Гарт Никс

Сабриэль

Посвящается моей семье и друзьям

Garth Nix

SABRIEL

Copyright © Garth Nix, 1995

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management LLC, Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC

© C. Лихачева, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

Пролог

По ту сторону Стены, в Анцельстьерре, в безоблачном небе сияло полуденное солнце, а здесь, в Древнем королевстве, всего-то в трех милях от Стены, клубились тучи и солнце уже садилось. Зарядил обложной дождь – даже лагерь разбить не успели, как ливень хлынул стеной.

Повитуха дернула плечом, поправляя сползающий плащ, и снова склонилась над лежащей женщиной. Дождевые капли падали с ее носа на запрокинутое вверх лицо незнакомки. Дыхание белым паром клубилось у губ повитухи, а вот ее подопечная, похоже, уже не дышала.

Повитуха вздохнула и медленно выпрямилась: этим одним-единственным движением было сказано все. Женщина, незадолго до этого прибившаяся к их лесному лагерю, умерла: она цеплялась за жизнь ровно столько, сколько было нужно, чтобы дать жизнь младенцу, лежащему теперь подле нее. Но едва повитуха взяла на руки жалкий комочек, крохотное тельце в свивальнике вздрогнуло – и застыло недвижно.

– И ребенок тоже? – спросил один из тех, кто стоял вокруг. На его лбу красовался только что нанесенный древесным пеплом знак Хартии. – Значит, в наречении нужды нет.

Его рука потянулась стереть знак со лба, но резко остановилась на полдороге: чьи-то бледные бескровные пальцы сомкнулись на его запястье и одним стремительным движением рванули руку вниз.

– Не бойтесь! – произнес невозмутимый голос. – Я не желаю вам зла.

Бледные пальцы разжались, говоривший ступил в круг света от костра. Люди неприветливо наблюдали за ним; руки, начавшие уже рисовать в воздухе знаки Хартии либо потянувшиеся к рукоятям мечей и тетивам, не расслабились.

Незнакомец шагнул к неподвижным телам и склонился над ними. Затем обернулся к собравшимся и откинул капюшон. Лицо его оказалось мертвенно-бледным – лицом человека, чьи пути пролегают вдали от солнечного света.

– Меня называют Абхорсен, – проговорил он, и от слов его толпа всколыхнулась, как будто он кинул громадный тяжелый камень в стоячую воду. – И нынче ночью наречение все-таки состоится.

Маг Хартии опустил взгляд на сверток в руках у повитухи:

– Абхорсен, ребенок мертв. Мы – странники, жизнь свою проживаем под открытым небом, и она зачастую сурова. Мы знакомы со смертью, милорд.

– Не так хорошо, как я, – отозвался Абхорсен с улыбкой: его белое, словно бумага, лицо пошло морщинками в уголках глаз, губы раздвинулись, обнажив столь же белые зубы. – И я говорю вам: ребенок еще не мертв.

Маг попытался выдержать взгляд Абхорсена, но дрогнул, отвел глаза и обернулся к остальным. Никто не двинулся, не подал знака, но вот наконец одна из женщин промолвила:

– Что ж… Это дело несложное. Отметь ребенка, Арренил. Мы перенесем лагерь к броду Леови. Догонишь нас, когда закончишь.

Маг Хартии согласно кивнул, и остальные разошлись сворачивать едва разбитый лагерь: им совсем не нравилось, что приходится сниматься с места, но еще меньше хотелось задерживаться рядом с Абхорсеном – это имя было одним из тайных невысказанных страхов.

Повитуха положила ребенка на землю и повернулась было уходить, но Абхорсен остановил ее:

– Подожди. Ты понадобишься.

Повитуха пригляделась к ребенку: это была девочка, и, кабы не ее неподвижность, могло показаться, что малютка просто спит. Женщина слыхала об Абхорсене, и если девочка все-таки выживет… Повитуха осторожно подняла сверточек и протянула его магу Хартии.

– Если Хартия не… – начал было тот, но Абхорсен взмахом бледной руки оборвал его на полуслове.

– Посмотрим, какова воля Хартии.

Мужчина вновь глянул на ребенка и вздохнул. Вытащил из мешочка склянку и, держа ее в воздетой руке, громко и нараспев прочел первые строки одной из Хартий – то самое заклинание, в котором перечислялось все, что живет и растет, или жило некогда, или вновь возродится, и связывающие их воедино узы. По мере того как он говорил, в склянке разгорался свет, пульсируя в лад с заклинанием. Но вот маг умолк. Он коснулся склянкой земли, затем знака, начерченного пеплом на лбу, и наконец опрокинул ее над ребенком.

Яркая вспышка озарила окрестный лес: светящаяся жидкость выплеснулась на детскую головку, и жрец воскликнул:

– Волей Хартии, что связует все сущее, нарекаем тебя…

Обычно в этот момент родители называли имя ребенка. Сейчас заговорил только Абхорсен и произнес:

– Сабриэль.

Едва имя прозвучало, как пепельный знак исчез со лба жреца и медленно проступил на лбу ребенка. Хартия приняла наречение.

– Но… но она же мертва! – воскликнул маг Хартии, опасливо ощупывая лоб, чтобы удостовериться, что пепла больше нет.

Ответа он не дождался: повитуха неотрывно глядела через костер на Абхорсена, а Абхорсен глядел… в никуда. В его глазах отражались пляшущие языки пламени, но он их не видел.

Вокруг него медленно заклубился стылый туман – и пополз к магу и к женщине. Те шарахнулись прочь и укрылись по ту сторону костра; им очень хотелось оказаться как можно дальше от этого места, но страх не позволял обратиться в бегство.

Он слышал детский плач. Это хорошо – если бы девочка уже ушла за Первые Врата, ее не удалось бы вернуть без более серьезных приготовлений, а дух ее неизбежно ослаб бы.

Течение было сильным, но он хорошо знал этот участок реки и обходил вброд омуты и водовороты, грозившие затянуть его на дно. Он уже чувствовал, как воды выпивают его дух, но воля его была сильна, так что забирали они лишь краски, но не сущность.

Он помешкал, прислушался: плач звучал все тише. Абхорсен вновь устремился вперед. Возможно, девочка уже у Врат и вот-вот пройдет сквозь них.

Первые Врата представляли собою завесу тумана с одним-единственным темным проемом, сквозь который во внешнее безмолвие утекала река. Абхорсен поспешил туда – и резко остановился. Девочка еще не прошла сквозь туман, но лишь потому, что ее схватили и подняли над водой. Там, воздвигшись над черной водой, обозначилась тень – темнее самих Врат.

Тень была выше Абхорсена на несколько футов, бледные болотные огни пылали на месте глаз; от нее исходил тошнотворный запах мертвечины – смрад, несущий с собой жар такой силы, что даже холод реки ощущался не так сильно.

Абхорсен медленно надвигался на тварь, не сводя глаз с ребенка, которого чудище небрежно придерживало на сгибе бесплотного локтя. Малютка спала, но беспокойным сном, ворочалась, тянулась к твари, ища материнскую грудь, а тень старалась держать руку с младенцем подальше от себя, точно маленькое тельце было раскаленным или жгуче-ядовитым.

Из нагрудного бандольера с колокольцами Абхорсен медленно достал один, серебряный, и уже изготовился позвонить в него. Но призрачная тварь подняла ребенка повыше и заговорила сухим, шуршащим голосом – точно змея ползла по гальке:

– Дух твоего духа, Абхорсен. Пока я ее держу, твои чары не имеют надо мной власти. А я, пожалуй, унесу ее за Врата, куда уже ушла ее мать.

Абхорсен нахмурился, узнав своего врага, и убрал колокольчик.

– У тебя новое обличье, Керригор. И с какой же стати ты очутился по эту сторону Первых Врат? У кого хватило глупости помочь тебе пробраться так далеко?

Керригор широко ухмыльнулся. В глотке его плясали языки пламени.

– Один из призывающих, дело обычное, – прокаркал он. – Но неумелый. Он так и не понял, что придется платить. Увы, его жизни мне недостало, чтобы пересечь последний рубеж. Но теперь на помощь подоспел ты.

– Я, сковавший тебя по ту сторону Седьмых Врат?

– Да, – прошелестел Керригор. – Что за ирония судьбы. Но если тебе нужен ребенок…

Он сделал вид, будто бросает младенца в реку, и от резкого толчка девочка проснулась. Она тут же расплакалась, ее крохотные пальчики дотянулись до призрачной плоти Керригора и вцепились в нее, точно в складки платья. Он вскрикнул, попытался высвободиться, но кулачки сжались крепко, и у Керригора не осталось выбора, кроме как приложить больше силы и отшвырнуть от себя ребенка. Девочка с пронзительным воплем шлепнулась в реку, поток тут же подхватил ее и понес, но Абхорсен, кинувшись вперед, выхватил дитя из воды и спас от жадных рук Керригора.

Шагнув назад, Абхорсен одной рукой вытащил серебряный колокольчик и качнул его туда-сюда: тот дважды звякнул. Звук был до странности приглушенным, но верным; чистый звон повис в воздухе – свежий, резкий, живой. Керригор дернулся, заслышав его, и опрокинулся навзничь в темноту Врат.

– Очень скоро какой-нибудь дурень снова призовет меня, и тогда… – воскликнул Керригор, но тут его затянуло под воду.

Река закружилась в водовороте, забулькала – и вновь потекла спокойно.

Абхорсен долго глядел на Врата, затем вздохнул, убрал колокольчик обратно в бандольер и перевел взгляд на младенца. Девочка смотрела на него темными, точь-в-точь как у него, глазами. А кожа ее уже утратила краски. Абхорсен опасливо накрыл ладонью печать на челе малышки и почувствовал под пальцами жар ее духа. Знак Хартии удержал жизнь девочки внутри тела – иначе река выпила бы ее досуха. Это ее живой дух опалил Керригора.

Девочка улыбнулась ему и загукала от удовольствия; Абхорсен почувствовал, как уголки его собственных губ приподнялись в улыбке. Все еще улыбаясь, он повернулся и побрел вброд вверх по реке – путь предстоял неблизкий, к Вратам, сквозь которые оба вернутся в живую плоть.

Малютка завопила за мгновение до того, как Абхорсен открыл глаза и увидел, что повитуха уже почти обежала затухающий костер, готовая подхватить девочку. На земле похрустывал иней, на носу Абхорсена повисли сосульки. Он смахнул их рукавом и склонился над ребенком – как любой встревоженный отец над новорожденным.

– Как она? – спросил Абхорсен, и повитуха потрясенно воззрилась на него: ведь мертвая девочка теперь во все горло заявляла о том, что жива, а лицо ее покрывала смертельная бледность под стать отцовской.

– Вы ж сами слышите, милорд, – отозвалась повитуха. – С ней все в порядке. Вот только холодновато здесь для нее…

Абхорсен сделал какой-то знак в сторону костра, произнес слово, и пламя с ревом ожило, иней тут же растаял, а дождевые капли с шипением испарились.

– До утра сойдет, – отозвался Абхорсен. – А потом я заберу ее к себе домой. Мне понадобится нянька. Пойдешь?

Повитуха замялась, оглянулась на мага Хартии, но тот по-прежнему переминался с ноги на ногу по ту сторону костра. Он упорно отказывался встречаться с ней взглядом, так что женщина снова опустила глаза на девчушку, оравшую во все горло у нее на руках.

– Ты… ты… – прошептала повитуха.

– Некромант? – докончил за нее Абхорсен. – Ну, в некотором роде. Я любил женщину, которая умерла здесь. Полюби она другого, осталась бы жива, но этого не случилось. Сабриэль – наша дочь. Ты разве не видишь, как мы похожи?

Повитуха глядела на него во все глаза. Абхорсен наклонился вперед, забрал у нее Сабриэль и, баюкая, прижал к груди. Малышка затихла и спустя секунду-другую уже спала.

– Да, – кивнула повитуха. – Я пойду с вами и позабочусь о Сабриэль. Но вам понадобится кормилица.

– И, полагаю, много чего еще, – задумчиво протянул Абхорсен. – Но мой дом не место для…

Маг Хартии откашлялся и обошел костер кругом.

– Если вы ищете человека, который малость сведущ в Хартии, – нерешительно пробормотал он, – я бы стал вашим слугой, ведь я своими глазами видел в вас ее воплощение, милорд. Вот только горько мне покидать моих товарищей по странствиям…

– Возможно, тебе и не придется, – усмехнулся Абхорсен, улыбаясь внезапно пришедшей в голову мысли. – Как думаешь, станет ли возражать ваша предводительница, если к ее отряду присоединятся еще двое? Ибо моя работа вынуждает меня скитаться из края в край, и нет такого уголка в королевстве, где не ступала бы моя нога.

– Ваша работа? – переспросил маг, слегка поежившись, хотя уже заметно потеплело.

– Да, – кивнул Абхорсен. – Я и впрямь некромант, но не обычного толка. В то время как другие адепты искусства воскрешают мертвых, я призван их упокоить. А тех, которые упокоиться не желают, я сковываю – или пытаюсь сковать. Я – Абхорсен… – Он вновь опустил глаза на младенца и добавил, сам себе удивляясь: – Отец Сабриэль.

Глава первая

Кролика сбило машиной минуту назад. Его розовые глазки остекленели, чистую белую шерстку запятнала кровь. Неестественно чистую, ведь крольчонок сбежал, как раз когда его мыли. От него все еще чуть уловимо пахло лавандовой водой.

Высокая, до странности бледная девушка склонилась над кроликом. Черные, как ночь, волосы, коротко подстриженные по моде, упали ей на лицо. На ней не было ни косметики, ни украшений, если не считать эмалевого значка школы на форменном темно-синем блейзере. По значку, длинной юбке, чулкам и неброским удобным туфлям в ней безошибочно угадывалась школьница. На плашке под значком значилось: «Сабриэль»; римская цифра VI и позолоченная корона свидетельствовали о том, что девушка учится в шестом классе и является старостой.

Кролик был мертв, никаких сомнений. Сабриэль подняла глаза, оглянулась назад, на мощенную кирпичом подъездную аллею, что, отходя от дороги, широким полукругом подводила к внушительным кованым воротам. Вывеска над воротами псевдоготическими буквами возвещала, что принадлежат они Уиверли-колледжу. Шрифтом более мелким уточнялось, что школа «основана в 1652 году для юных леди из благородных семейств».

Маленькая фигурка деловито перелезала через ограду, преловко уворачиваясь от острых зубцов, призванных воспрепятствовать упражнениям такого рода. Когда до земли осталось несколько футов, она спрыгнула вниз и бегом кинулась к месту событий: косички подпрыгивали на бегу, каблуки туфель стучали по кирпичной дороге. Пока разгонялась, она пригнула голову, но потом подняла-таки глаза, увидела Сабриэль и мертвого крольчонка – и пронзительно вскрикнула:

– Банни!

Сабриэль поморщилась, мгновение помешкала, опустилась на землю рядом с кроликом и бледной рукой тронула его между длинными ушами. Закрыла глаза. Лицо ее застыло и словно окаменело. Губы чуть приоткрылись, послышался легкий посвист – точно издалека донесся голос ветра. На кончиках ее пальцев заблестел иней; изморозь обозначилась на асфальте под ее ступнями и коленями.

Вторая девочка на бегу заметила, как Сабриэль резко качнулась над кроликом и едва не рухнула на дорогу, но в последний миг, взмахнув рукой, удержалась. Мгновением позже она, восстановив равновесие, обеими руками уже удерживала кролика – тот необъяснимым образом ожил, яркие глазки его заблестели; он снова рвался удрать – в точности как когда сбежал из ванны.

– Банни! – снова заверещала девочка помладше. Сабриэль поднялась на ноги, держа беглеца за шкирку. – Ох, Сабриэль, спасибо тебе! Когда я услышала, как машина резко затормозила, я уж подумала…

Она запнулась: Сабриэль передала ей крольчонка, и девочкины нетерпеливые руки тут же перепачкались в крови.

– С ним все в порядке, Джейсинта, – устало заверила Сабриэль. – Всего лишь царапина. Да она уже и затянулась.

Джейсинта внимательно осмотрела Банни и вновь подняла взгляд на Сабриэль. В ее глазах плескался страх.

– Там под кровью ничего нет, – пролепетала Джейсинта. – Что ты такое…

– Ровным счетом ничего, – отрезала Сабриэль. – Но может быть, ты расскажешь мне, что ты делаешь за пределами территории?

– Я за Банни гналась, – отозвалась Джейсинта. Глаза ее прояснились: жизнь вернулась в более привычное русло. – Понимаешь…

– Никаких оправданий, – отчеканила Сабриэль. – Вспомни, что миссис Амбрейд говорила на собрании в понедельник.

– Это не оправдание, – запротестовала Джейсинта. – Это веская причина.

– Тогда объясни это миссис Амбрейд.

– Ох, Сабриэль! Ты же меня не выдашь? Ты ведь знаешь, я всего лишь пыталась поймать Банни. Я бы в жизни не вышла…

Сабриэль шутливо вскинула руки, признавая поражение, и указала на ворота:

– Даю тебе три минуты: если за это время окажешься внутри, я тебя не видела. И на сей раз пройди через ворота. Их не запрут, пока я не вернусь.

Джейсинта просияла, крутнулась на месте и помчалась по аллее обратно, прижимая к груди Банни. Сабриэль дождалась, чтобы девочка оказалась по ту сторону ограды, и только тогда дала волю дрожи: согнувшись вдвое, она затряслась в ознобе. В минуту слабости она нарушила обещание, данное отцу и себе самой. Да, это всего-навсего крольчонок, и Джейсинта к нему так привязана… но к чему это все приведет? От возвращения кролика до возвращения человека всего один шаг.

А хуже всего то, как легко ей это удалось. Она поймала дух крольчонка у самого истока реки, вернула его, едва шевельнув пальцем в магическом жесте, и подлатала тельце простейшими символами Хартии, когда оба перешли от смерти к жизни. Ей не понадобились ни колокольцы, ни вообще какие бы то ни было инструменты некроманта. Только посвист да ее воля – их вполне хватило.

Смерть и посмертие для Сабриэль особой тайны не представляли. О чем она очень жалела.

Сабриэль доучивалась в Уиверли последний семестр – последние три недели, если быть точным. Она уже закончила курс: лучше всех сдала английский, равно как и музыку, заняла третье место по математике, седьмое по естествознанию, второе по боевым искусствам и четвертое по этикету. Играючи обошла всех в магии, но этого в ее аттестате не значилось. Магия действовала только в тех областях Анцельстьерра, что примыкали к Стене, обозначавшей границу Древнего королевства. А в землях более удаленных магия считалась чем-то недопустимым, если, конечно, вообще существовала. Приличные люди предпочитали о ней не говорить. Уиверли-колледж находился в каких-нибудь сорока милях от Стены, имел во всех отношениях превосходную репутацию, и в нем преподавали магию – тем, кто имел на это особое разрешение от родителей.

Именно поэтому отец Сабриэль и выбрал Уиверли, когда явился из Древнего королевства вместе с пятилетней девочкой подыскать для нее школу-пансион. Он заплатил вперед за весь первый год – заплатил серебряными денье Древнего королевства, которые отлично выдержали тайную проверку холодным железом. После того он навещал дочь дважды в год, на летнее и зимнее солнцестояние, каждый раз задерживался на несколько дней и всегда привозил еще серебра.

Понятное дело, директриса в Сабриэль души не чаяла. Тем более что девочка, в отличие от большинства других учениц, похоже, ничуть не расстраивалась из-за того, что отец навещает ее так редко. Как-то раз миссис Амбрейд спросила Сабриэль, не скучает ли та, и всерьез обеспокоилась: девочка заверила ее, что видится с отцом куда чаще, чем тот приезжает в школу. Миссис Амбрейд магию не преподавала и ничего не желала о ней знать сверх того приятного факта, что некоторые родители платят хорошие деньги за то, чтобы их дочерей обучали основам колдовства и чародейства.

Миссис Амбрейд ничуть не стремилась выяснять, как именно Сабриэль видится с отцом. А Сабриэль всегда с радостью ждала его неофициальных визитов и наблюдала за луной, сверяясь с переплетенным в кожу альманахом, где перечислялись фазы луны в обоих королевствах и приводились ценные сведения о смене сезонов, о приливах и прочих преходящих явлениях, что никогда не совпадают по времени по разные стороны Стены. Фантом Абхорсена всегда являлся на новолуние.

В такие ночи Сабриэль запиралась в своем кабинете для занятий (привилегия шестого класса: прежде ей приходилось тайком прокрадываться в библиотеку), ставила на огонь чайник, пила чай и почитывала книжку, пока не поднимался такой особый ветер – он задувал огонь, отключал электрический свет и громыхал ставнями, – по-видимому, все эти приготовления были необходимы для того, чтобы в свободном кресле появился мерцающий фантом ее отца.

В этом ноябре Сабриэль поджидала отца с особым нетерпением. Визит обещал стать последним, ведь школу она вот-вот покинет – и ей хотелось обсудить свое будущее. Миссис Амбрейд настаивала, чтобы Сабриэль поступала в университет, но это означало удалиться от Древнего королевства. Ее магия иссякнет, а отцовские визиты сведутся к приездам во плоти, да и те, скорее всего, станут еще более редкими. С другой стороны, в университете она будет рядом со своими подругами, с которыми прожила едва ли не всю жизнь: с теми самыми девочками, что поступили в школу одновременно с ней в возрасте пяти лет. Кроме того, круг ее общения значительно расширится – в особенности по части молодых людей, ведь в Уиверли-колледже этого ценного ресурса остро не хватало.

А что до утраты магии, то ведь и связь Сабриэль со смертью и мертвыми тоже ослабнет, – возможно, оно того стоит…

Размышляя обо всем этом, Сабриэль ждала – с книгой в руке, отставив чашку с недопитым чаем на подлокотник кресла. До полуночи оставалось всего ничего, но Абхорсен так и не появился. Сабриэль дважды сверилась с альманахом и даже открыла ставни и всмотрелась в небо сквозь подзорную трубу. Да, сегодня точно новолуние, но отца нет. Впервые в ее жизни отец не пришел, и девушка внезапно забеспокоилась.

Сабриэль редко задумывалась о том, на что похожа жизнь в Древнем королевстве, но сейчас в памяти воскресли старинные легенды и смутные воспоминания о тех временах, когда она жила там со Странниками. Абхорсен – могущественный чародей, и все-таки…

– Сабриэль! Сабриэль!

Пронзительный голос вторгся в ее мысли; тут же послышался торопливый стук, громыхнула ручка двери. Сабриэль вздохнула, поднялась с кресла, подхватила чашку и отодвинула засов.

На пороге стояла перепуганная девочка: в лице – ни кровинки, в трясущихся руках она комкала ночной чепец.

– Олвин! – воскликнула Сабриэль. – Что случилось? Сассен опять прихворнула?

– Нет, – всхлипнула девочка. – Я услышала за дверями башни какой-то шум, подумала, это Ребекка и Ила устроили полуночную пирушку, а меня не позвали, я и заглянула внутрь…

– Что?! – разом встревожилась Сабриэль.

Ночью наружных дверей не открывали, – еще бы, так близко к Древнему королевству!

