Николай Гуданец

Бомбардировщик для бедняка

От автора

Как известно, беллетрист имеет безусловное право вводить в свои произведения вымышленные факты и несуществующих лиц. Однако здесь я воспользовался этой своей прерогативой в минимальной степени, гораздо меньше, чем может показаться благосклонному читателю.

1

В поезде я всегда сплю плохо, а тут еще рано утром будит проводница, предупреждая, что вскоре нам предстоят пограничные проверки.

Фирменный экспресс «Латвия» мчится в Ригу из Москвы наполовину пустым, давно миновали годы, когда он был набит битком командированным людом и туристами. Теперь в нем всего десяток вагонов, а поезд «Юрмала» вовсе отменили прошлой осенью из-за недостатка пассажиров.

В купе кроме меня едет лишь один попутчик, здоровенный плешивый мужик лет эдак тридцати пяти. К моменту появления официальных мундирных лиц он едва успевает вылезти из-под одеяла и облачиться в цветастый спортивный костюм, который идет ему, как корове седло.

Таможенники проводят осмотр достаточно вяло, но делают стойку на малиновый кожаный кейс моего попутчика, просят открыть. Наверняка ожидают увидеть пачки долларов. Однако внутри обнаруживаются лишь причиндалы для бритья и несколько книжек с аляповатыми обложками.

Вскоре после таможенников появляется долговязая девица в мундире российских погранвойск. Мой паспорт она не удостаивает особого внимания, зато старательно изучает документ моего попутчика.

У него паспорт латвийского негражданина нового образца, фиолетовый. Неграждане Латвии иронически именуют сей документ «паспорт с собаками», поскольку на гербе страны красуются изрядно недокормленные лев и грифон. Прежние, коричневые удостоверения неграждан настрогали в количестве миллиона, два года держали на складе, а когда начали выдавать, обнаружилось, что они не соответствуют международному паспортному стандарту.

Хотя поезд наполовину пуст, проверка заняла битый час, и столько же предстоит проторчать на латвийской границе, когда поезд пройдет перегон от Себежа до Зилупе.

Разжившись у проводницы стаканом дрянного растворимого кофе, я возвращаюсь в купе, заодно прихватив из коридора две газеты, торчащие в деревянном ящичке между окон.

Попутчик уже поднял дерматиновую штору на заедающей погнутой штанге, и за двойным вагонным стеклом, над холмистым горизонтом, висит в муаровой дымке прохладный солнечный блин. На днях здесь прошел теплый сектор циклона и обглодал снег без остатка, оголив чахлые перелески и жухлые луговины с глинистыми шрамами проселков.

Словом, пейзаж за окном не располагает к зачарованному созерцанию. Я достаю из портфеля бумажный мешок со вкуснющими пирожками из «Русского бистро», что на Тверской, и по вредной застарелой привычке совмещаю завтрак с чтением газет. Они, само собой, вчерашние, зато латвийские – «Русский голос» и «Labdien!», обе лидируют по тиражам и, соответственно, влиятельности. Чтобы мало-мальски освежить в памяти свой латышский, вначале пролистываю «Labdien!».

Не могу сказать, что читаю абсолютно свободно, но схватить суть напечатанного способен и без словаря. Запас выражений у репортеров официозной «Labdien!» лишь немногим больше, чем у Эллочки-людоедки.

Прежде всего в глаза мне бросается здоровенная, на полторы полосы, статья о Курземском котле. Фамилия автора, доктора исторических наук, печально известна. В советские времена этот редкостный ублюдок соорудил капитальный труд о подвигах латышских стрелков. В свое время мне довелось читать его опус, продираясь сквозь чащу недомолвок, то и дело натыкаясь на беззастенчивую ложь. До сих пор помню ощущение жути, не раз накатывавшее над убористыми страницами. Ибо во время гражданской войны ленинские преторианцы из Латвии превратились в гвардию отборных карателей. Отмеченные на опубликованных в монографии картах, места их подвигов простирались вплоть до Урала. Они самым свирепым образом подавляли разрозненные восстания обобранных, голодающих крестьян до тех пор, пока на смену продразверстке не пришел налог. Они расстреливали пленных, выжигали деревни дотла. Эта неприглядная правда шилом торчала сквозь дерюжные ухищрения идеологически безупречного историка.

Позже, получив доступ к спецхрану, я почерпнул из книги одного израильского историка вторую половину правды. Например, когда утопили в крови восстание Антонова, лишь треть тамбовских крестьян имела дробовики, остальные шли на пулеметы карателей с вилами в руках. А в белорусских селах по сию пору бабушки пугают внучат: «Спи, неслух, не то латыш придет!»

После обретения Латвией независимости специалист по красным латышским стрелкам переквалифицировался в хабилитированного доктора наук, воспевающего героизм эсэсовских латышских легионеров. Естественно, ведь маслом теперь намазана другая сторона бутерброда. В начале статьи он мельком упоминает, что в Курземских боях 1944 года латыши сражались в составе обеих армий, и сталинской, и гитлеровской. Затем, по ходу текста, советская армия (padomju) как-то незаметно превращается в русскую (krievu). С гордостью засвидетельствован и подкреплен цитатой факт, что немецкое командование высоко ценило бойцов Латышского легиона «за их несгибаемое мужество, особенно в борьбе с русскими танками». Справедливости ради автор сообщает, что немцы все же, к сожалению, подвели доблестных латышей, не сумев одержать победу в войне. Бравурная концовка статьи выражает надежду, что нынешние латвийские солдаты, в случае чего, будут сражаться не хуже своих отцов-легионеров.

Нигде не отмечено, что статья приурочена к восьмидесятилетнему юбилею Рабоче-Крестьянской Красной Армии, ясно и так.

Прочие заметки ничем не лучше. Некогда козырявший своей объективностью, респектабельный «Labdien!» ныне приобрел явный коричневый оттенок. Не без омерзения отложив его, я допиваю кофе и берусь читать бывшую комсомольскую газету, которая в лучшие времена имела сотни тысяч подписчиков от Бреста до Камчатки. Теперь она сменила название и пережила крупный скандал с хитрой закулисной подоплекой, в результате которого часть редакции откололась и организовала сиропно-лояльный цветной еженедельник «Пятница», выходящий мизерным тиражом.

Помимо аршинного поздравления с мужским праздником, «Русский голос» опубликовал на второй полосе пространное интервью со скандально известным подполковником, выходцем из Риги, подавшимся в российские политики. Интервью взяла у него в Москве Тамара Карпушкина, прозванная коллегами за глаза «нержавеющей леди». Без сомнения, за то, что ее пламенные комсомольские убеждения за последние десять лет не подверглись ни малейшей коррозии.

В начале интервью подполковник заводит речь о режиме Каулиньша, каковой яростно бичует, пристегивая к нему хлесткие эпитеты, то «диктаторский», то «фашистский». Затем речь заходит о крохах из картотеки осведомителей КГБ, которые были не без юмора предоставлены некогда Россией в распоряжение латвийского правительства. Ребенку ясно, что активных и ценных сотрудников никто не собирался рассекречивать.

Подполковник с гневом отзывается о развязанной в Латвии охоте на ведьм и приводит в пример мудрое немецкое решение относительно бывших сексотов «Штази», намекает на свою осведомленность относительно агентурной обстановки в Латвии, но вовремя прикусывает язык, сославшись на соображения секретности. Далее следует редкостный перл, наткнувшись на него, я едва удерживаюсь, чтобы не прыснуть от смеха.

Как бы невзначай Карпушкина подначивает:

– Недавно одна из оппозиционных московских газет сообщила о том, что президент Миервалдис Каулиньш является агентом российской разведки по кличке «Джульетта»…

И бравый подполковник хвастливо заявляет:

– Я это знаю из других источников, но, повторяю, никаких конкретных фамилий предпочту не называть.

Представляю себе ликование корреспондентки, когда этот очаровательный прокол оказался записанным на кассету ее диктофона.

Впрочем, болтать можно что угодно, публиковать тоже, но попробуйте-ка докажите.

Сложенный пополам «Labdien!» лежит на столике возле моего локтя, на первой полосе красуется цветная фотография президента Каулиньша, единоличного латвийского диктатора. Он стоит на утыканной микрофонами трибуне, внешность у него карикатурная: тонкая шея, оттопыренные уши, острый скошенный подбородок. Текст под фотографией сообщает, что президент посетил очередной съезд возрожденной патриотической организации «Перконкрустс» и обратился к собравшимся с речью.

Из кармана висящего в изголовье пальто я достаю сигареты и зажигалку, встаю и натягиваю свитер, поскольку в нерабочем тамбуре довольно-таки прохладно.

– Вы позволите? – спрашивает мой попутчик, тыча пальцем в оставленный мной на столике «Русский голос».

– Конечно, пожалуйста.

В коридоре пусто, в тамбуре ни души. Первая за день сигарета особенно крепка и душиста. Глубоко затягиваясь и пуская дым вдоль запотевшего окна, я размышляю о Миервалдисе Каулиньше по кличке «Джульетта» и своем чрезвычайно щекотливом задании.

Не успел я вчера войти в свой кабинет сразу после девяти утра, шеф позвонил мне по телефону и хмуро велел зайти к нему. Судя по всему, он был крепко не в духе, в ответ на мое «Здравствуйте, товарищ генерал» лишь кивнул, и его лицо не озарилось обычной приветственной полуулыбкой.

– Садись, Володя, – проворчал шеф и придвинул ко мне лежавшую перед ним на столе красную папку. – Ознакомься.

В плотной папке для докладов обнаружились всего лишь два документа и конверт. Для начала я развернул сложенный пополам лист формата А3, оказавшийся переснятой на ксероксе полосой рижской газеты «Русский голос», которую легко узнать по характерной, нарочито расхлябанной верстке, изобилующей так называемыми «сапогами».

Отмеченная желтым флуоресцентным маркером статья в подвале четвертой полосы была мне знакома.

– Уже читал, – сообщил я, не спеша закрывать папку, и уточнил. – На прошлой неделе.

– А вчера это читал Сам, – невозмутимо молвил шеф.

Мне сразу вспомнилось, что президент питал слабость к этой газете, когда-то напечатавшей о нем первое интервью после опалы, которой он подвергся на пленуме ЦК.

Я еще раз взглянул на кричащий заголовок: «Черная звезда террора», внизу стояла набранная полужирным шрифтом подпись Андрея Пугина. Парень работал в репортерском отделе и время от времени развлекался, публикуя всяческую небывальщину, явно высосанную из пальца. То интервью с безвестным ученым-уфологом, который уверяет, что летающие тарелки то и дело похищают людей по всему миру, то статейку о своей встрече с самым настоящим вурдалаком, который в целом славный парень, только гены и гормоны его подкузьмили, ну, и так далее, в том же духе.

Теперь вот он опубликовал интервью с человеком, который отрекомендовался как лидер некоей террористической организации «Черная звезда».

В короткой преамбуле сообщалось, что в редакцию якобы позвонил какой-то аноним и предложил сенсационную новость. Встреча с корреспондентом произошла в темном подвале, с уймой ухищрений в целях предосторожности. В частности, Пугину завязали глаза прежде, чем он предстал перед главарем террористов. Короче, сущая оперетка.

Я бегло перечитываю статейку, начиная с середины.

– Какие цели преследует ваша организация?

– Мы хотим добиться того, чтобы мировая общественность обратила наконец серьезное внимание на положение русских в Латвии.

– Разве того внимания, которое нам уделяют, недостаточно?

– Я сказал, серьезное внимание. Когда Россия потребовала в ООН ввести санкции в связи с нарушениями прав человека в Латвии, ей отказали. Под тем предлогом, что ситуация не столь напряженная, еще не дошло до кровопролития. Таким образом, нам прямо указали на необходимость крайних средств. Мы к этому готовы. Я никому не советовал бы унижать и угнетать русский народ, который в прошлом веке породил героических народовольцев именно в ответ на циничное угнетение. К сожалению, история ничему не учит.

– Но почему вы избираете такое жесткое оружие, как террор?

– В Латвии против нас работает целая государственная машина, которая стремится заутюжить нас в грязь. Фактически здесь объявлена война государства против русских, которые должны либо эмигрировать, либо ассимилироваться. Нашим неизбежным ответом на такой вызов становится террор. Как выразился итальянский теоретик Мари Тути, «террор – это бомбардировщик для бедняков». То есть для тех, кто не располагает огромными деньгами и не может влиять на политику путем подкупа. Что ж, война так война. Не мы ее развязали.

– Не кажется ли вам, что в названии вашей организации мерещится некая помесь коммунизма с фашизмом?

– Нет, мы категорически отвергаем и коммунизм, и фашизм. Наша эмблема – перевернутая вниз острием черная пентаграмма, вписанная в круг.

– Почему вы избрали своей эмблемой сатанистский символ?

– Ну, мы вовсе не сатанисты, просто в России настали черные дни, все перевернуто кверху дном. Однако мы верим, что звезда России наконец воссияет, и тогда наша звезда перестанет быть нужна.

– Неужели вы считаете, что возрождению России можно способствовать террором в Латвии?

– Знаете ли, даже русское долготерпение не безгранично. Запад пытается вконец околпачить Россию, поставить ее на колени. Со здешними русскими это уже проделали, им обещали демократию, а посмотрите, что вышло.

– Имеет ли ваша организация отношение к случаю с гранатой, брошенной минувшим летом в квартиру лиепайского чиновника по делам гражданства и иммиграции?

– Нет, это действовал какой-то одиночка. Но мы безусловно одобряем его действия. Помните случай самосожжения в Даугавпилсе из-за козней все того же департамента? Если слабых людей доводят до самоубийства, то сильные берутся за оружие.

– И как вы намерены действовать, если не секрет?

– Могу обещать одно, мы не будем размениваться на мелочи. Думаю, пора привлечь неусыпное внимание всего мира к той неонацистской вакханалии, которая тут творится.

– Простите, но в первую очередь террор бьет по ни в чем не повинным людям. Вы уверены, что это послужит к чести русского народа?

– Ни один простой житель Латвии от нас не пострадает. Наши действия не затронут мирное население, однако будут эффективными и масштабными.

(Мой шеф целиком закрасил этот абзац флуоресцентными чернилами.)

– Вы так уверены в успехе?

– Латвийская полиция попросту беспомощна, она ничего не сможет нам противопоставить. Из нее выгнали профессионалов-неграждан, и теперь там практически нет опытных людей. Уверен, победа будет за нами.

Дочитав статью, я складываю лист пополам и кладу обратно в папку.

Ну, касательно слабости полиции можно возразить кое-что. Любое диктаторское государство, естественно, накачивает свою полицейскую мускулатуру, и Латвия тут не исключение. Кроме того, террористами станет заниматься ВАД, вполне солидная контора. С тех пор, как весной 1991 года латвийский КГБ передали в подчинение тогдашнему руководству республики, его дважды реорганизовывали и переименовывали. Сначала создали Бюро по охране Конституции, затем, после переворота, Каулиньш оставил от конституции лишь рожки да ножки. Пришлось перекрестить политическую полицию в департамент охраны государства, сокращенно, по-латышски, ВАД. Если в Латвии за последние годы хоть что-то пошло на подъем, так это служба политического сыска. Для сравнения достаточно сказать, что в КГБ ЛССР насчитывалось полтысячи штатных сотрудников, а ныне штат ВАДа разбух вдвое, там трудятся 1023 человека.

– Твое мнение? – с непроницаемым видом интересуется шеф.

– Неправдоподобно, товарищ генерал.

– Мне тоже поначалу не верилось. Однако есть и новые факты. Ознакомься.

И он протягивает мне два сколотых скрепкой листка, верхний чист, а под ним ксерокопия донесения.

– Пришло в Ясенево из Риги по курьерскому каналу, – поясняет шеф.

В правом верхнем углу проставлен индекс достоверности, I-А2, то есть, информация надежная и подтвержденная другими данными. Источник сообщает о несостоявшейся сенсационной телепередаче.

А именно, некий Люлек, ведущий телепрограммы «Атас!», отснял свою получасовую беседу с лидером все той же «Черной звезды». Просмотрев готовый материал, директор коммерческого канала с перепугу выгнал Люлька взашей, передача в эфир не пошла.

Донесение датировано пятнадцатым февраля сего года, написано расхлябанным, прыгающим почерком с чисто шизофреническими завитушками буквенных петелек, внизу проставлен агентурный псевдоним: «Емельянов».

– Я мельком видел этого парня, Емельянова, – говорю я, возвращая шефу донесение. – Его курирует Чернышев из СВР.

– Правильно, – кивает шеф. – Узнаешь?

Из лежащего в папке плотного конверта он вынимает две фотографии и протягивает мне.

На первом снимке я вижу безбожно захламленную продолговатую комнату, вдоль стен стоят разнокалиберные загрунтованные холсты на подрамниках, один из них закреплен на мольберте, в углу лежит навзничь труп мужчины. На втором фото убитый снят крупным планом. Фотограф работал со вспышкой, штатным пятидесятимиллиметровым объективом, качество снимков отличное. Присмотревшись, можно различить даже пороховые крапинки на белой рубашке. Выстрел сделан в упор.

Снова рассматриваю первую фотографию, где над телом убитого на светлых обоях размашисто начерчен круг, и в нем густо заштрихованная углем пятиконечная звезда острием вниз.

– Емельянову поручили заняться «Черной звездой» вплотную, – поясняет генерал. – И вот результат. Застрелен у себя в мастерской. Позавчера.

– Разрешите закурить? – спрашиваю я.

– Кури на здоровье.

Шеф придвигает мне через стол пепельницу. Сам он курить бросил напрочь после инфаркта, но не возражает, если подчиненные при нем дымят. Подозреваю, что он даже испытывает при этом некоторое удовольствие.

– Так ты говоришь, неправдоподобно? – спрашивает он.

Я не спешу отвечать, достаю пачку, зажигалку и сую кончик сигареты в сиренево-желтый лепесток пламени.

