поражение ружья Тарасова и Тузукина. Но, оказалось, настрой незваных гостей был далёко не созерцательным, а преступным. Войдя в раж, они устроили настоящую глухариную бойню. При этом ошалело восторгаясь, запихивая самых крупных, окровавленных, убитых и раненных самцов в припасенные заранее кули…

«Папка! А ты сумел прикрыть глухариную стаю собой!..» Сергей обезумел от горя, словно только что расстреляли близких, дорогих и любимых людей, его же самого изваляли в дерьме…

Чтобы остановить этот кошмар, он, выпустив несколько очередей из карабина вверх, отчаянно кричал на всю тайгу озверевшим убийцам:

– Немедленно уймитесь! Бросайте ружья! Гады-гады!.. Что же вы наделали-то! Сейчас погоню вас голяком по поселку, оборотни! Пусть узнают, кто вы есть… Злыдни!.. Выродки!..

Не на шутку испугавшиеся горе-охотники, нет, не охотники… убийцы, побросав ружья, кинулись бежать к своей «Ниве», волоча за собой окровавленные кули.

Оставшись один на берегу, Сергей упал на залитый птичьей кровью галечник. Долго, безутешно рыдал под крики подранков, раздирающих человеческую душу…

Прервав охоту, Чащин вернулся в Байкит. На следующий день перевёлся на дальнюю буровую, только бы не видеть, вычеркнуть навсегда из памяти ненавистных ему нелюдей, погубивших его доверчивых и беззащитных лесных друзей.

Дед Ушатий

Тут-то у ворот Катюша с дедом Пантелеймоном Кузьмичом и познакомилась. Мама Зоя не раз рассказывала ей о стареньком одиноком дедуле, которого все в Куюмбе величали Ушатием Богатеичем. Когда и откуда он появился, сколько ему лет – никто не знал. Помнят только, что он был всегда. Со светлым, добродушным лицом, сухонький, скорый на дела старичок. То его в тайге кто-то видел, а то уж на сухом болоте цапой грабает бруснику, чтобы под вечер сесть на лавочке у магазина и раздавать ее пригоршнями ребятишкам да молодухам.

Ушатием его прозвали за то, что всё – из дома и в дом – Пантелеймон Кузьмич, сколько его селяне помнят, в старом алюминиевом ушате носил: из тайги ли, дрова ли из поленницы, рыбу из речки… Всегда на всякий случай держал ушат при себе. С ним на сельские сходки приходил и в клуб кино посмотреть.

Грамоте, видать, Пантелеймон Кузьмич обучен не был. Да и счета деньгам не знал. Вместо подписи на деловых бумагах и ведомостях слюнявил химический карандаш, рисовал кружок, а внутри его еще два маленьких. Получалась смешная рожица.

Однажды почтальонка Люся Свиридова принесла ему пенсию. В дом зашла тихо: «Чем старикашка тут занимается?» А он сидел себе на пенечке у плиты и пытался разжечь дрова новыми десятирублевыми купюрами. Те никак не разгорались. Ушатий, рассердившись, бросил в топку всю денежную пачку.

– Что ж ты наделал, лешак эдакий! Чем жить-то станешь?!

– Каво там! Тайгой, рекой завсегда кормился и кормлюсь, а это – так, мусор, – и брезгливо огляделся вокруг: весь ли его собрал для топки.

С того дня удостоился у селян отчества, став Ушатием Богатеичем.

В тот день Пантелеймон Кузьмич шел от опекунши Прасковьи с двумя увесистыми сумками недельного запаса продуктов. Чего только она не наложит ему! А все мягонькое да вкусненькое. И сгущенки, и колбаски. Соседскую девчонку приметил, окликнув издалека.

– Эй! Как звать-то тебя, сударыня?

– Катя, – ничуть не смущаясь, ответила малышка.

– А по батюшке?

– Значит – кто мой папа, да?

– А то и есть.

– Алексей Павлович Селезнев.

– Вона как! Да ну ты! Стало быть, Катерина Алексевна Селезнева. Баско, баско. Так и нашу царицу, царствие ей небесное, Катериной величали. Дык, пойдем в гости ко мне. Конфетки поедим, медовой патокой запьем. Из дикого-то меду она очень пользительна.

– Сейчас маме Зое скажу, а ты подождешь меня, деда Ушастик? Можно я буду так тебя называть. Мама Зоя, мне бы не разрешила. А я не могу выговорить твое длинное имя.

– Валяй, девка, привык уж. А ты иди, отпрашивайся. Подожду, как же. Кланяйся бабуле своей. Божий человек она.

Через минуту Катя вновь крутилась у ног Пантелеймона Кузьмича.

– Деда, а ты леший или богатей?

Тот хитро улыбнулся и подмигнул ей:

– Богатей – незнамо какой уж, а золотишко имею. Таскаю, пока Бог дает, со своих малых речушек. Уж отложил себе на тризну. Целых полкисета. В сельсовет Прасковье Зыковой до грамма снес. Говорит, хватит с гаком.

Катя внимательно вслушивалась в певучую дедулину речь, многое не понимала, но степенно кивала красивой головкой.

– Поди, знашь Прасковью-то? Умная баба и с лица ничего. Кабы мне годков помене, засватал бы ее. Честная она. Бумажку с печатью на золото дала. В ней все прописано, сколько ей дадено и для какого дела она его употребить должна. Пущай на моих поминках поселок от души погулят, мужички-селяне святой водички попьют вдоволь. Правду говорю, Катерина Алексевна, а? Что молчишь-то? Как мыслишь, так и скажи.