– Прости, – плакала Олвин. – Я не хотела. Сама не знаю, как так вышло. И никакие это не Ребекка с Илой… там была черная тень, она попыталась войти. Я захлопнула дверь…

Сабриэль отшвырнула чашку и метнулась к выходу, оттолкнув Олвин. Уже из коридора она услышала, как позади нее вдребезги разбился фарфор, а Олвин в ужасе охнула при виде столь небрежного обращения с ценным сервизом. Не обращая ни на что внимания, Сабриэль бегом бросилась к открытой двери западного дортуара, хлопая по дороге по выключателям. Оттуда доносились пронзительные крики – с каждой секундой они звучали все громче, сливаясь в истерический хор. В дортуаре спали сорок девочек – по большей части первоклассницы, все – младше одиннадцати лет. Сабриэль вдохнула поглубже и переступила порог, сложив пальцы особым образом для наведения чар. Еще не оглядевшись толком, она ощутила присутствие смерти.

Дортуар был длинным и узким, с низким потолком и крохотными оконцами. Вдоль стен с обеих сторон рядами выстроились кровати и прикроватные тумбочки. Дверь в дальнем его конце выводила на лестницу Западной башни. Предполагалось, что она заперта изнутри и снаружи, но какой замок выстоит против сил Древнего королевства?

Дверь была открыта. В проеме маячила густо-черная тень, как если бы кто-нибудь вырезал похожую на человека фигуру из ночи, тщательно выбрав фрагмент без единой звезды. Безликая фигура ворочала головой туда-сюда: уж какими бы органами чувств она ни обладала, действовали они в очень ограниченных пределах. Что любопытно, в одной четырехпалой лапище незваный гость сжимал совершенно обыденного вида мешок: грубая дерюга резко контрастировала с нездешней плотью.

Руки Сабриэль задвигались в сложной последовательности жестов, рисуя символы Хартии, обозначающие сон, тишину и покой. Широким эффектным взмахом девушка указала на оба конца дортуара и начертила в воздухе один из главных знаков, все связующих воедино. В следующее мгновение все обитательницы комнаты разом умолкли и медленно опустились на постели.

Существо перестало мотать головой из стороны в сторону, сосредоточив внимание на Сабриэль. И медленно двинулось к ней – грузно поднимая одну ногу, выбрасывая ее вперед, на мгновение замирая и перебрасывая вторую чуть дальше первой. Это неуклюжее, шаткое передвижение по тонкому ковру сопровождалось жутковатым шарканьем. Чудовище проходило мимо кроватей, и над каждой электрический свет на миг вспыхивал и гас.

Сабриэль уронила руки и теперь буравила взглядом его туловище, пытаясь распознать, из чего незваный гость состоит. При ней не было никаких инструментов или орудий, но девушка поколебалась лишь краткий миг, прежде чем соскользнуть через границу в Смерть, по-прежнему не отрывая глаз от чужака.

Река заплескалась у ее ног, холодная, как всегда. Серые, лишенные тепла сумерки, по-прежнему тянулись до идеально ровного горизонта. Вдалеке слышался рокот Первых Врат. Теперь Сабриэль отчетливо видела истинный облик существа, не облеченный в ауру смерти, привнесенную им в мир живых. Оказалось, это обитатель Древнего королевства, отчасти антропоморфный, скорее обезьяна, чем человек, и явно разумный лишь отчасти. Но что-то тут было не так… Сабриэль ощутила страх, заметив черную нить, что выходила из спины существа и терялась в реке. Где-то за пределами Первых Врат или даже дальше этот «трос» находился в руках адепта. Пока нить цела, существо полностью под контролем хозяина, который может использовать его дух и чувства, как считает нужным.

Кто-то тормошил физическое тело Сабриэль; девушка неохотно переместилась обратно в мир живых. Накатила легкая тошнота: это теплая волна заструилась по вымороженной смертью плоти.

– Что это? – прозвучал спокойный голос у самого уха Сабриэль. Немолодой голос, подцвеченный могуществом Хартии. Принадлежал он мисс Гринвуд, школьной магистре.

– Это мертвый прислужник в обличье духа, – отозвалась Сабриэль, вновь сосредоточив все свое внимание на существе. Оно уже доковыляло до середины дортуара, по-прежнему упорно переставляя одну ногу за другой. – Лишенный свободы воли. Кто-то послал его обратно в мир живых. Им управляют из-за Первых Врат.

– Зачем оно здесь? – осведомилась магистра. Голос ее звучал ровно, но Сабриэль чувствовала, как в нем скапливаются символы Хартии и облекаются в форму на языке – символы, что способны вызвать молнию и пламя, разрушительные силы земли.

– Оно не обязательно враждебно и причинить вред пока не пыталось, – медленно проговорила Сабриэль, перебирая в уме разные вероятности.

Объяснять мисс Гринвуд чисто некромантические аспекты магии ей было не привыкать. Магистра преподавала магию Хартии, но некромантии в учебной программе не значилось вовсе. О некромантии Сабриэль узнала гораздо больше, чем ей хотелось, от отца… и от самой Смерти.

– Подождите минутку, не надо ничего делать. Я попробую поговорить с ним.

Холод вновь заплескался вокруг Сабриэль, вгрызаясь в плоть, река вспенилась у ее ног, готовая опрокинуть ее и унести прочь. Сабриэль напрягла волю – и холод стал всего лишь ощущением, ничуть не опасным, а течение приятно защекотало лодыжки.

Существо находилось от нее совсем близко, как и в мире живых. Сабриэль вытянула руки и хлопнула: резкий звук отозвался эхом куда более долгим, нежели в любом другом месте. Отзвук еще не успел угаснуть, когда Сабриэль просвистела несколько нот, и они тоже отдались эхом, нежным и звонким, а не резким, как хлопок в ладоши.

При этом звуке чудище дернулось, словно от боли, отшатнулось назад и заткнуло уши лапами. При этом оно выронило мешок. Сабриэль изумленно вздрогнула. До сих пор она мешка не замечала, возможно, потому, что не ждала его увидеть. Немногие неодушевленные предметы существовали в обоих мирах одновременно, в мире живых и мире мертвых.

Сабриэль удивилась еще сильнее, когда существо внезапно нагнулось и зашарило в воде руками в поисках мешка. Оно нашло потерю почти сразу же, но – не устояло на ногах. Мешок показался на поверхности, однако течение уже увлекло чудище под воду. Сабриэль облегченно выдохнула, глядя, как мешок скользит прочь, и тут же потрясенно открыла рот: над волной показалась голова и прокричала:

– Сабриэль! Это мой посланец! Возьми мешок! – Голос принадлежал Абхорсену.

Сабриэль кинулась вперед, лапища потянулась к ней, сжимая в пальцах горловину мешка. Девушка почти схватила его, но промахнулась и попыталась еще раз. Получилось! Мешок оказался в ее руках, а река захлестнула и потащила чудище ко дну. Сабриэль глядела ему вслед: рев Первых Врат внезапно усилился – как всегда, когда кто-нибудь минует водопады. Она развернулась и с трудом побрела назад против течения, к тому месту, где могла легко вернуться к жизни. Мешок оттягивал руку, в груди ощущалась свинцовая тяжесть. Если посланца и впрямь направлял Абхорсен, то сам он, должно быть, не в состоянии выйти в мир живых.

А это значит, что он либо мертв, либо угодил в ловушку, – некий мертвый, которому положено было бы миновать Последние Врата, удерживает Абхорсена в своей власти.

Снова волной накатила тошнота, Сабриэль рухнула на колени, сотрясаясь всем телом. Рука магистры легла ей на плечо, но все внимание девушки сосредоточилось на мешке в руках. Даже не оглядевшись толком, она знала, что незваного гостя больше нет. Его материальное воплощение исчезло из мира живых, как только дух миновал Первые Врата. Осталась только горстка могильной земли, утром ее выметут без следа.

– Что ты сделала? – спросила магистра.

Сабриэль запустила пальцы в волосы, стряхивая кристаллики льда прямо на мешок, лежащий у нее на коленях.

– Это существо принесло мне послание, – ответила она. – Я приняла его.

Она открыла мешок и заглянула внутрь. В ладонь ее легла рукоять меча; Сабриэль вытащила его как есть, в ножнах, и отложила в сторону. Ей не требовалось извлекать клинок на свет, чтобы увидеть символы Хартии, выгравированные вдоль лезвия, – тусклый изумруд в навершии и истертое, покрытое бронзой перекрестье были ей знакомы не хуже, чем обыденные школьные ножи и вилки. Это был меч Абхорсена.

Следующим Сабриэль достала кожаный бандольер – старый коричневый ремень шириной в ладонь, от которого всегда исходил легкий запах воска. На ремне крепились семь цилиндрических футляров, расположенных строго по размеру: самый маленький – с крохотную склянку, а седьмой – с небольшой кувшинчик. Бандольер был приспособлен для ношения на груди; футляры свешивались с него вниз. Сабриэль открыла самый маленький и вытащила миниатюрный серебряный колокольчик с темной, до блеска отполированной рукоятью красного дерева. Девушка держала его со всей осторожностью, но язычок чуть колыхнулся, и колокольчик издал высокую напевную ноту, которая продолжала звучать в голове даже после того, как звон стих.

– Отцовские инструменты, – прошептала Сабриэль. – Орудия некроманта.

– Но на колокольце начертаны знаки Хартии… и на рукояти тоже! – вмешалась магистра, завороженно разглядывая содержимое мешка. – Некромантия – это же Свободная магия, неподвластная Хартии…

– Отцовская магия была иной, – отрешенно пояснила Сабриэль, по-прежнему не сводя глаз с колокольчика на своей ладони, вспоминая эти же колокольцы в обветренных морщинистых руках отца. – Связующей, не воскрешающей. Он был верным слугой Хартии.

– Ты нас покидаешь, верно? – внезапно спросила магистра.

Сабриэль убрала колокольчик и поднялась на ноги, в одной руке держа меч, в другой – бандольер.

– Я только что увидала: оно в колокольчике отразилось. Ты уходила за Стену… – пояснила наставница.

– Да. В Древнее королевство, – промолвила Сабриэль. Только теперь она и сама осознала: надо идти. – С отцом что-то случилось… но я найду его… клянусь своей Хартией.

Она коснулась знака Хартии у себя на лбу: тот вспыхнул на краткий миг и тут же погас, словно его и не было. Магистра кивнула и поднесла руку к собственному лбу: сияющий символ внезапно затмил все приметы времени. Но вот свечение померкло – и вдоль обеих стен дортуара послышались шорохи, возня и тихие всхлипывания.

– Я закрою дверь и все объясню девочкам, – решительно объявила магистра. – А ты лучше ступай и… готовься к завтрашнему дню.

Сабриэль кивнула и вышла, пытаясь сосредоточиться на мыслях о сборах и дороге и не думать о том, что же случилось с отцом. С утра пораньше она возьмет экипаж до Бейна, ближайшего города, а оттуда на автобусе доедет до анцельстьеррской Внешней границы, что выходит на Стену. Если повезет, она окажется там вскорости после полудня…

Сабриэль строила планы, но мысли ее снова и снова возвращались к Абхорсену. Что такое могло случиться, чтобы он оказался в ловушке Смерти? И что она способна с этим поделать, даже если попадет в Древнее королевство?

Глава вторая

Внешняя граница Анцельстьерра тянулась от побережья до побережья вдоль Стены, где-то в полумиле от нее. Проволочное заграждение висело на ржавеющих стальных столбах, точно клубки червей, обозначая передовой рубеж в многоуровневой системе окопов и бетонных дотов. Многие из этих опорных пунктов были возведены для того, чтобы контролировать территорию позади, равно как и впереди них, и почти столько же колючей проволоки тянулось за окопами, защищая тыл.

На самом-то деле Внешняя граница куда успешнее не пускала обитателей Анцельстьерра в Древнее королевство, нежели перекрывала доступ тварям Древнего королевства на другую сторону. Существу достаточно могущественному, чтобы преодолеть Стену, обычно хватало магии принять обличье солдата или стать невидимым и просто идти куда вздумается, не считаясь с колючей проволокой, пулями, ручными гранатами и минами, которые, кстати, зачастую и не срабатывали, особенно когда ветер дул с севера, из Древнего королевства.

Поскольку на технику полагаться было нельзя, анцельстьеррские солдаты из гарнизона Внешней границы надевали кольчуги поверх формы цвета хаки, шлемы с наносниками и забралами и имели при себе давно устаревшие клинковые штыки в потертых ножнах. На спинах носили щиты, или, точнее, «баклеры металлические круглые, только для гарнизона Внешней границы»; стандартный защитный цвет формы затмевали яркие, многоцветные нашивки с обозначением подразделений, имен и прочего. На маскировку здесь давно махнули рукой.

Сабриэль проводила взглядом взвод молодых солдат, промаршировавший мимо автобуса. Туристы табуном пронеслись мимо нее к двери. Интересно, что эти военные думают о своей странной службе? Большинство из них наверняка выросли далеко на юге, где никакая магия не норовит просочиться через Стену, и после призыва заметно расширили свои представления о реальности. Сабриэль чувствовала, как в здешнем воздухе, словно электричество перед грозой, звенит магия – того и гляди проскочит разряд.

Сама Стена – за полосой голой земли, испещренной окопами и увитой колючей проволокой, – выглядела вполне обыденно, как типичное наследие Средневековья. Каменная, древняя, зубчатая, около сорока футов в высоту. Ничего примечательного – пока не осознаешь, что сохранилась она идеально. А те, кто умел видеть, различали в кладке текучие знаки Хартии: они непрестанно двигались, переплетались и скручивались, поворачивались, скользили и перестраивались внутри камней.

Но главное подтверждение того, что Внешняя граница была чем-то большим, чем обычная линия разграничения, просматривалось по ту сторону Стены. В Анцельстьерре было прохладно и ясно, сияло солнце, но Сабриэль видела, что за Стеной валом валит снег: снеговые тучи подступали к самой Стене и далее не шли, словно некий могучий погодный нож обрезал их на границе.

Сабриэль глядела на падающие хлопья и мысленно благодарила судьбу за свой альманах. Отпечатанные способом высокой печати буквы глубоко врезались в плотную льняную бумагу; между строк невесомо вились бесчисленные пояснения, добавленные от руки. В одной из пометок, вписанной корявым, явно не отцовским почерком напротив соответствующих календарей, уточнялось, какая погода ожидается в каждой из стран. Про Анцельстьерр говорилось: «Осень; с вероятностью прохладно». А про Древнее королевство: «Зима. Снег. Лыжи или снегоступы».

Последний из туристов уже мчался со всех ног к смотровой площадке. Хотя армия и правительство туристов не поощряли и никаких гостиниц в пределах двадцати миль от Стены не было, один автобус в день, так уж и быть, привозил сюда любопытствующих – дабы они полюбовались на Стену с башни, расположенной далеко позади приграничных укреплений. Но и эта поблажка зачастую отменялась, ведь когда ветер дул с севера, автобус необъяснимым образом ломался за несколько миль от башни и туристам приходилось сообща толкать его назад до самого Бейна, где автобус благополучно заводился сам и трогался с места – так же загадочно, как и глох.

Власти также делали скидку для немногих избранных, имеющих право путешествовать из Анцельстьерра в Древнее королевство, как выяснила Сабриэль, благополучно выбравшись из автобуса с рюкзаком, беговыми лыжами, палками и мечом и не уронив ничего из своего багажа. Рядом с автобусной остановкой красовалось огромное объявление.

ВОЕННОЕ КОМАНДОВАНИЕ

ВНЕШНЕЙ ГРАНИЦЫ

СЕВЕРНАЯ АРМЕЙСКАЯ ГРУППА

Несанкционированный выход за пределы зоны Внешней границы строго запрещен.

При попытке пересечь зону Внешней границы стреляем без предупреждения.

Путешественники, обладающие необходимыми полномочиями, обязаны обратиться в штаб командования Внешней границы.

ПОМНИТЕ: СТРЕЛЯЕМ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Сабриэль с интересом прочла надпись, и в груди у нее всколыхнулось и стало расти восторженное предвкушение. Древнее королевство она помнила очень смутно, через восприятие ребенка, но благодаря магии Хартии, разлитой в воздухе, в ней вспыхнуло ощущение тайны и чуда – ощущение чего-то куда более живого и настоящего, нежели заасфальтированный плац и красный предупредительный знак. А еще кружила голову свобода, которой так не хватало в Уиверли-колледже.

Но к волнующему ощущению чуда примешивался неотвязный ужас, страх за отца… в дрожь бросало при мысли о том, что с ним происходит… что, возможно, уже произошло.

Стрелка на объявлении, уточняющая, куда именно следует направиться путешественникам, обладающим необходимыми полномочиями, вроде бы указывала в направлении заасфальтированного плаца, обрамленного выкрашенными в белый цвет камнями и несколькими неказистыми деревянными строениями. Больше там толком ничего не было, разве что выходы траншей, которые зигзагами вели к двойной линии окопов, блиндажей и укреплений вдоль Стены.

Пока Сабриэль разглядывала укрепления, мелькнуло цветное пятно: несколько солдат выскочили из траншеи и направились к колючей проволоке. Вооружены они были, похоже, не винтовками, а копьями. Девушка поневоле задумалась, почему Внешняя граница оборудована с расчетом на современную войну, хотя люди, стерегущие ее, явно ожидают чего-то более средневекового. Тут ей вспомнился давний разговор с отцом: тот рассказывал, что Внешнюю границу спроектировали далеко на юге люди, отказывавшиеся признавать, что она хоть чем-то отличается от любого другого спорного рубежа. Еще около века тому назад со стороны Анцельстьерра здесь тоже тянулась стена. Невысокая, не стена даже, а утрамбованный земляной вал, но задачу свою он выполнял успешно.

Прокручивая в голове давнюю беседу, Сабриэль высмотрела небольшую изрытую насыпь посреди запустения колючей проволоки и догадалась: там-то и находилась некогда южная стена. Вглядевшись повнимательнее, девушка поняла: то, что она принимала за отдельные столбики между рядами проволочных заграждений, на самом деле что-то совсем иное. Эти высокие конструкции походили скорее на небольшие деревья с обрубленными ветками. Они выглядели очень знакомо, но вспомнить, что это, никак не удавалось.

Сабриэль все еще задумчиво рассматривала их, как вдруг у самого ее правого уха раздался громкий, не слишком приятный голос:

– Ну и что это вы тут делаете, а, мисс? Здесь слоняться запрещено. Либо вы ждете в автобусе, либо поднимаетесь на башню!

Сабриэль вздрогнула и стремительно развернулась; лыжи съехали в одну сторону, палки – в другую, так что лицо ее оказалось словно бы в обрамлении косого креста. Голос принадлежал дюжему, но совсем еще зеленому военнослужащему, чьи встопорщенные усики свидетельствовали больше о воинственности, чем о воинской доблести. На рукаве его красовались две золотистые нашивки, но ни кольчуги, ни шлема, как на других солдатах, на нем не было. Он так благоухал кремом для бритья и тальком и был настолько чист, лощен и самовлюблен, что Сабриэль тотчас же классифицировала его как прирожденного бюрократа, временно притворяющегося воином.

– Я – гражданка Древнего королевства, – негромко произнесла она, посмотрев прямо в раскрасневшееся возбужденное лицо особым взглядом, которому научила их мисс Прионти в рамках курса по этикету на четвертом году обучения для вразумления домашней прислуги низшего ранга. – Я туда возвращаюсь.

– Документы! – потребовал служака, преодолев минутное замешательство. – Древнего королевства!

Сабриэль улыбнулась ледяной улыбкой (тоже входившей в программу мисс Прионти) и чуть шевельнула кончиками пальцев в ритуальном жесте – то был знак выявления и обнаружения, делающий все сокрытое зримым. Пока двигались ее пальцы, она вызвала в мыслях нужный символ и соединила его с документами, лежащими во внутреннем кармане ее кожаной куртки. Обозначенные жестом и нарисованные в уме знаки слились, и бумаги легли ей в руку. Анцельстьеррский паспорт и в придачу к нему документ куда более редкий: командование Внешней границы Анцельстьерра выдавало его тем, кто имел доступ в обе страны, – переплетенное вручную удостоверение, отпечатанное в типографии на бумаге ручной выделки, с художественным портретом вместо фотографии и отпечатками больших пальцев рук и ног фиолетовыми чернилами.

Солдат заморгал, но молча принял протянутые бумаги. Небось, решил, это такой салонный фокус. А может, просто внимания не обратил. Может, здесь, вблизи Стены, магия Хартии – дело обычное.

Служака изучил документы – тщательно, но без особого интереса. Теперь Сабриэль не сомневалась, что он мелкая сошка. Вон как он щупает ее специальный паспорт – явно в жизни таких не видел. Из чистого озорства она принялась было ткать знак овладения или перехвата, чтобы выдернуть документы из его рук и вернуть в карман прежде, чем его поросячьи глазки успеют рассмотреть, что вообще происходит.

Но в ту же секунду девушка ощутила вспышку чужой магии Хартии по обе стороны от себя, а также и позади и услышала громыхание подбитых гвоздями сапог по асфальту. Сабриэль оторвалась от документов и завертела головой, волосы мазнули по лбу. Из окопов и бараков к ней бежали солдаты с клинковыми штыками в руках и винтовками на плече. На некоторых были значки магов Хартии. Пальцы их двигались, сплетая отражающие, ограждающие символы, что пригвоздили бы Сабриэль к месту и привязали к собственной тени. Грубая магия, но мощная.

Разум и руки Сабриэль инстинктивно принялись творить последовательность символов, способную изничтожить эти путы, но лыжи соскользнули вниз и ударили девушку по локтю. Она поморщилась от боли.

В этот момент один из военных вырвался вперед; солнечный свет ярко вспыхнул на серебряной звезде его шлема.

– Стоять! – заорал он. – Капрал, прочь от нее!

Капрал, не слышавший гудения магии, не видевший вспышек полусработанных знаков, оторвался от документов и изумленно раскрыл рот. Физиономия его исказилась от страха. Он выронил бумаги и неуклюже шагнул назад.

При виде его лица Сабриэль внезапно осознала, что значит использовать магию на Внешней границе, и замерла, гася в сознании полуначертанные знаки. Лыжи соскользнули еще ниже, на миг зацепились креплениями и все-таки, не удержавшись, с грохотом упали на землю. Солдаты кинулись вперед и за секунду-другую окружили девушку тесным кольцом, нацелив острия клинков ей в горло. Сабриэль разглядела на лезвиях серебряные прожилки и грубо нарисованные символы Хартии – и все поняла. Эти клинки предназначены убивать тех, кто уже мертв, – они сродни мечу, висящему у нее на поясе, пусть и сильно ему уступают.

Тот, что кричал, – офицер, как догадалась Сабриэль, – наклонился и подобрал ее паспорта. Бегло изучил их и перевел взгляд на девушку. Его светло-голубые глаза смотрели одновременно сурово и сочувственно: Сабриэль никак не могла сообразить, чем это выражение ей так знакомо, но тут вспомнила отца. В глазах Абхорсена, темно-карих, почти черных, читались сходные чувства.