– Ну, как по-твоему, чего теперь следует ожидать? – интересуется генерал.

У него явно есть еще какие-то сведения, но он решил, по привычке, устроить мне маленькую угадайку.

– Разрешите подумать?

– Думай, я тебя не гоню, – разрешает он бесстрастно.

Глубоко затягиваясь, я размышляю. Применяемые в разных странах методы террора крепко замешаны на этнописхологии. Ирландские террористы почему-то предпочитают устраивать теракты в местах отдыха, в кафе и кинотеатрах. Палестинцы питают слабость к средствам передвижения, их традиционными мишенями служат самолеты, автобусы и так далее.

Русский террорист ориентирован на личности. Он не будет закладывать бомбу в кабак или в самолет, где пострадают ни в чем не повинные люди. Народовольцы, а потом эсеры всегда метили в главного, по их мнению, виновника всех бед, которому они вынесли смертный приговор. Так что первым кандидатом в жертвы предполагаемого теракта является, скорей всего, диктатор Каулиньш.

Обдумав это, я вкратце излагаю шефу свои выкладки.

– Ну что ж, наши мнения совпадают, – мрачно соглашается он. – И Рига, между прочим, уже полна слухов о том, что готовится покушение на Каулиньша. ВАДовцы с ног сбились, отслеживая источники слухов, но пока все это так, сарафанный телеграф. На всякий случай охрана Каулиньша усилена. Теперь давай прикинем, под чьей опекой эта «Черная звезда».

Оба мы не подвергаем сомнению аксиому, что независимых террористических организаций в конце двадцатого века быть не должно. Террористы без солидной секретной поддержки спецслужб – анахронизм и небывальщина. Такая же чушь, как свободная пресса или честный политик.

Боевой организации нужно оружие, нужны тренировочные базы и квалифицированные инструкторы. Да и просто солидные деньги нужны, без них никуда не денешься. Напрашивается вывод, раз эта группа реально существует, она под контролем одной из западных разведок. Возможно, та находится в тесном контакте с тем же ВАДом или с G-2, контрразведкой Земессардзе. Вообще-то тактика политических провокаций с использованием террористов шагнула далеко вперед по сравнению с идиллическими временами Евно Азефа.

Наименее вероятно, что «Черная звезда» создана по инициативе СВР или ГРУ, о чем нас не потрудились поставить в известность. До сих пор по отношению к Латвии они придерживались стратегии сдерживания, то есть, гасили активность общественных русских структур, не позволяя им бежать впереди паровоза. В нашем деле нужен солидный срок, чтобы повернуться на сто восемьдесят градусов, да и не останется незамеченным такой маневр.

Активнее всего на прибалтийском направлении работают ЦРУ, БНД и «Моссад». Однако вряд ли тут замешаны немцы, это не их фирменный почерк. И я почти без запинки отвечаю:

– Пожалуй, они завязаны либо на Штатах, либо на Израиле. И расчет на то, чтобы одним выстрелом добыть двух зайцев. Не только устранить Каулиньша, но и заодно свалить вину на этих диких русских.

– Вот! – многозначительно помавает пальцем шеф. – Именно сейчас этого никак нельзя допустить.

Его намек дорогого стоит, я окончательно понимаю, какие ставки сделаны в предстоящей игре.

И во внешней, и во внутренней политике Каулиньш исправно нагнетает напряженность, которая достигла критической точки. Он предъявляет к России территориальные претензии по поводу Абрене, собирается к осени создать для русских специальные поселения, так называемые «зоны компактного проживания инородцев», фактически гетто.

Его авторитарный режим начисто скомпрометирован в глазах мировой общественности, и Россию вряд ли кто всерьез осудит, если она решит наконец ввести в Латвию войска. Ну, а конкретный повод в нужный час найдется. Скажем, пограничный конфликт или расстрел мирной демонстрации протеста.

Масштабным силовым акциям должно предшествовать не менее полугода психологической войны в средствах массовой информации. По моим наблюдениям, в латвийской русской прессе объявили эту войну еще осенью. Соответственно, бурные события не за горами.

Нетрудно разгадать и встречный план. Противник стремится чужими руками ликвидировать Каулиньша, разрядить обстановку, не допустить открытого возврата России в Прибалтику. Отыграться за Пасхальный путч, одним словом.

– Израильскую версию можешь отбросить, справки уже навели, – добавляет шеф. – А вот прочее не исключено. Вплоть до художественной самодеятельности, так сказать.

– Все понял, – говорю я и гашу сигарету в пепельнице.

– Нужна срочная проверка на месте. Придется поехать тебе, Володя, – напористо говорит генерал. – Лучше тебя никто в Риге с этим не справится, да и твой ближневосточный опыт весьма кстати.

Сдержанный комплимент шефа меня отнюдь не радует, о своей работе на Кипре я предпочитаю не вспоминать.

– Андриса послать мы не можем, сам понимаешь, – добавляет генерал.

Контора у нас небольшая, Латвию курируют всего двое человек, я и Андрис Берзиньш, старый зубр из гвардии застрелившегося при туманных обстоятельствах гекачеписта Пуго. Несмотря на латышскую фамилию, Андрис на прибалта совершенно не похож, он далекий потомок тех татарчат, которых царское правительство завозило в обезлюдевшие после чумы латвийские деревни. Благодаря доминантным генам это смуглый чернявый крепыш с раскосыми глазами. Кроме того, у него в жилах намешано много всяких кровей, преимущественно украинская и еврейская. Поэтому над своей анкетной национальностью Андрис подтрунивает, называя себя жидким хохлом под латышской вывеской.

Мне даже представить трудно, сколько народу занято нашим участком работы в ясеневской конторе у Трубникова. Сразу после распада Союза на прибалтийское направление в СВР выделили крупные средства и первоклассных специалистов.

Что касается моего напарника, то не столь давно Берзиньш приложил руку к скандальному краху одного из латвийских банков, и теперь является у себя на родине персоной нон грата. Прошлой осенью латвийские власти даже потребовали официально его выдачи, но Россия отказала. Андрис тогда со смехом заявлял, что тамошним дуракам везет, потому как в контексте крупномасштабных финансовых афер ему есть что порассказать о многих столпах нынешнего латвийского режима. Ясно, через латвийскую границу ему хода нет.

– Сколько времени дадите на разработки? – спрашиваю я.

– До вечера. Поедешь в Ригу сегодня, «Латвией». Виза тебе уже оформлена.

Генерал вынимает из другой папки мой российский заграничный паспорт на имя Владимира Ломейко и подает мне, развернутым на странице, где красуется латвийская виза. Она совсем как настоящая, может быть, даже и есть подлинная. В качестве закладки служит билет на поезд.

– Постарайся управиться за неделю, – добавляет он.

Такая чрезвычайная спешка может сослужить дурную службу, но я промолчал. Как известно, приказы не обсуждают, а выполняют. Ясно, что дело взято под контроль на самом верху, и генералу даны жесткие сроки.

– Убийством занимается ВАД, будешь поддерживать с ними контакт через Чернышева, – говорит мне шеф на прощание.

Так что за вчерашний день я успел только взять в изучение покойного агента Емельянова, он же известный рижский живописец Илья Пугачев.

Ему недавно стукнуло сорок лет, женат на молодой красотке, сыну пять лет, живут практически раздельно. Глава и кормилец семьи купил хорошую квартиру в Юрмале, а сам дневал и ночевал в своей рижской мастерской, где и был застрелен. Крепко пил, часто менял любовниц.

В начале восьмидесятых годов Пугачев получил срок за валютные операции, на зоне вскоре стал информатором Пятого управления. Завербовали зека традиционным путем, пообещав послабления в режиме отсидки. Последние годы его курировал Чернышев из СВР, с которым я буду работать в непосредственном контакте после прибытия. В порядке меценатства Чернышев приобрел у него пять картин для офиса на общую сумму четырнадцать тысяч долларов и устроил ему прошлым летом две зарубежных выставки, одну в Германии, другую в Италии. Вопреки ожиданиям, полотна Пугачева фурора не произвели. И меценаты из внешней разведки вроде как перестали его усиленно раскручивать.

Ну, и еще уйма мелких подробностей, которые теперь знаю назубок.

Вообще-то в последние месяцы я стал чувствовать, что кабинетная работа набила мне оскомину. Срочное задание пришлось кстати, совсем не худо теперь проветриться в качестве полевого агента.

Прибалтика многим моим коллегам представляется чем-то вроде вроде Бобруйска для детей лейтенанта Шмидта, иными словами, райское место, где идеальные условия для работы. Мнение поверхностное, однако не лишенное некоторых резонов.

Пейзаж за вагонным окном ничуть не изменился, однако это уже территория независимой суверенной Латвии, полноправного члена ООН, потенциального кандидата в члены НАТО, и прочая, и прочая. Поезд начинает тормозить на подходе к станции Зилупе, и я возвращаюсь в купе.

2

После проверки паспортов я вижу через окно, что двое пограничников ведут какую-то плачущую девицу в окруженный забором из проволочной сетки арестантский вагон. Видимо, у нее не в порядке документы. Задержанной предстоит просидеть в вагоне до позднего вечера, когда через Зилупе пойдет поезд на Москву. На нем ее отправят обратно в Россию. Причем пограничники не утруждают себя кормежкой арестованных. Если есть при себе дорожные харчи, твое счастье, а если нету – сиди весь день голодный, цацкаться с тобой не будут.

По составу проходит железная лязгающая судорога, наш экспресс трогается, через четыре часа мы прибудем в Ригу.

– Для российского гражданина вы неплохо говорите по-латышски, – как бы вскользь замечает мой попутчик. – Наверно, жили здесь раньше?

Действительно, я обменялся с таможенниками несколькими фразами по-латышски и, думаю, Андрис похвалил бы мое произношение. Во всяком случае, я научился выговаривать долгие гласные, что для большинства русских людей является камнем преткновения.

– Да, когда-то я был здорово влюблен в девушку из Риги, – признаюсь я, и собеседник понимающе кивает.

Его вполне устраивает мое объяснение, поскольку о том, что моя девушка вовсе не была латышкой, я умалчиваю.

– Наверно, сейчас к ней едете?

– Нет, она вышла замуж.

А вот это уже прискорбная правда.

– Извините, – бормочет мой попутчик.

– Не стоит извинений. Обычная житейская история.

Немного помявшись, он говорит:

– Будем знакомы. Юрий.

– Володя, – отвечаю я, и мы обмениваемся рукопожатием.

– Э, да вы тезка нашего фюрера! – восклицает мой новый знакомый.

– То есть как? – я в искреннем недоумении.

– Очень просто. Миервалдис Каулиньш, в переводе на русский – Владимир Косточкин, – и, указывая взглядом на прочитанную газету, он с ернической усмешкой добавляет. – По кличке «Дездемона».

– Бросьте, не верьте газетным уткам, – поморщившись, возражаю я.

– Вы считаете это газетной уткой?

– Конечно. Будь он и впрямь агентом, его кличку знали бы считанные люди. И уж ни за что не раскрыли бы рта.

– А по мне, так пускай работает на русскую разведку, жалко, что ли, – рассуждает Юрий. – Лишь бы не на американскую. Знаете, недавно я читал мемуары бывшего офицера ЦРУ Клайна. И наткнулся на любопытный эпизод. Приходит он со своим боссом на доклад к президенту Джонсону. Если не путаю, по поводу Доминиканской республики, где на носу президентские выборы. Стали рассказывать о кандидатах. Насчет одного из них Джонсон выразился так: «Это то, что нам нужно. Пусть этот парень возглавит там дело!» Ну, и выборы окончились соответственно. С тех пор, как я это прочел, у меня закрались некоторые сомнения насчет ценностей дерьмократии.

Он совершенно прав, нынче невозможно себе представить никем не завербованного президента крошечной страны. Точно так же, как совершенно самостоятельную террористическую группу.

– Да, кто-то из политиков изрек, что демократия дерьмо, только человечество до сих пор еще не придумало ничего лучше, – соглашаюсь я.

– Вот уж это точно сказано.

– Кстати, недавно наткнулся в газете на анекдот из жизни. Один латиноамериканский президент, забыл его фамилию, читал лекцию в американском университете. Какой-то студент спросил его с подначкой, почему в Южной Америке так часто бывают путчи, а в Соединенных Штатах – нет? И тот ответил: «А потому, что в США нету американского посольства.»

За вчерашний вечер мы с ним и словом не перемолвились, я отправился ужинать в вагон-ресторан, а когда вернулся, он уже лег спать. Сегодня вот разговорились, и попутчик оказался вовсе не таким угрюмым бирюком, каким выглядел поначалу. Ко взаимному удовольствию обмениваемся еще несколькими байками в том же духе.

Юрий плечист, крепко сбит, с открытым улыбчивым лицом. Его коротко подстриженная черная шевелюра надо лбом изрядно поредела, в нее буквой М вгрызлись две большие залысины, а сквозь мелкие кудряшки срединного мыска просвечивает кожа. С некоторых пор я испытываю к лысеющим людям чувство братской солидарности. А именно, после того, как в спецбольнице меня пичкали всякой дрянью, от которой дьявольски чугунела голова, а потом, спустя некоторое время, стали постепенно выпадать волосы.

Предлагаю ему выйти в тамбур покурить, но Юрий, оказывается, не курит.

За плохо протертым окном тамбура струится низкорослый сосняк, деревья стоят на темных блюдечках проталин. Облокотившись о поперечные алюминиевые прутья окна, затягиваюсь сигаретой и размышляю о Каулиньше. Незавидная у него роль на политических подмостках: раздваиваться, извиваться ужом под режущими софитами лютой ненависти, направленными со всех сторон. Быть безраздельным диктатором, втихомолку пляшущим под чужую дудку. Притворяться своим для чужих и врагом для своих. Надо иметь богатырскую психику, чтобы не сломаться в такой параноидальной ситуации.

В сущности, мне до его душевного комфорта нет никакого дела. Для моего шефа важна исключительно безопасность Каулиньша. Вот он меня и отрядил, якобы на подмогу рижской резидентуре СВР. Хотя в сущности, еду я ради проверки, насколько рьяно там взялись за розыски террористов. И для очистки совести начальства, которое при любом исходе отрапортует, что приняло все необходимые меры.

Сигарета давно докурена, однако я все стою, прижавшись лбом к холодному стеклу, и размышляю. Ясно лишь одно: ни за какие коврижки не хотел бы я поменяться местами с президентом Каулиньшем.

Наконец возвращаюсь в купе, когда мы проезжаем через Резекне. Юрий интересуется, кто я по профессии, отрекомендовываюсь корреспондентом московской газеты «Сегодня». В свою очередь задаю встречный вопрос, и выясняется, что Юрий художник.

После нескольких незначащих фраз решаю закинуть удочку, авось будет поклевка, то бишь, дополнительная информация.

– Знаете, один мой рижский друг увлекается живописью, у него есть несколько картин этого… как его… Ильи Пугачева, – говорю я.

Заслышав эту фамилию, мой собеседник пренебрежительно морщится.

– Вы уж не обижайтесь, но Пугачева покупают те, у кого слишком много денег и слишком мало вкуса, – цедит он.

– Разве? – огорошенно спрашиваю я, – Вы считаете, он слабый художник?

– Ну, что я могу сказать о Пугачеве… – бормочет Юрий. – Знаете ли, de mortuis aut bene… – Он задумчиво смотрит сквозь меня.

– …aut nihil, – подхватываю я. – Он разве умер?..

– А вы не знаете?

– Впервые слышу.

– Три дня тому назад назад его застрелили в мастерской.

– Ну и ну, – качаю я головой. – За что ж его так?

Юрий пожимает плечами.

– Темна вода в облацех. Он, знаете ли, сидел, и у него с тех времен остались дружбаны среди криминалов. Я подробностей не знаю, вчера звонил своей жене по телефону, она сказала, мол, Илью застрелили в мастерской. И все.

– Наверно, грабители вломились, – предполагаю я.

– Да у него грабить особенно нечего было, – возражает Юрий. – Хотя он зарабатывал много, но и деньгами швырялся направо и налево. Да и потом, грабители без особых причин не убивают. Они тоже не дураки, им тогда сразу другая статья и срок чуть ли не вдвое больше.

– Ладно, допустим. Но почему вы намекнули, что он художник плохой?

– Мастерство, знаете, как велосипед: если не едет вперед, то падает, – наставительно разъясняет Юрий. – А он разбрасывался, тратил себя на бытовуху. Пил по-черному, девиц менял как перчатки. Сперматозаурус вульгариус, есть такое животное, знаете ли…

– Вижу, вы его крепко недолюбливали, – замечаю я в надежде, что собеседник разговорится еще пуще.

– Ну, он и без моей любви не бедствовал.

Мне становится интересно, отчего на покойника вылито столько черной желчи. Зависть к удачливому собрату, что ли?

– Насколько мне известно, многие в Риге считали его чуть ли не гением, – говорю я, и реплика попадает в яблочко, мой собеседник чуть ли не взвивается на дыбы.

– Гений?! Не смешите меня, пожалуйста, – Юрий презрительно фыркает. – Начнем с того, что у него даже академической подготовки не было. Когда порисуешь с обнаженной натуры до седьмого пота, анатомия впитывается в пальцы. Или же надо иметь дар от Бога. А у него ни того, ни другого не было.

– Ну, некоторые обходились без анатомии, например, Кандинский, Поллак, – с невинным видом подзуживаю я.

– Но ведь он-то писал фигуративные работы, делал сюр, а там без снайперской точности все разваливается! Поначалу талант у него прорезывался, никто не спорит, но потом он просто стал писать ради денег, вот как раньше на базаре торговали лебедями на клеенке, знаете? Вам хочется сюра? Он есть у меня.