– Мама Зоя не велит папке напиваться. Плохой он, когда пьяный. Мы с ней и окна открываем, потому что у него изо рта бякой пахнет.

– Милая, дык, в народе так повелось, не мной придумано. Помер – давай поминки, кабы худого чего о тебе не подумали. Водка – она всем душу мягчит. Глядишь, и вспомнят что доброго обо мне, грешном. Знамо дело. Урону никому не чинил. Жил да жил. Вишь, и золотишко от людей не затаил.

Кате очень уж хотелось быть тоже не беднее Ушатия Богатеича. Долго не думая, припомнила, и у них что-то золотое есть.

– У нас, деда, тоже в предбаннике три куля с золотом стоят. Мама Зоя их под рогожкой прячет. Камушки – с мой кулак. На солнце блестят-блестят. Мамуля мне трогать не велит. Говорит, зимой нашему золоту цены нет. А какое у тебя, золото?

– Знамо како – чисто солнышко, желтое.

– А у нас – черное! – хвастливо подчеркнула Катюша. Пантелеймон Кузьмич только лукаво улыбнулся.

– Вот и ладненько, дева. Вот и вы богатеи. Золото, оно ведь у каждого свое. И каждый ценит его по своей надобности и потребности.

Малышка с пониманием посмотрела на него, заулыбалась.

– А не отправиться ли нам, Катерина, к Сухорукой скале? Слыхивала, небось, от бабули о такой горе?

– Мама Зоя мне ее показывала. За нашей баней недалеко стоит. Там птиц видимо-невидимо.

– Во-во! Об них и будет тебе мой сказ. Хошь?

– Я птичек люблю. У нас на подворье да в огороде папка скворечников наделал. Они туда только зимой слетаются. Мы с мамой Зоей корм им разносим. Пшено да сало. Надо, чтоб не соленое было, а то птички отравятся. Соль для них – яд. Так папка мой говорит. А летом скворечники пустые. Птичкам в тайге и на Кочоме веселее. Там их ого как много. Я недавно наших птичек на речке видела.

И быстрым взглядом глянув на Пантелеймона Кузьмича, умолкла. Мама Зоя наказывала ей о синих цветах и старом мостке на Кочоме, где она цветы мыла, никому не рассказывать. Чтоб отец не узнал. А то ремня не миновать.

– Ты каких птиц больше уважаешь?

– Всяких, но сильнее всех снегирей и ласточек. Мы с мамой Зоей много про них читали. А ты, деда, их любишь?

– Я боле крупных жалую. Глухарей да тетеревов. Ух, каки царь-птицы! Что пением человека ублажат, что накормят досыта. Птахи сии Богом дадены. На уважение рода человеческого. А кого, Катерина, в лесу боишься?

– Медведей, деда Ушастик. Мне в тайгу нельзя. Я маленькая.

– О птицах с тобой говорю, а ты амакана вспоминашь!

– Филина боюсь. У-у, большой! И злой. Наших гусяток поел. Папка их из города привез. Такие желтенькие, пушистенькие были. А филин прилетел на подворье и давай их бить клювом да глотать. Фу, какой плохой и страшный! Я долго плакала, жалко гусяток.

– Что касаемо медведя, то и он сейчас не страшен нам. Что ему проку в нас? Его тайга да Кочома сытно кормят. Но в тайгу мы не пойдем, а вот гнезда на Сухорукой тебе покажу. Не видала гнезд-то? У-у! Тыш-ши. Взять хоть сарыча. Вдоль тропы на деревьях увидишь. Крикливый и занудный сарыч-то. Все: «Мяии… мяи». Как вроде мяучит. В наших местах – гость. Подростит выводок – и айда на юга. К теплу жмется. Оно и верно. Всяк к теплу тянется. И подорлик ему сродни. А покриком еще звонче сарыча тайгу оповещат: «Кьяк-кьяк-кьяк».

Они бродили по птичьему базару до сумерек. Возвращались домой довольные друг другом и увиденным крикливым, доверчивым птичьим миром.

– До свидания, деда. Приходи к нам. Мама Зоя тебя блинами да шаньгами накормит. Она добрая. Только, чур, про наш поход к птичкам не сказывай. Ох, и попадет мне! Да и Антошка опять отлупит. Хотя он больше словами строжит меня, а бьется не больно. Один раз побил, когда я чуть с мостков в Кочому не свалилась.

И по секрету рассказала Пантелеймону Кузьмичу про свой прыжок с обрыва, синие цветы и скользкие, шатающиеся во все стороны мостки на говорливой Кочоме.

– Так поделом тебе, кочомская дочь, досталось от мальца. Ты Антона завсегда держись. Худого тебе не пожелат. У него ого-го родова-то кака была. От самого Ермака Тимофееча корни. Чо и говорить, одним словом, ермаковские, они – мужики! С умом да силой. И он, видать, по породе ихой пошел. Крепкий будет парень.

– Деда, ты не верь, если Антошка на меня будет жаловаться: «Непослушная! Маму Зою не берегу!» Я ее очень даже берегу! И таблетки бегом приношу, и на подворье помогаю. Она по правде – моя бабуля, а я её мамулей называю. Другой-то мамы у меня нет.