Офицер закрыл паспорт, засунул его себе за пояс и двумя пальцами сдвинул шлем чуть назад, открыв знак Хартии: символ все еще светился остаточным отражающим заклинанием. Сабриэль опасливо подняла руку и, поскольку офицер не попытался ей помешать, двумя пальцами коснулась знака. Одновременно офицер наклонился вперед и дотронулся до ее собственного знака. Сабриэль почувствовала знакомый всплеск энергии: она словно провалилась в бездонную, полную звезд вселенную. Только вместо звезд здесь были символы Хартии, они кружились в великом танце без конца и начала, который вмещал в себя и описывал мир в движении. Сабриэль знала лишь малую часть этих знаков, но понимала танец и ощущала нетленную чистоту Хартии, омывающей ее со всех сторон.

– Знак Хартии незапятнан, – вслух объявил офицер, и оба убрали пальцы. – Это не тварь и не наваждение.

Солдаты отступили назад, убрали штыки в ножны и защелкнули предохранители.

Не двинулся только краснолицый капрал: он по-прежнему пялился на Сабриэль, словно не вполне понимая, что перед ним такое.

– Спектакль окончен, капрал, – объявил офицер. Теперь и взгляд его, и голос заметно посуровели. – Ступайте назад в казначейство. За время службы тут вы еще и не таких странностей насмотритесь: держитесь от них подальше, и, может быть, уцелеете!

– Итак, – проговорил он, вытаскивая документы из-за пояса и возвращая их девушке. – Вы – дочь Абхорсена. Я полковник Хорайс, командир небольшого подразделения в составе здешнего гарнизона – армейские предпочитают называть его разведчастью Северной Внешней границы, а все прочие зовут просто пограничными следопытами: это довольно-таки разношерстная компания анцельстьеррцев, которым удалось заполучить печать Хартии и какие-никакие познания в магии.

– Счастлива с вами познакомиться, сэр, – вышколенно отозвалась Сабриэль прежде, чем успела прикусить язык. Это прозвучало ужасно по-ученически, и бледные щеки девушки вспыхнули румянцем.

– Взаимно, – откликнулся полковник, нагибаясь. – Вы позволите помочь вам с лыжами?

– Будьте так добры, – промолвила Сабриэль, возвращаясь к привычной церемонности.

Полковник с легкостью подобрал лыжи с земли, аккуратно привязал к ним палки, заново защелкнул расстегнувшиеся крепления и подхватил весь этот ворох одной мускулистой рукой.

– Я так понимаю, вы намереваетесь пройти в Древнее королевство? – уточнил Хорайс, половчее перехватывая свою ношу, и указал на красный знак-указатель в дальнем конце плаца. – Нам надо будет отметиться в штабе Внешней границы: формальность, не более, много времени это не займет. Вас кто-нибудь… Абхорсен вас встретит?

При упоминании Абхорсена его голос чуть дрогнул, и эта заминка как-то не вязалась с его несокрушимой уверенностью. Сабриэль покосилась на офицера: тот на миг задержал взгляд на мече у нее на поясе и на нагрудном бандольере с колокольцами. Он явно узнал клинок Абхорсена, он понял, что это за колокольцы. Мало кому случалось в своей жизни встретить некроманта, но те, кому довелось, колокольцев уже не забудут.

– Вы… вы знакомы с моим отцом? – спросила Сабриэль. – Он прежде навещал меня дважды в год; надо думать, он пересекал границу именно здесь.

– Да, мы встречались и тогда, – отозвался Хорайс. Они уже шагали вдоль края плац-парада. – Но познакомился я с ним более двадцати лет назад, когда попал сюда еще младшим офицером. Странные были времена – очень, очень скверные и для меня, и для всех и каждого на границе.

Он вдруг резко затормозил – сапоги так и громыхнули – и снова пригляделся к колокольцам и к восковой белизне кожи Сабриэль, что составляла такой разительный контраст с ее волосами, иссиня-черными, как асфальт под ногами.

– Вы – некромантка, – без обиняков сказал Хорайс. – Так что вы наверняка все поймете. Здесь, в месте перехода, боев велось – не счесть. Очень много погибших. До того как эти идиоты на Юге передали все дела под начало верховного командования, пропускной пункт каждые десять лет переносили к следующим вратам в Стене. Но сорок лет назад какой-то… чинуша… постановил – больше никаких переносов. Нечего-де государственные средства разбазаривать. А единственный пропускной пункт будет, значит, здесь на веки вечные. И ничего, что со временем тут накопится такая высокая концентрация смерти, смешанной со Свободной магией, которая просачивается из-за Стены, что…

– Мертвое мертвым не останется, – негромко докончила Сабриэль.

– Точно. Когда я прибыл, неприятности только начинались. Трупам в земле не лежалось – что нашим, что существам из Древнего королевства. Солдаты, убитые днем раньше, разгуливали по плацу. Твари, уничтоженные при попытке пересечения границы, восставали из мертвых и причиняли еще больше вреда, нежели при жизни.

– И что же вы сделали? – спросила Сабриэль.

Она многое знала о том, как сковать и обуздать мертвое и окончательно ввергнуть в смерть, но не в таких масштабах. Однако сейчас никаких мертвых тварей поблизости не рыскало: Сабриэль всегда инстинктивно чувствовала грань между жизнью и смертью, а здесь, по ощущению, все было так же, как и в сорока милях отсюда, в Уиверли-колледже.

– Наши маги Хартии пытались справиться с бедой, но нет таких знаков, которые могли бы… сделать мертвое мертвым… есть только те, что уничтожают физическую оболочку. Иногда этого хватало, иногда – нет. Нам приходилось то и дело переводить временно военнослужащих в Бейн или даже дальше только для того, чтобы дать им возможность излечиться от, как изволили выражаться штабные, приступов массовой истерии или безумия.

Я в ту пору магом Хартии еще не был, но уже ходил с патрулями в Древнее королевство – понемногу набирался ума-разума. Во время одной из таких вылазок мы повстречали некоего человека: он сидел под камнем Хартии на вершине холма, откуда хорошо просматривались и Стена, и Внешняя граница.

Поскольку Внешняя граница его явно интересовала, старший офицер решил допросить его, а если окажется, что на нем искаженный знак Хартии или что это какое-нибудь порождение Свободной магии в обличье человека, то и убить. Но ничего подобного мы, разумеется, не сделали. Это был Абхорсен, и он как раз шел к нам, потому что прослышал про мертвецов.

Мы проводили его в штаб, он встретился с командующим гарнизоном. Не знаю, о чем уж они там договорились, но я так понимаю, Абхорсен взялся наложить оковы на мертвых, а взамен ему предоставлялось гражданство Анцельстьерра и право свободно миновать Стену. Во всяком случае, после того у Абхорсена совершенно точно было два паспорта. Как бы то ни было, в течение следующих нескольких месяцев он резал ветряные флейты – вы их сами видите среди проволоки…

– А! – воскликнула Сабриэль. – Я-то гадала, что это. Ветряные флейты… Это многое объясняет!

– Рад, что вам все понятно, – отозвался полковник. – Потому что сам я до сих пор не понимаю, что это за штуки такие. Во-первых, они не издают ни звука, с какой бы силой ветер ни дул. На них вырезаны знаки Хартии, которых я нигде и никогда не видел – ни прежде, ни впоследствии. Но когда он начал их устанавливать… по одной за ночь… мертвые просто-напросто постепенно исчезли, а новых не появилось.

К тому времени они дошли до дальнего конца плаца, где рядом с траншеей пламенел очередной предупредительный знак: «Штаб гарнизона Внешней границы. Позвоните и ожидайте часового».

Переносной телефонный аппарат и тут же колокольчик лишний раз подтверждали двойственный характер Внешней границы. Полковник Хорайс взялся за телефон, покрутил ручку, прислушался, поставил его на место. Нахмурившись, трижды резко позвонил в колокольчик.

– Ладно, неважно, – продолжал он, пока они ждали часового. – Главное – они работают. Так что мы Абхорсену бесконечно обязаны, а значит, его дочь здесь – почетная гостья.

– Боюсь, если бы вы знали, какие дурные вести я принесла, мне достался бы не почет, а крепкое словцо, – тихо произнесла Сабриэль. Она помолчала, – ей трудно было говорить об Абхорсене, на глаза тотчас же наворачивались слезы, – и быстро продолжила, чтобы поскорее с этим покончить. – Я возвращаюсь в Древнее королевство, чтобы… чтобы отыскать отца. С ним что-то случилось.

– Я надеялся, что его меч оказался в ваших руках по какой-нибудь другой причине, – признался Хорайс.

Он переложил лыжи на левое плечо, высвобождая правую руку, чтобы отдать честь в ответ на приветствие двух часовых, которые резво бежали по траншее; подбитые гвоздями сапоги звонко стучали по деревянному настилу.

– Сдается мне, все куда хуже, – добавила Сабриэль, вдохнув поглубже, чтобы не разрыдаться. – Он в плену Смерти… или… или даже мертв. И созданные им оковы того гляди рухнут.

– Ветряные флейты? – переспросил Хорайс, опуская лыжи на землю; его рука в приветственном салюте застыла на полпути. – И все мертвые разом воскреснут?

– Флейты играют песню, слышную только в Смерти, – объяснила Сабриэль, – и поддерживают оковы, наложенные Абхорсеном. Но скованные связаны с ним самим, и флейты теряют силу, если… Они потеряют силу, если Абхорсен сейчас среди мертвых. Больше они никого не удержат.

Глава третья

– Я не из тех, кто винит вестника, принесшего плохие новости, – промолвил Хорайс, передавая Сабриэль чашку чая; девушка устроилась на, по-видимому, единственном удобном стуле в блиндаже, где располагался штаб полковника, – но худших новостей я вот уже много лет не слышал.

– По крайней мере, я – живой вестник… и притом дружественный, – тихо промолвила Сабриэль.

Тревожась об отце, ни о чем другом она прежде не задумывалась. Теперь она начинала узнавать о нем больше и понимать, что он не просто ее отец; для других – самых разных – людей он тоже значит очень многое. Оказывается, простенькая картинка в ее памяти – как Абхорсен, уютно расположившись в кресле ее кабинета в Уиверли-колледже, болтает с ней об уроках, анцельстьеррской технологии, магии Хартии и некромантии – давала представление самое что ни на есть ограниченное, как портрет маслом, запечатлевший одну-единственную грань характера человека.

– А как скоро падут оковы Абхорсена? – спросил Хорайс, прерывая поток воспоминаний Сабриэль.

Образ отца, протянувшего руку к чашке с чаем в ее кабинете, растаял: настоящий чай выплеснулся из эмалированной кружки и обжег девушке пальцы.

– Ох! Простите. Я задумалась… как скоро что?

– Я про оковы, наложенные на мертвых, – терпеливо повторил полковник. – Как скоро оковы рухнут и мертвые обретут свободу?

Сабриэль попыталась вспомнить отцовские уроки и содержание старинного гримуара, которое прилежно заучивала на каникулах. Он назывался «Книга мертвых»; от некоторых страниц ее до сих пор пробирала дрожь. Выглядел том достаточно безобидно – переплетенный в зеленую кожу с поблекшими серебряными застежками. Но при ближайшем рассмотрении и по коже, и по серебру проступали знаки Хартии. Знаки сковывающие и связующие, знаки заключения и заточения. Лишь опытный некромант мог открыть эту книгу… и лишь незапятнанный маг Хартии способен был закрыть ее. Отец, навещая Сабриэль, привозил гримуар с собой, а уезжая, непременно забирал.

– Смотря по обстоятельствам, – медленно проговорила Сабриэль, заставляя себя подойти к вопросу объективно, не давая воли чувствам.

Она вызвала в памяти страницы, на которых изображалось, как правильно вырезать ветряную флейту: главы о музыке и природе звука для обуздания мертвых.

– Если отец… если Абхорсен… в самом деле мертв, ветряные флейты просто рассыплются в лучах ближайшего полнолуния. Если он угодил в ловушку где-то не доходя Девятых Врат, связующие чары сохранятся вплоть до первого полнолуния после того, как он пройдет дальше, – разве что какой-нибудь особенно могущественный дух разорвет ослабшие оковы.

– То есть время и луна покажут, – отозвался Хорайс. – До полнолуния у нас еще четырнадцать дней.

– Я, возможно, смогла бы сковать мертвых заново, – осторожно промолвила Сабриэль. – Ну то есть в таком масштабе я этого никогда не делала. Но я знаю как. Вот только если отец еще не… еще не за Девятыми Вратами, я должна помочь ему как можно скорее. Но прежде всего мне необходимо добраться до его дома и кое-чем запастись… кое-что проверить.

– А от Стены этот дом далеко? – осведомился Хорайс, что-то просчитывая про себя.

– Не знаю, – отвечала Сабриэль.

– Что?

– Я не знаю. Последний раз я там была года в четыре. Мне кажется, его местонахождение держат в тайне. У отца много врагов, и не только среди мертвых. Мелкие некроманты, адепты Свободной магии, ведьмы…

– Отсутствие точного адреса вас, похоже, ничуть не беспокоит, – сухо перебил полковник.

Впервые в голосе его послышалось некоторое сомнение и даже отеческая снисходительность, как если бы юность девушки подрывала уважение, причитающееся ей как магу Хартии и некроманту.

– Отец научил меня, как призвать проводника, который подскажет мне дорогу, – невозмутимо объяснила Сабриэль. – И я знаю, что до дома меньше четырех дней пути.

Хорайс умолк, по крайней мере на время. Он кивнул, осторожно, чтобы не стукнуться головой о голые балки блиндажа, встал и подошел к стальному архивному шкафу, что постепенно ржавел от темно-бурой грязи, просачивающейся между светлых досок обкладки. Полковник открыл шкаф, с силой дернув дверцу на себя, достал напечатанную на мимеографе карту и разложил ее на столе.

– Нам так и не удалось разжиться настоящей картой Древнего королевства. Такая была у вашего отца, но увидеть на ней что-либо мог только он: мне она казалась просто-напросто куском телячьей кожи. Мелкая магия, говаривал он, но поскольку научить ей не мог, видать, не такая уж и мелкая… Как бы то ни было, эта карта – копия последней версии, составленной по докладам наших разведдозоров, так что на ней отображена территория на расстоянии примерно десяти миль от пропускного пункта. Устав гарнизона строго воспрещает нам заходить дальше. Патрули, ушедшие за этот рубеж, назад, как правило, не возвращаются. Может быть, дезертируют, а может быть…

Тон его голоса недвусмысленно намекал, что с патрулями случается нечто куда более неприятное, но Сабриэль не стала его расспрашивать. Небольшой кусочек Древнего королевства лежал перед ней на столе, и снова в груди ее всколыхнулось радостное возбуждение.

– Обычно мы идем по Старому Северному тракту, – рассказывал Хорайс, ведя пальцем по линии дороги; мозоли от меча чуть царапали карту, словно мягкая наждачная бумага в руках мастера. – Затем патрули прочесывают местность, двигаясь в обратном направлении – либо на юго-восток, либо на юго-запад, пока не дойдут до Стены. И вдоль нее возвращаются к воротам.

– А что значит этот символ? – полюбопытствовала Сабриэль, указывая на зачерненный квадратик на вершине одного из отдаленных холмов.

– Это камень Хартии, – отвечал полковник. – Точнее, то, что от него осталось. Около месяца назад камень раскололся надвое, как от удара молнии. Патрули теперь зовут это место Рассеченной Вершиной и по возможности избегают. Его настоящее название – холм Бархедрин, а камень некогда служил средоточием Хартии для деревни с тем же именем. Во всяком случае, еще до меня. Если деревня существует до сих пор, она, по-видимому, находится севернее, вне досягаемости наших патрулей. У нас нет никаких сведений о том, чтобы ее жители забредали на юг, к Рассеченной Вершине. По правде сказать, о людях у нас сведений очень мало, практически ноль. Прежде в гарнизонном журнале встречалось немало записей о взаимодействии с населением Древнего королевства – с фермерами, торговцами, путешественниками и так далее, – но за последние сто лет такие встречи случались все реже, а за последние двадцать так и вовсе почти прекратились. Если патрули видят хотя бы два-три человека за год – считайте, повезло. Ну, то есть настоящих людей, а не тварей и не порождений Свободной магии или мертвяков. Эти-то на каждом шагу попадаются.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Сабриэль. – Отец частенько рассказывал про деревни, и села, и даже города Древнего королевства. Некоторые я с детства помню… ну, сколько-то помню… кажется.

– Дальше в Древнем королевстве они, безусловно, есть, – кивнул полковник. – В архивах упоминаются названия очень многих сел и городов. Мы знаем, что тамошние жители называют область вокруг Стены Пограничьем. И говорят о нем без особой любви.

Сабриэль не ответила: она склонилась над картой, обдумывая предстоящий ей путь. Рассеченная Вершина может послужить удобным ориентиром. До нее всего-то восемь миль, вполне можно добежать туда на лыжах еще до наступления ночи, если не слишком задерживаться здесь и если по ту сторону Стены не метет метель. Расколотый камень Хартии добра не предвещает, но зато там наверняка есть хоть сколько-то магии, и пройти в Смерть будет легче. Камни Хартии обычно воздвигались там, где струилась Свободная магия, а перекрестки потоков Свободной магии нередко служили естественными порталами в страну Смерти. Сабриэль почувствовала, как по спине пробежал холодок при мысли о тех, кто может воспользоваться таким порталом, и дрожь передалась пальцам, касающимся карты.

Девушка резко вскинула глаза: полковник Хорайс неотрывно глядел на ее длинные бледные кисти; плотная бумага карты так и вибрировала от ее прикосновения. Усилием воли Сабриэль уняла дрожь.

– У меня дочь примерно ваших лет, – тихо произнес он. – Она в Корвире, с моей женой. Я бы ее в Древнее королевство не пустил.

Сабриэль встретила его взгляд: нет, в глазах ее давно уже не мерцал неверный, трепетный отсвет юности.

– С виду мне только восемнадцать, – сказала она, поднося руку к груди неизъяснимо печальным жестом. – Но я первый раз побывала в Смерти в двенадцать лет; столкнулась с Упрямцем в Пятых Вратах, когда мне было четырнадцать, – и выдворила его за Девятые Врата. В шестнадцать лет я выследила и изгнала мордиканта, подобравшегося к самой школе. Да, очень ослабленного мордиканта, но все-таки… А год назад я перевернула последнюю страницу «Книги мертвых». Я уже не чувствую себя юной.

– Мне страшно жаль, – отозвался полковник и, словно бы неожиданно для самого себя, добавил: – Ну то есть мне жаль, что вы лишены тех пустяковых, легкомысленных радостей, что есть у моей дочери, – той беспечности и безответственности, что сопутствуют юности. Но я не стал бы желать вам того, что в будущем вас ослабит. Вы избрали непростой путь.

– «Идущий выбирает путь или путь – идущего?» – процитировала Сабриэль, и отзвук слов этих, наполненных магией Хартии, повис в воздухе, а сами слова растеклись по ее языку пряным послевкусием.

Такое посвящение было начертано на обложке ее альманаха. И эти же слова значились на последней странице «Книги мертвых» – только они, и более ничего.

– Я слышал эту фразу прежде, – заметил Хорайс. – Что она значит?

– Понятия не имею, – покачала головой Сабриэль.

– Когда ее произносите вы, в ней слышна сила, – медленно проговорил полковник. Он сглотнул с открытым ртом, как если бы вкус знаков Хартии по-прежнему разливался в воздухе. – Если эти слова скажу я, они и останутся просто словами.

– Не могу этого объяснить. – Сабриэль пожала плечами и выдавила из себя улыбку. – Но я знаю и другие присловья, что в настоящий момент куда более уместны. Например: «Путник, поспеши путем зари; путник, руку ночи не бери». Мне пора в дорогу.

Хорайс улыбнулся старому стишку, столь милому сердцам бабушек и нянюшек, но в улыбке этой не было подлинной теплоты. Он отвел глаза от Сабриэль, и девушка поняла, что тот размышляет про себя, не запретить ли ей переход за Стену. Но вот полковник вздохнул отрывистым, раздраженным вздохом человека, которого вынуждает к действию отсутствие выбора.

– Ваши документы в порядке, – проговорил он, снова встречая ее взгляд. – И вы – дочь Абхорсена. Я не могу не пропустить вас. Но я не в силах избавиться от ощущения, будто выгоняю вас навстречу какой-то страшной опасности. Я даже патруль с вами послать не могу, потому что пять полностью укомплектованных патрулей уже за Стеной.

– Так я и собиралась идти одна, – отозвалась Сабриэль.

Она ждала чего-то подобного, но в душе шевельнулось сожаление. Идти под защитой отряда солдат было бы куда спокойнее. Страх оказаться одной в незнакомой и опасной земле, пусть это и ее родина, ощущался даже сквозь радостное возбуждение. Того и гляди прорвется и захлестнет с головой. И перед мысленным взором все стоял образ отца. Отец в беде, он угодил в ловушку, он один в ледяных водах Смерти…

– Хорошо же, – отозвался Хорайс. – Сержант!

В дверной проем тут же просунулась голова в шлеме, и Сабриэль осознала, что двое солдат стояли на часах снаружи, на ступенях, ведущих из блиндажа в траншею. Девушка задумалась, а много ли они услышали.

– Готовьте пропускной отряд, – рявкнул Хорайс. – Переход за Стену, для одного. А именно для мисс Абхорсен. И, сержант, если вы или рядовой Рахайз хотя бы во сне проговоритесь о том, что, возможно, тут услышали, до конца жизни будете в наряд на рытье могил ходить!

– Так точно, сэр! – гаркнул сержант; за ним эхом отозвался злополучный рядовой Рахайз, который, как подметила Сабриэль, и впрямь словно бы спал на ходу.

– Прошу вас, – обратился к ней Хорайс, жестом указывая на дверь. – Могу я снова понести ваши лыжи?

Уж если речь шла о переходе за Стену, тут армия принимала все меры предосторожности. Под громадным сводом врат, пронзающих Стену, Сабриэль стояла одна, но вокруг проема клином, обращенным острием назад, расположились лучники, стоя или опустившись на одно колено, а дюжина мечников прошла вперед вместе с полковником Хорайсом. В сотне ярдов позади девушки, за зигзагами колючей проволоки, два пулеметчика, вооруженные «Льюинами», наблюдали из передового орудийного окопа; Сабриэль отметила про себя, что они загодя обнажили штык-клинки и повтыкали их в мешки с песком, чтобы были под рукой, – смертоносные машины с воздушным охлаждением, делающие сорок пять выстрелов в минуту, явно не внушали им большого доверия.

Вообще-то, ворот как таковых в проеме не было, хотя по обе его стороны, точно механические руки, раскачивались заржавленные петли, и острые обломки дубовых столбов торчали из земли, как зубы в свороченной челюсти: последствия взрыва, произведенного средствами современной химии или магических чар.

Со стороны Древнего королевства шел легкий снежок, ветер то и дело подхватывал белые хлопья и забрасывал их через ворота в Анцельстьерр, где они таяли на более теплой южной земле. Одна запуталась у Сабриэль в волосах. Девушка легонько смахнула ее, чтобы та соскользнула по лицу, и поймала языком.

Капелька ледяной воды освежала; и хотя на вкус она ничем не отличалась от любого другого талого снега, что Сабриэль доводилось пробовать, вместе с нею впервые спустя тринадцать лет она отведала вкус Древнего королевства. Ей смутно припомнилось, что и тогда шел снег. Отец пронес ее сквозь проем ворот – так она когда-то оказалась на юге, в Анцельстьерре.