– Так ли велик грех? По-моему, ни один художник не пишет абсолютно бескорыстно и без оглядки на покупателя, особенно в наше время…

– Правильно, соблазн велик. Но если малевать халтуру только ради денег, любой талант заглохнет. Даже если он и был вначале. А Илья стал мыслить уже в категориях базарной халтуры. По гроб жизни не забуду, как он мне в прошлом году веселую новость рассказал. Представляешь, говорит, написал картину для спальни, а ее купили и повесили в офисе, вот смеху-то. Представляете?

– Да, забавно, – соглашаюсь я.

– Одним словом, он в чем-то типовая фигура постсоветских тусовок, насквозь вторичен, – выносит Юрий безжалостный приговор. – Старался подражать Сальвадору Дали во всем, и в искусстве, и просто в быту, хотя вовсе не был параноиком, просто пьянчугой и психопатом. Многие называли его за глаза Сальвадором недодаленным. Ядовито, но метко, по-моему. Знаете, про таких еще в начале века сложили присловье: «Новаторы – до Вержболово, что ново здесь, то там – не ново».

Он презрительно машет рукой, умолкает, глядит в окно, за которым пробегают рассыпанные по холмам среди перелесков одинокие хутора.

– Спасибо, что просветили, – говорю я. – Честно говоря, в живописи я разбираюсь слабо. Просто что касается рижских художников, мне доводилось слышать лишь о Пугачеве.

– Вообще в Риге талантливых людей много, таких, которым Пугачев не годится и в подметки, – кисло говорит Юрий. – Но русскому художнику в ней делать нечего. Понимаете, для России это провинция. Глухомань, закись азота. Я вот уезжать хочу из Риги ко всем чертям.

– В Москву?

– Да нет, там квартиры бешеных денег стоят, по сравнению с Ригой, в десять раз дороже. Уж куда получится. А в Риге я теперь – никто, кандидат в бомжи.

– Как так? – удивляюсь я.

И Юрий начинает рассказывать мне во всех подробностях историю о том, как он десять лет назад обменялся на Ригу с большой доплатой, выменял отличную трехкомнатную квартиру в Томске на конуру с печным отоплением в деревянном доме. Думал меняться дальше, копил деньги, а тут пошла инфляция, от денег остался пшик с маслом. Потом Латвия стала независимой, по новым законам дом перешел в собственность наследникам довоенного хозяина. Сами владельцы живут в Австралии, а своей полусгнившей развалюхой в Московском форштадте управляют через жуликоватого хама с генеральной доверенностью.

– В общем, даже эта халабуда теперь мне не принадлежит, – заключает он. – У меня есть договор на аренду квартиры, сроком семь лет, больше половины уже прошло, а там я могу убираться на все четыре стороны. Свинство это, понимаете?

– Конечно, я вас понимаю.

Остаток времени до Риги мы коротаем в разговорах о большой политике, исконное русское занятие. Хусейн, Клинтон, Моника Левински, косовские албанцы и так далее. Наконец за окном появляются панельные пятиэтажки рижской восточной окраины, Кенгарагса.

Прежде, чем собрать вещи, Юрий пишет для меня на бумажке свой телефон и приглашает заходить на чаек, если будет время. У меня припасены визитные карточки с предельно лаконичным текстом: «Владимир Ломейко, журналист». На одной из них я записываю номер московского пейджера и объясняю, что по нему со мной гораздо проще связаться, чем по редакционному и домашнему телефонам.

Из вагона мы с Юрием выходим вместе, на перроне меня встречает старый знакомец, Олег Чернышев.

Официально, в качестве прикрытия Чернышев руководит общественной организацией, которая называется «Ассоциация Русской культуры». Впрочем, счесть его штатским гуманитарием способен разве что слепой, поскольку осанка у него такая, словно сквозь плечи кашемирового пальто проступают полковничьи погоны. Содержит его Ассоциацию один из крупнейших нефтяных воротил Риги, Соловьев. Он выходец из партаппарата, дальновидно не поладивший с Рубиксом, бывшим главой латвийского ЦК, ныне пожизненным политическим заключенным.

– С праздничком прошедшим, – говорю я ему, имея в виду День Красной Армии.

– Спасибо, – отвечает Чернышев, вроде не уловив моих иронических ассоциаций. – А, Юра, привет.

Оказывается, они знакомы. Юрий здоровается, и по легкой перемене в выражении его глаз я улавливаю, что он сразу понял, с каким таким журналистом калякал в купе.

Откровенно говоря, сейчас я предпочел бы работать в контакте с ГРУ, а не СВР. До сих пор неизвестно, кто и на каком уровне допустил утечку сведений о подготовке Пасхального путча, но скорей всего, в Ясеневе завелся высокопоставленный «крот». Ну да ладно, авось Бог не выдаст, свинья не съест.

Юрий откланивается и ныряет в переход, ведущий на улицу Дзирнаву.

– Откуда ты с ним знаком? – спрашивает Чернышев.

– В одном купе ехали, вот и познакомились. Неглупый парень. Из твоих?

– Из нештатных.

– Он рассказывал, у него с квартирой серьезные проблемы, – говорю я.

– А, у кого нынче проблем нет, – машет рукой Чернышев.

С нештатниками никто в конторе нянчиться не желает. Поставляешь информацию, что ж, молодец, а если угораздил в переплет, не жалуйся, никто соломку не подстелет. Откровенно говоря, и к штатным сотрудникам отношение немногим лучше.

Мы выходим на Привокзальную площадь, идем наискосок в сторону прямоугольной башни с электронными часами, где Чернышев припарковал свой серый «Вольво».

Обнаруживается, что средь Привокзальной площади, слева от стоянки такси, выстроили совершенно идиотский закусочный шалман, украшенный фирменными знаками компании «Пепси-кола» и пивзавода «Алдарис». Кричащее пластиково-стеклянное сооружение с красной крышей выглядит кляксой агрессивного кича на фоне благообразной, типично рижской архитектуры.

Вдалеке, в хмуром небе, над крышами белой искоркой вспыхивает чайка. Шагая следом за Чернышевым, слежу, как птица описывает плавный вираж, огибая перевернутую барокальную рюмочку колокольни Домского собора. А над зданием Оперы высится строительный кран с флагом AEG. Он торчал там еще во времена моей предыдущей поездки в Латвию.

– До сих пор не могут закончить ремонт? – удивляюсь я, указывая на кран рукой.

– Как видишь, – Чернышев открывает багажник, чтобы я положил туда чемодан, затем захлопывает крышку и отпирает дверцу машины. – Когда бюджетных денег не хватает, само собой, работа идет советскими темпами…

Он садится в машину и распахивает для меня правую дверцу.

– Пристегнись, – ворчит он, – а то полицейские СПИДом болеть не будут.

– Что-что? – удивляюсь я, защелкивая ремень в гнезде.

Он невозмутимо повторяет шутку и добавляет:

– Это у нас народная примета такая.

Мощный «Вольво» трогается с места и, улучив момент, вливается в густой шестирядный поток автомобилей. Насколько могу судить свежим глазом, среди них стало еще больше новеньких иномарок, хотя покамест хватает и «Жигулей», и престарелых развалюх, которым давно ставят прогулы на голландских и немецких автомобильных помойках.

– Я попросил нашего друга с Москачки узнать насчет возможных поставок, – обтекаемо сообщает Чернышев, выруливая на улицу Меркеля. – Сегодня вечером иду к нему в гости. Если хочешь, пойдем вместе, он тебя должен помнить.

Речь идет о Миронове, главном криминальном авторитете Московского форштадта. И, соответственно, о возможных поставках оружия или взрывчатки разыскиваемой террористической группе.

Игорь Миронов – уникальный человек. Он был в чине лейтенанта МВД, когда ему сделали блатные татуировки, соорудили легенду и навесили приговор за грабеж. Два года он парился на нарах в Рижской центральной тюрьме, якобы переведенный туда отбывать остаток срока. По выходе занял свое место в отведенной ему пятерке агентов угрозыска, работавших среди криминалов по классической методе зарубежного подполья. Теперь он глава самой крупной рижской группировки, а по совместительству полковник внешней разведки.

– С удовольствием, – говорю я.

– А еще договорился о встрече с одним человечком из дружественной конторы, – заговорщицки подмигивает Чернышев, и я понимаю, что речь идет о латвийском ВАДе.

– Очень хорошо. Когда?

– Можно хоть сегодня, после обеда. Если не устал с дороги.

– Годится.

С Меркеля мы сворачиваем на Бривибас, я жадно смотрю по сторонам. Восемь лет тому назад я думал, что уже никогда не вернусь в этот город. Вообще думал, что моя жизнь кончена. Так думал и мой тогдашний босс, генерал ГРУ, пробавлявшийся, как выяснилось, переправкой наркотиков на Запад и приславший по мою душу киллера из Литвы. Помимо него, меня разыскивали угрозыск и КГБ, но мне удалось прорваться из Риги в Москву и добраться до своего генерала. Перефразируя известное американское изречение, могу сказать, что Бог создал людей начальниками и подчиненными, но созданный впоследствии револьвер калибра 7,62 несколько скрасил эту ситуацию.

Таким образом, я угодил не на тот свет, а в его филиал, то есть, в спецпсихбольницу, коей славен один из приволжских городов. Больше полугода мне приходилось доказывать недоверчивым врачам, что я не маньяк и не террорист, короче, не верблюд.

После чего неведомые пружины высшей власти со скрипом зашевелились, и меня вдруг вызывали из небытия. На спецгруппу, в которой я работал, все-таки завели уголовное дело, и мне пообещали неприкосновенность в обмен на показания. Самое удивительное, что это обещание выполнили.

Больше того, в конце концов меня определили не куда-нибудь, а в личную спецслужбу президента. Случилось это сразу после возвращения с Кипра, где я координировал весьма деликатные операции на Ближнем Востоке. До сих пор не пойму, наказали меня или поощрили. По старинке нас называют «коржаками». Президентский фаворит давно в опале, а кличка пристала так, что не отскрести. В отличие от СВР и ФСБ у нас достаточно скромные возможности, но кое-что мы, конечно, умеем.

Четыре года назад, незадолго до Пасхального путча, меня прислали в Ригу, и от поездки осталось впечатление какого-то гнетущего всеобщего безумия.

Многое из тех впечатлений не удалось втиснуть в обтекаемые казенные фразы отчета. Ну, скажем, такой факт, почерпнутый из тогдашней прессы: автобусный контролер убил пассажира-безбилетника. По ходу спора врезал ему в челюсть, а парень упал и приложился неудачно головой. То есть, жизнь человеческая стоила не дороже талончика за четыре сантима.

Кредиты G-24 разворовывались подчистую, после каждого из валютных вливаний в республике возникал бурный спрос на новые автомобили и супернавороченную домашнюю электронику. Между тем в Цесисской волости, судя по данным об уплате подоходного налога, средний месячный заработок составлял шестнадцать сантимов, то есть, около четверти доллара.

Парламент готовился принять дискриминационный Закон о гражданстве, в воздухе носилась паранойя, не хватало бензина для микроавтобусов мадицинской неотложки, угрюмые люди семенили по заваленному сугробами городу, по узеньким тропинкам вдоль фасадов, как раз, чтоб сосулькой шибануло по голове.

Той зимой вдобавок шел отстрел ключевых фигур из криминальной группировки Миронова, эдакая Чикагская операция ФБР в миниатюре. Например, один из работавших на отмывке денег раскормленных мужиков имел слабость к девочкам-подросткам. К нему в офис среди бела дня заявилась малолетка с косичками, и ее беспрепятственно пропустили в кабинет. Когда к вечеру догадались выломать дверь, браток лежал на ковре с пулевой дыркой в лбу, а малолетки давно след простыл. Сам Миронов спал с пистолетом под подушкой, а в его лимузин вмонтировали супердорогую электронную штучку, которая постоянно генерировала наборы команд в широком спектре волн, чтобы сдетонировать радиомину, буде таковую попытаются подложить в автомобиль. В конце концов Миронов решил перебраться в Амстердам, но тут полиция упрятала его за решетку. Свидетеля по делу о рэкете организовала латвийская коннтразведка САБ, ныне ВАД. Но пока годами тянулось следствие, главный свидетель бесследно исчез с лица земли, что неудивительно. В конце концов Миронова освободили в зале суда. Лишь навесили статью за незаконное хранение оружия, но срок он к тому времени отбыл за счет предварительного заключения.

Ну, а главное, с осени полным ходом шла подготовка пресловутого Крестьянского бунта, запланированного на пасху 1994 года. И тут вдруг, как гром с ясного неба, газета «Labdien!» взяла да и опубликовала интервью с госпожой послом Франции. Когда я его прочитал, у меня глаза полезли на лоб.

В 1993 году французы, англичане и немцы прислали в Латвию новых послов, матерых зубров с завидным послужным списком, спецов по горячим точкам третьего мира. И они, как видно, времени зря не теряли.

Прекрасно информированная дама откровенно резвилась, щедро рассыпая прозрачные намеки, и практически открытым текстом говорила о сценарии предстоящего переворота. Даже указывала на дату, ближайшая Пасха по католическому календарю. Организовал интервью, разумеется, замредактора и совладелец «Labdien!», выходец из латышской эмигрантской семьи, выпускник Гарварда, о котором отзывались как об одном из самых головастых людей ЦРУ в Латвии. Но все равно оставалось неясным, кто именно и каким путем разжился сверхсекретной стратегической информацией. Выбор был не только между ЦРУ или ДЖСЕ, ведь не исключалось, что они лишь обнародовали сведения, а на самом деле к утечке причастны СИС или БНД. Словом, публикация вызвала в Ясенево нешуточный переполох, а деликатную функцию проверки доверили нашей конторе, чтобы круг посвященных лиц оказался предельно узким. Хотя уверен, что помимо меня в Ригу прислали еще нескольких коллег из других ведомств, и все мы дружно рыли землю носом, пытаясь определить масштабы урона и возможного провала всей операции. Как я понял из постановки моего задания, руководство находилось на грани паники, намереваясь дать задний ход и отменить переворот.

Его предыстория такова. Выборы латвийского президента проходят не всенародно, а путем голосования депутатов Сейма. И после парламентских выборов 1993 года, естественно, предстояло избрать фактического правителя страны, премьера, и декоративного главу – президента. Разумеется, то, что тогда в Пятом Сейме тягались кандидаты в президенты от ЦРУ и СВР, было секретом Полишинеля.

Победу одержал лидер национал-радикальной партии Миервалдис Каулиньш, который приходился внучатым племянником самому первому президенту Латвии, Чаксте. Окончив некогда философский факультет ЛГУ, по крайней мере, он близко к сердцу принял идею Фейербаха о том, что философам пора взяться за переделку нашего неблагополучного мира. Свою тайную политическую линию агент по кличке «Джульетта» гнул элегантно и безупречно, при каждом удобном случае сталкивая лбами оголтелых русофобов и умеренных прагматиков. Благодаря ему ультранациональные силы дважды раскалывались на партии помельче и, таким образом, не получили ни внушительной поддержки избирателей, ни решающего парламентского большинства в целом. Полагаю, только поэтому Латвия тогда не докатилась до классического махрового нацизма.

Однако после выборов расстановка сил в правительстве медленно, но верно стала меняться в пользу пронырливых ребят из Лэнгли. Что вполне объяснимо, ведь мы вербуем, а они покупают. Когда я увидел их секретную финансовую сводку по Латвии за 1993 год, стало ясно, что со временем страна неизбежно выйдет из-под российского контроля.

Единственно эффективным средством против долларовых вливаний был пресловутый Пасхальный путч, и этот вывод я изложил в своем тогдашнем отчете. Риск возможного провала выглядел меньше, чем неминуемый ущерб от бездействия. Очевидно, мнение других вояжеров совпало с моим, и руководство не стало сворачивать подготовленную операцию. Она, вопреки опасениям, прошла на редкость успешно.

По латвийской Конституции президент является чисто ритуальной фигурой, полномочий у него с гулькин нос, но среди них есть одна чрезвычайно важная прерогатива, а именно, обставленное всякими тонкостями право распустить Сейм. Что и сделал в свое время Карлис Ульманис, ставший единоличным диктатором вплоть до 1940 года, когда НКВД предписало ему сдать Латвию без боя советским войскам.

Спустя полвека по накатанной дорожке бодро пошел президент Миервалдис Каулиньш. К весне 1994 года национал-радикалы объединили свои усилия в крупной парламентской фракции вместе с Крестьянским союзом. Их региональные отделения взбаламутили бывших колхозников, обнищавших на своих хуторах, и состоялся внушительный политический спектакль, крестьянский марш протеста в Риге. Правительство рухнуло, а затем Каулиньш разогнал Сейм при полном и решительном всенародном одобрении.

Оказавшись на вершине власти, президент сделал народу несколько подачек в виде мизерного повышения пенсий и льготных кредитов для весеннего сева. Затем устроил два громких судебных процесса над погрязшими в коррупции экс-министрами. Разумеется, его популярность подскочила до небес.

Во внешней политике он умудрялся бойко плевать в обе стороны, на США и на Россию, провозглашая некий «истинно латвийский путь развития», абсолютную независимость любой ценой, основанную на загадочном «народном духе». И теперь, вот уже скоро четыре года, как неукротимый харизматический вождь железной рукой ведет вымирающее население крошечной страны к торжеству национальных идеалов.

В 1995 году все документы по тайным операциям в Латвии за последние пять лет были уничтожены, чего и следовало ожидать. Хотя даже эта экстраординарная мера не гарантирует от того, что рано или поздно правда выплывет наружу.

Судя по всему, не за горами новые крупные беспорядки, а чем они закончатся, угадать нетрудно. Россия просто вынуждена будет принять меры для защиты своих соотечественников, живущих в сопредельной стране, где правительство не в силах контролировать обстановку. И вряд ли ее действия встретят резкое осуждение на международном уровне. До сих пор там занимались исключительно порицанием антидемократического латвийского режима с его внутренней политикой национального апартеида.

Правда, для успешного завершения последней фазы операции необходимо одно условие. Чтобы во главе латвийского правительства оставался живой и невредимый диктатор Каулиньш.