– И ты, Катерина свет Алексевна, в отместку не верь, коль, про меня что деревня наболтает. Мол, леший, либо чево другого-разного. Быват, и подурачусь, почудохаюсь. Так это, дева, от тоски по людям, чтоб нутро вовсе не замерло. Поговорить-то не с кем. Вишь, к тебе прикипел. Хочь и дитя, а все ж существо разумное, с понятием. Не забывай свого деда Ушастика, прибегай погостевать, душу его замороженную согреть.

С тайгой – на Вы

Вернувшись в зимовье за полночь, Антон Зябрев долго не мог заснуть, перелистывая страницы ушедшего дня. Потом всё-таки придремнул, но тут же проснулся. Густая, влажная ночь ещё вплотную сливалась с окошком избушки. Выпил травяного настоя, пожевал чёрствого хлеба с салом, снял с крюка собранную с вечера сумку и разбудил жену Ольгу.

– Затвори двери, – и нырнул за порог в обдавшую, как из ушата, холодом ночную темень. Рассыпанные по чёрному небу звёзды подмигивали яркими, разноцветными огоньками. Над тайгой звенела, покачиваясь, давя на слух, тишина.

Антон шёл легко и уверенно по отцовской натоптанной тропе. Эту тропу узнал бы из тысячи по отклику шагов в разные времена года, в солнечные деньки да в непогодь. Мягким ласковым шуршанием, поскрипыванием, постукиванием и легкой осыпью из скалистых щелей тропа подбадривала, оберегала, предупреждала об опасности. Сейчас она бесшумно стелилась под его скользящую поступь, лишь тихо, словно во сне, постанывая на крутых поворотах. По ней с завязанными глазами Антон дошёл бы до самого токовища.

За охотничий сезон они с отцом нахаживали сотни верст вдоль и поперёк угодья. Знали, как свой огород, все болота, низины и взгорки. На плане заштриховали старые и новые пройденные ими тропы зелёным пунктиром. Но оставались и неизвестные, труднодоступные места, затушёванные чёрной пастой. Они-то, чёрные дыры, и манили к себе Зябрева. Но один, без отца, в исконную, нетоптаную человеком тайгу идти не решался. «Вот вернутся братья-геологи в родные края, тогда держитесь, дыры! Скоренько у нас позеленеете».

Восток начал высвечивать верхушки деревьев. Бодрящая лазоревая дымка просачивалась по стволам и лапам хвояков, уплотнялась в их косматых кронах до белесого света. В заросшем карликовым сосняком мыске, у заболоченного ручья, что меж кочек незаметно сползал в речку, послышалось громкое и злобное уханье филина. «Только этого разбойника не хватало! Не испортил бы мне предрассветного бала». Сергей, ещё будучи подростком, не раз наблюдал за лесными разбоями вошедших в раж филинов. Их уверенный, волнообразный, почти бесшумный полёт низко над землей всегда увенчивался успехом. Жертвами оказывались зайцы, белки, нередко глухари. Пронзённые мощными когтями хищника, они тут же испускали дух, окропляя землю алой кровью. Если филин потешится на току, охоте в тот день не бывать. Надо было ждать новой зорьки, ждать и сомневаться, прилетят ли певцы вновь.

…По лесу разносились нестройные голоса ранних птах. Когда Антон добрался до схрона, где-то рядом в сырой низине тюлиликал, радуясь новому утру, куличок фифи. И вдруг откуда-то донеслось тихое, но чёткое пение глухаря. Не успел он вывести нескольких сольных колен, как его поддержали перепевами самцы в разных концах токовища.

Антон, по данному той горестной весной зароку, когда погиб отец, сегодня долго будет слушать отцовых любимцев и только в конце тока, на разгулявшейся зорьке, одним выстрелом откроет сезон.

Наконец-то настал его охотничий час. Прямо над собой он увидел летящего красавца. Тот чуть не снёс могучими крыльями крышу схрона из тонкого тальника и уселся неподалеку на нижние ветки сосны. Минутой позже глухарь уже заливался любовными трелями. Зябрев, растворяя себя в рассветном мареве, сделал к нему несколько бес-шумных подскоков. Затаив дыхание, пропустил ещё несколько ласкающих слух песен. И только где-то на пятой, дождавшись заключительного аккорда «чи-чи-фшя», выстрелил. Глухарь ушёл из жизни в тот самый момент, когда, впав в сладострастие, ничего не видел и не слышал. Не мучился.

Мощное, громыхающее эхо меткого выстрела победоносно понеслось далеко за пределы токовища.

Бойкий рассвет щедро лил розоватый свет на плывущие горбатые облака. Падающий с высоких небес он раскачивался и кувыркался в потоках свежего ветерка, разливаясь бело-розовой акварелью по многоликой проснувшейся тайге. Любовные песни глухарей внезапно стихли, словно кто-то волшебной палочкой в одно мгновение оборвал их чарующий напев. И сразу лес наполнился громким, отрывистым и ненасытным «бок-бок-бок». Это копалухи под глубокое молчание глухарей покидали токовище. Картинно планируя над землей, они неторопливо разлетались по своим гнездам, чтобы вскоре пополнить их драгоценное содержимое.