Раздался свист. Сабриэль встрепенулась: из-за пелены снега появилась какая-то фигура, по обе стороны от нее – еще двенадцать. Сопровождающие выстроились за воротами в два ряда. Смотрели они вовне; мечи их сияли, отражая дневной свет, прежде отразившийся от снега. Один только Хорайс глядел назад, дожидаясь ее.

Вскинув на плечо лыжи, Сабриэль пробралась между деревянными обломками ворот. Прошла под арку, ступив из грязи в снег, с яркого солнца – в бледное свечение снегопада, из прошлого – в будущее.

Камни Стены и по обе стороны, и над ее головой словно бы кричали: «Добро пожаловать домой!»; ручейки знаков Хартии струились сквозь камни, точно дождь сквозь пыль.

– Древнее королевство приветствует вас, – заметил Хорайс, не глядя на Сабриэль: он рассматривал скользящие по камням знаки Хартии.

Сабриэль вышла из тени ворот и натянула шапку пониже, на самый лоб, так, чтобы козырек прикрывал лицо от снега.

– Пусть ваша миссия увенчается успехом, Сабриэль, – продолжал Хорайс, оборачиваясь к девушке. – Я надеюсь… надеюсь вскорости снова увидеть и вашего отца, и вас.

Он отдал честь, резко развернулся через левое плечо и ушел – обогнул ее и зашагал назад сквозь проем ворот. Его люди вышли из строя и двинулись следом. Пока они маршировали мимо, Сабриэль нагнулась, покатала лыжи вперед-назад по снегу, вставила ноги в крепления. Снег все падал и падал, но не слишком густо, пятная землю тут и там. Старый Северный тракт прекрасно просматривался. По счастью, в канавах по обе стороны дороги снегу уже накопилось немало, и по этим нешироким колеям можно было идти достаточно быстро. Даже несмотря на то, что в Древнем королевстве по сравнению с Анцельстьерром время словно бы ушло вперед на несколько часов, Сабриэль рассчитывала добраться до Рассеченной Вершины еще до наступления сумерек.

Взявшись за палки, она проверила, легко ли выходит из ножен отцовский меч и на своих ли местах колокольцы на бандольере. Прикинула, не призвать ли Хартию, чтобы сотворить несложное заклинание для тепла, но передумала. Дорога шла слегка в гору, так что придется попотеть. В шерстяном свитере ручной вязки, кожаной куртке и плотных, на двойной подкладке, бриджах для лыжных прогулок она, надо думать, быстро согреется, едва тронется с места. Чего доброго, станет даже слишком жарко.

Привычным движением Сабриэль выдвинула вперед одну лыжу, оттолкнулась палкой и заскользила вперед; мимо как раз прошел последний из мечников, возвращаясь к воротам. Он усмехнулся, когда поравнялся с ней, но она не заметила, сосредоточившись на том, чтобы войти в ритм. Спустя несколько минут она уже прямо-таки летела вверх по дороге: хрупкая темная фигурка на фоне белого снежного покрова.

Глава четвертая

Первый труп анцельстьеррского солдата Сабриэль обнаружила примерно в шести милях от Стены, в догорающем свете дня. До холма, который, по ее расчетам, был Рассеченной Вершиной, оставалось еще около мили или двух к северу. Сабриэль остановилась и вгляделась в темную громаду, что высилась, каменистая и безлесная, над заснеженной землей. Вершину до поры укрыло одно из тех легких и пышных облаков, что норовят невзначай обрушиться снегом или градом.

Если бы не эта задержка, Сабриэль, скорее всего, не заметила бы матово-белую руку, торчавшую из сугроба по другую сторону дороги. Но, сосредоточившись на увиденном, девушка почувствовала знакомую резкую боль – отзвук смерти.

Она перешла дорогу – лыжи застучали по голому камню в середине тракта, – наклонилась и осторожно смахнула снег.

Рука принадлежала светловолосому и сероглазому юноше в кольчуге стандартного образца поверх анцельстьеррской саржевой формы цвета хаки… Должно быть, решила Сабриэль, напали на него внезапно, потому что в застывших зрачках не читалось страха. Она коснулась пальцем его лба, закрыла незрячие глаза, двумя пальцами тронула отверстый рот. Почувствовала, что солдат мертв вот уже двенадцать дней. Что именно его убило, по виду трупа не скажешь. Чтобы узнать больше, ей пришлось бы последовать за юношей в Смерть. Даже по прошествии двенадцати дней он вряд ли ушел дальше Четвертых Врат. Однако Сабриэль понимала, что не стоит сейчас отправляться в край Смерти без крайней необходимости. Тот, кто поймал в ловушку – или убил – ее отца, вполне может поджидать ее там в засаде. А мертвый солдат, чего доброго, служит приманкой.

Совладав с желанием пойти на поводу у любопытства и выяснить, что случилось, Сабриэль сложила руки покойного крестом на груди, сперва разжав пальцы правой руки, все еще сомкнутые на рукояти меча: а ведь, пожалуй, врасплох его все-таки не застали. Затем она выпрямилась и начертила в воздухе над трупом знаки огня, очищения, покоя и сна, одновременно шепотом их озвучивая. Эту литанию знали все маги Хартии, и срабатывала она всегда одинаково. Между скрещенными руками умершего запылал красный уголек, рассыпался на множество острых, мятущихся язычков огня, и вот уже ревущее пламя объяло все тело. Секунда-другая, и оно погасло – остался только пепел, пепел, запятнавший почерневший кольчужный панцирь.

Из груды пепла Сабриэль достала меч солдата и вонзила его в подтаявший снег и в темную землю под ним. Воткнулся он крепко, вертикально, рукоять роняла на пепел тень, похожую на крест. Что-то блеснуло; Сабриэль с запозданием вспомнила, что на солдате наверняка был личный знак или жетон.

Встав на лыжах поустойчивее, она нагнулась, подцепила пальцем цепочку личного знака и вытащила его на свет, чтобы прочесть имя солдата, в одиночку встретившего смерть среди снегов. Но и цепочка, и диск были анцельстьеррские, фабричного производства и не смогли выдержать магического огня Хартии. Диск рассыпался золой, едва Сабриэль подняла его к глазам, а цепочка распалась на звенья, которые просочились между пальцев, точно крохотные стальные монетки.

– Может, тебя опознают по мечу, – промолвила Сабриэль. В тишине заснеженной пустоши голос ее прозвучал словно чужой; за каждым словом клубилось крохотное облачко дыхания. – Оставь сожаления и иди вперед, – добавила она. – Не оглядывайся назад.

И, следуя собственному совету, Сабриэль заскользила на лыжах прочь. Если раньше она думала об опасностях пути скорее отвлеченно, то теперь тревога полностью завладела ею, все чувства обострились, настороженно выискивая признаки угрозы. Сабриэль всегда внушали, что Древнее королевство полно опасностей, особенно Пограничье вблизи Стены. Но это были лишь слова, а смутные детские воспоминания о том, как она была счастлива рядом с отцом и Странниками, говорили совсем другое. И вот теперь осознание опасности медленно отвоевывало свое право…

Пройдя еще с полмили, Сабриэль сбавила ход, остановилась и снова подняла глаза на Рассеченную Вершину: запрокинув голову, девушка взглянула туда, где луч солнца, пробившись сквозь облака, заставил вспыхнуть красновато-желтый гранит крутых склонов. Над ее головой небо скрывали тучи, и холм, купающийся в свете, так и манил. Пока она всматривалась, снова пошел снег, две снежинки упали на ее лоб, растаяли, а капли стекли в глаза. Сабриэль заморгала; талый снег оставил на ее щеках следы, словно от слез, глаза на миг затуманились. Сквозь этот туман она приметила, как какая-то хищная птица, ястреб или коршун, сорвалась со склона и стала кружить в воздухе, расправив крылья, – должно быть, нацеливалась на мышку или еще какого мелкого грызуна, шныряющего по снегу.

Коршун камнем пал с небес, и миг спустя Сабриэль почувствовала, как оборвалась крохотная жизнь – точно огонек задули. Но девушка слышала и зов человеческой смерти. Где-то впереди, поблизости от обедающего коршуна, есть еще трупы.

Сабриэль поежилась и снова поглядела на холм. Если верить карте Хорайса, путь к Рассеченной Вершине пролегал сквозь узкое ущелье между двумя отвесными утесами. Девушка уже видела расселину, но в той же стороне лежали и мертвые. И то, что их убило, могло быть все еще там.

Каменные склоны были ярко освещены, но ветер уже нагонял на солнце снеговые тучи, и Сабриэль прикинула, что до сумерек остается от силы час. Она потеряла драгоценное время, высвобождая дух погибшего солдата, и теперь выхода у нее нет: придется поторопиться, если она хочет добраться до Рассеченной Вершины до наступления ночи.

Девушка на мгновение задумалась о том, что ждет впереди, и наконец предпочла компромисс между скоростью и осторожностью. Воткнув палки в снег, она расстегнула крепления, сбросила лыжи, торопливо скрепила их с палками и наискось пристегнула к рюкзаку. Увязывала она их со всем тщанием, памятуя о том, как они рассыпались и свели на нет ее заклинание Хартии на плацу не далее как сегодня утром, хотя, казалось, от той минуты ее отделяла не одна неделя и пропасть шириной в целый мир.

Покончив с делом, Сабриэль двинулась вперед, держась середины дороги, подальше от наметенных в канавах сугробов. С тракта ей скоро придется сойти, но крутые каменистые склоны Рассеченной Вершины, похоже, почти не замело.

В качестве последней предосторожности она обнажила меч Абхорсена и снова вложила его в ножны, так, чтобы лезвие торчало наружу где-то на дюйм: теперь быстро выхватить его труда не составит.

Сабриэль ожидала обнаружить трупы на дороге или поблизости от нее, но лежали они дальше. Там, где от дороги отделялась тропинка, ведущая на Рассеченную Вершину, снег был порядком истоптан. Тропа шла между отвесных утесов вдоль русла, проточенного ручьем, что брал начало в роднике выше по склону холма. Дорожка несколько раз пересекала ручей по цепочке камней либо по стволу дерева, переброшенного с одного берега на другой, чтобы путники не замочили ног. На полпути, где скалы почти сходились, поток прорыл себе короткое ущелье, футов двенадцать в ширину, тридцать – в длину и глубину. Здесь те, кто прокладывал тропу, вынуждены были построить мост – скорее вдоль ручья, нежели через него.

Здесь-то Сабриэль и нашла остальных солдат анцельстьеррского патруля – тела лежали вповалку на потемневших до черноты досках моста, внизу журчала вода, а над головой выгибалась арка из красного камня. Всего на мосту их оказалось семеро. В отличие от первого солдата, было совершенно ясно, отчего они умерли. Их изрубили на куски; подобравшись ближе, Сабриэль разглядела, что им еще и головы отрезали. Что еще хуже, убийца… эта тварь утащила головы, а значит погибшие почти наверняка вернутся бесплотными призраками.

Меч и впрямь с легкостью выскользнул из ножен. Накрепко стиснув правой рукой рукоять меча, Сабриэль опасливо обошла первое из распростертых тел и ступила на мост. Вода под ним, местами покрытая льдом, была неглубока и еле текла, но солдаты наверняка надеялись, что она защитит их. Нежить или порождения Свободной магии и впрямь не могут одолеть текучую воду, но этот застойный ручеек не устрашил бы даже меньших мертвых. Вот когда стают снега, поток взбурлит и понесется меж утесов и мост окажется по колено в прозрачной быстрой воде. Ранней весной солдаты, скорее всего, уцелели бы.

Сабриэль тихонько вздохнула, подумав, с какой легкостью семеро человек, еще недавно живые-здоровые, несмотря на все свои умения и знания, несмотря на свою последнюю надежду, в миг могут лишиться жизни. И снова испытала она искушение некроманта: взять карты, сданные природой, перетасовать их и раздать заново. Она обладала властью вернуть этим людям жизнь, смех и любовь…

Но они лишены голов, а это значит, она сможет привести их назад только как «подручных» – этот уничижительный термин некроманты, адепты Свободной магии, использовали по отношению к своим слугам с того света, сохранившим жалкие остатки былого разума и полностью утратившим волю. Некроманты создавали их себе в помощь, либо поднимая трупы, либо возвращая из царства Смерти бесплотный дух – таких бесплотных слуг звали тень-подручными.

Сабриэль поморщилась, вспомнив о подручных. Опытный некромант, завладев головой недавно умершего, с легкостью мог создать такого слугу. Ей же самой тоже требовались головы, чтобы совершить над погибшими последний обряд и освободить их дух. А так все, что в ее власти, – проявить хотя бы малую толику уважения к покойным и заодно расчистить мост. Уже смеркалось, в ущелье пролегли темные тени, но Сабриэль не вняла внутреннему голосу, убеждающему ее бросить тела и бежать к открытому пространству на вершине холма.

К тому времени, как она оттащила последний труп вниз по тропе и уложила погибших в ряд, воткнув мечи рядом с безголовыми телами, стемнело не только в ущелье. Ей даже пришлось рискнуть призвать Хартию, чтобы сотворить слабый свет. Огонек повис бледной звездой у нее над головою, указуя тропу, и постепенно померк.

Магия, совсем пустячная, обернулась неожиданными последствиями; когда Сабриэль уже оставила тела позади, на верхней опоре моста зажегся ответный отблеск и разгорелся до ослепительно-яркого свечения. Он тут же поблек до алых углей, оставив по себе три сияющих знака Хартии. Один был Сабриэль незнаком, но по остальным двум она угадала его значение. Все вместе они составили послание.

Сабриэль догадывалась, что трое из убитых солдат – маги Хартии, она чувствовала ее отзвуки. Наверняка на лбу у них был знак. Последний из убитых на мосту входил в число этих троих; Сабриэль вспомнила, что он единственный не держал оружие, а цеплялся за опору моста. Должно быть, эти письмена – послание от него.

Сабриэль дотронулась до собственного знака Хартии на лбу, а затем коснулась опоры моста. Знаки снова вспыхнули и погасли. Из ниоткуда рядом с ней раздался голос. Мужской голос, хриплый от страха; на заднем плане слышался лязг металла и вопли: там царила паника.

– Один из великих мертвых! Он шел за нами, почти от самой Стены. Мы не могли повернуть. При нем слуги, подручные… мордикант! Это сержант Геррен. Скажите полковнику…

Но что он хотел передать полковнику Хорайсу, осталось неизвестным – сообщение оборвалось на полуслове в миг гибели солдата. Сабриэль застыла, прислушиваясь, как будто была надежда дождаться продолжения. Накатила дурнота, пришлось сделать несколько глубоких вдохов. Сабриэль и позабыла, что, несмотря на все свое близкое знакомство со смертью и мертвыми, ей еще не доводилось видеть и слышать, как умирают люди. Ее научили обращаться с тем, что происходит потом, но не с самой гибелью.

Она снова дотронулась до опоры моста одним пальцем и почувствовала знаки Хартии, змеящиеся в древесных волокнах. Послание сержанта Геррена останется здесь навсегда, его сможет услышать любой маг Хартии – до тех пор, пока время не завершит свою разрушительную работу и опора вместе с самим мостом не сгниет или не будет унесена потоком.

Сабриэль вдохнула поглубже еще несколько раз, пока в животе не улеглась свистопляска, и заставила себя снова прислушаться.

Кто-то из великих мертвых вернулся к жизни – а долг ее отца в том, чтобы не допускать такого! Почти не приходилось сомневаться, что появление великого мертвого и исчезновение Абхорсена как-то связаны.

Послание прозвучало еще раз; Сабриэль внимательно его прослушала и, смахнув непрошеные слезы, пошла дальше, вверх по тропе, прочь от моста и от мертвых, к Рассеченной Вершине и расколотому камню Хартии.

Скалы расступились, и в небесах над головой замерцали звезды. Ветер задул резче и погнал снеговые тучи на запад. Вышел молодой месяц; он разгорался все ярче, пока на припорошенную снегом землю не легли тени.

Глава пятая

Подъем к ровной площадке на Рассеченной Вершине занял не более получаса, хотя тропа сделалась крутой и идти стало нелегко. Ветер к тому времени усилился, небо очистилось, в лунном свете все вокруг обрело более четкие контуры. Но в отсутствие облаков заметно похолодало.

Сабриэль подумала было призвать Хартию и сотворить согревающее заклинание, но она уже устала и потеряла бы на этом больше сил, чем могло восстановить тепло. Вместо этого девушка остановилась и надела подбитую овчиной непромокаемую куртку, доставшуюся ей от отца. Поношенная куртка была ей сильно велика, пришлось потуже затянуть перевязь и бандольер с колокольцами, зато от ветра она защищала надежно.

Немного согревшись, Сабриэль вновь побрела вверх по последнему отрезку тропы, где склон сделался настолько крут, что строители тропы сочли нужным вырубить ступеньки в граните, ныне истершиеся и опасно крошащиеся.

Сабриэль так сосредоточилась на том, чтобы не оступиться, что сама не заметила, как добралась до вершины. Не поднимая головы и высматривая в лунном свете очередную ступеньку понадежнее, она уже занесла было ногу для следующего шага – и тут осознала, что подъем закончился.

Вот она, Рассеченная Вершина: узкий гребень, где сходилось несколько склонов холма, образуя миниатюрное плато с небольшим углублением в центре. В углублении лежал снег – громадный сугроб мерцал в лунном свете, ослепительно-белый на фоне красного гранита, напоминающий по форме сигару. Ни деревьев, ни растительности здесь не было, но в самой середине сугроба возвышался, отбрасывая длинную тень, темно-серый камень. Он был в два раза шире и в три раза выше Сабриэль и казался целым и невредимым, пока девушка не подошла поближе и не разглядела зигзагообразную трещину, рассекавшую его надвое.

Сабриэль в жизни не видела настоящих камней Хартии, но знала, что они во всем подобны Стене: знаки Хартии струятся сквозь камень, словно ртуть, обретая форму, вновь растворяясь и снова составляясь вместе в нескончаемой истории, повествующей о создании мира.

На этом камне просматривались знаки Хартии, но – неподвижные, застывшие, как снег. Мертвые письмена, врезавшиеся в обработанный камень, бессмысленные надписи – и ничего более.

Сабриэль никак не ждала такого и с запозданием поняла, что ей следовало бы подумать наперед. Ей представлялось, что камень расколола молния или что-то в этом роде, но позабытые уроки, слишком поздно воскресшие в памяти, подсказали: это не так. Разбить камень Хартии способна лишь некая страшная сила Свободной магии.

Сабриэль подошла ближе. Страх нарастал в ней, словно первый приступ зубной боли, обещающий: самое худшее еще впереди. Здесь, на хребте, дул сильный ветер, пробирая до костей; не спасала даже непромокаемая куртка – отцовская, она воскрешала в памяти определенные страницы «Книги мертвых» и те страшилки, которые маленькие девочки рассказывают в темноте дортуара, вдалеке от Древнего королевства. А следом нахлынул ужас – так что Сабриэль усилием воли загнала воспоминания в самую глубину души и заставила себя подойти к камню.

Темные пятна чего-то… непонятного… закрыли собою часть знаков. Сабриэль наклонилась почти к самому камню – и только тогда смогла распознать, чтó это чернеет в лунном свете.

А распознав, резко отпрянула, отшатнулась назад, едва не опрокинувшись в снег. То были пятна засохшей крови, и при виде их Сабриэль поняла, как был расколот камень, отчего кровь не смыли ни дождь, ни снег… отчего камень никогда не очистится.

На камне был принесен в жертву маг Хартии. Принесен в жертву некромантом, чтобы получить доступ в Смерть или чтобы помочь мертвому духу прорваться в Жизнь.

Сабриэль до боли закусила нижнюю губу, руки ее безотчетно задвигались в тревоге и страхе, пытаясь нарисовать знаки Хартии. Заклинание для подобного жертвоприношения приводилось в последней главе «Книги мертвых». Теперь она его вспомнила – во всех тошнотворных подробностях. Она много чего позабыла из содержимого книги, переплетенной в зеленую кожу, в том числе и это; само так вышло, или ей помогли забыть, она не знала. Таким заклинанием сумел бы воспользоваться только очень могущественный некромант. И только закоренелый злодей захотел бы это сделать. А зло порождает зло, зло пропитывает землю и делает ее притягательной для новых злодеяний…

– Прекрати! – приказала себе Сабриэль вслух, прерывая поток внутренних образов.

Было темно и ветрено, с каждой минутой холодало. Надо принять решение: заночевать здесь и призвать проводника или немедленно уходить куда глаза глядят, в надежде, что она сумеет призвать проводника откуда угодно.

Что делало ее положение особенно отчаянным, ее проводник был мертвым. Сабриэль придется вступить в Смерть, пусть и ненадолго, чтобы позвать проводника и побеседовать с ним. Здесь это проделать несложно: жертвоприношение создало приоткрытый портал, как если бы дверь подбили клином, чтоб не захлопнулась. Но как знать, что затаилось и ждет в холодной реке за этой дверью?

Сабриэль постояла минуту, дрожа от холода и прислушиваясь, напрягая все органы чувств, точно мелкий зверек, знающий: неподалеку рыщет хищник. Она мысленно просматривала страницы «Книги мертвых» и заново проживала бессчетные часы, в течение которых заучивала магию Хартии под руководством магистры Гринвуд в солнечной Северной башне Уиверли-колледжа.

Спустя минуту Сабриэль окончательно поняла, что на ночь здесь не останется. Она просто-напросто слишком напугана, чтобы уснуть поблизости от оскверненного камня. Но вызвать проводника проще здесь; а чем быстрее она доберется до отцовского дома, тем скорее сможет хоть чем-то помочь Абхорсену. Так что придется пойти на компромисс. Она защитит себя магией Хартии, насколько сможет, вступит в Смерть со всеми предосторожностями, призовет проводника, узнает дорогу и поскорее вернется в Жизнь. И даже скорее скорого.

Сказано – сделано. Сабриэль скинула лыжи и рюкзак наземь, положила в рот немного сухофруктов и домашних ирисок, чтобы наскоро подкрепить силы, и приняла позу для медитации, облегчающую работу с магией Хартии.

Разлепив наконец зубы после борьбы с ириской, она приступила к обряду. В мыслях ее возникали символы – четыре главных знака Хартии в вершинах ромба, призванные защитить ее и от физического вреда, и от Свободной магии. Сабриэль удержала их перед внутренним взором, зафиксировала во времени и извлекла из нескончаемого потока Хартии. Затем вытащила меч и грубо начертила фигуру в снегу вокруг себя: по одному знаку на каждую сторону света. Создав очередной знак, она переносила его из мысленного пространства в руку и давала соскользнуть по лезвию в снег. Там вспыхивали линии золотого пламени, и знаки оживали и огнем горели на земле.

Последний, знак Севера, оказался ближе прочих к уничтоженному камню и едва сработал. Сабриэль пришлось зажмуриться и призвать на помощь всю свою волю, чтобы заставить его соскользнуть с меча. Но все равно этот знак получился бледной копией остальных трех и горел так слабо, что даже снега почти не растопил.