3

Мы приезжаем в офис Чернышева, неказистый особнячок, притулившийся на одной из кривых улочек позади театра «Дайлес», спроектированного в духе Корбюзье и похожего на облицованный плиткой общественный туалет с гипертрофированной оранжерейной надстройкой.

Просторный кабинет Чернышева украшен большущей картиной, на ней изображен Георгий Победоносец, поражающий копьем змия. Как ни странно, святой облачен в золоченые рыцарские доспехи времен псов-рыцарей, а его треугольный щит украшен российским купеческим триколором.

Освобождаясь от куртки, я оглядываю полотно и размышляю, каким аллюром идет белый жеребец под импозатным всадником. Судя по передним ногам, вроде как рысью, но задние растянуты в лихом галопе. Да, тут, похоже, сюрреализм на полном скаку.

Черный полиомиелитный аспид корчится на копье, вдалеке, на заднем плане, рядом с золотыми луковками православного собора клубится поганка ядерного взрыва.

– Это картина Пугачева? – соображаю я, сразу вспомнив желчные искусствоведческие пассажи попутчика Юрия.

– Ну да, – отвечает Чернышев. – Нравится?

– Своеобразно, – уклончиво говорю я, вешая куртку на крючок.

– Садись, перекусывать будем, – предлагает он, возясь с электрической кофеваркой.

Затем достает из своей вместительной наплечной сумки прозрачные пластиковые коробочки с салатами, нарезанный сервелат, запаяный в полиэтилен, длинную французскую булку, и раскладывает всю эту снедь на своем офисном столе, рядом с компьютерным монитором. Кофеварка начинает шипеть и сморкаться горячими струйками в прозрачную колбу. Мы принимаемся за еду, и я чувствую, что успел здорово проголодаться.

– Ты к нам надолго? – интересуется Чернышев, разливая кофе по чашечкам.

Я пожимаю плечами.

– Как получится.

Судя по нарочито небрежному тону, сотрапезник меня осторожно прощупывает, он хочет понять, какова подоплека моей поездки.

– Что тебя интересует кроме случая с Пугачевым?

– Все, связанное с этой историей. Я имею в виду «Черную звезду».

– Темное дело, – роняет он, размешивая в чашечке сахар.

– В Москве им очень обеспокоены, – объясняю я.

– Еще бы, – вздыхает Чернышев.

Некоторое время мы едим в сосредоточенном молчании, затем Чернышев принимается убирать со стола.

– Значит, так, – говорит он, снова усаживаясь напротив меня в кресле с высокой спинкой. – В последний раз я видел Пугачева за два дня до того, как его грохнули. Он приходил сюда, покалякали о том, о сем.

– О чем именно?

– Да так, насчет общих знакомых. Ничего существенного.

– Выходит, за последние двое суток перед смертью он узнал что-то очень важное, – делаю вывод я. – Такое, что стоило ему жизни.

– Я тоже так думаю, – соглашается Чернышев. – Еще кофейку?

– Не откажусь.

Он наполняет мою чашку, я закуриваю.

– Да, он явно что-то узнал… – повторяю я.

– Ну, кроме него у нас еще остались кой-какие источники, – щерится Чернышев.

Давно не секрет, что латвийское КГБ имело сто пятьдесят тысяч нештатных информаторов, эта цифра даже как-то раз промелькнула в открытой прессе. И никуда они, голубчики, не делись. Большая часть этих людей по-прежнему готова к сотрудничеству.

– Мы сейчас опрашиваем густым чесом, всех подряд, – продолжает он. – Но пока никак. Еще держим контакт с ВАДом, у них возможностей больше, они действуют в контакте с прокуратурой. Ну, они раскопали кой-какие любопытные детали.

– А именно?

– Исходя из местоположения рисунка на стене, эксперты пришли к выводу, что убийца невысокого роста, немногим больше метра шестидесяти, – тоном лектора вещает Чернышев. – Косвенно это подтверждается тем, что раневой канал имел наклон снизу вверх. Стреляли из обыкновенного Макарова, оружие нигде по картотекам не проходит. Ну, что еще? Видимо, убийца был ему знаком, иначе он не впустил бы его в мастерскую.

Он лезет в ящик стола и достает сколотые скрепкой листки ксерокопии.

– Вот, здесь все его телефонные разговоры за те два дня. Ознакомься, а мне тут надо созвониться кое с кем.

Чернышев просматривает свои бумаги, я изучаю компьютерную распечатку. В ней указаны точное время звонка, длительность разговора, номер абонента, кто кому звонил. Лихо. При аналоговой связи такие вещи можно было засекать лишь после установки специальной аппаратуры. А современная, цифровая телефонная связь открывает новые возможности для сыска. Берешь распечатку – и сразу все связи фигуранта перед тобой как на ладони.

Одна из фамилий подчеркнута синей шариковой ручкой. Леонид Старков.

– Старков – это кто? – спрашиваю я.

– А это тот парень, который взял у «Черной звезды» интервью для телевидения, – объясняет Чернышев. – Люлек.

– Интересно…

– Сегодня утром его допрашивали в прокуратуре.

– И как?

– Пока не знаю. Встретимся с человеком ВАДа, он должен быть в курсе дела. Нам назначено на четыре часа, – Чернышев бросает взгляд на настенные часы, они показывают полтретьего.

Продолжаю изучать список и натыкаюсь на знакомого человека: Роберт Грушкин, звонил Пугачеву он, продолжительность разговора три ноль семь.

– А вот этого я знаю, – говорю я. – Встречался с ним в феврале девяносто четвертого.

– Его мы еще не прощупали, – откликается Чернышев.

По ходу предыдущей поездки в Ригу мне организовали встречи с несколькими здешними интеллектуалами, для того, чтобы я мог оценить, как настроена общественность. И хоть я мотался как угорелый, по три-четыре встречи в день, очень хорошо тогда запомнился Грушкин, кандидат геологических наук, говорливый умница из породы пикейных жилетов.

– Я мог бы к нему наведаться, с ним в прошлый раз контакт был нормальный, – задумчиво роняю я. – Позвонить, что ли?

– Ну что ж, нет проблем. Звони.

Чернышев пододвигает ко мне телефон.

Откровенно говоря, я плохо себе представляю, с какого боку могу взяться за это расследование. На него брошены внушительные силы, а меня начальство прислало, что называется, ради галочки. Соответственно, я чуствую себя не в своей тарелке, поскольку моя роль сводится просто к пассивному надзору за профессионалами, которые делают свое дело в поте лица. Для очистки совести мне хочется заняться хоть чем-то осмысленным. Ну вот, подвернулся подходящий случай.

Погасив сигаретный окурок в керамической пепельнице, набираю означенный в списке телефонный номер.

Грушкин снимает трубку не сразу.

– Алло? – спрашивает он.

– Роберт, здравствуйте, это Володя, – говорю я.

– Говорите громче, вас плохо слышно, – требует он.

– Я говорю, это Володя. Журналист из Москвы, помните?

Во время прошлой поездки я был ему представлен как журналист. Профессия прикрытия самая тривиальная, но лучшей человечество до сих пор не изобрело.

– А-а, помню, помню, здравствуйте, – дружелюбно басит Грушкин.

– Я приехал в Ригу, хотелось бы увидеться.

– Что ж, давайте, заходите. Когда вас ждать?

– Минутку, – я поднимаю глаза на Чернышева, нажав кнопку отключения микрофона. – Какие у нас планы на завтра?

– В двенадцать похороны Пугачева на Улброке, больше ничего пока не намечается, – отвечает тот.

– Алло? Я вас не слышу! – беспокоится Роберт.

– Я мог бы к вам зайти завтра после полудня, в любое время.

– Хорошо, давайте часикам к пяти. Адрес помните?

– Да, помню.

– Тогда до встречи.

Я кладу трубку.

– Насколько я помню, он ходил в информаторах, потом завязал? – на всякий случай уточняю у Чернышева.

– Да, в девяносто первом, после ГКЧП, он послал своего куратора к чертовой бабушке, – подтверждает он и с кривой усмешкой добавляет. – Идеалист.

– Ясно.

– Он сейчас связан с людьми из бундеса, – роняет Чернышев.

– Даже так?

– Ну, он вряд ли знает, кто они на самом деле. На него вышла одна из их фирм, хотят что-то узнать по его научным каналам. Подробностей пока не знаю, информация свежая.

Чую, тут что-то есть.

– Значит, тем более не вредно будет с ним повидаться, – подытоживаю я.

Тут в кабинет бесцеремонно, не постучав, заходит шеф Чернышева, Соколов. Мне активно неприятен сей дородный, румяный тип, насквозь фальшивый, вплоть до полученного в солярии загара.

– Привет столичным труженикам, – говорит он с нескрываемой издевкой, не подавая руки.

– От нашей столицы вашей столице, – бормочу я.

С трудом изображаю на лице любезную улыбочку, стараясь не думать о том, что передо мной один из бесчисленных поварят адской перестроечной кухни, всласть отъевшихся на ее пенках.

В прежние времена был он сереньким цэковским завотделом, и над ним высилась макушка партаппаратной пирамиды, уходящей в заоблачную, недосягаемую московскую высь. Венцом его мечтаний являлось кресло второго секретаря республиканского ЦК, ведь в первые секретари выдвигали только латышей. Ныне Соколов стал видной фигурой элитного бизнеса и бойцом незримого фронта, числится крупным агентом за рубежом, сука поганая. Если какой-нибудь дурачок с туго набитой мошной попытается встрять в его нефтеперевалочную вотчину, то вместо крупных прибылей получит пулю от негласно подчиненных Соколову криминалов. Ибо львиная доля операций росиийской разведки по Прибалтике финансируется из его кассы.

Теперь отставные гэбешные генералы строчат пустословные мемуары, в которых утверждается, дескать, главными дирижерами перестройки являлись ЦРУ и Колумбийский университет, а не Центральный комитет нашей родной партии. Однако в этом лишь половина позорной правды. Любые дирижеры бессильны без оркестрантов, таких вот номенклатурных персонажей, при любом режиме непотопляемых. Великая страна оказалась разгромлена и расхватана по кускам именно их сноровистыми загребущими руками, под их неизменный одобрям-с. Соколов типичен среди ему подобных мелких сошек, сорвавших желанный куш в бесчестной игре. Он имел отличную квартиру, но не особняк, пользовался спецснабжением вместо «Мaster card», катался на «Волге», а не на «Мерседесе», мог запросто поехать туристом в братскую соцстрану, однако за железный занавес его пустили бы с превеликим скрипом. А в результате задуманной еще Андроповым перестройки он обрел гораздо больше свободы и заманчивых перспектив. За счет десятков милллионов людей, оболваненных и обворованных, брошенных беспомощно мыкаться на развалинах державы.

Хотя следует отметить, что и эта братия тоже подверглась естественному отбору в духе классического дарвинизма. Иные заскорузлые обкомычи, которым и пресловутое золото партии не помогло, нынче перебиваются с хлеба на квас. В лучшем случае служат на побегушках у таких вот соколовых.

– Как впечатления? – интересуется Соколов.

– Рига прекрасна, как всегда, – браво рапортую я.

– Что за погода в Москве, я слышал, вроде, подморозило?

Меня раздражает его дешевая конспиративная манера говорить обиняками даже тогда, когда это не требуется.

– Это к лучшему, слякоти меньше, – отвечаю я в том же дурацком стиле, пускай он поломает голову на досуге, на какие политические веяния был намек.

Пожевав пухлыми губами, Соколов решает сменить тему.

– К нам надолго ли?

– Как получится. Надеюсь, ненадолго.

– Ну-ну…

Он начинает просматривать вместе с Чернышевым какие-то файлы на экране компьютера, обмениваясь с ним односложными репликами.

– Надеюсь, я вам не мешаю? – спрашиваю я.

– Что? А, нет, нисколько.

Сижу, курю. Наконец Соколов, небрежно мне кивнув на прощание, покидает кабинет.

– Поехали, – говорит Чернышев, вставая с кресла и с хрустом потягиваясь.

Из его офиса мы едем в сторону Старой Риги, час пик, сравнительно узкие рижские улицы запружены машинами. Городская планировка сохранилась неизменной с начала века и стала для автомобилистов сущим прокрустовым ложем.

Наконец добравшись до «Макдональдса», чья эмблема ехидно сияет золотыми ягодицами напротив памятника Отечеству и Свободе, Чернышев с превеликим трудом находит место для парковки. Он кормит медяками таймер автостоянки, и мы углубляемся в Старую Ригу. Пункты обмена валюты тут понатыканы на каждом шагу, и в одном из них я меняю пачку новеньких десятирублевок на латы. К моему удивлению, меняла не требует предъявить паспорт при операциях с валютой. То есть, в этом отношении авторитарная Латвия проявляет больше либерализма, чем демократическая Россия.

Когда с улицы Вальню сворачиваем в один из кривых узеньких переулков, у меня начинается приступ дежа вю, то бишь, синдром ожившего прошлого. Восемь лет назад я изображал сотрудника кооператива, офис которого базировался именно здесь. Более того, мы входим в тот же самый подъезд, рядом с которым прибита уйма мелких латунных табличек с названиями фирм. И я уже не ничему удивляюсь, попадая в кабинет, где меня когда-то намеревался арестовать КГБ по ложному обвинению в контрабанде наркотиков. Более того, мне кажется само собой разумеющимся то, что в кабинете нас с Чернышевым встречает не кто иной, как мой старый знакомый, Раймонд. Он по-прежнему возглавляет липовую реэкспортную фирму, разница лишь в том, что служит не в разваленном и опочившем КГБ, а в латвийском ВАДе. Совершенно несущественная разница, прямо скажем.

– О, добрый вечер, проходите, раздевайтесь, располагайтесь, – говорит он и добавляет, глядя мне в глаза. – Давненько не виделись.

– Да, с начала девяностого года, – соглашаюсь я.

Он подает мне руку с таким видом, будто измучен затяжной зубной болью. Впрочем, я слишком хорошо знаю его ужимки, чтобы обижаться. Он человек, обуреваемый мировой скорбью в последнем градусе. Внешне, во всяком случае.

К тому же Раймонд имеет все основания обижаться на меня. При последней нашей встрече, восемь лет назад, я его беззастенчиво надул и не только избежал ареста, но и ушел из-под чрезвычайно плотного наблюдения. Мой давний знакомец заметно постарел, складки на щеках залегли еще глубже, делая его похожим на французского бульдога.

– Так вы знакомы с Володей? – удивляется Чернышев, в свою очередь обмениваясь рукопожатием с Раймондом.

Он ничего не знает о той давешней игре между КГБ и ГРУ, в которой поставил точку мой выстрел в подмосковном дачном поселке.

– О, знакомы, и очень хорошо, – подтверждает офицер ВАДа, не моргнув глазом, хотя тогда я носил другое имя.

Раздевшись, мы присаживемся к Т-образному столу, во главе которого восседает Раймонд. Межведомственное совещание начинается.

– Что у вас нового? – вкрадчиво спрашивает хозяин кабинета.

– К сожалению, пока ничего, – признается Чернышев. – А что у вас?

– Наш человек допрашивал в прокуратуре Старкова, очень долго допрашивал, – сообщает Раймонд. – Показания путаные, противоречивые. Сначала он вообще отпирался, что звонил Пугачеву. Потом признал это под нажимом. Звонок мотивировал тем, что хотел одолжить денег. Работу на телевидении он потерял, жить на что-то надо. Пугачев обещал помочь, попросил перезвонить назавтра к вечеру. А на следующий день его застрелили.

Чернышев ненадолго задумывается, за его нахмуренным лбом утрамбовываются полученные сведения.

– Насчет алиби у него, конечно, спрашивали, – полуутвердительно говорит он.

– На момент убийства алиби у него нет, – отвечает Раймонд. – Будто бы сидел дома.

– Ну, а запись того интервью с террористами вы у него получили?

– Нет, к великому сожалению, – озабоченно мотает головой Олег. – Старков утверждает, что все материалы той видеозаписи якобы стер, хотя мне в это не верится.

– Да, вряд ли он это сделал.

– Может быть, с вами он более откровенен? – пускает пробный шар Раймонд.

– Нет, с чего бы это? – отпирается безмятежно Чернышев.

– В самом деле?

– Иначе я вам сказал бы об этом. Поверьте, нас эта история беспокоит ничуть не меньше, чем вас.

– Ну да, покойный поддерживал с вами хорошие отношения, – щурится офицер ВАДа. – Очень хорошие, не так ли?

– Верно, – подтверждает Олег. – Однако я имел в виду другое. Мы всерьез обеспокоены безопасностью господина президента. Возможно, террористы готовят на него покушение.

От напускной скуки Раймонда не остается и следа. Весь подобравшись, он вцепляется в Чернышева бульдожьей хваткой.

– Не могли бы вы сказать конкретнее?

– К сожалению, мы располагаем лишь слухами, предположениями…

– А источники слухов прослежены?

На лице Олега изображается легкое огорчение.

– Пока не представляется возможным. Хотя данные не проверены, мое руководство поручило мне поставить вас в известность.

– Благодарю, мы в курсе, – цедит Раймонд. – И уже приняли повышенные меры предосторожности…

Прикидываю, что можно предпринять на их месте. Разумеется, усилить группу наружной охраны, по возможности сменить маршруты и отменить посещения людных мест… Однако такие меры хороши против одиночки, вроде полоумного Ильина, который покушался на Брежнева в 1969 году. Против организованной группы вряд ли это поможет.

– А вы почему считаете, что эта организация метит в Каулиньша? – разыгрывая наивность, спрашиваю я.

– Поскольку нельзя исключить такую возможность, – уклончиво отвечает мой старый знакомец.

Раймонд темнит, он либо знает еще что-то, либо прикидывается, надувая щеки с важным видом.

– Плохо, что мы не располагаем видеозаписью, сделанной Старковым, – задумчиво говорит Чернышев. – Была бы хоть какая-то дополнительная зацепка.