Зябрев сидел у костра на закрайке токовища. Здесь, в прискальном редколесье, на солнечной, защищенной от ветров стороне, он каждой весной привычно любовался еще одним неповторимым таежным чудом – сибирскими ярко оранжевыми жарками. Такой красоты роз он нигде не встречал! «У зимовья только стебельки выбросили, а тут вовсю огненно-оранжевой прелестью полощутся. Видать, холодновато им там, в густом хвойнике», – подумал он и прилёг у трескучего костерка, наслаждаясь лёгкой переливчатой рябью пламенеющего цветочного моря.

Сушняк давно догорел. Только угасающее мерцание углей заставило Антона с усилием оторваться от завораживающих взгляд жарков и взяться за разделку глухаря. По отцовой, теперь и своей привычке, он никогда не приносил домой дичь в кровавом оперении. Выпотрошив внутренности, посолил и замуровал добычу в сырую глину, как в тесто. Выкопал в кострище нужной глубины ямку, уложил на дно дичь, засыпал горячей золой, а сверху нагреб горкой горячих углей. Через час-полтора в такой «жаровне» глухарь будет готов «слететь к столу». Его перьевая шубка снимется вместе с глиной. Останется только завернуть желтовато-белую, аппетитно дымящуюся тушку в чистую тряпицу. И всевидящей Олесеньке, дотошной пятилетней дочке папы-охотника, не придётся стыдливо объяснять, кто убил такую красивую птичку.

У Антона было немало времени в запасе, и он направился по закрайку токовища осмотреть гнёзда копалух, в которых, по его подсчёту, должно уже быть от пяти до восьми яиц. Вот и на берёзе лист крупнеет – верная примета окончания кладки. Скоро копалухи накрепко привяжутся, врастут в гнездовища и станут незаметными любопытному глазу. Денно и нощно будут бдеть, согревать яйца, лишь изредка в тихий ночной час слетая с гнезда, чтобы испить водицы и, если повезёт, заглотать какого-то мелкого живья, либо кедровой хвои. «Любишь кататься, люби и саночки возить!» – почему-то припомнились Зябреву слова известной песни.

У глухарей отцовство же заканчивается любовными утехами на токовище, а все дальнейшие заботы о потомстве лягут на копалух. Вылупившиеся в конце июня по пять-девять глухарята в гнезде будут без умолку громко и отчаянно пищать. Дождавшись мать с добычей, станут выхватывать желанную пищу один у другого, раздирать прокорм острыми клювиками и коготками, мгновенно заглатывая, чтобы с трудом доставшуюся долю не отобрали ловкие, ушлые братики посильнее.

Каждому глухарёнку надо непременно быстро расти и крепнут день ото дня. Так распорядилась природа: уже через месяц от них потребуется «встать на крыло» и совершить первый полёт над свой колыбелью. А в сентябре навсегда распрощаться с гнездовьем, теплом материнского крыла.

На окраине Антон приметил оставленное без присмотра гнездо. «Видно, копалуха где-то кормится». Он тихо согнулся над ним, словно боялся нарушить покой будущих птенцов. Семь крупных желтоватых яиц, украшенных пасхальными красно-коричневыми пестринами, были заботливо прикрыты клочьями мха. «Ещё день-два, и самка сядет». Едва успел чуть отойти, как крупная глухарка приземлилась на гнездо. Её настойчивое громкое «бок-бок-бок» ударилось о его спину, отгоняя прочь.

Росистая утренняя тайга нежилась в первых лучах выкатившегося из-за скал золотистого солнца. Зябревская душа купалась в весне, растворяясь в звенящем новой жизнью зелёном безбрежье. Это были редкие счастливые минуты его единения, слияния с лесным миром.

Вдруг откуда-то издалека донёсся непонятный треск и приглушённые звуки, напоминающие помесь бормотания с надрывным стоном. «Кто-то идёт не по тропе. Не то человек, не то зверь». Потом всё стихло. И опять… «Неужели показалось?» Вроде слышатся те же смешанные воедино, но уже более отчетливые, громкие звуки. Антон уловил, откуда они исходят. Замер, снял с плеча ружьё. Оглядевшись по сторонам, увидел впереди невысокую, но пушистую пихтушку, спрятался в ней и затаился. «Надо переждать, послушать. Может, заплутал кто из геологов, они везде бродят, пробы бурят». Прошло около получаса. Когда в третий раз затрещал валежник, стало ясно: кто-то движется в его сторону, периодически отдыхая или чем-то попутно занимаясь. Но теперь Антона настораживал и беспокоил стон, определенно человеческий стон. «А, была-не была, пойду навстречу. Там разберёмся!»

И вышел из схрона навстречу тревожной неизвестности.

В недрах Эвенкии исстари скрываются несметные природные кладовые. Вслед за изысканиями и разработкой уникальных залежей исландского шпата, начался поиск нефти и газа. Разведчики чёрного золота бурят от Ванавар до Куюмбы и ещё ниже по Тунгуске. Вахтовые станы тянутся вдоль реки близ посёлков, оленеводческих стойбищ. Только в округе Байкита их около десятка. Рядом с буровыми в балках проживают бригады вахтовиков, рабочих с материка. Молодежь из ближайших эвенкийских факторий берут неохотно. Не обучены. Лишь изредка кому-то повезёт, как Антону Зябреву: «Толковый и здоровяк. Берём!» Остальные после интернатов возвращаются в стойбища, к исконным промыслам – труду бесценному, но тяжкому. На грани ежедневного подвига воли и разума человека в суровых условиях тайги и холода. Труду мало оплачиваемому, без выходных, культурного досуга, бытовых удобств.