Ну что ж, как есть, так есть. Сабриэль справилась с подступающей к горлу тошнотой: это тело ее отзывалось на борьбу со знаком Хартии. Девушка понимала, что знак Севера слаб, но золотые линии соединили все четыре вершины, и ромб обрел законченность – пусть и непрочную. Как бы то ни было, на большее она сейчас не способна. Сабриэль вложила меч в ножны, сняла перчатки и ощупала бандольер, замерзшими пальцами пересчитывая колокольцы.

– Ранна, – произнесла она вслух, прикасаясь к первому, самому маленькому.

Ранна, снотворец. Вслед за его певучим негромким звуком приходит безмолвие.

– Мозраэль.

Второй колоколец, резкий и грубый. Мозраэль, пробуждающий; в него Сабриэль звонить ни за что нельзя – его звук, словно качели, отбрасывает звонящего дальше в Смерть, а слушающего – в Жизнь.

– Кибет.

Кибет, вожатый. Этот колоколец, своевольный и упрямый, имеет несколько звучаний. Он может даровать мертвому свободу идти куда вздумается или провести всех, кто слышит, сквозь следующие Врата. Многие некроманты, не совладав с Кибетом, ушли дальше, чем собирались.

– Дайрим.

Музыкальный колокольчик с голосом чистым и звонким. Голосом он наделял и мертвых, ибо они часто теряют его после ухода. Но Дайрим может заставить и онеметь не в меру разболтавшийся язык.

– Бельгаэр.

Еще один каверзный колоколец, что так и норовит зазвонить по собственной воле. Бельгаэр – колокольчик разума, презрительно отвергаемый большинством некромантов. Он может вернуть способность мыслить, память и все черты живой личности. Или, дрогнув в неумелой руке, стереть их вовсе.

– Саранет.

Колоколец с самым глубоким и низким звуком, звуком силы. Саранет налагает оковы, подчиняет Смерть воле своего хозяина.

И наконец, последний, самый крупный из колокольцев. Сабриэль он показался холоднее ее застывших пальцев даже сквозь кожаный футляр, не дающий ему зазвонить.

– Астараэль, плакальщик, – прошептала она.

Астараэль, изгоняющий, чей звон раздается последним. Если правильно позвонить в него, он отошлет всех, кто его слышал, далеко в Смерть. Всех, включая звонаря.

Рука Сабриэль нерешительно застыла над бандольером, коснулась Ранны и остановилась на Саранете. Девушка осторожно отвязала ремешок и извлекла колоколец на свет. Язычок, освобожденный от стопора, чуть звякнул – так взрыкивает разбуженный медведь.

Сабриэль заставила его умолкнуть, придержав язычок ладонью внутри колокольчика и не берясь за рукоять. Правой рукой она извлекла меч и взяла его на изготовку. Знаки Хартии на лезвии отразили лунный свет, замерцали и ожили. Сабриэль пригляделась: в такие моменты порою удавалось прочесть предзнаменования. Вдоль клинка бежали неведомые письмена, постепенно перетекая в более привычные, хорошо знакомые Сабриэль строки. Она наклонила голову и приготовилась войти в Смерть.

Сабриэль больше не глядела на лезвие, а меж тем надпись ожила снова и чуть изменилась. Обычно она гласила: «Я сделан для Абхорсена, разить тех, что уже мертвы». А сейчас последовало продолжение: «Клэйры провидели меня, Созидатель Стены выковал меня, король остудил меня, Абхорсен владеет мною».

Сабриэль, закрыв глаза, почувствовала, как возникла граница между Жизнью и Смертью. В спину дул ветер, неожиданно теплый, а лунные лучи слепили жаром, точно сияние солнца. Лицо ей обжег неизъяснимый холод; открыв глаза, она увидела сумеречный свет Смерти.

Усилием воли дух ее перешагнул границу; меч и колокольчик она держала наготове. Внутри ромба тело ее словно одеревенело, туман водоворотами заклубился у ног, виясь, оплел ей лодыжки. Лицо и руки побелели от инея, в каждой из вершин ромба вспыхнули знаки Хартии. Три вновь засияли ровным светом, однако северный знак ослепительно полыхнул и погас.

Река несла свои воды стремительно, но Сабриэль твердо стояла на ногах и, не обращая внимания ни на течение, ни на холод, настороженно оглядывалась по сторонам, высматривая ловушку или засаду. В этой точке перехода в Смерть царила тишина. Слышно было, как вода рушится сквозь Первые Врата, но ничего более. Ни плеска, ни бульканья, ни странных мяукающих звуков. В сером сумраке не маячило никаких темных бесформенных теней или зловещих силуэтов.

Не трогаясь с места, Сабриэль еще раз внимательно огляделась, убрала меч в ножны и пошарила в одном из набедренных карманов шерстяных бриджей. Колоколец Саранет она держала наготове в левой руке. А правой вытащила сложенный бумажный кораблик и, по-прежнему орудуя одной рукой, тщательно его расправила. Дивно-белый, в здешних сумерках он почти светился; на носу его обозначилось крохотное, безупречно круглое пятнышко – там, куда Сабриэль аккуратно выдавила капельку крови из пальца.

Сабриэль положила кораблик на ладонь, поднесла руку к губам и подула – словно отправляя в полет перышко. Точно планер, он соскользнул с руки на воду. Сабриэль затаила дыхание – кораблик едва не потонул; а в следующую минуту девушка с облегчением выдохнула – он бортом встретил волну, выровнялся и понесся по течению. Мгновение-другое – и кораблик уже исчез из виду, спеша к Первым Вратам.

Сабриэль пускала такой бумажный кораблик второй раз в жизни. Отец научил ее их делать, но строго предупредил, что пользоваться ими следует осторожно. Не чаще чем трижды в семь лет, или придется уплатить немалую цену, куда больше, чем капля крови.

Сабриэль знала, чего ждать: все повторится так же, как и в первый раз. И однако ж, когда гул Первых Врат на мгновение стих спустя десять, или двадцать, или сорок минут – в Смерти время расплывчато, – девушка извлекла меч и, держа Саранет наготове, отпустила его язычок. Колоколец молчал, ожидая, когда настанет миг быть услышанным. Врата смолкли, ибо кто-то… некое существо… возвращалось из глубин Смерти.

Сабриэль оставалось лишь надеяться, что это не кто-нибудь, а тот, кого она вызвала с помощью бумажного кораблика.

Глава шестая

Магия Хартии на Рассеченной Вершине! Тварь, затаившаяся в пещерах под холмом в миле или чуть дальше к западу от расколотого камня, повела носом, словно почуяв знакомый запах, долетевший вместе с ветром.

Когда-то тварь была – или выглядела – человеком, еще в те времена, когда жила под солнцем. Все человеческое она утратила за те века, что провела в стылых водах Смерти, яростно цепляясь за свою сущность в борьбе с течением и демонстрируя невероятную волю к жизни. Тварь знать не знала, что обладает такой волей, – до того, как неумело брошенное охотничье копье отскочило от камня и вонзилось ей в глотку, оставив лишь несколько последних отчаянных минут жизни.

Усилием воли тварь удержалась по ту сторону Четвертых Врат, что ближе к Жизни, – набирая мощь, постигая пути Смерти. Тварь питалась меньшими духами и избегала тех, кто сильнее, или служила им. И неизменно цеплялась за жизнь. Удача улыбнулась ей, когда какой-то могучий дух прорвался из-за Седьмых Врат, затем сквозь каждые из Верхних Врат по очереди, пока изголодавшимся монстром не пробился в Жизнь. Сотни мертвых устремились за ним, примкнула к толпе и тварь. Страшная была неразбериха, на самой границе между Жизнью и Смертью поджидал могучий враг, но в суматохе духу-твари удалось прокрасться по самому краешку и, внутренне торжествуя, протиснуться в Жизнь.

Там, где вышел неупокоенный дух, оказалось полным-полно недавно покинутых тел, так что он вселился в одно из них и сбежал. Вскорости тварь отыскала пещеры, где и поселилась. Она даже решила взять себе имя: Тральк. Простенькое такое, несложно выговорить даже полуразложившимся ртом. Имя явно мужское. Тральк не помнил, какого пола он был изначально, много веков назад, но захваченное тело оказалось мужским.

Это имя наводило страх на несколько мелких поселений, что еще сохранились в этой части Пограничья: Тральк нападал на них и подпитывался человеческими жизнями, чтобы оставаться по эту сторону Смерти.

На Рассеченной Вершине вновь вспыхнула магия Хартии, и Тральк почувствовал: заклинание мощное и чистое, но сотворено оно не слишком умело. Мощь магии испугала тварь, однако неопытность мага внушала надежду, а сильная магия означает сильную жизнь. Тральк так нуждался в этой жизни – чтобы укрепить присвоенное тело, чтобы восполнить дух, утекающий обратно в Смерть. Жадность возобладала над страхом. Мертвая тварь вышла из пещеры и принялась карабкаться на холм, не сводя безвеких гниющих глаз с дальнего хребта.

Наконец Сабриэль увидела проводника: сперва как столп бледного света, скользящий над бурлящей водой в ее сторону, а затем, когда он замер в нескольких ярдах от нее, как размытую сияющую человеческую фигуру, приветственно простирающую к ней руки.

– Сабриэль.

Голос звучал нечетко и словно бы доносился из дальней дали, а не с того места, где замерла сияющая фигура, но Сабриэль улыбнулась в ответ на теплое приветствие. Абхорсен так и не объяснил ей, кто или что такое эта светозарная фигура, но девушке казалось, она знает и так. Прежде она призывала этого советчика только раз – когда у нее впервые начались месячные.

В Уиверли-колледже половое воспитание сводилось к минимуму – к нулю, если тебе еще не исполнилось пятнадцати. Старшие девочки много чего рассказывали о регулах – по большей части разные страшилки. Подруги Сабриэль еще не достигли зрелости – она стала первой, – так что в страхе и отчаянии девочка вошла в Смерть. Отец уверял, что дух, явившийся на призыв бумажного кораблика, ответит на любые вопросы и защитит ее, так все и вышло. Сияющая советчица объяснила ей все, что требовалось, и успела ответить на многие другие вопросы, прежде чем Сабриэль пришлось-таки вернуться к Жизни.

– Здравствуй, мама, – промолвила Сабриэль, убирая в ножны меч и аккуратно придерживая пальцами язычок Саранета.

Светозарная фигура ожидаемо промолчала. Помимо одного-единственного слова в знак приветствия, гостья могла только отвечать на вопросы. Сабриэль не знала даже, правда ли на призыв приходит дух матери, мало похожий на других духов (пожалуй, все же нет), или же это порождение охранительной магии, оставленной матерью после смерти.

– У меня мало времени, – продолжала Сабриэль. – Мне бы так хотелось спросить про… Ох, наверное, про все на свете… но прямо сейчас мне нужно узнать, как добраться до отцовского дома от Рассеченной Вершины… Я имею в виду холм Бархедрин.

Посланница кивнула и заговорила. Сабриэль слушала – и в голове у нее сами собою возникали образы того, о чем рассказывала женщина: образы яркие, точно воспоминания о собственном путешествии.

– Ступай к северной стороне холма. Спускайся по отрогу, который ведет оттуда вниз до самой долины. Посмотришь на небо – облаков не будет. Отыщешь ярко-красную звезду Уаллус – у самого горизонта, на три пальца к востоку от севера. Следуй за этой звездой, пока не выйдешь на дорогу, идущую с юго-запада на северо-восток. Пройди по ней около мили на северо-восток, до мильного столба[1] и камня Хартии за ним. За камнем начинается тропа, что ведет точно на север к Долгим утесам. Ступай по тропе до двери в Утесах. Дверь ответит Мозраэлю. За дверью – туннель, резко уходящий вверх. За туннелем – мост Абхорсена. Дом – за мостом. Ступай с любовью – не мешкай и не останавливайся, что бы ни случилось.

– Спасибо тебе, – начала было Сабриэль, сберегая в памяти слова вместе с сопутствующими мыслями. – А не могла бы ты еще…

И тут же умолкла: посланница матери внезапно вскинула руки, словно не на шутку испугавшись, и закричала:

– Беги!

В то же мгновение Сабриэль почувствовала, как охранительный ромб вокруг ее физического тела предостерегающе запульсировал болью: значит, северный знак погас. Она тотчас же крутнулась через левое плечо, выхватывая меч, и опрометью бросилась к границе с Жизнью. Течение, казалось, усилилось, пытаясь ее задержать, обвиваясь вокруг ее ног, но отступило перед ее настойчивостью. Сабриэль добежала до границы, и яростным волевым натиском ее дух прорвался в Жизнь.

В первое мгновение Сабриэль растерялась, холод снова пробрал ее до костей, мысли смешались. Ухмыляющийся живой труп как раз перешагнул через погасший северный знак и протянул к ней лапы; смрадный запах мертвечины туманом вырывался из неестественно раззявленного рта.

То-то порадовался Тральк, обнаружив, что дух мага Хартии бродит далеко от тела, а охранительный ромб едва держится. Меч слегка его обеспокоил, но иссохшие глаза не разглядели знаков Хартии, танцующих под слоем инея. Колокольчик в левой руке мага тоже походил на ледышку или снежок – точно девушка зачерпнула горсть снега. В целом Тральк решил, что ему несказанно повезло: внутри неподвижной жертвы пылала совсем юная, сильная жизнь. Тральк бочком-бочком подкрался поближе – и его руки с разболтанными, способными вывернуться как угодно суставами потянулись к шее девушки.

Но едва склизкие гниющие пальцы предвкушающе распрямились, Сабриэль открыла глаза и сделала выпад, который принес ей второе место в классе боевых искусств, а позже не дал занять первое. Ее рука и меч, как единое целое, стрелой метнулись вперед, острие клинка вонзилось Тральку в глотку и вышло с другой стороны на восемь дюймов.

Тральк взвыл, его цепкие пальцы схватились за меч в попытке высвободиться, и он завизжал еще громче, ибо на лезвии вспыхнули знаки Хартии. Раскаленные добела искры рассыпались по фалангам – и Тральк с запозданием понял, с чем столкнулся.

– Абхорсен! – прохрипел он, опрокидываясь навзничь, едва Сабриэль резким рывком выдернула меч.

А меч уже разрушал мертвую плоть, в которой обосновался Тральк: магия выжигала оживленные нервы, замораживала чересчур подвижные суставы. Глотку Тралька объяло пламя, но он заговорил в надежде отвлечь своего грозного противника, пока мертвый дух пытался сбросить тело, точно змея – кожу, и отступить в ночь.

– Абхорсен! Я стану служить тебе, восхвалять тебя, буду твоим подручным… Я многое знаю и о живом, и о мертвом… Я приманю к тебе других…

Чистый и глубокий голос Саранета перекрыл прерывистый скулеж: так сирена заглушает крики чаек. Звон все вибрировал, эхом отзываясь в ночи. Тральк ощутил его силу: звон не дал духу вытечь из тела и обратиться в бегство. Колокольчик привязал его к обездвиженной плоти, подчинил воле звонаря. В твари вскипела ярость, гнев и страх придали сил в неравной борьбе, но звук был повсюду – разносился окрест, пронзал насквозь. Тральк не мог вырваться из-под его власти.

Сабриэль наблюдала, как бесформенная тень корчится в агонии, наполовину выбравшись из трупа, наполовину застряв в нем, – словно лужа мрака вытекла из тела и застыла. Тварь все еще пыталась заговорить мертвым ртом, но безуспешно. Девушка подумала, не отправиться ли в Смерть вместе с ней – там мертвый дух обретет облик и она с помощью Дайрима сможет допросить его. Но расколотый камень Хартии зловеще нависал над ней, она ощущала его присутствие как неизбывный страх, как ледяное украшение на груди. В сознании вновь прозвучали напутственные слова матери: «Не мешкай и не останавливайся, что бы ни случилось».

Сабриэль воткнула меч острием в снег, убрала Саранет и обеими руками вытащила из бандольера Кибет. Тральк это почувствовал, и ярость его уступила место чистому, незамутненному страху. После стольких веков борьбы он понял: истинная смерть все-таки нашла его.

Сабриэль встала в нужное положение, держа колоколец в необычном хвате обеими руками. Кибет, казалось, подрагивал в ее руках, но Сабриэль, подчиняя его своей воле, качнула его назад, вперед, а затем описала причудливую восьмерку. Звуки, рожденные одним и тем же колоколом, разительно отличались друг от друга, но сложились в короткую маршевую мелодию, в танцевальную песню, в музыку торжественного шествия.

Тральк услышал – и оказался во власти неодолимых сил. Непостижимые, неумолимые стихии принуждали его отыскать границу и возвратиться в Смерть. Тщетно и жалко боролся он с ними, зная, что не вырвется. Теперь ему предстояло пройти сквозь все Врата по очереди и наконец кануть в Девятые. Он оставил сопротивление и потратил остатки силы на то, чтобы создать в середине своего тенеподобного естества подобие рта – рта, в котором ворочался язык тьмы.

– Будь ты проклята! – пробулькал он. – Я все расскажу слугам Керригора! Он отомстит за меня…

Его гротескный захлебывающийся голос оборвался на полуслове: Тральк утратил свободу воли. Саранет сковал его, Кибет схватил его и повел, повел туда, где Тральк перестанет быть. Извивающаяся тень просто-напросто исчезла. Остался только снег под давно мертвым трупом.

Но хотя призрак сгинул, его последние слова встревожили Сабриэль. Имя Керригора, пусть и не вполне знакомое, отозвалось в ней неким подспудным страхом, каким-то давним воспоминанием. Возможно, Абхорсен называл это имя – оно наверняка принадлежит одному из старших мертвых. Оно напугало ее так же, как расколотый камень, как если бы то были осязаемые символы мира, где все разладилось, мира, где сгинул отец и где она сама подвергается жуткой опасности.

Сабриэль откашлялась, ощущая стылый холод в легких, и аккуратно убрала Кибет в бандольер. Меч, похоже, очистился собственным пламенем, но она все-таки провела тряпицей по лезвию, прежде чем вложить его в ножны. Сабриэль вновь надела рюкзак. Несмотря на страшную усталость, она ни минуты не сомневалась, что надо выдвигаться в путь немедленно. Слова духа матери эхом отзывались в ней, а собственное чутье подсказывало: в Смерти что-то происходит – что-то могущественное движется в сторону Жизни, движется к выходу у разбитого камня.

Слишком много смерти и слишком много магии Хартии видел этот холм. До непроглядной мглы еще не стемнело, ветер кружил над землей, облака постепенно заполоняли небо. Скоро звезды исчезнут, а молодая луна оденется белым маревом.

Сабриэль торопливо оглядела небосвод, высматривая три яркие звезды, обозначающие Пряжку на Поясе Северного Великана. Найти она их нашла, но на всякий случай сверилась со звездной картой в своем альманахе. Самодельная спичка, издавая мерзкий запах, роняла на страницы мерцающий желтый отблеск: девушка не смела вновь воспользоваться магией до тех пор, пока не уйдет подальше от разбитого камня. Альманах подтвердил, что она все помнит правильно: Пряжка в Древнем королевстве указывает точно на север; ее второе название – Моряцкая Уловка. В Анцельстьерре Пряжка смещена градусов на десять западнее.

Определив север, Сабриэль двинулась к нужной стороне хребта, высматривая отрог, уводящий в долину, затерянную внизу во тьме. Облака густели, ей хотелось спуститься с холмов прежде, чем лунный свет погаснет. Когда она наконец нашла отрог, то порадовалась и тому, что спуск обещал быть легче, чем ступени на юге, хотя и дольше – уж больно пологий был склон.

На деле спуск в долину занял несколько часов – Сабриэль брела, спотыкаясь и дрожа от холода, за язычком пламени, который призвала, обратившись к Хартии. Слишком зыбкий и хрупкий, чтобы по-настоящему облегчить ей путь, он помогал избежать серьезных препятствий. Она от души надеялась, что для чужих глаз его зыбкое пламя сойдет за болотный огонек или случайный блик. Как бы то ни было, он очень пригодился, когда тучи застлали последний клочок чистого неба.

«Ну вот, а мне говорили, облаков не будет», – подумала Сабриэль, высматривая красную звезду Уаллус где-то там, где, как ей казалось, был север. Зубы безудержно стучали; ноги превратились в ледышки, а от них дрожь расходилась по всему телу. Если не двигаться, она просто-напросто замерзнет на месте, тем более что снова поднялся ветер…

Сабриэль тихонько рассмеялась, борясь с истерикой, и повернулась лицом навстречу ветру. Дул он с востока и с каждой минутой набирал силу. Да, стало еще холоднее, но зато ветер разогнал облака, унес их на запад, и на первом же клочке неба, который он вымел, будто метлой, ярко-алым светом вспыхнул Уаллус. Сабриэль улыбнулась, глядя в сторону звезды и запоминая те немногие ориентиры, что были, и снова двинулась в путь, следуя за звездой, а в ушах все звучал шепот:

«Не мешкай и не останавливайся, что бы ни случилось».

Все еще улыбаясь, Сабриэль отыскала дорогу и, поскольку в канавах снега скопилось достаточно, быстро помчалась на лыжах, наверстывая упущенное время.

Когда Сабриэль добралась до мильного столба и камня Хартии за ним, на ее бледном лице не осталось и тени улыбки. Снова повалил снег, косой и колючий, ветер, как с цепи сорвавшись, подхватывал белые кристаллы и швырял их ей в глаза – лицо она замотала шарфом, но глаза остались незащищенными. Сапоги, загодя смазанные бараньим жиром, все равно промокли. Лицо, руки и ноги все больше мерзли по мере того, как силы покидали ее. Она благоразумно подкреплялась понемногу каждый час, но теперь уже просто не могла разомкнуть застывших челюстей.

У неповрежденного камня Хартии, что гордо высился позади низкого мильного столбика, Сабриэль ненадолго задержалась погреться, обратившись к Хартии и сотворив заклинание тепла. Но она слишком устала, чтобы поддерживать его без помощи камня, – чары рассеялись, едва девушка снова двинулась в путь. Только материнское предостережение и заставляло ее идти дальше. Да еще смутное ощущение, что ее преследуют.

Подспудное чувство, не больше… Обессиленная и промерзшая, Сабриэль не знала, верно ли оно, или это просто игра воображения. Но если ей все же не мерещится, она в своем нынешнем состоянии вряд ли справится с кем бы то ни было. А значит, нужно идти.

«Не мешкай и не останавливайся, что бы ни случилось».

Тропа вверх от мильного столба и камня Хартии, пусть и более крутая, чем та, что вела на Рассеченную Вершину, была проторена лучше. Строителям дорог здесь пришлось прорубаться через твердый сероватый камень, который не выветривался и не крошился подобно граниту; они проложили сотни широких, низких ступеней, украсив их прихотливыми резными узорами. Что означают эти узоры и означают ли вообще что-нибудь, Сабриэль не знала. Это были не знаки Хартии и не буквы какого-либо из известных ей языков; и она слишком устала, чтобы строить догадки. Она могла лишь одолевать ступень за ступенью, переставляя застывшие ноги, помогая себе руками, кашляя, хватая ртом воздух и нагнув голову, чтобы в лицо не летел снег.

Тропа поднималась все круче, Сабриэль уже видела впереди сквозь снежные вихри стену утеса – черную вертикальную громаду, темнее, нежели затянутое тучами небо, бледно подсвеченное луной. Но утес все никак не приближался – тропа петляла туда и сюда, карабкаясь от долины все выше, выше…

И вдруг, нежданно-негаданно, Сабриэль оказалась у цели. Тропа в очередной раз свернула, и крохотный блуждающий огонек отразился от стены – стены, протянувшейся на многие мили в стороны и на сотни ярдов вверх. Здесь тропа заканчивалась, и стена не могла быть ничем иным, кроме как Долгими утесами.