– Да, очень жаль, – соглашается Раймонд. – Больше новостей у вас нет?

– К сожалению, нет.

– Что ж, тогда желаю успеха.

– До свидания, – говорит Чернышев. – Будем держать связь.

Распрощавшись, мы выходим из офиса и направляемся обратно к машине. Раздается мелодичный звонок мобильника, Олег вынимает из кармана свой «Эрикссон» и на ходу беседует с кем-то:

– Да. – Да? – Отлично. Молодцы, спасибо. – Пока, до скорого.

При нашей профессии мобильник скорее враг, чем друг, местонахождение его владельца легко можно запеленговать с точностью до нескольких метров. Однако у Чернышева нет ни малейших оснований опасаться здешней контрразведки, поскольку враждебность между нашими государствами носит чисто внешний, можно сказать, камуфляжный характер. Под покровом дипломатической напряженности наши спецслужбы сотрудничают меж собой достаточно тесно и полюбовно.

Спрятав мобильник в карман, Олег косится на меня с довольной ухмылкой.

– Петровскис хитрая сволочь, – говорит он, – Но мы его покамест обскакали. Видишь ли, мы раздобыли запись интервью, которое Старков брал у террористов.

– Каким образом?

– Проще пареной репы. Пока Старкова сегодня допрашивали, наши ребята пошустрили у него дома. Нашли кассету, быстренько отвезли на копирование, потом положили на место, – он бросает взгляд на часы. – Сейчас, наверное, шеф уже ею любуется. Я велел моей секретарше пригласить этого Люлька на завтра ко мне в офис. Надо будет его порасспросить хорошенько.

– Теперь куда? – спрашиваю я, когда мы усаживаемся в машину.

– К Мирону, – отвечает Чернышев, включая стартер.

– Кстати, чем кончился его иск к Генеральному прокурору? – спрашиваю я.

– Ничем. Посоветовали ему отозвать иск.

Не столь давно выйдя на свободу, Миронов не замедлил обратиться в суд и возбудил дело против Генерального прокурора, который в одном из газетных интервью назвал сидевшего в тюрьме под следствием Миронова «крестным отцом рижской русской мафии». Однако никаких реальных доказательств, как выяснилось впоследствии, прокурор предъявить не смог. Для юриста такого ранга промах совершенно непростительный.

– Жаль, – говорю я. – Процесс обещал быть забавным.

– Видишь ли, не стоит не дразнить гусей.

Я задумываюсь о том, что латвийская пресса вовсю пугает обывателей жупелом русской мафии, почему-то замалчивая один забавный парадокс. Организованная преступность неистребима, и борьба с ней сводится лишь к тому, чтобы она не выходила за рамки своих исконных занятий: наркотики, проституция, контрабанда, игорный бизнес, рэкет. Между тем в Латвии так называемая мафия занимается впрямую государственными функциями: охраной порядка, поиском ворованного, арбитражем. За что взимает более чем скромный налог, десятину с прибыли. И на фоне государственной рьяной грабиловки латвийские рэкетиры выглядят сущими ангелами во плоти. Неудивительно, что в случае чего люди обращаются за справедливостью чаще к Миронову, чем в полицию или в суд.

Спустя полчаса мы уже катим по Юрмале и выезжаем к одной из спасательных станций. На мачте рядом со зданием развевается государственный флаг взамен ОСВОДовского. Багровый солнечный диск уже наполовину срезан сизым бритвенным лезвием морского горизонта.

– Знатное местечко, – говорит Чернышев, выруливая на просторную заасфальтированную стоянку в дюнах. – Его построила девятка, для слуг народа. Ну, а потом тут обосновались бригадиры братвы.

Бывшая вотчина Девятого управления КГБ снаружи выглядит внушительно, три этажа и башенка с кованым флюгером, черепичная кровля, просторный солярий над длинной верандой.

– Привет, – небрежно обращается Олег к бритоголовому амбалу, который встречает нас на крыльце. – Мы к Мирону, назначено.

Войдя, мы оказываемся среди чисто номенклатурной роскоши: дубовый паркет, ковры, хрустальные люстры, югославская мебель. Партийно-барский дух еще не выветрился, новый-русский пока не въелся.

Со второго этажа по лестнице к нам спускается Миронов, богатырского вида черноусый красавец с прищуренными цыганскими глазами. После обмена приветствиями он сразу ведет нас к столу, на котором нет разве что птичьего молока. Мы осушаем по рюмочке холодной «Смирновской», дружно закусываем лососиной, после чего Чернышев интересуется, как идут дела у хлебосольного хозяина.

– Вот, купил намедни эту спасалку, всего за семьдесят тысяч латов, – говорит Миронов, широко поводя рукой. – Теперь совсем наша.

– Круто, – одобряет Чернышев.

– А что, красиво жить не запретишь.

И владелец особняка принимается красочно рассказывать, какие происходили курьезы, когда тут устраивали загулы прежние хозяева, советские бонзы, как их по первому разряду обеспечивал юрмальский горторг всем, чего душа пожелает, начиная с деликатесов и кончая сговорчивыми опытными девочками. Одним словом, смешон нам их ребяческий разврат. Затем, во время пересменки властей и сопутствующей неразберихи, веселая жизнь на спасательной станции ненадолго заглохла, а потом здесь обосновались тузы криминального мира, коих Миронов старательно перечисляет. Далее следует длинный мартиролог: когда, кто и как грохнул его дружбанов-бригадиров, некогда пировавших за этим столом, и какие последовали ответные огнестрельные санкции.

Наконец Чернышев как бы ненароком заводит речь о том, ради чего мы приехали. А именно, не слышно ли чего-нибудь насчет закупки оружия террористической группой.

– Нет, – говорит Миронов, разливая очередную порцию водки. – Я прозвонил всю братву. Никто не в курсе насчет этой «Черной звезды». Думаю, это просто гнилой понт.

Как говорили римляне, ignoratia non est argumentum, незнание не есть довод. Однако снабжение оружием и взрывчаткой почти неминуемо идет через криминальные структуры. Мнение Миронова по крайней мере обнадеживает.

– Больше не буду, я за рулем, – предупреждает Чернышев.

– Да ну, брось, мои пацаны вас развезут, все конкретно, – уламывает его Миронов. – А хочешь, баньку сейчас живо сорганизуем, тут классная банька, ты ж помнишь по прежним разам…

Однако Чернышев решительно отказывается от дальнейших возлияний, равно как и от сауны. Поболтав еще немного, мы откланиваемся.

– Приезжайте летом на шашлычки, – тепло говорит мне Миронов на прощание. – Летом тут вообще райская жизнь.

– Если буду в Риге, обязательно, – соглашаюсь я.

По великолепной шестирядной магистрали «Вольво» мчится обратно в Ригу и вскоре въезжает на западную окраину города, в Золитуде, известному среди горожан как вотчина скоробогатеев. Только убогая фантазия бывших совков могла придать ранг суперпрестижности заурядному спальному району, застроенному панельными коробками.

– Будешь жить в нашей гостевой квартирке, – сообщает Чернышев, останавливая машину возле одного из подъездов девятиэтажного дома.

Достаю из багажника свой чемодан и вхожу в дом следом за Чернышевым. Лифт возносит нас на седьмой этаж, Чернышев отпирает стальную дверь с двумя сейфовыми замками. Входим в четырехкомнатную квартиру, я оставляю чемодан в центральном холле с уголком отдыха и большим, чуть ли не метр по диагонали, телевизором. Чернышев показывает мне остальные апартаменты, в меньшей комнате размещается нечто вроде кабинета, однако без компьютера. И оно понятно, вряд ли сюда наведываются поработать. За холлом небольшой перпендикулярный коридорчик, по центру его туалет и ванная, налево спальня, а в комнате справа оборудована финская банька. Сантехника в квартире отменная, установлена даже ванна-джакузи. Словом, на деньги Соловьева созданы все условия для гульбы в непринужденной обстановке.

– Чувствуй себя как дома, – говорит Чернышев. – Там в холодильнике для тебя кой-какие припасы. Если хочешь, в баньке попарься. Утром, после десяти, пришлю за тобой машину.

– Спасибо, старина.

– Да не за что. Мой человек позвонит в дверь так: точка-тире-точка. Ну, отдыхай, а я поехал.

Он кладет ключи на тумбочку в прихожей и уходит. Заперев за ним дверь, я направляюсь в ванную и принимаю душ.

После застолья в гостях у Миронова ужинать мне совершенно ни к чему. Застилаю широкую двуспальную кровать в комнате напротив сауны и укладываюсь спать.

Вымотался за день изрядно, и все же мне не спится, в голову лезет всякая мелкая ерунда. В частности, мои мысли поневоле крутятся вокруг надутого хама Соколова. К сожалению, без таких типов в нашем деле не обойтись. Бюджет российской внешней разведки официально равен ста миллионам долларов, это в двадцать раз меньше, чем у ЦРУ. А подставные фирмы вроде соколовской не только служат отличным легальным прикрытием, но и дают совершенно неподконтрольный Думе доход. Ведь уже не секрет, что пьянчугу Эймса, который на корню продавал цээрушников за пару миллионов долларов, разоблачили благодаря утечке финансовых раскладок из комитета Думы.

А с Соколовым у меня застарелая взаимная нелюбовь с первого взгляда. Службу я начинал в спецгруппе ГРУ, занимавшейся в восьмидесятых годах устранением нежелательных политических фигур. Возможно, он чует, что я тогда охотился на дичь его пошиба, только не в пример крупнее. И что иногда на меня накатывает соблазн применить полученные навыки, хотя всячески стараюсь не подавать вида. Поначалу «Черная звезда» показалась мне дешевой газетной выдумкой. Но идеи носятся в наэлектризованном воздухе, и не один я обучен стрелять без промаха.

Немного помаявшись, встаю, ищу пепельницу, снова ложусь в постель и закуриваю.

К куреву я пристрастился в спецбольнице. Раньше не одобрял этой дурной привычки, однако там ею обзавелся, глядя на бритоголовых неизлечимых психов, которые трясущимися пожелтевшими пальцами выбирали окурки длиной с ноготь из большой консервной банки, служившей в сортире отделения пепельницей. В неволе, будь то тюрьма, казарма или дурдом, люди начинают свихиваться на легкодоступных маленьких удовольствиях вроде сосания леденцов или курения.

Вот и начал смолить, поскольку занятий у меня других не намечалось, а деньги на ларек мне выдали из моих же карманных. Но еще штука в том, что табачный дым напоминал мне о женщине, с которой сблизился в Риге. Была она заядлой курильщицей.

Прошлого не вернуть, а в жизни слишком многое складывается не так, как в душещипательном телесериале. Сейчас мы снова в одном городе, однако вряд ли увидимся, и это к лучшему. Да, к лучшему. К лучшему…

4

Едва я утром успел сварить кофе, сосиски и позавтракать, как присланный Чернышевым шофер позвонил в дверь условленным звонком и сообщил, что будет ждать меня внизу, машина у него – синий «Ауди». На сборы у меня ушло несколько минут, затем шофер домчал меня до офиса «Ассоциации русской культуры». Там в машину погрузились Соколов с Чернышевым, который нес украшенный каллами роскошный венок с траурной лентой, и мы поехали через весь город на кладбище Улброка.

За ночь гигантский воздушный волчок антициклона сдвинулся на восток, и небо затянуло серой хмарью. Так что погода оказалась весьма похоронная. Мои спутники за всю дорогу не проронили ни слова.

По обе стороны от ворот кладбища, вдоль решетчатой ограды тянутся цветочные ряды, где можно купить чего душе угодно, начиная от помпезного венка и кончая вялым грошовым букетиком фиалок. Сразу за воротами я вижу черный «Мерседес»-катафалк, рядом с ним топчутся, перекуривая, четверо дюжих парней, одетых в сизые форменные куртки похоронной фирмы. Дальше, у каплицы, стоят небольшие разрозненные группки друзей и родни, ожидающие припозднившегося батюшку. Народу немного, и двадцати человек не наберется.

Соколов подходит к зареванной молодой женщине в черном платке, которая держит за руку мальчугана в шапке с помпоном, и выражает ей свои соболезнования. Чернышев и я следуем его примеру. Вдова Пугачева на редкость красива, у нее лицо мадонны с холста эпохи Ренессанса.

– А вон последняя пассия Ильи, Лара, – бормочет мне вполголоса Чернышев, когда мы отходим в сторонку.

Бросаю взгляд на вульгарно накрашенную девицу с мелкими рыжими кудряшками, выбивающимися из-под кепочки-восьмиклинки. В ее рыбьих глазах ни слезинки. Рядом с ней переминается с ноги на ногу хмурый крепыш с квадратной физиономией и в кожаной куртке.

– Рядом с ней кто? – спрашиваю я.

– Понятия не имею.

Хоть убейте, не могу понять, зачем Пугачеву понадобилось заводить любовницу, которая не идет ни в какое сравнение с его женой. Впрочем, бес его знает, какие у этих женщин скрытые достоинства и недостатки.

Среди прочей публики мне знакомо лишь одно лицо, мой вчерашний вагонный попутчик, Юра. Мы с ним обменивемся сдержанными кивками.

Наконец прибывает православный батюшка на «Форде-эскорт», и начинается панихида. Лежащий в гробу Пугачев похож не столько на художника, сколько на бандюгу средней руки: ультракороткая стрижка и модная застарелая небритость. После отпевания и прощания с покойником к делу приступают работники похоронной фирмы. Они грузят гроб на катафалк и везут по центральной аллее в дальний конец громадного, раскинувшегося на мелких холмах кладбища. Следом движется траурная процессия, и спустя четверть часа гроб водружают на доски над свежевырытой, янтарно-песчаной могилой. В десятке метров за ней громоздятся кучи кладбищенского мусора, а дальше нет даже ограды, просто сосновое редколесье.

Священник усердно машет кадилом, затем работяги опускают гроб на полотенцах в сырую желтую яму. Безутешно рыдает вдова, все по очереди бросают горсти песка вниз, и раздаются глухие шлепки по глазетовой крышке. Парни в форменных куртках зарывают могилу, рыжий холмик устилают еловыми лапами, венками, букетами. Вот и все, был человек, и нет человека.

Все так же в сумрачном молчании возвращаемся на машине в центр, Чернышев и я высаживаемся возле его офиса, попрощавшись с Соколовым, который катит дальше по своим делам.

У себя в кабинете Чернышев сразу принимается колдовать над кофеваркой, затем включает телевизор и вставляет кассету в видеомагнитофон.

– Вот это та самая запись, из-за которой Старкова с работы выгнали, – ухмыляется Чернышев. – Полюбуйся.

Съемка сделана обыкновенной видеокамерой VHS, оператор явный любитель-самоучка, качество соответствующее.

Я вижу на экране широкую, обтянутую черной кожаной курткой спину и патлатую голову в лыжной шапочке. Интервьюируемый стоит отвернувшись от объектива и лицом к Старкову, который держит в руках оранжевую поролоновую грушу микрофона. Вокруг них безлистые деревья парка.

Беседа длится около десяти минут, и чуть ли не дословно повторяет опубликованное в «Русском голосе» интервью. Затем Олег вынимает кассету из видеомагнитофона и запирает ее в сейфе.

– Ну, как впечатление? – осведомляется он.

– Ничего нового, – скупо резюмирую я.

– Да, увы. Кофе будешь?

– Буду.

После того, как мы выпиваем по чашке, лениво болтая об итогах Зимней Олимпиады, звонит телефон.

– Да, слушаю, – говорит Чернышев в трубку. – Да, узнал – Очень жаль – Тогда завтра, к одиннадцати, вас устроит? – Что ж, буду ждать.

С хмурым видом бросив трубку, он цедит всердцах:

– Блядь!

Молча изображаю недоумение.

– Да Старков это. Дико извиняется, но прийти не может. Бежит куда-то, у него работа вроде наклевывается. Но завтра в одиннадцать обещает быть у меня как штык. Тебе налить еще?

– Спасибо, хватит, – отказываюсь я. – Пожалуй, прогуляюсь по городу, проветрю мозги, а потом к Грушкину.

– Ладно, успеха тебе.

На всякий случай перезваниваю Роберту, и мы взаимно подтверждаем назначенную на пять часов встречу у него дома. Из офиса переулком выхожу на Бривибас и топаю пешком в сторону Даугавы. Город очень компактен по сравнению с Москвой, тут всюду близко, а я рад случаю побродить, любуясь весенней Ригой. У бывшего планетария, ныне Христорождественского собора сворачиваю на Эспланаду, оттуда иду к Бастионной горке. По пути замечаю, что множество пулевых лунок на здании МВД замазано цементом, но серые заплатки не закрашены. То ли денег нет, то ли решено из мазохизма не доводить ремонт до конца, оставить наглядную память о тех днях, когда горстка омоновцев вытворяла все, что угодно, а республиканские власти пребывали в паническом параличе.

У меня из головы не идет безумный январь 1991 года, когда от Прибалтики до Кавказа вспыхивали умело подстроенные кровавые стычки. Закулисные силы в Риге стравили неукротимый ОМОН с милицией, посадили на крышах снайперов, созвали на заварушку тележурналистов. Двое даже заявились на час раньше назначенного времени и стали вызнавать у дежурного при входе в МВД, что тут такое творится.

Среди обильных, но хаотичных видеодокументов мне врезался в память последний кадр, отснятый кинооператором Слапиньшем за секунду до того, как его застрелили. В парке вовсю палят из автоматов, а в ярко освещенном окне на пятом этаже фасада МВД виден темный силуэт человека, невозмутимо наблюдающего за происходящим.

Той ночью в парке погибли, кроме Слапиньша, двое патрульных милиционеров и подросток. Их застрелил неизвестный снайпер, засевший на чердаке магазина «Орбита», и не имевший отношения ни к ОМОНу, ни к МВД. Там, где нашли тела убитых, теперь лежат приплюснутые, ошлифованные сверху гранитные валуны с высеченными фамилиями жертв. Словно капли запекшейся крови вдоль парковых дорожек.