Прочитав в армейской газете приглашение на работу в Эвенкийскую нефтеразведку, Владислав Ильин и Есимхан Жангалиев, родом из Оренбургских степей, написали туда запрос. Вскоре получили ответ и два поимённых вызова. Им по прибытии в Байкит обещали бесплатную учёбу на курсах, а также выплату подъёмных и проездных до места работы. По-братски сдружившиеся во взводе связисты Владислав и Есимхан решили и после армии не разлучаться ни при каких обстоятельствах и лететь в Сибирь. Русский и казах побратались. Так и невестам своим написали. Готовьтесь, мол, стать сёстрами. Конечно, хотелось поступить в институт, но обстоятельства пока не позволяли. Владислав воспитывался матерью. Без отца. У Есимхана тоже недавно умер отец, и надо было помогать матери растить младшую сестрёнку.

Сибирь их встретила по-матерински радушно. Всё обещанное в вызове было исполнено. Окончив курсы бурильщиков, Ильин и Жангалиев вахтовым самолётом вылетели в Байкит. Владислав и Есимхан сразу пришлись по душе буровикам: весёлые, добродушные, спортивные.

И ребятам понравилось на буровой: простые, приветливые люди, порядочность деловых отношений, завораживающие красоты эвенкийской природы. Тайга сразила наповал. Нигде не видели такого чарующего зрелища. Зареклись: в впервые же свободные часы устроить «прописку» у таёжного костра.

Так и поступили.

На третий день своего пребывания на буровой, отработав смену и никого не предупредив, решили они поближе познакомиться с тайгой. Погода стояла куда лучше: тихая и солнечная. До сумерек оставалось не менее трёх часов. Им казалось, вполне достаточно для первой прогулки.

Местные жители знают, как опасна весенняя тайга кое-где заснеженными и потому не видимыми глазу глубокими горными трещинами, разломами, топкими болотами. Вокруг скалы да взгорки. Попробуй потом докричаться до людей. А встреча с голодным, не насытившимся после суровой зимы лесным зверьём тоже не подарок.

Знали, думали ли об этом парни? Может, в их Оренбуржье и леса-то нет. Бригадир позже скажет, что «сто раз говорено было, предупреждал».

Наступила ночь, а парни не возвращались. Бригадир забил тревогу. Мужики разложили костры, палили из ружей, но ни утром, ни наступившим днём Ильин с Жангалиевым на стан не вернулись. Тогда бригадир доложил начальству в Байкит.

Подняли на поиск вертолёты нефтеразведки, которые посменно бороздили эвенкийское небо вдоль и поперёк, от рассвета и до темноты. Кружили над тайгой всю неделю.

Товарищи по бригаде, геологи и охотники тоже помогали искать пропавших бурильщиков, оставляя у зарубок на деревьях все необходимое для выживания в тайге, создавали коридоры спасения, обозначив их белыми лентами располосованных простыней. Безрезультатно.

В районном отделении милиции завели уголовное дело. Следователь с пристрастием допросил каждого, кто проживал на буровой. Появились, в том числе, и криминальные версии.

На шестой день исчезновения Ильина и Жангалиева проходивший мимо стана охотник-эвенк спросил у бригадира: «Не пропадали ли в последние дни люди?» И подробно рассказал, как три дня назад, в двух километрах отсюда, встретил огромного медведя, жертвой которого едва не стал сам. Зверь, видно, давно следил за ним, шёл по пятам. Подстерёг и набросился на охотника из-за выступа скалы. «Как только увидел близко его морду, понял, этот зверь, однако, знает вкус сладкого мяса. За тридцать лет промысла с медведями-людоедами пришлось встретиться всего два раза. Обычный медведь, за версту чует человека, старается разойтись с ним мирно. Так бывало. Этот же, громада, на задних лапах быстро двигался прямо на меня. Дико ревел, мотал головой. Из перекошенного рта летела на камни липкая пена. Я успел вскинуть карабин и выстрелил ему в левый глаз. Попал точно. Сам же с перепуга высоко, однако, сиганул в сторону. Медведь рухнул замертво. Когда разделывал тушу, в желудке обнаружил клочки волос. Может, и человеческих… Чёрные и светлые».

Двух пропавших друзей в бригаде так и называли в шутку: белый и чёрный. Улику переправили следователю на экспертизу. Поиски прекратились. Все поисковики сошлись на том, что теперь уж никто не узнает, какая трагедия случилась с буровиками. Жаль ребят, но таковы жёсткие правила тайги: побеждает умный, сильный, осторожный.

…Пробежав около двухсот метров, Антон заметил лежащего под кустом заросшего чёрной щетиной рослого парня в спортивном трико и ветровке.

– Эй, кто ты? – грубовато и громко окликнул его хозяин угодья.

– Я нездешний. Есимханом зовут. С буровой я… Мы с другом заблудились. Неделю уж плутаем…

Парень с трудом пытался подняться, опираясь на две березовые палки, но не смог и громко взревел.

– Где друг-то твой? – осторожничая, с ним уже всякое случалось, допытывался Антон.

– Здесь, недалеко… под кедром лежит.

– А что с ним?