Едва не разрыдавшись от облегчения, Сабриэль доковыляла до основания утеса, огонек взмыл у нее над головой и озарил серый, в прожилках лишайника камень. Но даже в его слабом свете было ясно видно, что никакой двери тут нет – ничего, кроме иззубренной непроницаемой скалы, уходящей высоко-высоко вверх, за пределы крохотного освещенного круга. Тропа исчезла, идти некуда.

Сабриэль обессиленно опустилась на колени прямо в снег и яростно потерла ладони друг о дружку, пытаясь восстановить кровообращение, прежде чем доставать из бандольера Мозраэль. Мозраэль, пробуждающий колоколец… Сабриэль осторожно прижала его язычок и сосредоточилась, проверяя, нет ли поблизости чего-нибудь мертвого, чего не следует будить. Рядом ничего не обнаружилось, но Сабриэль снова почудилось, будто кто-то есть позади, кто-то идет по ее следу – пока еще далеко, в самом низу тропы. Какой-то мертвый, причем осязаемо могущественный. Сабриэль попыталась точнее прикинуть расстояние, но в итоге выбросила его из головы. Кто бы это ни был, даже пронзительный голос Мозраэля не долетит так далеко. Сабриэль выпрямилась и позвонила в колокольчик.

Звук был такой, словно десятки попугаев разом подняли грай, этот шум взорвал воздух и вплелся в ветер, эхом отражаясь от утесов, многократно умножаясь, перерастая в какофонию криков тысячи птиц.

Сабриэль тотчас же заставила колоколец умолкнуть и убрала его на место, но эхо прокатилось по долине из конца в конец, и она поняла: преследователь услышал звон. Сабриэль почувствовала, как враг точно определил, где она, и прибавил ходу: словно лошадь перешла с шага на галоп, напрягая мышцы. Существо перепрыгивало сразу через четыре-пять ступеней. Сабриэль мысленно видела его стремительное приближение, и столь же быстро в ней поднимался страх; и все-таки она подошла к тропе и поглядела вниз, извлекая из ножен меч.

Там, в снежных вихрях, обозначилась фигура, скачущая со ступени на ступень: невероятные головокружительные прыжки эти так и пожирали разделяющее их расстояние. Там, где ступало гигантское человекоподобное существо, разливалось пламя – точно горящее масло по воде. Завидев его и почувствовав мертвый дух внутри, Сабриэль не сдержала крика. «Книга мертвых» открылась в ее памяти на самых страшных страницах, и жуткие описания потоком захлестнули ее разум. Это был мордикант – создание, способное свободно ходить как в Жизни, так и в Смерти; некий некромант вылепил тело из болотной глины, смешанной с человечьей кровью, влил в него Свободную магию и поместил внутрь мертвый дух, чтобы тот мог управлять телом.

Сабриэль однажды уже доводилось изгонять мордиканта, но это случилось в сорока милях от Стены, в Анцельстьерре, к тому же мордикант был слаб и уже угасал. А этот – мощный, только что созданный, так и пышет огнем. Да он же убьет ее, внезапно поняла Сабриэль, убьет и подчинит ее дух. Все ее планы и мечты, ее надежды и смелость исчезли бесследно, уступив место одуряющей бездумной панике. Девушка заметалась туда и сюда, точно удирающий от собаки кролик, но единственная дорога вела вниз, а от мордиканта ее отделяло уже не больше ста ярдов, и расстояние это сокращалось с каждым мгновением, с каждой упавшей снежинкой. Из пасти чудища вырывалось пламя, оно запрокинуло на бегу конусообразную голову и завыло – вой этот прозвучал как предсмертный вопль несчастного, сорвавшегося в пропасть, приправленный скрипом ногтей по стеклу.

Сабриэль, захлебнувшись криком, кинулась к утесу и замолотила по нему рукоятью меча.

– Откройся! Откройся! – молила она.

В голове ее проносились знаки Хартии, да только все не те, которыми открывают двери, а ведь это заклинание она выучила еще во втором классе. Сабриэль знала его назубок, как таблицу умножения, но сейчас знаки упорно не шли на ум, и зачем только в голове вертится «двенадцать умножить на двенадцать», когда нужна цепочка магических символов…

Отзвуки Мозраэля угасли, и в наступившем безмолвии рукоять ударила во что-то, что отозвалось глухой пустотой, а не высекло искры, опаляя ей руку. Что-то деревянное, что-то, чего прежде здесь не было… Дверь, высокая, до странности узкая. Створку темного дуба обрамляют серебряные знаки Хартии, струясь сквозь древесину. Точно на уровне руки торчит железное кольцо – Сабриэль коснулась его бедром.

Охнув, она выронила меч, ухватилась за кольцо и рванула его на себя. Ничего не произошло. Сабриэль потянула снова, полуобернувшись, глянула через плечо – и в ужасе отпрянула от увиденного.

Мордикант одолел последний поворот – и встретился с ней взглядом. Сабриэль зажмурилась, не в силах вынести ненависть и жажду крови, пылающие в его глазах, – обжигающие, точно кочерга, оставленная в печи слишком надолго. Чудище снова взвыло – и прямо-таки перетекло вверх по оставшимся ступеням; с его когтей, ног и из пасти капало жидкое пламя.

Сабриэль, не открывая глаз, толкнула кольцо. Дверь распахнулась, девушка повалилась спиной вперед и рухнула навзничь в снежном вихре. Глаза распахнулись сами собой. Все еще лежа на земле, Сабриэль отчаянно извернулась, не обращая внимания на боль в руках и коленях, протянула руку наружу, ухватилась за рукоять меча и втащила его внутрь.

Едва меч скользнул в дверной проем, мордикант оказался у цели, повернулся боком, пытаясь протиснуться в узкий проем, просунул внутрь лапу. Серо-зеленая плоть сочилась пламенем, точно каплями пота, пламя курилось черным дымом, наполняя воздух отвратительным запахом жженых волос.

Сабриэль, беспомощно распростершись на земле, в ужасе глядела, как четырехпалая лапа медленно разжалась – и потянулась к ней.

Глава седьмая

Но лапа так и не сомкнулась, когти не вонзились в беззащитную плоть.

Внезапная волна магии нахлынула на них из ниоткуда, знаки Хартии замерцали на двери и вспыхнули так ярко, что перед глазами Сабриэль отпечатались алые росчерки и заплясали черные точки.

Она заморгала: из каменной стены вышел высокий, могучий воин с полуторным мечом – двойником ее собственного. Меч со свистом обрушился на лапу мордиканта, отрубив кусок пылающей, прогнившей торфяной плоти. Лезвие отскочило, снова прянуло вперед и отсекло еще ломоть – так щепки летят из-под топора дровосека.

Мордикант взвыл скорее от ярости, чем от боли, но лапу отдернул. Воин бросился к двери и захлопнул ее, навалившись всем весом. Как ни странно, его кольчуга совсем не производила шума: ни одно из сотен стальных колец не звякнуло. Да и тело под кольчугой выглядело странно: как только черные точки и алые разводы перед глазами погасли, Сабриэль разглядела, что спаситель ее вовсе даже не человек. Он казался вполне цельным и плотным, но каждый квадратный дюйм его тела был составлен из крохотных, непрестанно двигающихся знаков Хартии, а между ними не проглядывало ничего, кроме воздуха.

Да это же… это призрак, фантом, сотворенный магией Хартии.

Снаружи снова взвыл мордикант – точно паровоз выпустил пар. А в следующий миг весь коридор затрясся и протестующе заскрипели дверные петли: чудище всей тяжестью ударилось в дверь. Дерево затрещало, под потолком густым облаком заклубилась серая пыль, словно передразнивая метель снаружи.

Фантом обернулся к Сабриэль и подал ей руку, помогая встать. Сабриэль оперлась на нее и подняла глаза: усталые, заледеневшие ноги попытались в десятый раз вернуться к жизни. Вблизи иллюзия плоти казалась далеко не столь совершенной: слишком она была текучая и подвижная. Лицо фантома непрестанно преображалось, принимая десятки образов. Тут и женщины, тут и мужчины – но облик их всех дышал суровой, уверенной властностью. Тела и одежда тоже слегка менялись с каждым новым лицом, но две детали всегда оставались неизменны: черное сюрко[2] с гербом в виде серебряного ключа и полуторный меч, пропитанный магией Хартии.

– Спасибо тебе, – боязливо проговорила Сабриэль и вздрогнула: мордикант снова ударил в дверь. – А он сможет… как думаешь, он прорвется?

Фантом мрачно кивнул, выпустил ее руку и, не проронив ни слова, указал на длинный коридор. Сабриэль поглядела туда: темный проход уводил во мрак. Знаки Хартии освещали его у двери, но уже в нескольких шагах блекли и гасли. Несмотря на это, темнота тревоги не внушала; в пропыленном воздухе ощущался отчетливый привкус заклинаний Хартии.

– Мне нужно идти дальше? – уточнила Сабриэль, когда фантом указал на коридор снова, более настойчиво.

Призрак кивнул и замахал рукой вперед-назад, давая понять: торопись! За его спиной очередной сокрушительный удар поднял новый столп пыли; судя по звуку, дверь начинала поддаваться. Снова гнусно запахло паленым – вонь от мордиканта просачивалась внутрь.

Привратник поморщился и чуть подтолкнул Сабриэль в нужном направлении – так родитель подгоняет упрямого ребенка. Но ее уже не нужно было подгонять: страх вспыхнул в ней с прежней силой. Чудесное спасение на миг приглушило его, но запаха мордиканта хватило, чтобы ужас вернулся. Сабриэль вскинула голову и быстро зашагала в темноту.

Пройдя несколько ярдов, она обернулась: привратник застыл у двери, держа меч наготове. А дверь поддавалась, окованные железом доски ломались и трещали, в створке уже образовалась дыра размером с обеденную тарелку.

Мордикант просунулся внутрь и отломал еще несколько досок – легко, словно зубочистки. Чудище явно рассвирепело, увидев, что добыча ускользает; теперь вся его туша пылала ярым пламенем. Из пасти гнусным потоком извергались желто-алые языки огня, вокруг второй тенью клубился черный дым и под жуткий вой закручивался безумными водоворотами.

Сабриэль отвернулась и поспешила прочь, все ускоряя и ускоряя шаг; перешла на легкую трусцу, затем на бег. Сапоги ее глухо стучали о камень; уже разогнавшись, Сабриэль вдруг догадалась, откуда у нее нашлись силы бежать – и рюкзак, и лыжи остались у двери внизу. У нее даже мелькнула смутная мыль вернуться за ними, но исчезла прежде, чем облеклась в слова. Однако руки сами собою потянулись к ножнам и бандольеру: прикосновение к холодному металлу эфеса меча и к отполированному дереву рукоятей колокольцев придало уверенности.

А ведь тут светло, поняла Сабриэль на бегу. Знаки Хартии вились по камню, не отставая от нее ни на шаг. Знаки света, и быстроты, и многого другого, ей неведомого. Странные знаки, и их много – так много, что Сабриэль задумалась: с какой стати она возомнила, будто первое место по магии в анцельстьеррской школе сделает ее великим магом в Древнем королевстве. Страх и осознание собственного невежества – хорошее лекарство от глупой гордыни.

По коридору вновь прокатился вой, эхом отражаясь от стен, и одновременно – грохот и треск, глухие удары, лязг стали, рассекающей плоть чудовища и рикошетящей от камня. Сабриэль не нужно было оглядываться, чтобы понять: мордикант прорвался в туннель и теперь сражается с привратником или пытается протиснуться мимо него. Она мало что знала о фантомах, созданных магией Хартии, но главный недостаток подобных стражей состоял в том, что они не могли покинуть пост. Стоит только монстру обойти привратника и удалиться от двери на несколько шагов, фантом больше ничего не сможет сделать и мордикант одним рывком одолеет остаток коридора.

При этой мысли Сабриэль побежала еще быстрее, хоть и понимала, что на это уходят последние силы. Тело, подгоняемое страхом и ослабевшее от холода и перенапряжения, того гляди сдастся. Ноги плохо слушались, мышцы сводила судорога, в легких хрипело и булькало.

А коридор, полого уходивший вверх, все не заканчивался и не заканчивался. Но Сабриэль на бегу видела лишь крохотный его отрезок, освещенный магией, так что оставалось надеяться, что выход уже рядом… может, темнота впереди сейчас рассеется, и…

В следующее мгновение Сабриэль и впрямь разглядела смутное свечение, вот оно разгорелось ярче и сгустилось в сияющий контур двери. Она не то ахнула, не то всхлипнула, но ее тихий человеческий голос потонул в жутком потустороннем вопле мордиканта. Монстр прорвался через привратника.

Одновременно Сабриэль различила впереди еще один звук – раньше она думала, что это просто в ушах у нее шумит или удары неистово колотящегося сердца отдаются в голове. Но шум доносился снаружи, из-за верхней двери, – глухой рев, такой низкий, что улавливался не столько на слух, сколько как еле заметная дрожь каменного пола.

Никак тяжелые грузовики проезжают по дороге над скалой, подумала Сабриэль, но потом вспомнила, где находится. И тут же поняла, что это за звук. Где-то впереди стоящие кругом утесы заканчивались, и там срывался вниз гигантский водопад. И только очень большая, полноводная река могла рушиться со скалы с таким грохотом.

Текучая вода! При этой мысли в Сабриэль вновь вспыхнула надежда, а с ней пришли и силы, о которых девушка даже не подозревала. Она бросилась вперед и зашарила руками по дереву, поневоле замешкавшись, чтобы отыскать ручку или кольцо.

Но когда она наконец нащупала кольцо, его уже держала чужая рука, которой еще секунду назад здесь не было. И снова рука эта была соткана из знаков Хартии: сквозь ладонь нового фантома Сабриэль различала волокна древесины и синеватый отблеск стали.

Фантом был меньше ростом, чем привратник у первой двери, в монашеской рясе с капюшоном, закрывающим лицо, так что нельзя было понять, мужчина это или женщина. На черной рясе спереди и сзади красовался знак серебряного ключа.

Фантом поклонился и повернул кольцо. Дверь распахнулась в яркий звездный свет, что струился вниз сквозь летящие по ветру облака. Шум водопада грохотом ворвался в дверной проем вместе с брызгами пены. Ни минуты не колеблясь, Сабриэль поспешила наружу.

Привратник в капюшоне последовал за ней и захлопнул за ними дверь, затем опустил изящную серебряную решетку и запер ее на железный навесной замок. И то и другое появилось не иначе как из разреженного воздуха. Сабриэль пригляделась – и ощутила сокрытую в решетке и замке силу: это тоже были фантомы, созданные с помощью Хартии. Но и дверь, и опускная решетка, и замок лишь задержат мордиканта, а остановить не смогут. Единственная надежда на спасение – стремительно текущая вода или лучи полуденного солнца.

Вода струилась у ног Сабриэль, а вот до полудня оставалось еще много часов. Сабриэль стояла на узком береговом уступе. Река была шириной не меньше четырех сотен ярдов. Чуть правее, в каких-нибудь нескольких шагах, она обрушивалась с утеса величественным водопадом. Сабриэль чуть наклонилась вперед – поглядеть, как воды с грохотом разбиваются о камень внизу, взметывая гигантские белые крылья брызг, что с легкостью накрыли бы всю ее школу вместе с новым флигелем, – так резинового утенка может захлестнуть шальная волна в ванне.

До низу было очень далеко; головокружительная высота и первозданная мощь воды заставили Сабриэль поспешно отвести взгляд от водопада и посмотреть на реку прямо перед собой. Точно посередине между берегами еле виднелся остров: угнездившись на самой кромке водопада, он разделял реку на два потока. Остров был невелик, размером с футбольное поле, но парил над пенными водами, точно корабль, выточенный из скалы.

Его окружала стена из белого известняка высотой в шесть человеческих ростов. А за стеной стоял дом. Разглядеть его толком в темноте не удавалось, но видно было, что над домом высится башня – узкая и заостренная, точно карандаш, с красной черепичной крышей, на которой уже играли первые лучи рассветного солнца. Ниже, у основания башни, неясная темная громада наводила на мысль о множестве комнат, кухне, спальнях, арсенале, кладовой и погребе. А рабочий кабинет, внезапно вспомнила Сабриэль, занимал предпоследний этаж башни. Над ним, на самом верху, находилась обсерватория для наблюдения как за звездами, так и за окрестными землями.

Это и был дом Абхорсена. Дом, отчий дом, хотя Сабриэль бывала там лишь дважды, от силы трижды, и то совсем маленькой, и почти ничего не помнила. Те ранние годы тонули в тумане и полнились все больше воспоминаниями о Странниках, об их повозках, о бесчисленных стоянках – обрывочными, перепутанными образами. Она даже водопад позабыла, хотя шум его показался смутно знакомым: видно, он все же запал в душу четырехлетней девочки.

К сожалению, как добраться до дома, она тоже не помнила. Только указание, полученное от фантома матери: «мост Абхорсена».

Сабриэль сама не сознавала, что произнесла эти слова вслух, но тут маленький привратник потянул ее за рукав и указал вниз. Она пригляделась: в склоне были вырублены ступени, ведущие к самой реке.

На сей раз Сабриэль не колебалась. Она кивнула фантому, шепнула «спасибо» и двинулась вниз по ступеням. Присутствие мордиканта вновь дало о себе знать – точно зловонное дыхание чужака у самого уха. Было ясно: мордикант добрался до верхней двери и пытается сокрушить ее и выломать, хотя грохот и тонет в реве водопада.

Ступени привели к реке, но там не закончились. От берега к острову вела цепочка торчащих из воды камней, хотя с уступа они не просматривались. Сабриэль опасливо оглядела их и покосилась на воду. Здесь явно было очень глубоко, и река мчалась с пугающей быстротой. Камни едва возвышались над бурными волнами, и хотя они были широки и исчерчены перекрестными бороздками для вящей устойчивости, их поверхность явно сделалась скользкой от налипшего снега и льда, смоченных вдобавок водяными брызгами.

Мимо от верховьев реки пронеслась льдинка. Сабриэль проследила ее путь до водопада и живо представила себе, как кусочек льда, сорвавшись с утеса, словно камень из пращи, разбивается в пыль далеко внизу. Она вообразила на его месте себя, затем вспомнила о своем преследователе-мордиканте, о мертвом духе, движущем им, о том, что он уготовил ей: смерть и рабство по ту сторону смерти.

Сабриэль прыгнула. Чуть поскользнулась, замахала руками, чтобы не упасть, но удержалась на чуть согнутых ногах. Едва успев восстановить равновесие, перескочила на следующий камень, затем на следующий, на еще один и еще в сумасшедшей чехарде сквозь брызги и рев реки. Добравшись до середины «моста» и оставив за спиной сотню ярдов прозрачной беснующейся воды, она приостановилась и оглянулась.

Мордикант стоял на уступе, держа в лапах сломанную и смятую серебряную решетку. Привратника нигде видно не было, что и неудивительно. Побежденный, он просто потух – до тех пор, пока заклинание Хартии не возродится спустя несколько часов, дней или даже лет.

Мертвая тварь застыла неподвижно, но взгляд ее был прикован к Сабриэль. Даже такое могучее существо не могло пересечь реку, да оно и не пыталось. На самом деле чем дольше девушка наблюдала за ним, тем больше убеждалась, что мордикант никуда не торопится. Он стоял на страже, охраняя, возможно, единственный выход с острова. А может, ждал чего-то, что должно произойти… или кого-то, кто явится следом за ним…

Сабриэль подавила дрожь и запрыгала дальше. К тому времени заметно посветлело: всходило солнце, и она отчетливо различала вдали что-то вроде деревянной пристани, уводящей к воротам в белой стене. Над стеной виднелись верхушки деревьев, по-зимнему голых и темных. Между деревьями и башней летали птицы: мелкие птахи выпорхнули на утренний промысел. Там, словно в мирной гавани, царила нормальная обыденная жизнь. Но перед глазами Сабриэль стоял громадный, очерченный пламенем силуэт мордиканта на уступе.

Она устало перепрыгнула на последний камень и рухнула на ступени пристани. Даже веки поднимались с трудом: поле зрения сузилось до узкой щелочки прямо впереди. Уткнувшись чуть ли не носом в дощатые мостки, девушка доползла до ворот и нерешительно оперлась на них.

Ворота распахнулись, и Сабриэль повалилась ничком на мощеный дворик. Здесь начиналась дорожка из кирпича – совсем древнего, серовато-красного, словно припудренная пылью яблочная кожура. Дорожка, петляя, подводила к дому: парадная дверь веселого небесно-голубого цвета ярко выделялась на фоне побеленного камня. Бронзовый дверной молоток в форме львиной головы с кольцом в пасти матово посверкивал, а на тростниковой циновке у двери, словно его живая противоположность, спал, уютно свернувшись клубком, белый кот – или кошка?

Распростершись на кирпичах, Сабриэль улыбнулась коту и сморгнула слезы. Зверь дернул хвостом, чуть повернул голову и воззрился на гостью, распахнув ярко-зеленые глазищи.

– Привет, киска, – прохрипела Сабриэль, закашлявшись, снова с трудом поднялась на ноги и побрела вперед, постанывая и покряхтывая на каждом шагу.

Она нагнулась погладить кота – и застыла: кот запрокинул голову, открыв взгляду ошейник с крохотным колокольчиком. Ошейник из самой обычной красной кожи… зато начертанное на нем заклинание Хартии налагало оковы, крепче и надежнее которых Сабриэль в жизни не видывала, – а колокольчик оказался крохотным Саранетом. Никакой это не кот, а древнее, могущественное порождение Свободной магии.

– Абхорсен, – мяукнул кот, высунув крохотный розовый язычок. – Наконец-то!

Мгновение Сабриэль глядела на кота, затем застонала и рухнула ничком, лишившись чувств от усталости и потрясения.

Глава восьмая

Сабриэль проснулась, ощущая тепло перины и шелковых простынь, восхитительно гладких под плотными одеялами. Мягким светом горели свечи. В очаге, сложенном из красного кирпича, ярко пылал огонь, роняя блики на обшитые деревом стены, – так таинственно мерцает только темное отполированное красное дерево. Первое, что она увидела, открыв глаза, – это потолок, оклеенный синими обоями с россыпью серебряных звезд. В комнате было два окна, одно напротив другого, но закрытые ставни не пропускали свет, и Сабриэль понятия не имела, который теперь час, и напрочь не помнила, как здесь очутилась. Она не сомневалось в одном: она в доме Абхорсена, но последнее, что осталось в памяти, – это как она упала в обморок на ступеньках крыльца.

Опасливо – ибо после суток пути, страха и бегства у нее болело все, даже шея, – Сабриэль приподняла голову, чтобы оглядеться, и снова встретила взгляд зеленых глаз кота, который на самом деле был вовсе не кот. Существо свернулось клубочком у нее в ногах.

– Кто ты… что ты за создание? – настороженно спросила Сабриэль, внезапно осознав, что под мягкими простынями на ней ровным счетом ничего нет.