Вряд ли на моем веку выплывет наружу подноготная этого грязного, темного дела времен двоевластия и баррикад. И уж точно не дождаться мне судебного процесса над человеком, который стоял тогда во главе державы. Преступников такого калибра не сажают на скамью подсудимых. А ведь стоило бы разобраться. Если тот лживый и хамоватый президент из обкомычей не знал, что в стране творится, ему надо влепить срок за вопиющую халатность. Ну, а если случайно знал, почему льется кровь, то он заслуживает виселицы.

Миновав Пороховую башню, захожу в первое попавшееся кафе. Вдруг накатила охота спокойно посидеть за чашкой кофе наедине со своими мыслями. Однако мне, как на грех, попался словооохотливый сосед по столику, румяный толстячок в безупречном костюме и с «Ролексом» на запястье.

Когда я к нему подсел, он уплетал эскалоп с шампиньонами, запивая его «Гиннесом». Жуя, время от времени зыркал на меня хитроватыми маслинами глаз, я с досадой подумал, никак мне гомика подсуропило в сотрапезники. Эта публика нынче вроде как стала сексуальным большинством. Однако ничего подобного, он оказался всего лишь скучающим трепачом.

Когда официант принес мне чашечку кофе и эклер, толстячок завязал разговор, начав с нескольких незначащих фраз. Представился, назвавшись Михаилом, по рижскому обыкновению, без отчества. Когда выяснилось, что я журналист и приехал вчера из Москвы, Михаил просиял, завелся с полуоборота:

– И о чем вы писать будете?

– В принципе, о здешней обстановке.

– О-о, теперь у нас тут дружба народов такая, что только держись! – оживленно частит толстячок, отодвигая свою тарелку с объедками. – Хотите пример?

– Конечно, – киваю я и отпиваю кофе.

– Так вы сходите на угол Дзирнаву и Сколас, сходите обязательно, – настаивает он.

– Непременно схожу, только зачем?

– Там здание Еврейского общества, а напротив него кто-то написал на стене дома белой краской, по-немецки: «Юден, раус!» и пририсовал мишень. Представляете? Вот так, в центре города! Несколько месяцев я эту надпись видел, когда мимо проходил. И никто даже не чухнулся закрасить.

– Мало ли какую дребедень малюют на стенках, – нарочно подзуживаю я. – Я вчера другую надпись видел: «Гансы – суки». На всякий чих не наздравствуешься.

– Тогда вот вам другой свежий пример, – нимало не смутившись, продолжает Михаил. – Глава страны выступает с приветственной речью на съезде «Перконкрустса», насквозь фашистской организации! Ничего себе, а?

– По крайней мере это логично, – рассуждаю я и принимаюсь за пирожное. – Политические партии распущены, а одного только Конгресса граждан для массовой поддержки недостаточно.

– Но Запад куда смотрит?! – возмущается толстячок, округлив заплывшие глаза. – На словах вроде осуждают, но только тут слов мало. Это же прибалтийский Саддам Хусейн, честное слово!

– Не совсем, ориентация тут другая. Каулиньш хочет вступить в НАТО, и Америку его рвение вроде бы устраивает.

– Америка совсем сдурела. Тут же шествие ветеранов-эсесовцев в марте намечается! – не унимается Михаил.

– А это уже полный идиотизм, – соглашаюсь я.

Толстячок вдруг расплывается в хитрованской улыбке:

– Знаете, у них объективные причины быть идиотами.

– Вот как?

– Понимаете, латыши хуторская нация, – частит он липким полушепотом. – Жили под немцами, оседло, ходили за сохой да женились на двоюродных сестрах. Думаете, семь веков сплошного кровосмешения даром проходят? У них генофонд истощился давно, они же сплошь дебилы, в самом строгом медицинском смысле слова. Да вы посмотрите на того же Каулиньша: уши лопухами, шея гусиная, морда клином. Типичный вырожденец, как и большинство ярых национал-радикалов.

Случайный собеседник разом становится мне противен. Ко всему впридачу толстячок туп, не понимая, что подобные расистские речи ставят его на одну доску с теми же юдофобами-неонацистами. Но возражения приходится проглотить. Как ни печально, мое ремесло требует умения внимательно слушать и поменьше гладить против шерстки.

– Наблюдение интересное, – киваю я, проглотив еще кусочек пирожного. – Но писать об этом в газете не слишком корректно…

– Тогда напишите в свою газету о том, как тут неграждан притесняют! – взвивается мой собеседник.

Ага, вот и добрались до самого накипевшего.

– С удовольствием. Факты назвать можете?

Если понадобится, то я и сам бы мог прочесть длинную лекцию с перечислением пунктов Декларации прав человека, которые в Латвии оказались попраны еще до прихода Каулиньша к власти. Однако делаю заинтригованный вид.

– Зачем далеко ходить. У меня вот летом поездка в Португалию накрылась. Они, оказывается, этот фиолетовый аусвайс не признают, – горестно сообщает Михаил.

– Разве? – удивляюсь я. – Насколько мне известно, признают.

– Это сейчас, а тогда еще нет. Знаете, как обидно? – вздыхает он. – У меня на это вонючее гражданство прав куча, в любой нормальной стране давно уже гражданином был бы. Здесь родился, владею латышским, женат на гражданке. Но вот по возрасту очередь на натурализацию дойдет до меня только в следующем веке, представляете?

– Не так долго ждать осталось, всего два года.

– Три, – уточняет он. – Мое окно на гражданство откроется в две тысячи первом году.

– Ну, если вам невтерпеж, берите российское гражданство.

– Российское не могу. Мой бизнес не позволяет, я по недвижимости работаю. Постоянно в контакте с официальными структурами, вы меня понимаете?

– Безусловно.

Я его понимаю, мне смешно и противно смотреть на этого угнетенного, притесненного и бесправного. На память приходит анекдот из жизни, как в конце восьмидесятых американское посольство в Москве осаждали толпы желающих эмигрировать евреев. Они заполняли длинные анкеты, где имелся и такой вопрос: «Подвергались ли вы политическим притеснениям?» И кто-то написал на полном серьезе: «Школу мог окончить золотым медалистом, но мне дали серебряную медаль.»

– А вообще тут скоро будет пять минут весело, – снова понижает голос Михаил. – Есть у меня, знаете, такое ощущение, что здешние дебилы наконец доиграются. Ей-Богу, доиграются…

– Что вы имеете в виду? – бесстрастно уточняю я.

Не слишком удачной вышла реплика, поскольку толстячок вдруг разом опомнился, глазки метнулись туда-сюда. Наверно, сообразил, что перед ним совершенно незнакомый человек, и не стоит заходить в разговоре слишком далеко.

– Понимаете, у народа терпелка лопнет наконец, – быстро нашелся он. – Не понимают они тут русской души. Они давят, мы гнемся. Но потом обязательно взорвемся, и пускай пеняют на себя. Русские, как известно, медленно запрягают, но быстро ездят.

– Бунт, бессмысленный и беспощадный?

– Вот именно.

Михаил отхлебывает «Гиннес», напустив на себя такой суровый вид, будто сию минуту пойдет бунтовать на русский манер.

– Бросьте, мамалыга не взрывается, – презрительно роняю я.

– Как вы сказали, мамалыга? Это что такое?

Он допивает стакан и манерным движением промокает губы салфеткой.

– Кукурузная каша.

– Вообще-то правда, тут уже не русские, а совки русскоязычные, – неожиданно соглашается толстячок. – Потому что настоящие русские этот хуторской дебильный неофашизм давно помели бы к ебаной матери. Вот сейчас только и разговоров, что про русских террористов здешних, организация «Черная звезда», слышали?

– Да, читал в газете. Но по-моему, это какой-то блеф.

– Думаете? Ну, не знаю, не знаю… Допекли уже всех. Доиграется Каулиньш, обязательно допрыгается до ручки. Найдутся отчаянные головы, будет буча, попомните мои слова. Я же помню, как в январе девяносто первого вся Рига перед омоновцами раком стояла. А их всего двести человек было. Случись чего, больше и не потребуется. Опять будут раком стоять эти дебилы лопоухие.

– Поживем-увидим, – бормочу я.

Разговор выдохся, да и пора мне двигать в гости к Грушкину.

– Позвольте откланяться, – я бросаю взгляд на часы и делаю знак стоящему поодаль официанту. – Спасибо за интересную беседу.

– И вам спасибо, рад знакомству, надеюсь, увидимся… – впрочем, обменяться визитными карточками Михаил не предлагает. – Напишите обо всем этом, обязательно напишите. Этих сволочей ничем не проймешь, но пускай хоть люди в России узнают, что тут творится.

– Обязательно напишу. Я же в командировке от редакции.

Мой кофе допит, его пиво кончилось, беседа закруглилась, и над столиком повисает облачко тоскливого невнятного вакуума.

– Вы знаете, я наполовину еврей, – вдруг откровенничает напоследок Михаил. – Но по душе русский. Главное ведь язык и культура, верно? Жил бы Израиле, так считался бы там русским, и правильно это.

– Безусловно, – соглашаюсь я.

Забавные люди евреи-полукровки, непременно их заносит в радикализм. Либо отпетые сионисты, либо ярые антисемиты, а этот вот – русский бунтарь.

– И сабры мне говорили бы: «Лех ли Русия», то есть, езжай в Россию, – грустно усмехается толстячок. – Представляете, каково: быть в Советском Союзе жидом пархатым, приехать в Эрец, а там ты – паршивый русский. Нас, русских, теперь везде шпыняют. Такое наше галутное счастье…

Удержаться от гомерического хохота мне помогает появление официанта, который ставит на край стола блюдечко со счетом. За крошечную чашку кофе и пирожное с меня причитается восемьдесят сантимов, то есть, почти полтора доллара. Ладно, пусть подавятся.

– Спасибо, сдачи не надо, – бросаю на блюдечко звонкий лат и встаю со стула. – До свидания, Михаил.

– До свидания. А кстати, напомните, как вы сказали насчет этой самой, которая не взрывается?.. – просит тот.

– Мамалыга, – отвечаю я и скромно уточняю. – Только это говорил не я, а Чаушеску о румынском народе.

– Так ведь взорвались наконец и поставили его к стенке! – радостно восклицает толстощекий бунтарь.

– Исключение из всеобщего правила, – сухо говорю я и направляюсь в гардеробную.

Идя по улице Вальню, вглядываюсь в лица прохожих. Очень разные лица, то пригнетенно-безысходные, то улыбчивые, и по ним не разберешь, что творится в стране. Люди втянуты в круговерть повседневной жизни, большинству особого дела нет, какой в их стране политический режим. Они вкалывают, едят и пьют, делают детей и ложатся в гроб, независимо от того, кто ими правит: Сталин или Гитлер, Мао или Пол Пот, Ельцин или Каулиньш. Тем более, простакам не дано знать, куда уходят нити реальной власти, в чьих кулаках они намертво зажаты. Над серыми незрячими толпами кривляются надутые марионетки. А если хоть немного заглянуть за театральные кулисы, накатывает холодная оторопь и подступает вязкая тошнота. Паситесь, мирные народы. Спите спокойно наяву. Ваше счастье в неведении.

Мой путь лежит в другой конец крохотной Старой Риги, там живет Грушкин, на узкой улочке напротив синагоги. Поравнявшись с ней, я вижу знак свастики, напыленный зеленой аэрозольной краской на ее стене. Судя по состоянию краски, он там нарисован уже давно, и никто не торопится его смывать. Очевидно, властям все равно, а раввины рассудили, что гитлеровская эмблема позорит не их, а тех, кто ее намалевал.

Вхожу в провонявший мочой подъезд, поднимаюсь на третий этаж, звоню в дверь длинным звонком, памятуя о том, что Роберт туговат на ухо.

Грушкин открывает мне дверь и широко улыбается.

– Здравствуйте, заходите, очень рад… Сюда, пожалуйста.

Сняв куртку, вхожу в просторную комнату. На стене висит огромная дряхлая карта СССР, рядом с ней там и сям прикноплены большие фотоснимки, сделанные с космического спутника. Видимо, на память о тех временах, когда хозяин дома имел возможность заниматься наукой. У окна большой письменный стол, погребенный под грудами книг и густо исписанных бумаг, а из угла, где стоит изразцовая печка, на меня выпучился крыжовенными глазищами здоровенный серый кот.

– Хотите чаю? У меня есть хороший, цейлонский.

– Благодарю, не стоит утруждаться. Я недавно кофе выпил.

Мы усаживаемся в продавленные кресла возле обшарпанного журнального столика, Роберт вставляет в ухо капсюль слухового аппарата.

– Как вы поживаете? – спрашиваю я. – Нашли наконец работу?

Грушкин кривится и машет рукой.

– Да, подвернулась тут халтура для одной фирмы. Только что закончил…

Тема интересная, ведь он выполняет заказ для немецкой разведки, о чем сообщил вчера Чернышев.

– А я уж думал, по вашей специальности в Латвии делать сейчас нечего, – начинаю обиняками подбираться к сути дела.

– Латвии это не касается. Но я, знаете ли, набрел на очень интересные выводы. Хотите, расскажу?

– Конечно.

Встав с кресла, Грушкин идет к письменному столу, нагибается и, кряхтя, выдергивает вилку из телефонной розетки. Вероятно, он полагает, что таким образом можно обезопаситься от подслушивания. У Роберта, ходившего при советской власти в полудиссидентах, закрепились конспиративные привычки двадцатилетней давности. Между тем я совершенно уверен, что ВАД записывает наш с ним разговор, пользуясь одним из десятков современных хитроумных способов. В частности, можно снимать колебания микрофонной мембраны и с отключенного телефона. Или же в аппарате установлен жучок с независимым питанием. Беседу порой подслушивают, улавливая микротоки, возникающие в чашечке дверного звонка. Наконец, микрофоном послужит окно, если направить на его стекло лазерный луч и записывать отраженный промодулированный сигнал.

– Меня попросили прикинуть суммарный золотой потенциал России, я по этому вопросу собаку съел, – снова водрузившись на кресло, сообщает Грушкин. – Да и начинал-то я работать на Учуре, в старательской артели у Туманова. Той самой, которая Высоцкого в семидесятых годах прятала от гэбе. Тогда я шутя заработал вот на эту квартиру, – Он поводит вокруг рукой. – Ну и еще, конечно, потом диссертацию по золоту писал. А тут сижу, жрать нечего, за квартиру платить нечем, вдруг приходят ребята от фирмы и предлагают целых сто латов, представляете? Работа плевая, меня среди ночи разбудить, сразу отвечу, что и как.

По курсу сто латов – примерно полтораста долларов, прикидываю я. Тем не менее безработный Роберт рад тому, что продает важную стратегическую информацию за бесценок, то есть, по здешним меркам, за два месячных прожиточных минимума.

– В общем, картина получилась о-очень, очень интересная, – продолжает он. – Вам как, вкратце или поподробнее?

– Если можно, поподробнее, пожалуйста.

– Тогда слушайте. Я поставил бы Сталину памятник из чистого золота, – запальчиво говорит Грушкин. – Знаете, за что?

– Понятия не имею.

– Он велел опробовать все малые ручьи в Сибири, потенциально золотоносные. И развернул широкую добычу золота. Ленин, как известно, сплавил весь золотой запас за границу, надеялся, скоро будет мировая революция, на хрена держать заначку. А вот когда Сталин умер, золотой запас был ого-го, пятнадцать тысяч тонн, лихо, да? Ну, потом Брежнев все растранжирил, причем в обход квоты, по каналам западного черного рынка. И Андропову в наследство досталось всего триста тонн. Российское золото дважды вливалось в экономику Запада и сильно оздоровило тамошнее финансовое положение. Ну, это я так, в скобках. В общем, в России еще со сталинских времен везде разведаны области, где ручьи текут с гранитов и по руслу откладывается золото. Но до сих пор разрабатывались только те россыпи, где содержание золота не меньше трех с половиной граммов на кубометр. Прочие попросту не входили в обсчет. Представляете?

Пока я ничего себе не представляю, но с умным видом киваю головой:

– Так-так. Ну, и?..

– А вот на Западе пригодными для промышленной разработки считаются участки, где есть хотя бы восемь десятых грамма на кубометр, нич-чего себе! Соответствующие технологии уже есть в Штатах, Канаде и Австралии. Ну, я сделал пересчет и оказалось, что Россия абсолютный мировой лидер по количеству золота в недрах. В нашей нищей сраной России золота в десятки раз больше, чем даже в ЮАР, представьте себе!

– Здорово, даже не верится, – соглашаюсь я.

– А потом я стал думать, – воодушевляется Грушкин. – Уже не для фирмы, для себя. Вам, конечно, знакомо понятие «золотой миллиард»?

– В общих чертах.

Серый котяра вальяжно прогуливается по комнате, затем вдруг вспрыгивает мне на колени, требуя ласки. Чешу его за ухом и внимаю взволнованным речам Роберта.

– Это совокупное население самых богатых стран. Получается, что пятая часть человечества потребляет две трети мировых запасов сырья. И живет соответственно, с жиру бесится, фермерам доплачивают за недопроизводство еды, а в бедных странах люди с голоду мрут. Если по Марксу, то теперь капиталистическая эксплуатация сменилась геополической, вот в чем штука. А соль этой эксплуатации в дешевизне сырья и дороговизне технологий. Но кто сказал, что это правильно? Кто установил эти цены, и насколько они оправданы? Ведь технологию можно купить, разработать самим, слямзить наконец. Сегодня у страны этой технологии нет, а завтра будет. Но если у страны нет сырьевых ресурсов, их не будет уже никогда. Технология никуда не денется, разве что устареет. А вот сырьевые ресурсы рано или поздно оскудеют. Вывод?

Внутренне я давно увял от скуки. Грушкин оседлал любимого конька и самозабвенно токует. На его риторический вопрос даю единственно возможный ответ:

– Я вас внимательно слушаю.