– Полез за шишками и оборвался. Ослабли мы… Я ничего, терплю… Влада бы скорее в больницу… Без сознания он…

Теперь стало ясно – это и есть те самые бурильщики, «съеденные медведем».

Зябрев заспешил к парню и помог встать.

– Обопрись на меня, отдохни. Вот радость-то! Живые! А вас…

Он поперхнулся, не найдя в себе сил произнести что-либо из-за ершистого комка в горле.

– Как же вы сюда дотопали? Это ж по прямой вёрст семьдесят, а по тайге все двести.

– Не знаю… шли и шли… Вначале все было замечательно. Перебрались у буровой через… ручей с завалами…

– Распадок?

– Да-да… распадок. Уперлись в горку. Вскарабкались. А там старый пихтовый лес…

– Бор?

– Да-да, бор. Корни, как руки, над землей переплелись. Прыгали, прыгали. Удивлялись, шутили. Весело было. Не заметили и перешли совсем в другой лес… Ели, сосны, красивые оранжевые маленькие розочки… Нарвали букеты. Идём, смеёмся. И вдруг сразу потемнело в лесу…

– У нас в тайге так. Спрячется солнышко за скалу, и сразу темень вокруг.

– Куда идти – не знаем. Решили заночевать у костра. Говорят, утро мудренее…

Проснулись – задождило. Серо и сыро. Ничего не видно. Забрались под старую ёлку и сидим. Опять заночевали. А потом метались по лесу, как звери в клетке. Везде вроде были, а выйти к той первой пихтовой горе не смогли.

– Где там! Они тут все одна на другую похожи, пока не обвыкнешься. В детстве тоже не раз колесил вокруг да около. Старшие братья находили меня и уже от себя не отпускали. Ну, отдышался? Что с ногой? Давай посмотрю. Я опытный. Мы на курсах бурильщиков медицину проходили. Так, для случая.

Антон усадил парня на пень и, задрав до колен штанину, в испуге отскочил.

– У-у, браток, да у тебя… Боже ж ты мой… такой переломище! Как же ты шёл?! – Нога на глазах пухнет! Кость наружу торчит! Давай скоренько кровь остановим и возьмёмся мастерить шины. Давно эта беда?

– Да вот утром… на кедр вместе с Владом полезли… оголодали. Шишки высоко… Сначала под ним сук обломился. Смотрю, не встает, как мертвый… Я заспешил вниз и шлёпнулся боком, а нога по камню скользнула. Сгоряча ещё встал на неё и к Владу… Он дышит, но в себя не приходит. Потом ваш выстрел услышал, как из пушки. Обрадовался, вскочил, а идти не смог. Пополз к молодым берёзкам, сделал рукам опору. Жалко берёзки, но куда без палок…

Антон перевязал ему рваную рану своей чистой рубахой, ловко выстрогал ножом из сухой осины до самого бедра две шины, закрепил и крепко примотал к ноге.

– Ладно, Есимхан, надо торопиться, сперва проведу тебя к костру и надо искать Владислава. Ты не стесняйся. Одной рукой держись за меня, другой – за палки и потихоньку скачи.

Они медленно продвигались к токовищу. Шины немного уменьшили боль, но она всё равно была невыносимой. Есимхан искусал губы и, взвывая, стонал. Чтобы хоть как-то отвлечь его, Антон продолжал говорить с ним.

– Я тоже бурильщик, с соседней буровой, зовут Антоном. Зябревым. Это моё угодье. В двух верстах и зимовье. Самое дальнее. За моим зимовьем – уже нехоженая тайга. Повезло вам с другом однако. Крепко повезло, при ваших-то делах… А всё отец мой – Анатолий Ефимович Зябрев! И тут добро людям сослужил. Не его бы годовщина, вряд ли я бы в эти дни приехал сюда.

– Он с вами?

– Да не выкай ты! Считай, товарищи… Отца уж пять лет как нет. Погиб тут, у речки, на песчанике…

– Прости… те… Привыкну… – и закашлялся.

– Дорогу к Владиславу помнишь?

– Да-да. От того кедра до места, где ты нашёл меня, рвал рубаху, привязывал ленты к веткам, насколько дотягивался. Найдёшь быстро.

Только сейчас заметив вокруг губ Есимхана запекшуюся кровь, Антон спросил:

– Что? Искусственное дыхание?

– Да-да… У него изо рта кровь бежит и бежит…

– Ладно. Видишь впереди кострище? Тут несколько метров осталось.

– Вижу. Так вот, подожди нас с Владиславом здесь или потихоньку ползи к костру. Я мигом.

– А, может… мне поползти к вам навстречу?

– Да ты что! Ну придумал! С твоей-то ногой?! Сам справлюсь. Ты не храбрись, у тебя ведь всё очень серьезно. Потом, видишь, мужик я – о-го-го! Бог силушкой не обидел.

Антон бегом помчался в указанном Есимханом направлении. «Надо спешить. Всякого зверья в округе полно. Почуют кровь – не побрезгуют».

Через полчаса увидел перед собой сидящего под кедром Ильина. Тот сиплым голосом звал Есимхана, стонал, его рвало сгустками запёкшейся крови.

– Кто вы? – тихо спросил Владислав, увидев склонившегося над ним Антона. – Мы с другом – рабочие с нефтеразведки… Заблу-у…

И опять потерял сознание. Антон сломил огромную лапу с ближайшей пихты, уложил Владислава, перехватил его под мышками своим ремнем и потянул к костру. Постоянно оборачивался, но Ильин был в беспамятстве. Вот уже и кострище рядом.