Приятно, когда шелк ласкает кожу, но при этом ощущаешь себя такой беззащитной! Девушка покосилась на перевязь с мечом и бандольер с колокольцами, аккуратно повешенные кем-то на подставке для сушки белья у двери.

– У меня много имен, – отозвался кот. Голос его звучал странно – не то мяуканьем, не то мурчанием, с пришепетыванием на согласных. – Ты можешь звать меня Моггет. А вот кто я и что я… я много чем был встарь, но сейчас осталось всего ничего. Главным образом я слуга Абхорсена. Разве что ты будешь так любезна снять с меня ошейник.

Сабриэль смущенно улыбнулась, но твердо покачала головой. Что бы ни представлял собою Моггет, ошейник – единственное, что держит его в услужении у Абхорсена… или у кого бы то ни было. Знаки Хартии на полоске красной кожи недвусмысленно о том свидетельствовали. Насколько Сабриэль могла судить, сковывающему заклинанию было больше тысячи лет. Очень вероятно, что Моггет – какой-нибудь дух Свободной магии, столь же древний, как Стена, или даже древнее. «Странно, почему отец ни разу не упомянул о нем?» – подумала Сабриэль, и сердце ее сжалось: как бы ей хотелось проснуться и обнаружить здесь, в доме, отца и чтобы все их неприятности были уже позади!

– Кто б сомневался, – отозвался Моггет, гибко потягиваясь и умудряясь при этом беспечно передернуть плечами.

Кот – Сабриэль теперь не сомневалась, что это кот, а не кошка, – спрыгнул на паркетный пол и вальяжно прошествовал к огню. Сабриэль проследила за ним, опытным взглядом отметив, что тень Моггета не всегда очертаниями напоминает кота.

Резкий стук в дверь отвлек ее от наблюдений: Сабриэль испуганно вздрогнула, волосы на загривке зашевелились.

– Да это кто-нибудь из слуг, – покровительственно объяснил Моггет. – Они все – фантомы, порожденные при помощи Хартии, и, кстати, довольно низкого уровня. У них вечно молоко убегает.

Пропустив его слова мимо ушей, Сабриэль пригласила:

– Войдите.

Голос ее дрожал; ясно было, что пережитые тревога и слабость еще какое-то время будут давать о себе знать.

Дверь беззвучно распахнулась, и внутрь вплыла невысокая, облаченная в рясу фигура. Фантом очень походил на привратника верхней двери: капюшон полностью закрывал лицо, только ряса была не черная, а кремовая. На одном его предплечье висела простенькая хлопковая нижняя рубашка, на другом – плотное полотенце, а в сотканных из знаков Хартии руках он держал длинное шерстяное верхнее платье и тапочки. Не говоря ни слова, фантом приблизился к изножью кровати и сложил все принесенное там. Затем отошел к фарфоровой чаше на подставке филигранного серебра слева от очага, где пол был выложен кафелем. Крутанул бронзовое колесико – и из трубы в стене с бульканьем и брызганьем хлынула горячая вода, распространяя вокруг себя неприятный серный запах. Сабриэль поморщилась.

– Горячие источники, – подсказал Моггет. – Запах быстро перестаешь замечать. Твой отец всегда говорил, что ради возможности всегда иметь под рукой горячую воду, вонь можно и потерпеть. Или это твой дед говорил? Или двоюродная прабабушка? Эх, память, память…

Пока чаша наполнялась, слуга стоял неподвижно, затем снова крутанул колесико, перекрывая поток воды, – та уже начала переливаться через край совсем рядом с Моггетом. Зверь вскочил на ноги и неслышно отошел в сторону, стараясь держаться подальше от фантома. Ну ни дать ни взять настоящий кот, подумала Сабриэль. Возможно, навязанное обличье за долгие годы или даже века сказалось и на повадках. Она любила кошек. В школе была кошка – пушистая, мармеладно-рыжая толстушка по имени Печенька. Сабриэль вспомнила, как та мирно дремала на подоконнике в комнате старост, и тут же поймала себя на том, что думает о школе в целом: что-то там поделывают ее подруги? Опустив веки, она живо вообразила себе урок этикета: наставница нудно бубнит о серебряных подносах…

Резкий лязг снова заставил ее вздрогнуть: даже усталые мышцы заныли. Фантом постучал по бронзовому колесику кочергой из очага. Ему явно не терпелось, чтобы Сабриэль наконец умылась.

– Вода остывает, – объяснил Моггет, снова запрыгивая на кровать. – А через полчаса подадут обед.

– Подадут? – переспросила Сабриэль, садясь на постели, и потянулась к тапочкам и полотенцу, собираясь встать.

– Подадут, – подтвердил Моггет, кивая в сторону фантома, который уже отошел от умывальной чаши и теперь держал в руках кусок мыла.

Сабриэль прошлепала к умывальнику, плотно замотавшись в полотенце, и робко тронула воду. Вода оказалась восхитительно горячей, но не успела девушка сделать хоть что-нибудь, фантом шагнул вперед, сдернул с нее полотенце и опрокинул всю чашу ей на голову.

Сабриэль завизжала, но больше опять-таки ничего не успела, так как фантом вернул чашу на место, крутанул колесико, снова пуская воду, и принялся намыливать девушку, причем волосы – особенно ревностно, словно задался целью, чтобы Сабриэль в глаза попало мыло, или заподозрил, что у нее вши.

– Что ты делаешь! – запротестовала она. Странно прохладные руки фантома потерли ей спину, а затем совершенно бесстрастно взялись за живот и грудь. – Прекрати! Я уже взрослая и умею мыться сама, спасибо большое!

Но методы обращения с домашней прислугой, которым учила мисс Прионти, на домашних фантомов, похоже, не действовали. Фантом как ни в чем не бывало продолжал тереть, намыливать и окатывать ее горячей водой.

– Как мне его остановить? – отфыркиваясь, крикнула Сабриэль Моггету, когда на голову ей обрушился очередной каскад воды, а фантом приступил к отмыванию того, что ниже пояса.

– Никак, – отвечал Моггет, откровенно забавляясь спектаклем. – Этот – особенно упрямый.

– Что ты… ой!.. а ну, прекрати! Что значит «этот»?

– Их в доме полным-полно, – объяснил Моггет. – Каждый Абхорсен, похоже, создавал себе своих собственных. Вероятно, потому, что спустя несколько сотен лет они становятся такими, как этот. Точь-в-точь привилегированные домашние слуги, которые всегда и все знают лучше всех. Почти люди – в худшем из возможных смыслов.

Фантом на миг отвлекся и плеснул водой в Моггета. Тот отпрыгнул, но неудачно и угодил-таки под струю. Кот взвыл и за секунду до того, как очередной каскад обрушился на Сабриэль, метнулся под кровать, торчащий трубой хвост приподнял свисавшее покрывало.

– Довольно, спасибо большое! – заявила девушка, глядя, как последние капли воды утекают сквозь решетку в кафеле.

Но фантом, похоже, и без того закончил с мытьем и теперь принялся обтирать ее полотенцем. Сабриэль отобрала полотенце и стала вытираться сама, однако фантом взял реванш, набросившись с расческой на ее волосы, что привело к очередной маленькой баталии. Наконец, не без помощи фантома, Сабриэль надела нижнюю рубашку и платье и, так и быть, позволила сделать себе маникюр и безжалостно расчесать волосы.

На внутренний стороне одного ставня было укреплено зеркало, и Сабриэль как раз любовалась узором из крохотных серебристых ключей на своем платье, когда в глубине дома прозвучал гонг и фантомный слуга распахнул дверь. В следующую секунду мимо пулей промчался Моггет с воплем, в котором отчетливо слышалось слово «Обед!». Сабриэль проследовала за котом – гораздо более степенно! – и слуга затворил за ней дверь.

Обед подавали в главном зале. Эта вытянутая парадная комната занимала половину нижнего этажа; первое, что приковывало к себе взгляд, – витражное окно от пола до потолка, выходившее на запад. Сцена изображала строительство Стены, и, как и многие другие вещи в доме, окно было буквально пропитано магией Хартии. Возможно, настоящего стекла в нем вообще нет, подумала про себя Сабриэль, наблюдая, как отсветы вечернего солнца вспыхивают и гаснут на фигурах зодчих, возводящих Стену. Что до фантомов, если приглядеться, видно было, как обличье их складывается из крохотных знаков Хартии. Сквозь витраж мало что удавалось разглядеть, но, судя по солнцу, уже смеркалось. Сабриэль поняла, что проспала целый день, а то и два.

Обеденный стол занимал почти всю длину зала. Сделанный из светлого дерева, сверкающего полировкой, он был весь заставлен серебряными солонками, подсвечниками, фантастического вида графинами и накрытыми блюдами. Но полных приборов обнаружилось только два – с изобилием ножей, вилок, ложек и прочих приспособлений, которые Сабриэль узнавала лишь по невнятным рисункам из учебника по этикету. Чего стоила одна только золотая трубочка для высасывания граната – Сабриэль в жизни не доводилось видеть ничего подобного.

Один прибор стоял перед стулом с высокой спинкой во главе стола, второй – слева от него, перед табуреткой с подушечкой. Сабриэль задумалась, которое из мест – ее, но тут Моггет вскочил на табуретку и подсказал:

– Ну же! Пока не сядешь, они тебя не обслужат.

«Они» – это были опять-таки фантомы. Всего с полдюжины, включая тирана в кремовом облачении из спальни. Все они походили друг на друга: человеческие фигуры с лицами, скрытыми под капюшоном либо под вуалью. Видны были только их руки, и те почти прозрачные, как если бы знаки Хартии еле различимо нанесли на протезы, изваянные из лунного камня. Фантомы сбились в группу у какой-то двери – кухонной, надо думать, потому что в проеме проблескивало пламя и вкусно пахло стряпней, – и неотрывно глядели на Сабриэль. И в глаза ведь не посмотришь – прямо мороз по коже!

– Да, это она, – саркастически заметил Моггет. – Ваша новая хозяйка. А теперь не пообедать ли нам?

Никто из фантомов с места не стронулся, пока Сабриэль не выступила вперед. Тогда и они шагнули ей навстречу, все упали на одно колено – или что уж там скрывалось под их длинными, до пола, одеждами. Каждый протянул бледную правую руку. Знаки Хартии вились светящимися линиями по ладоням и пальцам.

Сабриэль на мгновение оторопела, но тут же поняла: фантомы предлагают ей свою службу или верность и ожидают от нее какого-то ответа. Девушка подошла к ним и осторожно пожала каждую из протянутых рук по очереди, ощущая заклинания Хартии, из которых они были сотканы. Моггет сказал правду: некоторые из заклинаний были очень древними, древнее, чем Сабриэль могла себе вообразить.

– Благодарю вас, – медленно произнесла она. – Благодарю от имени моего отца за оказанное мне гостеприимство.

Похоже, именно этого – ну, или чего-то подобного – от нее и ждали. Фантомы встали, поклонились и занялись делом. Тот, что в кремовой рясе, выдвинул для Сабриэль стул и, когда она села, подвязал ей салфетку. Салфетка была льняная, хрустко накрахмаленная, на черной ткани – россыпь крохотных серебряных ключей, настоящее чудо вышивального искусства. Моггету, как подметила Сабриэль, салфетка досталась простая, белая, со следами застарелых пятен.

– Последние две недели мне приходилось есть в кухне, – недовольно буркнул Моггет.

Оттуда как раз явились два фантома, неся тарелки: о появлении их возвестил восхитительный аромат приправ и горячей стряпни.

– А нечего зазнаваться, – весело ответила Сабриэль и пригубила вина.

Белое сухое вино имело фруктовый привкус; впрочем, Сабриэль еще не научилась разбираться в винах, чтобы судить, хорошее оно или так себе. Явно неплохое, чего уж там. Ее первое знакомство со спиртным состоялась несколько лет назад: этот ценный опыт с нею разделили две самые близкие подруги. С тех пор никто из них троих бренди в рот не брал, но Сабриэль не отказывалась от капельки вина за обедом.

– А откуда ты знал, что я приду? – полюбопытствовала она. – Я и сама этого не знала, пока… пока отец не прислал мне весть.

Кот ответил не сразу: он всецело сосредоточился на рыбном блюде, только что поставленном перед ним слугой, – свежевыловленная рыбешка была небольшая, почти круглая, с яркими глазами и блестящей чешуей. Сабриэль таких тоже подали, но зажаренных, с помидорами и под чесночно-базиликовым соусом.

– Я служил твоим предкам, а их было в десять раз больше, чем тебе лет, – наконец отозвался Моггет. – И хотя сила моя убывает с ходом времени, я всегда знаю, когда один Абхорсен пал и следующий приходит ему на смену.

Сабриэль проглотила кусок, вдруг показавшийся совершенно безвкусным, и отложила вилку. Отхлебнула вина, чтобы смочить горло, но вино словно превратилось в уксус, и она закашлялась.

– Что ты имеешь в виду – «пал»? Тебе что-то известно? Что случилось с отцом?

Моггет поднял глаза и, сощурившись, выдержал ее взгляд – чего уж точно не сумел бы обычный кот.

– Сабриэль, он мертв. Даже если он не миновал еще Последних Врат, в Жизнь ему больше не вернуться. То есть…

– Нет, – перебила Сабриэль. – Не может того быть! Не может! Он некромант… он не умер…

– Вот поэтому он и послал тебе меч и колокольцы, как в свое время их послала ему тетка, – продолжал Моггет, не обращая внимания на вспышку Сабриэль. – И некромантом он не был, он был Абхорсеном.

– Не понимаю, – прошептала Сабриэль, поневоле отводя взгляд. – Я не знаю… я знаю так мало. Обо всем. О Древнем королевстве, о Хартии и ее магии, даже о собственном отце. Почему ты произносишь его имя так, как будто это какой-то титул или звание?

– Так и есть. Он был Абхорсеном. Теперь Абхорсен – ты.

Сабриэль молча обдумывала услышанное, глядя на ошметки рыбы и разводы соуса на тарелке. Серебряные чешуйки и красный помидор сливались в узор мечей и пламени. Стол расплывался перед глазами, равно как и комната; Сабриэль ощупью искала порог Смерти. Но сколько ни пытайся, пересечь его не удавалось. Сабриэль чувствовала грань, однако доступа на ту сторону нигде не было – ни в одном из направлений. Дом Абхорсена был слишком хорошо защищен. Но у самой границы что-то происходило. Какие-то враждебные твари затаились там, поджидая ее, а еще – ощущалось едва уловимое дуновение чего-то знакомого, как аромат духов, оставшийся после того, как человек вышел из комнаты, или дымок трубочного табака за углом. Сабриэль сосредоточилась и вновь ринулась на преграду, отделяющую ее от Смерти.

И тут же ее отбросило обратно в Жизнь: острые когти вонзились ей в руку. Глаза девушки распахнулись, заморгали, стряхивая с ресниц крупицы инея. Перед ней сидел Моггет: шерсть – дыбом, лапа занесена для нового удара.

– Дуреха! – прорычал он. – Ты единственная, кто способен сокрушить заграждения этого дома, а ведь от тебя только того и ждут!

Сабриэль невидяще глядела на разъяренного кота, с трудом сдерживая резкий надменный ответ, потому что понимала: Моггет прав. Мертвые духи караулят ее, да и мордикант, пожалуй, способен преодолеть границу – и ей придется сражаться с ними одной, без помощи, безоружной.

– Прошу прощения, – пробормотала она, утыкаясь лицом в обледенелые ладони.

Такой непрошибаемой дурой она себя не чувствовала с тех самых пор, как, не справившись с заклинанием Хартии, нечаянно сожгла один из розовых кустов директрисы и чудом не задела престарелого, всеми любимого садовника. Тогда она разрыдалась, но теперь стала старше и научилась сдерживать слезы.

– Отец не вполне мертв, – проговорила она, помолчав мгновение. – Я ощущаю его присутствие, хотя он в плену за многими Вратами. Я могла бы вернуть его.

– Тебе нельзя, – твердо возразил Моггет. Теперь в его голосе словно бы ощущался груз всех минувших веков. – Ты – Абхорсен, твоя миссия – упокоить мертвых. Твой путь выбран раз и навсегда.

– Я могу пройти по другому пути, – решительно вскинула голову Сабриэль.

Моггет собирался было возразить снова, но тут же рассмеялся сардоническим смехом и вновь вспрыгнул на табуретку.

– Поступай как знаешь, – промолвил он. – Зачем мне вообще с тобой спорить? Я всего-навсего раб в услужении. С чего бы мне рыдать, если Абхорсен обратится ко злу? Это твой отец проклянет тебя, и твоя мать тоже – и то-то повеселятся мертвые!

– Я не думаю, что он мертв, – повторила Сабриэль. Бледные щеки вспыхнули ярким румянцем сдерживаемых чувств; иней таял, и по лицу струились ручейки. – Его дух мне показался живым. Думаю, он в плену Смерти, но тело его живо. Если все так и я его верну, меня все равно будут проклинать?

– Нет, – ответил Моггет, разом успокоившись. – Но он прислал меч и колокольцы. Тебе просто очень хочется, чтоб он оказался жив.

– Я чувствую, что он жив, – просто сказала Сабриэль. – И я должна проверить, так ли это.

– Может, ты и права, хотя это странно. – Моггет словно рассуждал сам с собою, тихо мурча себе под нос. – Я теряю чуткость. Этот ошейник душит меня, притупляет разум…

– Помоги мне, Моггет! – порывисто взмолилась Сабриэль, потянувшись погладить кота и почесать под ошейником. – Мне нужно узнать – ох, как же мне это нужно!

Моггет замурлыкал под ласковой рукой, но, наклонившись ближе, Сабриэль расслышала в мурчании легкий перезвон крохотного Саранета и вспомнила, что Моггет – это не кот, а порождение Свободной магии. На краткий миг она задумалась: а каков же его истинный облик и истинная природа?

– Я слуга Абхорсена, – наконец промолвил Моггет. – А ты – Абхорсен, так что у меня нет выбора, кроме как помогать тебе. Но ты должна пообещать мне, что не станешь воскрешать отца, если тело его мертво. Правду сказать, он сам не хотел бы этого.

– Обещать я не могу. Но я не стану рубить сплеча, сначала хорошо подумаю. И я прислушаюсь к тебе, если ты будешь рядом.

– Большего я и не ожидал, – отозвался Моггет, уворачиваясь из-под Сабриэлевой руки. – Ты и впрямь удручающе невежественна, иначе сама, по доброй воле, не дала бы такого обещания. Твоему отцу не следовало отсылать тебя за пределы Стены.

– А зачем он это сделал? – спросила Сабриэль.

Сердце ее неистово забилось: этот вопрос мучил ее на протяжении всех школьных лет, а Абхорсен всегда отделывался от него улыбкой и двумя словами: «Так надо».

– Он боялся, – объяснил Моггет, вновь принимаясь за рыбу. – В Анцельстьерре ты была в большей безопасности.

– А чего он боялся?

– Доедай рыбоньку, – посоветовал Моггет. Из кухни появились два фантома, несущие вторую перемену блюд. – Позже поговорим. В кабинете.

Глава девятая

Кабинет освещали фонари – старые медные фонари, в которых вместо масла пылала магия Хартии. Бездымные, бесшумные, вечные, они светили не хуже анцельстьеррских электрических лампочек.

Вдоль округлых стен башни выстроились книги – кроме как там, где снизу поднимались ступеньки, а приставная лестница вела наверх, в обсерваторию.

Посреди комнаты стоял стол красного дерева, ножки его, покрытые чешуей, глядели на мир глазами-бусинками, а из пастей драконьих голов, вгрызающихся в каждый из углов столешницы, вырывалось декоративное пламя. На столе лежали перья, бумаги, чернильница и пара бронзовых циркулей-измерителей для навигационных карт. Вокруг выстроились стулья из того же красного дерева, обитые черной тканью с узором из серебряных ключей.

Стол принадлежал к числу тех немногих вещей, что запомнились Сабриэль со времен детства. Отец называл его «драконьим столом», и девочка любила обнять одну из драконьих лап – в ту пору головенка ее еще даже до столешницы не доставала.

Сабриэль провела рукой по гладкому прохладному дереву, наслаждаясь и самим ощущением, и воспоминаниями о нем; затем вздохнула, выдвинула стул и сгрузила на стол три книги. Две она положила поближе к себе, третью отодвинула к центру стола. Этот третий фолиант был извлечен из единственного застекленного шкафчика среди книжных полок и теперь напоминал замершего хищника: не то спит, не то изготовился к прыжку. Переплетенный в светло-зеленую кожу том; на серебряных застежках пылают знаки Хартии… «Книга мертвых».

В сравнении с ней другие две книги выглядели вполне безобидно. Обе были просто-напросто сборниками заклинаний Хартии, в них перечислялся знак за знаком и объяснялось, как ими пользоваться. После четвертой главы первой книги Сабриэль даже узнавать большинство знаков перестала. А каждый том содержал в себе двенадцать глав.

Наверняка здесь полным-полно других чрезвычайно полезных книг, думала Сабриэль, но она все еще чувствовала себя слишком усталой и разбитой, чтобы снимать с полок новые. Она собиралась потолковать с Моггетом, еще часок-другой позаниматься и снова лечь спать. После всего пережитого даже четыре или пять часов бодрствования было для нее слишком много. Сон манил ее, обещая забытье, когда можно будет ни о чем не думать.

Моггет, словно услышав мысли Сабриэль, появился на верхней ступени, вальяжно прошествовал в кабинет и растянулся на обитой мягкой тканью подставке для ног.

– Вижу, ту самую книгу ты нашла, – промурлыкал он, поводя хвостом из стороны в сторону. – Главное, не слишком зачитывайся.

– Вообще-то, я ее уже прочитала, – коротко ответила Сабриэль.

– Может, и так, – отозвался кот. – Но эта книга не всегда одна и та же. Подобно мне, она бывает очень разной.

Девушка дернула плечом: дескать, она об этой книге все и так знает. Но то была всего-навсего бравада: в душе Сабриэль ужасно боялась «Книги мертвых». Под руководством отца она подробно изучила каждую главу, но память, ни прежде ни потом никогда не подводившая ее, сумела удержать лишь отдельные страницы из всего тома. А уж если в книге еще и содержание меняется… Сабриэль подавила дрожь и твердо сказала себе, что уже затвердила все, что нужно.

– Первым делом я должна отыскать тело отца, – сказала она. – И здесь мне понадобится твоя помощь, Моггет.

– Я понятия не имею, где он встретил свой конец, – категорично заявил кот.

Он зевнул и принялся вылизывать лапы.

Сабриэль нахмурилась и вдруг заметила, что надменно поджимает губы. Нелюбимая школьная учительница истории, помнится, всегда так делала в минуту гнева или раздражения, и эту ее привычку девушка терпеть не могла.

– Просто расскажи мне, когда ты виделся с ним в последний раз и каковы были его планы.

– Почему бы тебе не почитать его дневник? – предложил Моггет, на миг отвлекшись от умывания.

– А где он? – заволновалась Сабриэль.

Дневник очень помог бы ей.

– Небось, с собой забрал, – фыркнул Моггет. – Я его не видал.

– Кажется, ты обязан мне помогать! – Сабриэль наморщила лоб – в придачу к поджатым губам. – Будь так добр ответить на мой вопрос.