– Очень просто. Нужен пересмотр мировых цен. Чтобы сырье стало дорого, технологии дешевы. Ну, если на такое замахнется какая-нибудь банановая республика, там живо скинут президента, чтобы диктатора вроде Пиночета поставить во главе страны, и все будет по-старому. А вот если о пересмотре цен объявит Россия, естественный лидер сырьевых стран, да еще с ядерными стратегическими ракетами? Ведь тогда золотому миллиарду крышка, понимаете вы это?

Роберт делает театральную паузу. Пресытившийся тактильными удовольствиями кот спрыгивает у меня с коленей и направляется к своей миске в углу. Я качаю головой и скептически хмыкаю.

– Неужели вы думаете, что такое сейчас возможно?

– Вполне. Во-первых, Россия безусловно лидирует по всем шестидесяти позициям стратегических ресурсов. И во-вторых, это непотопляемый ракетоносец, который трогать никому не рекомендуется.

– Я имею в виду политическую обстановку…

– При сегодняшнем компрадорском правительстве Россия так не поступит, ясное дело, – невесело соглашается Грушкин. – Но политика предательства национальных интересов уже себя исчерпала. Рано или поздно в России придут к власти другие лидеры. Патриоты в лучшем смысле слова. Тогда и в Латвии, кстати, наведут порядок.

– Вы уверены? – внутренне настораживаюсь я. – Каким образом? Силой?

– Зачем же силой, Латвия зависит от России, так сказать, всеми потрохами. Тут все развалено, и промышленность, и сельское хозяйство, экономика держится лишь на двух китах: банковском деле и реэкспорте. А основная статья экспорта – что бы вы думали? Дизельное топливо. Это ж прямо арабский эмират какой-то, а не прибалтийская страна. Ну, и восемьдесят процентов банковского капитала здесь имеет российское происхождение. Только вот эта кормушка теперь, кажется, накрылась. Знаете, почему?

– Понятия не имею.

Грушкинскому трепу не видно конца, и никак не удается перевести разговор на единственно интересующую меня тему, покойного Пугачева.

– Если из России вывезено на Запад двести миллиардов долларов, то из Латвии десять, – начинает важным тоном Грушкин, вертя в пальцах проводок слухового аппарата.

– У вас устаревшие данные, – возражаю я.

– Неважно, три года назад соотношение было именно таким, – отмахивается Грушкин. – Сейчас я просто не могу регулярно отслеживать этот процесс, нет денег на газеты. Так вот, если сопоставить эти цифры, что получается?

– И что же?

– Население Латвии в семьдесят пять раз меньше российского. В пересчете на душу населения из России вывезено тысяча триста долларов, а из Латвии пять тысяч долларов. Это что, значит, Латвия зажиточнее России в три и восемь десятых раза? Дудки, просто здесь перевалочный пункт. Эдакий маленький финансовый краник, через который кремлевские дерьмократы качают на Запад уворованное. Очень удобно: вдребезги враждебная республика, где удобно прятать концы в воду.

Подавшись вперед, Грушкин грозит кому-то незримому пальцем.

– Только теперь эта малина кончилась, она потеряла свою актуальность. Страна давно разворована, и новых олигархов не трэба. А правительство обеспокоено тем, что российские сотни миллиардов инвестированы через банки в экономику Запада. Так что роскошная жизнь для здешних паразитов скоро закончится, уверяю вас.

– Да, у бизнесменов тут дела идут все хуже, – ухитряюсь вставить я. – Есть уже один характерный симптом. Художники жалуются, что спрос на картины упал, ну и цены соответственно…

Реплика попала в точку, и разговор начинает вращаться вокруг здешних живописцев. Со многими из них Грушкин дружит, он в молодости баловался акварельными пейзажами, сохранив до сих пор тягу к людям искусства. Он подробно перечисляет своих знакомцев, а я, в свою очередь, поминаю попутчика Юру, от которого узнал об убийстве Пугачева, и делюсь впечатлениями о сегодняшних похоронах.

– Ужасный случай, – кивает Роберт. – У него ведь жена с маленьким ребенком… Знаете, я был у него накануне убийства, да. Книжку отнес, он мне дает почитать что-нибудь из новенького, нынче книги дороги бессовестно, мне не по карману…

– По слухам, его убили террористы. Не пойму только, с какой стати.

– Ого, вот оно что! – удивляется Грушкин. – А мы весь вечер говорили про эту самую «Черную звезду», спорили…

– Даже так? Неужели?

Впрочем, Роберта понукать не нужно, его словоохотливость не ведает границ.

– Я у него застал компанию, – охотно рассказывает он. – Его очередная девушка, Лара, она в какой-то редакции работает, кажется. И еще какой-то парень, Гера, я его впервые видел. Илья говорил, что эти террористы молодцы, что он их понимает, ему так все тут омерзело, что сам готов взять автомат в руки. Шутил, дескать, его часто спрашивают, не родня ли ему Алла Борисовна, а он-де потомок Емельяна Пугачева. Лара ему возражала, мол, терроризомом ничего хорошего не добьешься. Я ее поддерживал, такие методы для меня неприемлемы, а Гера, тот молчал весь вечер, хмурый был и все налегал на мартини.

– Лару я сегодня видел на кладбище, рыженькая такая, – говорю я. – А Гера этот низенький, плечистый, на штангиста похож?

– Да, верно. Откуда вы его знаете?

– Он с ней сегодня был на похоронах.

Еще покалякав немного о том, о сем, я откланиваюсь. Грушкин просит заходить еще, благодарит за беседу, что естественно. Для одинокого человека благодарный слушатель драгоценен. Спохватившись, Роберт предлагает поужинать вместе, однако мне совесть не позволяет объедать его.

Осторожно спускаясь по кромешно темной лестнице, еще раз прокручиваю узловые пункты состоявшейся беседы, систематизирую и прихожу к выводу, что надо через агентурную сеть Чернышева прощупать на всякий случай девушку Лару и хмурого низенького Геру. Еще хорошенько изучить контакты Грушкина, который по своим взглядам вполне мог бы вписаться в ряды «Черной звезды», ибо любит Россию и ненавидит режим Каулиньша. К тому же лишен любимой работы и загнан в беспросветную нищету. Террор – бомбардировщик для бедняков. А Грушкин опытный геолог, он должен знать взрывное дело. Хотя впечатление он производит самое безобидное, но ведь в тихом омуте черти водятся.

День прошел не зря, разговор с Робертом дал пищу для новых, пока еще смутной версий.

Выхожу из подъезда, в узких кривых улочках Старой Риги тихо сгущаются фиолетовые сумерки. Под ложечкой сосет зверский голод, запоздало сожалею, что не заказал в кафе плотный обед. Надо же, как засиделся. И еще пришел с пустыми руками, дурак, надо было взять бутылку вина и закусок всяких. Ладно, не последний день живем.

Прикидываю, где тут ближайшая стоянка такси. Пожалуй, возле Оперы. На углу Пейтавас и Марсталю стоит парень в серой куртке и с непокрытой головой. Завидев меня, он вразвалочку шагает навстречу, лезет в карман, достает сигарету и жестом просит прикурить. Между нами еще шага три, на размышление у меня секунда-другая, а я понимаю, тут что-то не так. Кабы этот тип дожидался какого-нибудь мимохожего курильщика, то не стоял бы спиной к более оживленной улице, Марсталю. Еще миг, и меня охватывает взрывное ощущение тревоги: парень смотрит мне в лицо скользящим взглядом, избегая встретиться глазами. Резко оборачиваюсь и вижу, что на меня стремительным бесшумным шагом надвигается кряжистый дядя, уже замахнувшийся для удара. Ого! Его кулак, снаряженный никелированным кастетом, летит мне в лицо.

Отшатнувшись, рефлекторно делаю тейшо-уке, но блокировать нападение не успеваю, лишь смягчаю крепкую плюху по голове. Она все же получается скользящей, шипы обдирают кожу, едва не угодив в висок. Равновесие сохранить опять же не вышло, падаю на тротуар, шапка слетает. Мышцы все делают сами, смягчают падение, затем я разворачиваюсь в оборонительную позицию лежа, приподнявшись на локте.

Боковым зрением успеваю отметить, что бросивший сигарету парень выхватывает нож. Сухо щелкает пружина, выталкивающая из рукояти лезвие. Мужик с кастетом спешно бросается меня добивать, но не тут-то было. Делаю подкат, ставлю блок мороте-уке, и вдобавок успеваю пяткой нанести йоко-гери в его коленную чашечку. Нападающий с воплем падает, у него сломана нога.

Его напарник слегка опешил, а я вскакиваю и перехожу в контратаку. Отбиваю нож блоком уде-уке, затем делаю эмпи-учи по корпусу и заканчиваю бой, хлестко влепив тейшо-учи в кадык.

Раньше я довольствовался боевым самбо, но на нынешней службе прохожу обязательную подготовку по карате. Что ж, пригодилось.

Отпрыгиваю к стене, озираюсь, стоя в киба-дачи. Оба молодчика неподвижно лежат посреди улочки, вокруг никого. Разбираться с ними дальше не стоит, они переходят в компетенцию полицейских и хирургов. А я не горю желанием встречаться ни с теми, ни с другими. Надо поскорей уносить отсюда ноги, покуда не поднялся шум. Официальные оргвыводы в моем положении абсолютно ни к чему. Зажав носовым платком рану возле виска, подхватываю с земли шапку и быстро удаляюсь.

Возле Национальной оперы стоит целая вереница такси, хвоста за мной вроде нет. Сажусь на заднее сиденье новенького «Рено», коими укомплектован взамен «Волг» рижский таксопарк, и прошу шофера отвезти меня в Золитуде. На всякий случай называю адрес за три дома до того, где меня расквартировали. По пути то и дело оглядываюсь, но автомобильной слежки также не заметно.

Мандраж затихает далеко не сразу. Лишь очутившись в квартире и заперев за собой стальную дверь, окончательно успокаиваюсь.

Звоню Чернышеву на мобильник. Тарифы в Риге шкуродерские, но платить по счету, к счастью, придется не из моего кармана. Рассказываю о случившемся и прошу поставить в известность Раймонда, пускай тот внесет ясность, кто были эти двое, и что сей сон значит.

Промыв рану в ванной, долго ищу аптечку, которая в конце концов отыскивается в спальне. Набита она в основном презервативами, но на самом дне валяется пакетик с антисептическим лейкопластырем. После чего мне требуется от жизни лишь ужин и постель.

5

Кажется, обошлось без сотрясения мозга. Проснувшись, чувствую себя как огурчик. Слегка малахольный и в пупырышках от любопытства. Никак не могу понять, кто и зачем заказал меня этим двоим громилам. Спецподготовки у них напрочь нет, значит, не кадровые. Не верится, что их натравил Раймонд, но тогда… Неужто мои же коллеги сработали через Мирона? Ну нет, быть того не может. Если в нашем деле не доверять всецело своим, то работать попросту невозможно. Однако восемь лет назад меня крупно подставлял собственный шеф, а пуганая ворона куста боится. Я не должен поддаваться панике под впечатлением от того поганого случая. Для далеко идущих выводов еще не настало время. Есть фрагментарная, зато четкая конкретика.

Мой визит к Роберту Грушкину оказался ценным ходом. Настолько удачным, что меня решили срочно гасить. Я узнал нечто крайне важное. Но не понимаю, что именно. Или же мог узнать, однако не повезло. Всего лишь на третий день командировки передо мной смутно забрезжил кончик нити, за которую необходимо ухватиться. Осталась мелочь, распутать клубок до конца и еще остаться в живых. Потому что здесь, в Риге, кто-то заметает следы. Жестко, ни перед чем не останавливаясь.

Важные стратегические операции всегда окружены многослойной конспиративной броней. Поэтому правая рука не ведает, чем занимается левая, и о сведениях насчет ног даже говорить не приходится. Неужто я, рядовой сбоку-припека, умудрился пройти через конспиративную оболочку насквозь, сам того не заметив? Где, когда? Если ненароком я очутился возле самой сердцевины происходящего, то безусловно заработал дырку в черепе. Повторится ли вчерашняя попытка?

Принимаю душ, стараясь не замочить пластырь, и готовлю себе завтрак. В груди неотступно пульсирует легкая звонкая дрожь – не от страха, от охотничьего азарта.

Машинально пережевываю сосиску, даже не чувствуя ее вкуса. Я думаю. Мой главный шанс уцелеть состоит не во владении каратэ, а в том, чтобы четко уяснить происходящее.

Прежде всего на ум приходит Противник Номер Один, и я добросовестно взвешиваю все «за» и «против».

Каулиньш мелкая мишень, ему далеко до Насера или Кастро, на которых некогда охотилось ЦРУ. Да и не те вроде времена, их отдел политических убийств поставлен Конгрессом вне закона еще в семидесятые годы. Однако хозяин, как известно, барин. Вчера запретил, сегодня разрешил потихонечку, кто его знает.

Впрочем, гораздо вероятнее инициатива того же латвийского ВАДа, который нынче непомерно разросся и приобрел нешуточный вес. В авторитарной стране по-другому не бывает. Возможно, внутри ВАДа кристаллизовалось энергичное ядро, стоящее в оппозиции к диктатору. Тот слишком нагло играет краплеными картами, тут разве что дурак не догадается, откуда ветер дует. Поначалу введенный им после Пасхального путча запрет на деятельность политических партий одобрило большинство населения. Казнокрадство и взяточничество надоели простому люду аж до чертиков. Но спустя годы многие убедились на собственной шкуре, что авторитарный режим еще хуже. Потому что воруют по-прежнему, но втихомолку, под покровом президентского Указа об охране гостайн, сиречь закона о цензуре. А мало-мальски мыслящая публика приняла дикататора в штыки сразу же после путча.

Теперь же Каулиньш до того накалил обстановку в Латвии и дискредитировал ее перед всем миром, что страна оказалась на краю ямы. Достаточно дать ей щелчка, и…

Так что наверняка и в Латвии, и за рубежом есть силы, которые жаждут ликвидировать Каулиньша. Если еще удастся возложить вину за убийство на мифических русских террористов, дивиденды получатся двойные.

С третьей стороны, Каулиньш явно исчерпал свои ресурсы, ничего нового миру он не явит, а раз так, спрятать концы в воду всегда полезно. Устранение диктатора повлечет за собой полную политическую дестабилизацию, и впавшую в хаос маленькую Латвию можно будет брать голыми руками. Уж само собой, решительных протестов демократического Запада ожидать не приходится. Президенты и премьеры малость пожурят Россию, затем с облегчением умоют руки, дескать, латыши сами напросились. Ибо полуфашистским государства нет места на карте Европы грядущего века.

Как ни крути, в кругу подозреваемых находятся все, абсолютно все спецслужбы. И латвийские, и западные, и восточные. А я тут вроде как наблюдатель, глаза и уши не кого-нибудь, а президента своей страны. Эх, ну и каша же заварилась…

В полдесятого звонит Чернышев, говорит, что есть для меня новости. Справляется о моем самочувствии, добавляет виновато, мол, извини, прислать машину не могу, сам добирайся. Вызывать такси по телефону я после вчерашней драки не рискую. Ловлю тачку на улице и еду для начала на Видземский рынок, поскольку мой сигаретный запас на исходе. Вот черт, как деньги-то летят на ветер, и квитанций таксисты тут не дают, не доросли еще до истинно западного сервиса.

Прочесав рынок вдоль и поперек, испытываю маленькое разочарование: на витринах ларьков выставлена уйма всякой всячины, от «Беломора» до «Davidoff», но нигде не торгуют «Золотой Явой», к которой я в последнее время пристрастился. Не столько из-за неплохого вкуса, сколько благодаря тому, что с первого взгляда влюбился в ее рекламный плакат – над американскими небоскребами косо летит золотая пачка, и крупные буквы энергично гласят: «Ответный удар». Приходится купить «LM», который вдобавок здесь дороже, чем в Москве. От рынка рукой подать до офиса Чернышева.

– Привет, – озабоченно кивает Олег, поднимаясь мне навстречу из-за стола. – Тебе не слишком крепко досталось?

– Ерунда, легкая царапина, – отмахиваюсь я, стаскивая куртку.

– Точно? – не успокаивается он. – Может, сгоняем ко врачу?

– Брось, пустяки.

– Ну смотри… – он опускается в свое рабочее кресло. – Да ты садись, в ногах правды нет.

– Но нет ее и выше, – отвечаю избитой шуткой, располагаясь на стуле возле стола. – Ты говорил, есть новости?

– Да, Раймонд справки навел быстро. Те двое, которые на тебя напали, просто мелкая шпана, уличный гоп-стоп.

– Не мог бы ты еще проверить это по своим каналам в МВД, на всякий случай? – прошу я.

– Ты меня обижаешь, – театрально вскидывает брови Чернышев. – Я уже все досконально выяснил, Петровскис не соврал. Обычные бандюги, на них, кроме тебя, висят три эпизода, уличный грабеж с тем же почерком.

Значит, имела место все-таки обыкновенная случайность, ими пестрит и движется жизнь. Еще в средние века мудрец в монашеской рясе вывел правило, не умножать сущности сверх меры. То бишь, не накручивать сложных версий вокруг простых вещей. Зарубкой на лбу останется шрамик от кастета, напоминание о необходимости быть всегда начеку.

– Все, проехали, – говорю я. – А теперь слушай мои новости.

Выкладываю свои соображения по итогам вчерашней беседы с Грушкиным. Подчеркиваю, что связь Роберта с бундесразведкой носит эпизодический характер, но разработать его безусловно стоит.

– Знаешь, ведь у него прошлой осенью жена, Лена, покончила с собой… – сообщает Чернышев. – Уехала в Россию, там помыкалась и выбросилась из окна.

– Почему?

– У нее родители живут в Краснодарском крае, там закрыта прописка. Обивала пороги, ходила по инстанциями, потом отчаялась. Ну еще, знаешь сам, какое везде отношение к переселенцам.