Есимхан лежал, постанывая.

– Как Влад? – чуть слышно спросил он.

– Приходил в сознание. Даже сказал несколько слов.

– Вы быстро вернулись, а я только добрался. Последние метры кое-как дались. Руки обессилили… Нога… хоть криком кричи… Терпения не хватает…

Антон быстро разгрёб золу и достал глухаря. Освободил его от глиняного «тулупа» и глубоко проколол сухой веткой.

– Готов, красавец, готов. Давай, Есимхан, подкрепись.

– Неделю на подножном корму… можно ли… мясо? – от потери крови он заметно слабел, голос становился едва слышным.

– Чуть-чуть не повредит. В пакете возьмёшь хлеб, брусничную воду.

А сам быстро намочил чистую тряпку, приготовленную под глухаря, и приложил ко лбу Владислава.

– Думаю, сотрясение. У меня в детстве было такое, когда с отцом шишковали в этих местах. Так же тошнило. Ладно. Оставайтесь и ждите. Вот тебе, Есимхан, на всякий случай ружье. Стрелять-то приходилось?

– Мы с Владом только демобилизовались. Дома на гусей и уток ходил к озёрам.

– Вот и славненько. Держитесь, я мигом. Постараюсь уазик поближе к вам подогнать.

Есимхан поднял на Антона кричащие от боли, полные слёз и мольбы глаза.

– Спасибо. Сам Аллах послал тебя к нам…

– Все «спасибо» потом. А сейчас ешь! – и подал ему в руки аппетитно дымящуюся ножку глухаря.

Озорные, горячие лучи солнца кувыркались в мохнатых шапках хвояков, ласкали подрастающее таёжное разнотравье. Глубокие расщелины, лесные непрогретые ручейки и болота дымились лёгкой утренней испариной.

Подбежав к зимовью, Антон залил бензином до краёв бак уазика, проверил масло и подкатил верного «коня» к двери зимовья.

– Ольга! Бегом в машину. Бурильщики нашлись. Поранились они, надо срочно в больницу.

Бывалый уазик ещё не видывал такого экстрима. Его кидало и корежило по таёжному бездорожью. Зябрев едва успевал тормозить и уклоняться от летящих навстречу деревьев. Но ему удалось вплотную подъехать к костру.

Есимхан сидел, держа голову друга на своих коленях. Увидев приближающегося Антона, заулыбался, замахал руками. Зябрев познакомил его с женой и помог забраться на заднее сиденье. Владислава осторожно уложили рядом с другом и привязали к стойке, чтобы не свалился.

– Ну, конь буланый! Скачи по горам и долам домой. Держитесь крепче. Будем спешить, – и, обернувшись к Есимхану, весело подбодрил его. – Всё, дружище, устаканится. Костлявая уже проскочила мимо вас.

Зябревская душа ликовала и пела. А как же иначе?! В его жизни такое чудо свершилось впервые: две спасённые им молодые жизни. Страшно подумать, что было бы, если бы не годовщина отца…

В больнице сделался небывалый переполох. К парням сбежались врачи, медсестры и всё ходячее население палат. Вот-те на! Вычеркнутые из списка живых – воскресли! Байкитяне неуёмно радовались этому чудесному воскрешению. Больные, не стесняясь, вытирали слёзы, восторгаясь мужеством бурильщиков, достойно проглотивших первый горький ком таёжного блина.

Владислава переложили на качалку и увезли в хирургическое отделение, а державшегося из последних сил Есимхана народ никак не хотел отпускать. Но строгий голос травматолога прекратил общение с героем дня. Его тут же увезли.

Сотрудники РОВД толпились в кабинете начальника. Вопросам-расспросам не было конца.

– Вот так-то, господа хорошие, мордой об асфальт учит нас жизнь, как надо осторожно людям ярлыки навешивать. Толком ни в чём не разобрались и приостановили дело до получения из края результатов экспертизы содержимого желудка убитого медведя. Подтолкнули нефтяников к решению прекратить поиски. Фактически, мы первые отдали двух молодых парней на откуп случаю. Хорошо, Зябрев оказался там. Бесстрашный, с трезвым рассудком. Другой бы, услышав неладное, драпанул побыстрее в посёлок.

На прощание полковник крепко пожал Антону руку.

– Мы разберёмся с виновными. Такое, к сожалению, случается. Но ты молодчина!

Зябрев заторопился в свою контору. Там тоже стоял шум до потолка. Начальник РОВД по телефону уже обо всём рассказал Петрову. Тот, взявшись за голову, ругался последними словами. Никто из его подчинённых и не догадывался, что начальник нефтеразведки такое мог позволить. Придя в себя, Василий Семёнович долго извинялся, так как его слушала вся контора. Забыл отключить после планерки микрофон селектора. Любитель крепкого рабочего словца, он до мата никогда не опускался. При нём упаси и помилуй кому выматериться. А тут!..

Коллектив управления нефтеразведки собрался в конференц-зале.