Я распечатываю пачку «LM» и, поразмыслив, спрашиваю:

– А Грушкин почему с ней не уехал?

– У него латвийское гражданство.

– Но вроде бы он не патриот своей страны, мягко говоря.

– Верно, он говаривал, что это гражданство впору менять на две судимости. Но уперся, из рижской квартриры ни ногой. Тогда Лена оформила с ним развод, иначе перебраться в Россию ей не разрешили бы… – объясняет Олег.

– Хрен знает что творится, – зло подытоживаю я и закуриваю, с непривычки к другому сорту табака дым кажется пряно-шершавым.

Стрелки часов перешагивают за одиннадцать часов.

– Где же этот засранец Люлек? – начинает беспокоиться Чернышев.

– Будем надеяться, его не пристрелили, – утешаю его я.

– Вот уж плакать по нему не стану.

В половине двенадцатого раздается стук в дверь, и в кабинет входит долговязый разбитной малый, облаченный в кожано-джинсовый прикид.

– Здрасьте, Олег Иваныч, – говорит он, подозрительно косясь на меня.

Под его бесцветными глазками залегли черные круги. Могу побиться об заклад, парень балуется наркотой.

– Опаздываешь, вьюнош, – ворчит Чернышев.

– Извините…

– Ну, садись. Познакомься, Леонид, это Владимир.

– Очень приятно, – мямлит Старков.

Я холодно киваю в ответ.

У бывшей звезды рижского телевидения лошадиная физиономия с отвисшей нижней губой и сальные длинные патлы. Ну, как известно, на безголосье и кастрюля – соловей.

– Садись, не тушуйся, – велит Чернышев. – Как вчера, на работу устроился?

– Не… Пролетел. Как фанера над Парижем. Может, вы чего подскажете, Олег Иваныч?

– Сложный вопрос. Посмотрю на твое поведение.

– Олег Иваныч, вы ж меня знаете… – подобострастно бормочет парень. – Я к вам всегда со всей душой…

– Хорошо, – Олег пристально сверлит его глазами. – Раз так, давай-ка поговорим начистоту, Люлек.

– О чем говорить-то? – ежится тот.

– А про твою передачу о террористах. Хотел бы ее посмотреть, интересно мне, понимаешь?

– Я ее стер с кассеты, от греха подальше, – виновато шепчет Старков.

– Что, и первичку, и монтаж похерил?

– Ну да…

– Слушай, Люлек, ты мне мозги не пудри! – взрывается Чернышев. – Ты можешь в прокуратуре врать, что стер эту запись. Хотя, между прочим, за дачу ложных показаний полагается тюряга. Кассета спрятана у тебя дома. В ящике для белья, на самом донышке. Скажешь, не так?!

У Старкова глаза лезут на лоб.

– Откуда вы знаете?! – изумляется он.

– Я про тебя еще и не то знаю.

Агрессивный допрос разыгран прямо как по учебнику, и клиент дозрел. Старков окончательно раскисает, отводит глаза и не знает, куда девать предательски трясущиеся руки.

– Говори честно, у кого взял интервью, – добивает его Чернышев.

Люлек вздрагивает. Открыв было рот, захлопывает его и сглатывает слюну.

– Кончай свою молчанку, Люлек. Ты ведь его знаешь.

– Нет, с чего вы взяли, вовсе нет…

– Ты с ним знаком, – сурово нажимает голосом Олег, прихлопнув ладонью по столу. – И не еби мне мозги. А то потом пожалеешь. Ты все понял?

Люлек начинает хлюпать носом.

– Это Стас Крутов, ди-джей с «Зеро-зоны», – бормочет он.

В отличие от меня, свесивший голову Старков не видит, что на лице Чернышева вспыхивает изумление пополам с торжеством. Спустя миг Олег Иваныч спокоен как айсберг и продолжает допрос.

– Ну вот и хорошо. Давай, рассказывай.

– Я когда прочитал статью об этих террористах в «Русском голосе», стал прямо сам не свой, – прижав к груди кулаки, причитает Люлек. – Такая крутая тема, блеск! Ну, начал Пугина доставать, чтоб он помог их надыбать. Ну, короче, Пугин по секрету мне признался, что он это все сам выдумал. Из головы, понимаете? Андрюха вообще большой стебарь по жизни, у него много было таких вот интервьюшек, про вампиров, летающие тарелки, всякую прочую лажу… А я решил тогда, что слеплю передачу с каким-нибудь своим другом, чтобы он изобразил террориста. Попросил Стаса, он в студии раньше занимался, при Русской драме, артистом стать хотел, только им платят херово, и он в ди-джеи подался. Ну, он согласился мне подыграть. Прикинулся террористом, всего делов. Ржал еще, что если посадят, чтоб я ему на зону травку посылал.

– Кто еще об этом знает?

– Никто. Стас и я. Леха-оператор не в курсе, Стаса он только со спины видел.

В повисшей густой и длинной тишине мне вдруг хочется громко заржать. Нервишки расшалились.

Люлек громко шмыгает.

– Вы никому не скажете, Олег Иваныч? Пожалуйста. Меня ж с говном съедят.

– Да кому ты нужен… – возражает брезгливо Чернышев. – Ладно, давай, выкатывайся. У меня тут дел невпроворот.

Встав со стула, Старков мнется в нерешительности.

– А как насчет работы? – интересуется он.

– Брысь. Понадобишься, вызову.

– Олег Иваныч… – Люлек порывисто прижимает обе руки к груди. – Вы не могли бы?..

– Чего тебе? Рожай быстрей.

– Олег Иваныч… Вы мне одолжить не могли бы?.. Хоть полсотни латиков… Пожалуйста…

– Сейчас не могу. У самого сейчас проблемы. Позвони через недельку-другую.

Старков обескураженно моргает, мнется, взявшись за ручку двери, но не спешит выметаться из кабинета. Чернышев демонстративно раскрывает папку с бумагами, холодно цедит:

– Давай-давай, топай.

– До свидания…

Вытаскиваю еще одну сигарету и разминаю. Набита она полусырым самокрутом, а на пачке никаких акцизных марок, ни латвийских, ни российских. Чистейшей воды контрабанда.

– Обмудок хуев, – всердцах говорит Чернышев, когда Люлек затворяет за собой дверь кабинета.

– Наркоман? – интересуюсь я, прикуривая.

– Угадал. Начал с травки, перешел на марочки, а теперь сел на иглу, крепко сел. Хрен ему в зубы, а не полсотни. Размечтался, тоже мне…

Олег брезгливо морщит нос.

– А насчет интервью ты знал, догадывался, блефовал?..

– Взял на понт, – скалится Чернышев. – Просто нюх мне подсказал, что этот соплежуй знает больше, чем говорит.

– Получилось лихо, как по нотам.

– Да, всегда бы так. А теперь поехали к Раймонду. У него к нам есть не телефонный разговор, – Чернышев захлопывает папку и энергично встает со стула.

– Не из-за меня ли, часом? – настораживаюсь я.

– Без понятия.

– Что ж, поехали.

Спустя полчаса мы входим в офис Раймонда, и тот приветствует нас до того лучезарно, что я ожидаю какой-нибудь крупной пакости.

– Надеюсь, ваше здоровье не пострадало? – осведомляется он, глядя на мой залепленный пластырем висок.

– А ведь ваши люди за мной ходили, – я по наитию режу напрямик. – И драку видели, так?

Огорошенный Раймонд медлит с ответом полсекунды, что само по себе является красноречивым признанием. Наглый блеф в стиле Чернышева срабатывает, отпираться уже ни к чему.

– У них был приказ не обнаруживать себя ни при каких обстоятельствах, – нехотя цедит он. – Поэтому они не вмешались. Вы не в претензии?

– Ни капли. Как видите, сам разобрался.

– Да, подготовка у вас хорошая. Очень хорошая подготовка… Может быть, перейдем к делу?

– Давайте, – соглашается Чернышев.

– Оперативники Шестого отдела МВД вчера вечером арестовали Германа Ружанскиса, – вещает Раймонд, расплываясь в торжествующей улыбке. – Интересно?

– Это парень, который сегодня был на кладбище с Ларой, – объясняет мне всезнающий Чернышев. – Ее прежний любовник.

– Очень интересно, – киваю я.

– При обыске на квартире Ружанскиса найден незарегистрированный пистолет системы «Макаров». Сегодня утром на допросе Ружанскис признался, что застрелил Илью Пугачева. Это подкреплено результатами баллистической экспертизы.

– Твою мать… – шепчет Чернышев.

– Заранее обдуманное намерение Ружанскис отрицает. По его словам, имела место ссора на почве ревности. За день до убийства он приходил к Пугачеву выяснять отношения, но у того сидел в гостях господин Грушкин, – при этих словах Раймонд мельком взглядывает на меня. – Тем вечером Пугачев говорил о террористической организации «Черная звезда». И Ружанскис решил запутать следы. Он взял уголь и нарисовал на стене над трупом Пугачева перевернутую пентаграмму. После чего ушел, купил бутылку водки «Браво» и напился.

– Только пусть он бабушке своей расскажет, что не было у него никакого обдуманного намерения, – ворчит Чернышев.

– Это уже в компетенции суда, – разводит руками Раймонд.

Ну вот все и разъяснилось. Никакой «Черной звезды» на самом деле не существует. Откровенно говоря, тут с самого начала попахивало блефом.

– Шутники-затейнички, мать их за ногу, – щерится Чернышев. – А у нас тоже есть для вас хорошая новость.

– Вот как? В самом деле?

И Чернышев рассказывает вкратце о признании, которое сделал ему Старков.

– В общем, один придурок написал, другой заснял, а третий выстрелил, – заключает он. – Ложная тревога, и ничего больше.

Вечно хмурый Раймонд потирает руки, впервые вижу, чтобы он так сиял от восторга.

– Это хорошо. Это просто прекрасно. Вы отлично поработали, господин Чернышев. Надеюсь, мы и дальше можем консультироваться у вас по щекотливым вопросам?

– Разумеется, взаимно, – следует прозрачный намек.

– О да, безусловно!

Распрощавшись, мы покидаем контору враждебно-дружественной латвийской спецслужбы.

Обуреваемый радостью пополам со злостью Чернышев то и дело на ходу фыркает, бормоча себе под нос бессвязные матюги. Сегодня он припарковал машину далече, на бульваре напротив Эспланады. Шагаем туда, но возле переоборудованного в ресторан Колоннадного киоска я останавливаюсь.

– Погоди-ка. Мне надо позвонить в Москву, лучше из автомата. Дай карточку, пожалуйста.

– Держи, – Чернышев достает из бумажника и вручает мне десятилатовую телефонную карточку. – А я тебя в машине подожду.

Я вхожу в таксофонную кабину, которые густо понатыканы по всему городу и позволяют звонить в любую точку планеты, где есть телефон. Быстро разбираюсь в устройстве незнакомого таксофона, вставляю карточку, набираю код России, затем Москвы, номер коммутатора и прямой телефон моего шефа.

– Алло? – сразу откликается он, словно руку держал на трубке.

– Геннадий Васильевич, это я, из Риги.

– Ну, как успехи?

– Есть результат, – браво рапортую я и добавляю. – Конечный.

– Уверен?

– Да. На все сто.

Ничего большего по телефону сказать нельзя.

– Хорошо. Возвращайся, жду, – генерал кладет трубку.

Добравшись до серого «Вольво», сажусь и возвращаю телефонную карточку Чернышеву.

– Дозвонился? – интересуется тот.

– Все в порядке, – говорю я. – Если найдется билет на поезд, уеду прямо сегодня.

– Будет тебе билет, – обещает весело Чернышев, переключает передачу и жмет на газ. – А потом поедем отпразднуем удачу в «Ханое», там вкусно и цены божеские.

Действительно, билет на поезд я беру в кассе без проблем. Вьетнамский ресторанчик на улице Таллиннас и впрямь превосходен. Из него мы едем в Золитуде за моим чемоданом и выходим на вокзальный перрон за четверть часа до отхода фирменного поезда на Москву.

– Синоптики сообщают, что март у нас обещает быть горячим, – с ухмылкой намекает Чернышев на прощание.

Я понимаю, как это делается. Для затравки проводится какой-нибудь митинг протеста, происходит столкновение с полицией, потом эскалация напряженности, полная дискредитация властей в глазах населения и на международном уровне, а затем, когда почва подготовлена, решительный завершающий удар. Сценарий достаточно простой и не раз успешно обкатанный заокеанскими специалистами во всяческих банановых республиках. Надеюсь, мы тоже не оплошаем.

– Ну что ж, успеха, – бормочу я.

Крепко пожимаю Чернышеву руку, подхватываю чемодан и, предъявив билет проводнице, взбираюсь по вагонной лесенке. Финита ла комедиа.

Глубокой ночью в вагоне мне долго не спится. Традиционного рижского кофею перепил, видать. Оба пограничных контроля пройдены, я наконец снова в России, очередной рижский бред остался позади.

В который раз перебираю прихотливую цепочку событий. На редкость необычный сюжет получился, прямо скажем.

Газетный стебарь Пугин соорудил фантомных террористов, а они вдруг обрели плоть, предстали перед видеокамерой, да еще застрелили агента, который довольно-таки топорно пытался внедриться в их ряды. После чего эти террористы вдруг оказались пустышкой.

Некое смутное беспокойство не дает мне покоя, но никак не могу оформить его в связное рассуждение. Наконец улавливаю суть: «Черная звезда» – плод фантазии, однако вырос он не на пустом месте. Самое показательное в этой истории то, что все поголовно приняли ее на веру. Возможно, рукой судьбы запущен пробный шар.

Все, можно расслабляться и спать. Нет, мозги грызет неотвязная безотчетная тревога. Муки мелочного самолюбия, да? Не нравится, что рижские асы запросто могли без меня обойтись, а я всего лишь путался у них под ногами?

Ничего подобного нет и в помине. Давно прошли те времена, когда можно было совмещать в одном лице эксперта-криминалиста, следователя и группу захвата, да еще потом играть на скрипке, пока миссис Хадсон стряпает ужин. Разумеется, мои достижения в этой поездке, как я и предчувствовал, достаточно скромны. Наведался в любимый и ненавистный город, проветрил мозги, имел удовольствие от нескольких бесед с неглупыми яркими людьми, схлопотал кастетом по черепушке.

Однако я примерно представляю, как будет выглядеть победоносный отчет моего шефа. Мы оперативно отреагировали, послали в Ригу одного из наших лучших парней. Общими усилиями, в контакте с местными органами, удалось в сжатые сроки расследовать дело, и так далее. Чисто бюрократические развлечения. На самом деле мы обыкновенные государственные чиновники, только задрапированные вуалью секретности.

Ну и нечего зря маяться неизвестно чем. Спать. Расслабиться и спать. Это приказ.

На следующий день я оставляю чемодан с пожитками в камере хранения Рижского вокзала, чтобы, не заезжая домой, отправиться к шефу для доклада. Поезд за ночь обогнал атмосферный фронт непогоды, над Москвой вовсю сияет солнце, оно выглядит ярким залогом неизбежной весны. На душе у меня теплеет, и в кабинет начальника я вхожу в распрекрасном настроении.

– Здравия желаю, товарищ генерал!

Мой шеф стоит у окна, глядя в просвет между плотных штор. Поглощенный задумчивостью, оборачивается ко мне он не сразу.

– Проходи. С приездом тебя.

Генерал направляется в угол просторного кабинета и садится на кожаный диван. Повинуясь его легкому мановению руки, устраиваюсь рядом. Тем самым определяется стиль беседы, как бы средний между личным и служебным.

– Последние новости из Латвии знаешь?

– Никак нет. Я к вам прямо с поезда.

– Кури, если хочешь.

– Спасибо, я недавно покурил.

Судя по холодному выражению его лица, стряслось нечто масштабное. Например, применен жесткий силовой вариант. Или же идет полным ходом прелюдия к нему.

– Сегодня утром в девять ноль восемь президент Каулиньш застрелен возле своего дворца, – с расстановкой говорит мой шеф. – Автоматной очередью, с крыши Военного музея. Вот так-то.

Когда-то давно, в армейской юности, я сдуру поцапался с дедом из своего взвода, и тот угостил меня апперкотом. Впечатление до сих пор незабываемо: ноги отрываются от пола, я куда-то лечу, плыву сквозь марево невесомости. Теперь я получил апперкот словесный, но результат похож.

– Все-таки?.. – выдавливаю я бессмысленно, лишь бы не молчать.

– Да.

– Это «Черная звезда»?

– Пока не выяснили.

Повисает гнетущая тишина.

– Твоей вины тут нет, – мирно произносит генерал. – За три дня разобраться в этой каше было невозможно. Все лопухнулись, не ты один.

Я молчу. Помимо меня, командированной пешки, игру вело несколько структур, и все они потерпели поражение. Кроме одной, пока неведомо чьей.

– Разрешите идти?

– Иди. Неделю отпуска тебе, на поправку здоровья.

Он смотрит на мой залепленный свежим пластырем висок.

– Товарищ генерал, я в порядке…

– Разговорчики?

– Виноват. Так точно, неделя отпуска. Здравия желаю, товарищ генерал.

Я выхожу за дверь и медленным шагом иду по длинному коридору, по багровой, как венозная кровь, ковровой дорожке.

Как ни странно, мотивы ликвидировать одиозного диктатора Каулиньша имели все задействованные в игре стороны, все без исключения. Результата не пришлось долго ждать. Отыгравшую свое фигуру смахнули с доски, перешли к следующему этапу. И правда никогда не выплывет наружу, таково незыблемое правило игры.

Строить догадки за неимением фактов бессмысленно, а в моем распоряжении лишь один крошечный фактик. Разумеется, если могу таковым считать собственное отчетливое впечатление.

Генерал был совершенно спокоен.

Рига, 1998

Content

Николай Гуданец
Бомбардировщик для бедняка

От автора

1

2

3

4

5