– Старый дурень я, доверился заверениям! И кого?! Этих щеголей, вертихвостов! Сожгли, по их словам, две цистерны керосина. Нету, мол, в живых, нету. В одну трубу пели. Пусть у милиции складно получалось: и свидетель с письменным объяснением, и рапорты вертолётчиков. Но бригада! Почему смирилась бригада?! Знали, парни леса-то не нюхали. А тут тайга. Надо было толпой ринуться за ними по горячему следу. В тот же вечер вертолёты поднять. Так нет! И бригадир помалкивал. Чего боялся-то? Стыдоба… Чуть не загубили своих же товарищей, с которыми успели попотеть, похлебать щей из одного котла!

Петров хлестнул недобрым взглядом и по-мальчишески дерзко передразнил недавно присланного из Москвы своего заместителя по общим вопросам Романовского.

– «Под лупой на сто верст в округе просмотрели!» Потом замолчал, схватившись рукой за левое подреберье. В просторном кабинете повисла тревожная тишина. Но только Петров убрал с груди руку и поднялся над столом, привычно тряхнув красивой седой головой, как нефтяники загудели. Теперь уже громко и радостно. Василий Семёнович тоже счастливо улыбнулся. На всех была одна радость – живы парни, живы!

– Давно присматриваюсь к тебе, Зябрев. Железный ты мужик, хоть и молод ещё. Цены тебе нет: мало говоришь, да толково действуешь. В разведку с тобой пошёл бы. – Это была высшая награда от Петрова, которой удостаивались избранные. И ни в ком он не ошибался.

– Вытащим из больницы ребят, сам подберу тебе бригаду. Считай, что в твоём списке два бурильщика уже есть. Пора, Антон, тебе расти. Готовься осенью на заочное в наш институт. Толковый руководитель из тебя получится.

– Василий Семёнович! Так бы каждый…

– Ладно, каждый… Этот случай и у наших авиаторов станет предметом особого разбирательства. Давай, Романовский, дуй-ка в больницу. Если медикам потребуется краевая санавиация – соглашайся на любые затраты. Надо ребят на ноги поставить. А мы с Зябревым махнём в гостиницу. Там их матери вчера прилетели. Виделся с ними. Чернее земли. Не спят, не едят. Сказали, будут ждать заключения экспертов. Мы с Антоном должны аккуратно подготовить женщин. От трагических потрясений к счастливой вести. Их и радость убить может. Боже мой! Такие стрессы. Романовский, договорись с врачами, чтобы матери сегодня же, хоть одним глазком, поглядели на сыновей. Пошли, Антон, принесём им за всех нас, умников, извинения. Ты не в счет, ты настоящий умник.

Петров вдруг ушёл в себя, задумался, по его лицу пробежала серая тень.

Год назад в Чечне пропал без вести его единственный внук Игорь. Испытания трагической неопределенностью и собственной беспомощностью дорого обошлись ему: похоронил жену, перенёс инфаркт.

Да и сын с невесткой не живут – существуют. В ожидании непоправимого. А его самого только работа да люди спасают. Врачи настаивают на инвалидности. Да где там! Лишь дома, наедине с собой, иногда давал волю излиться безутешному, нескончаемому горю…

Начальство настоятельно удерживало Василия Семёновича и просило оставаться до конца в боевом строю. Да и как им без Петрова! Кто ещё имел такое природное чутье на нефтяные «огороды»? Никто.

Войдя в небольшой гостиничный номер и поздоровавшись с одетыми в траур женщинами, Василий Семёнович встал перед ними на колени.

Небывалый в их жизни жест мужчины, да ещё большого начальника, ввёл их в полное замешательство. Зябреву показалось, что они почувствовали перед этим седовласым человеком какую-то неловкость. Может, за свой вчерашний трудный разговор на повышенных тонах… «Не уберегли!», «Почему отпустили одних!»…

Женщины склонились над Петровым, стали извиняться. Тут-то Василий Семёнович повинился и за себя, и за свой коллектив. Осторожно, подбирая каждое слово и наблюдая за состоянием убитых горем матерей, начальник нефтеразведки рассказал о причине своего визита.

Что началось-то! Словами не передать.

– А вот и спаситель сынов ваших, – Василий Семёнович познакомил Клавдию Давыдовну и Калампыр Садыковну с Зябревым. Те бросились к нему, встали перед ним на колени. Антон сразу засмущался, не зная, куда деться от бесконечных материнских слов благодарности, перевёл разговор на другое.

– Мы с женой Ольгой и дочкой Олесенькой приглашаем вас сегодня на годовщину отца да первого в этом сезоне глухаря, второго-то уже съели, – подумав, добавил, – а сейчас собирайте свои вещи, выписывайтесь из гостиницы. Будете жить у меня. В отцовом доме всем места хватит.

В больнице их встретил главный врач, успокоил:

– До свадьбы, даже скорой, всё заживёт. Ильин отделался сотрясением мозга и прикусом языка. Через две недели будет как штык в строю. У Жангалиева дела посложнее: открытый перелом ноги, большая потеря крови, острый бронхит. Но тоже ничего страшного. Конечно же, оба нуждаются в усиленном питании и отдыхе.

Счастью матерей не было конца. Они пытались целовать Антону руки.

Примечания

1

Луча /эвенк./– русский.

2

Аргиш /эвенк./ – перекочевка.

3

Баркачан /эвенк./ – медвежонок.

Content

Тамара Булевич
Тайга заповедная
Сборник

Предисловие. Талант земли сибирской

Отец

Подари медвежаток

Первая тропа

Вовкино горе

Таёжная быль

Дед Ушатий

С тайгой – на Вы

Примечания