– Три недели назад, – буркнул Моггет невнятно, уткнувшись мордочкой в густую шерсть живота; розовый язычок то выговаривал слова, то вновь возвращался к умыванию. – Из Белизаэра явился гонец с просьбой о помощи. Какая-то тварь из мира мертвых, притом способная преодолеть заграждения, не давала им покоя. Абхорсен – я имею в виду предыдущего Абхорсена, госпожа, – заподозрил, что не все так просто; как бы там ни было, Белизаэр – это Белизаэр. Но все-таки пошел туда.

– Белизаэр. Знакомое название… Это город?

– Да, крупный город. Столица. Во всяком случае, он был столицей, когда королевство еще существовало.

– Существовало?

Моггет перестал вылизываться и вскинул голову: глаза его сузились до осуждающих щелочек.

– Да чему только вас там учат, в этой вашей школе? Вот уже две сотни лет нет ни короля, ни королевы, а последние лет двадцать нет даже и регента. Потому-то королевство с каждым днем все глубже погружается во тьму, откуда нет возврата…

– Но Хартия… – начала было Сабриэль.

Моггет издевательски взвыл.

– Хартия тоже рушится, – промяукал он. – Без правителя ее камни один за другим уничтожаются с помощью крови, одна из Великих Хартий иска… искажена…

– Это как же так – одна из Великих Хартий? – в свою очередь перебила Сабриэль.

Она в жизни ни о чем подобном не слышала. Не в первый раз она задумалась про себя: а и правда, чему ее учили в школе и почему отец так упорно замалчивал положение дел в Древнем королевстве?

Но Моггет не отвечал, как если бы уже сказанное лишило его дара речи. Он попытался было что-то выговорить, но слова не шли из его маленькой алой пасти. Наконец кот сдался:

– Я не могу тебе рассказать. Это часть моих оков, будь они прокляты! Довольно и того, что весь мир погружается в пучину зла, а многие его еще и подталкивают.

– А другие – сопротивляются, – возразила Сабриэль. – Как мой отец. Как я.

– Это смотря что ты делаешь, – отвечал Моггет, словно сомневаясь, что такая заведомо никчемная девчонка, как Сабриэль, способна что-то изменить. – Ну да мне все равно…

Над их головами открылась крышка люка, и кот умолк на полуслове. Сабриэль напряглась, вскинула глаза посмотреть, кто там такой к ним спускается, и задышала ровнее, осознав, что это всего-навсего очередной фантом: черная ряса так и хлопала по перекладинам приставной лестницы. У этого, как у стражей скального коридора и в отличие от других домашних слуг, на груди и на спине красовался герб в виде серебряного ключа. Фантом поклонился Сабриэль и указал вверх.

Накатило дурное предчувствие: Сабриэль сразу поняла, что фантом хочет что-то показать ей из обсерватории. Она неохотно отодвинула кресло и поднялась по лестнице. В открытый люк задувал сквозняк, неся с собой ледяной холод с верховьев реки. Сабриэль взялась за стылые металлические перекладины и задрожала.

В самой обсерватории холод не ощущался: всю комнату заливали последние алые лучи заходящего солнца, создавая иллюзию тепла. Сабриэль сощурилась. Этого помещения она не помнила, и теперь у нее перехватило дыхание, когда она увидела, что стены здесь целиком из стекла или чего-то подобного. Голые балки красночерепичной крыши покоились на прозрачных стенах, так ловко подогнанные, что крыша казалась подлинным произведением искусства, а небольшой сквозняк лишь сводил ее совершенство до более обыденного уровня.

На почетном месте красовался гигантский телескоп из блестящего стекла и бронзы: он триумфально возвышался на штативе из темного дерева и еще более темного железа. Рядом стоял высокий стул для наблюдателя и пюпитр с раскрытой на нем звездной картой. Пушистый, так и зовущий пройтись по нему босыми ногами ковер устилал пол – ковер, что одновременно служил астрономической картой: по плотной, ярко окрашенной шерсти было выткано множество разнообразных цветных созвездий и кружащихся планет.

Фантом, последовавший за Сабриэль, подошел к южной стене и указал на южный берег реки: бледная, обрисованная Хартией рука ткнула в точности в то место, где Сабриэль выбралась на свет из подземного туннеля, убегая от мордиканта.

Сабриэль, прикрывая правый глаз от клонящегося на запад солнца, поглядела в указанном направлении. Взгляд ее скользнул по белым торосам реки и переместился к уступу; сердце замирало при мысли о том, что ей предстоит увидеть.

Как она и опасалась, мордикант по-прежнему был там, никуда не делся. Но Сабриэль уловила – тем внутренним взором, что она про себя звала потусторонним взглядом, – что чудище словно дремлет в неподвижности, временно застыв уродливой статуей, а на заднем плане мельтешат иные, более деятельные фигуры.

Сабриэль пригляделась внимательнее, затем подошла к телескопу, чудом не наступив на Моггета, который каким-то непостижимым образом оказался под ногами. И как он только по лестнице вскарабкался! Впрочем, Сабриэль тут же отогнала эту мысль и сосредоточилась на том, что происходило снаружи.

Невооруженным взглядом она не смогла разглядеть в точности, что за фигуры суетятся вокруг мордиканта, но в окуляре телескопа они обозначились резко и близко, – казалось, стоит наклониться чуть вперед, и дотронешься.

Тут были мужчины и женщины – живые и настоящие. Скованные друг с другом, нога к ноге, железной цепью, они бродили туда-сюда парами, а над ними возвышался мордикант. Они десятками выходили из туннеля, сгибаясь под тяжестью досок и нагруженных доверху кожаных ведер, несли их на уступ, а оттуда – вниз по ступенькам к реке. Опустошив там ведра и оставив доски, рабы гуськом брели назад.

Сабриэль чуть опустила телескоп – и прямо-таки зарычала от ярости и досады, рассмотрев в подробностях, что происходит у реки. Живые рабы сколачивали из досок длинные ящики и засыпали в них землю из ведер. Как только очередной ящик заполнялся доверху, его тащили к воде, опускали в реку между берегом и камнем «моста» и приколачивали к месту: рабы молотками загоняли в камень железные костыли.

Строительством руководил кто-то, кто держался на почтительном расстоянии от реки, на середине лестницы. Сгусток чернейшей ночной тьмы, принявшей форму человека, подвижный силуэт. Тень-подручный – прислужник некроманта или наделенный свободой воли мертвый дух, презревший тело.

На глазах у Сабриэль последний из четырех ящиков сдвинули к первому из камней, приколотили к месту и цепями примотали к трем предыдущим. Один из рабов, закрепляя цепь, потерял равновесие и вниз головой рухнул в воду; мгновение спустя прикованный к нему напарник разделил его судьбу. Если они и успели вскрикнуть, то голоса их заглушил рев водопада – так же быстро, как вода подхватила и унесла их тела. Мгновение спустя Сабриэль почувствовала, как огоньки их жизни погасли.

Прочие рабы на берегу реки ненадолго замешкались, то ли потрясенные нежданной гибелью товарищей, то ли на краткий миг больше испугавшись реки, чем хозяев. Но тень-подручный двинулся по ступеням к ним – ноги его, как патока, стекали вниз по склону, выплескиваясь на каждую из ступеней по очереди. Он жестом велел нескольким из стоящих ближе рабов перейти от наполненных землей ящиков к первому из камней «моста». Они повиновались и остались стоять, горестно прижимаясь друг к другу среди брызг и пены.

Тень-подручный замешкался, но мордикант на уступе словно бы встрепенулся и чуть качнулся вперед, и тенеподобный кошмар опасливо прошел по ящикам и перебрался на следующий камень: текучая вода, похоже, ничем ему не повредила.

– Могильная земля, – отметил Моггет: в телескопе он явно не нуждался. – Привезена в телегах поселянами из Квайрра и Роблетауна. Любопытно, хватит ли у них этой земли на все камни.

– Могильная земля, – с упавшим сердцем повторила Сабриэль, наблюдая, как подоспела новая партия рабов с ведрами и досками. – Я и позабыла, что она сводит на нет силу текучей воды. Я думала… я надеялась, здесь я в безопасности, хотя бы до поры до времени.

– Ну, в некотором смысле так и есть, – утешил Моггет. – Мост они достроят не раньше завтрашнего вечера, тем более что надо сбросить со счетов пару часов в районе полудня, когда мертвым придется укрыться в тени, если облака не набегут. Но они явно действуют по плану, – видно, кто-то их направляет. Ну да у любого Абхорсена есть враги. Может, это какой-нибудь мелкий некромант, у которого мозгов чуть побольше, чем у других.

– Я убила мертвого на Рассеченной Вершине, – медленно проговорила Сабриэль, размышляя вслух. – Он закричал, что отомстит мне и все расскажет слугам Керригора. Ты знаешь это имя?

– Еще бы не знать! – фыркнул Моггет, подергивая задранным хвостом. – Но я не могу говорить о нем – упомяну лишь, что это один из великих мертвых и самый страшный враг твоего отца. Только не говори, что он снова ожил!

– Я не знаю, – отвечала Сабриэль, опустив глаза на кота: тот изогнулся всем телом, словно разрываясь между приказом и сопротивлением. – Отчего ты не расскажешь мне больше? Это все оковы?

– Иска… искажение… да, – с трудом прохрипел Моггет.

И хотя его зеленые глаза разгорались все ярче и пылали огнем ярости – он негодовал на свое собственное жалкое объяснение, – но ничего больше кот прибавить не смог.

– Заколдованный круг, – задумчиво отметила Сабриэль.

Не приходилось сомневаться, что какая-то злая сила преследует ее с того самого мгновения, как Сабриэль оказалась по эту сторону Стены, а может, даже и раньше, если вспомнить об исчезновении отца.

Она снова поглядела в телескоп и немного приободрилась: последний свет догорал, и работа постепенно замедлялась. И в то же время сердце ее сжалось при мысли о несчастных, порабощенных мертвыми. Многие из них, скорее всего, замерзнут до смерти или умрут от истощения, и тогда их вернут обратно тупоумными подручными. Только те, кого унесло водопадом, избегнут подобной участи. Воистину, Древнее королевство – ужасное место: рабство и отчаяние здесь могут длиться и после смерти.

– А другого выхода отсюда нет? – спросила Сабриэль, разворачивая телескоп, чтобы рассмотреть северный берег.

Там тоже был «мост» из камней и еще одна дверь в камне – высоко на речном берегу, но и там на уступе у двери мельтешили темные фигуры. Четыре или пять тень-подручных, Сабриэль с ними со всеми в одиночку не справиться.

– Похоже, нет, – мрачно ответила она сама себе. – А как насчет обороны? Умеют ли фантомы сражаться?

– Фантомам сражаться нет нужды, – отвечал Моггет. – Потому что есть тут иное средство защиты, правда, оно, так сказать, меч обоюдоострый. И да, еще один выход тоже есть, хотя тебе он, скорее всего, не понравится.

Стоящий рядом фантом кивнул и изобразил рукой нечто вроде змеи, ползущей сквозь траву.

– Это еще что? – переспросила Сабриэль, подавляя приступ истерического смеха. – Средство защиты или выход?

– Средство защиты, – объяснил Моггет. – Это сама река. Ее можно заставить подняться почти на высоту островных стен – на четыре твоих роста над «мостом» из камней. Никому такого потока не преодолеть, будь то сюда или отсюда, пока вода не вернется в свои берега, а на это могут потребоваться недели.

– Так как же я отсюда выберусь? – забеспокоилась Сабриэль. – Я не могу ждать несколько недель!

– Одна из твоих прабабушек изобрела летающее приспособление. Она назвала его Бумажнокрыл. Можешь воспользоваться им, спрыгнув над водопадом.

Сабриэль только охнула.

– А если ты хочешь поднять реку, – продолжал Моггет, словно не заметив ее тревоги, – ритуал нужно начать немедленно. Реку питает талая вода с гор, а до них много миль вверх по течению. Если мы призовем воду сейчас, поток обрушится на нас завтра в сумерках.

Глава десятая

Наводнение возвестило о себе гигантскими глыбами льда, что обрушились на деревянный мост из ящиков с могильной землей, – так принесенные штормом айсберги таранят стоящие на якоре корабли. Крошился лед, трещало дерево; эта размеренная предупреждающая дробь объявляла о волне, что следует за ледяным авангардом.

Мертвые подручные и живые рабы поспешно кинулись назад по гробовому мосту, тенеподобные тела мертвых быстро утрачивали свой облик и прямо на бегу превращались в длинных, толстых червей, словно сделанных из черного крепа. Извиваясь, они скользили по камням и ящикам и безжалостно расшвыривали людей-рабов в отчаянной попытке спастись от гибели, что с ревом надвигалась от верховий реки.

Сабриэль, наблюдая с башни, чувствовала, как умирают люди, и судорожно сглатывала, ощущая, как их последний вдох переходит в бульканье воды, хлынувшей в легкие вместо воздуха. Некоторые – две пары точно – сами бросились в реку, предпочтя окончательную и бесповоротную смерть угрозе вечного рабства. Но большинство упали и утонули, когда мертвецы сбросили, столкнули или просто спугнули их с моста.

Следом за льдом показалась и сама гигантская волна, передний край наводнения, она явилась, оглашая окрестности ревом – еще более пронзительным и яростным, нежели глухой рокот водопада. Сабриэль заслышала его за несколько секунд до того, как вал обогнул последнюю излучину и внезапно обрушился едва ли не прямо на нее. Огромная вертикальная стена воды с глыбами льда на гребне, под стать мраморным бастионам, по пути длиной в четыре сотни миль собрала весь мусор, который и плескался теперь в ее взбаламученном теле. Эта гигантская волна казалась куда выше островных стен, выше даже самой башни, откуда Сабриэль глядела во все глаза, потрясенная высвобожденной ею мощью – мощью, которую она даже вообразить себе не могла, когда призывала ее накануне ночью.

Сам обряд оказался на диво прост. Моггет отвел Сабриэль в подвал, а оттуда – вниз по витой узкой лестнице. С каждым шагом делалось все холоднее и холоднее. Наконец они оказались в странном гроте, где с потолка свисали сосульки, а дыхание срывалось с губ облачками белого тумана. Но здесь уже не было холодно – или, возможно, холод был такой сильный, что Сабриэль перестала его ощущать. На каменном пьедестале высилась глыба чистого бело-голубого льда, исчерченная знаками Хартии, невиданными и прекрасными. Там, следуя наставлениям Моггета, Сабриэль просто-напросто положила руку на лед и промолвила: «Абхорсен изъявляет свое почтение Клэйрам и просит о водяном даре». Вот и все. Они вновь поднялись наверх, один из фантомов запер за ними дверь подвала, а другой принес Сабриэль ночную рубашку и чашку горячего шоколада.

Но эта нехитрая церемония призвала силы поистине неукротимые. Сабриэль наблюдала, как водяной вал мчится прямо на них, и пыталась взять себя в руки, но дыхание ее участилось, под ложечкой засосало. Водяная громада обрушилась – и Сабриэль с визгом нырнула под телескоп.

Башня содрогнулась до основания, камни заскрипели в пазах, и на мгновение даже шум водопада потонул в грохоте – как будто первый же натиск волны сровнял остров с землей.

Но спустя несколько секунд пол перестал трястись и грохот потока стих до размеренного рева, как если бы пьяный буян вдруг осознал, что не один в комнате. Сабриэль заставила себя подняться, прильнула к телескопу и вновь открыла глаза.

Стены выстояли, и хотя волна уже миновала, река по-прежнему неистовствовала и ярилась под островными укреплениями, не доходя до верха на ширину ладони, не больше, и разлившись до самых дверей в туннели по обоим берегам. От цепочки камней, ведущей к острову, и гробового «моста» от мертвых и живых не осталось и следа, только широкий бурый стремительный поток, несущий с собою всяческий мусор. Деревья, кусты, обломки построек, домашний скот, глыбы льда – наводнение собрало свою дань со всех речных берегов на сотни миль окрест.

Сабриэль глядела на эти зримые свидетельства разрушения и про себя подсчитывала, сколько поселян погибло на могильных ящиках. И как знать, сколько еще жизней наводнение отняло там, выше по течению, сколько людей осталось без крова, скольким теперь нечего будет есть? Некий внутренний голос говорил ей, что она поступила разумно, что у нее не было выбора, она должна была так поступить, иначе навсегда проиграла бы в противостоянии мертвым. Но другая часть ее возражала: ты вызвала наводнение просто-напросто для того, чтобы спасти себя.

А вот Моггет не стал терять время на сожаления и муки совести. Он позволил Сабриэль отрешенно глядеть сквозь стекло не больше минуты, а затем неслышно подкрался и осторожно запустил когти сквозь тапочек прямо ей в ногу.

– Ой! Ты чего?..

– Некогда по сторонам глазеть, – заявил Моггет. – На восточной стене фантомы уже готовят Бумажнокрыл к полету. А твоя одежда и снаряжение вот уже с полчаса как собраны.

– У меня есть все, что… – начала было Сабриэль, но тут же вспомнила, что ее рюкзак и лыжи остались лежать в нижнем конце скального туннеля, возможно, что и грудой золы, испепеленные мордикантом.

– Фантомы приготовили все, что тебе нужно, и наверняка даже больше, уж я-то их знаю. Так что одевайся, упаковывайся и – вперед, в Белизаэр. Я ведь правильно понимаю, что тебе туда?

– Да, – коротко отозвалась Сабриэль.

В голосе Моггета отчетливо послышалась самодовольная нотка, когда он задал следующий вопрос:

– А ты знаешь, как туда добраться?

Сабриэль промолчала. Моггет знал, что она не имеет об этом представления. Отсюда и его самодовольство.

– Может, у тебя, хм, карта есть?

Сабриэль покачала головой. И стиснула кулаки, с трудом подавляя желание отшлепать наглеца или, допустим, хорошенько оттаскать за хвост. Она обыскала весь кабинет и расспросила фантомов, но, похоже, кроме карты звездного неба, никаких других в доме не было. А та карта, о которой упоминал полковник Хорайс, по-видимому, осталась у Абхорсена. У отца, поправилась Сабриэль. Все было так запутанно… Если теперь Абхорсен – это она, то кто таков ее отец? И выходит, у него тоже прежде было имя и, когда он стал Абхорсеном, оно забылось, затерялось за ответственностью Абхорсена? Все, что еще несколько дней назад казалось таким понятным и надежным, рассыпалось прахом. Сабриэль уже не знала, кто она на самом деле; беда поджидала ее повсюду – и Моггет, который вроде бы должен был помогать Абхорсену, больше мешал, чем помогал.

– А что-нибудь полезное ты для разнообразия сказать можешь? – огрызнулась она.

Моггет зевнул, показав розовый язычок, – само воплощение презрения.

– Да пожалуйста. Разумеется. Я знаю дорогу. Так что я, пожалуй, отправлюсь с тобой.

– Отправишься со мной? – переспросила Сабриэль, искренне удивившись.

Она разжала кулаки, нагнулась, почесала кота за ушами. Тот вывернулся.

– Должен же кто-то за тобой приглядеть, – фыркнул Моггет. – Хотя бы до тех пор, пока ты не дорастешь до настоящего Абхорсена.

– Спасибо тебе, – поблагодарила Сабриэль. – Наверное. Но карта мне все равно нужна. Раз уж ты так хорошо знаешь эту страну, не мог бы ты… ну, не знаю… описать ее, чтобы я набросала что-то вроде карты?

Моггет закашлялся, как будто в горле у него внезапно застрял комок шерсти, и вздернул голову.

– Ты? Нарисуешь карту? Если она тебе так уж занадобилась, думаю, лучше будет, если картографом поработаю я. Ступай в кабинет, достань чернила и бумагу.

– Главное – чтобы карта получилась годная, а кто чертить будет, мне все равно, – заверила Сабриэль, спускаясь по приставной лестнице спиной вперед.

Она запрокинула голову поглядеть, как спустится Моггет, но кота видно не было – только открытый проем люка. Издевательское мяуканье у ее ног возвестило, что Моггет опять переместился с этажа на этаж каким-то неведомым образом.

– Чернила и бумагу, – напомнил кот, вспрыгивая на драконий стол. – Бумагу возьми поплотнее. Разложи гладкой стороной вверх. Перо искать не трудись.

Сабриэль выполнила все указания Моггета и приготовилась наблюдать с безропотной снисходительностью, которая, впрочем, быстро сменилась удивлением, едва котяра уселся рядом с бумажным листом, сосредоточенно высунув кончик розового язычка. Его странная тень легла на лист, точно темный плащ на песок. Моггет на мгновение призадумался, затем из белой подушечки высунулся блестящий слоновой костью коготь, кот аккуратно обмакнул коготок в чернильницу и принялся рисовать. Сперва быстрыми, резкими штрихами обозначил приблизительный контур, затем набросал основные географические объекты и под конец приступил к непростому ювелирному делу нанесения важных мест и точек, причем кот еще и подписывал их изящным летящим почерком. Напоследок Моггет отметил дом Абхорсена: добавил крохотную картинку, откинулся назад полюбоваться своим шедевром и слизнул с лапки чернила. Сабриэль выждала несколько секунд, убеждаясь, что работа закончена, и присыпала рисунок сухим песком, жадно пожирая глазами каждую деталь, пытаясь запечатлеть в памяти облик Древнего королевства.

– Потом полюбуешься, – сказал Моггет спустя несколько минут, вылизав лапку дочиста.

Но Сабриэль по-прежнему изучала карту, склонившись над столом.

– Мы все еще очень спешим. Для начала ступай оденься. Да постарайся не копаться! – не отставал кот.

– Постараюсь, – улыбнулась Сабриэль, не отрывая глаз от карты. – Спасибо тебе, Моггет.

Фантомы уже приготовили в комнате Сабриэль целую гору одежды и снаряжения. Четверо поджидали там, чтобы помочь хозяйке облачиться во все это и ничего не забыть. Стоило ей переступить порог, как с нее тут же сорвали домашнее платье и тапочки. Сабриэль едва успела самостоятельно стянуть с себя нижнее белье, прежде чем призрачные, составленные из знаков Хартии руки защекотали ей бока. Несколько секунд спустя, впрочем, ей пришлось смириться с неудобством: фантомы натянули на нее через голову тонкое хлопковое исподнее, а на ноги – мешковатые подштанники. Затем настал черед полотняной рубашки, жакета из замши и штанов из мягкой кожи, снабженных для защиты твердыми сочлененными пластинами на коленях, бедрах и голенях, не говоря уже о плотной подбивке на седалище, явно предназначенной для верховой езды.

Последовала недолгая передышка: Сабриэль понадеялась было, что это все, но фантомы всего-навсего готовили следующий слой одежд. Двое просунули ее руки в долгополую защитную накидку, застегивавшуюся на пряжки по бокам, остальные двое тем временем расшнуровали пару подбитых гвоздями сапог и приготовились обуть хозяйку, едва настанет их очередь.

Ничего похожего на эту накидку Сабриэль прежде носить не доводилось, даже кольчужный панцирь, в котором она фехтовала на уроках боевых искусств в школе, имел мало общего с этим странным одеянием. Длинная, как та самая кольчуга, с разрезной юбкой, доходящей до колен, и рукавами, свободно свисающими с внутренней стороны запястья, броня состояла из крохотных пластинок, частично перекрывающихся, под стать рыбьей чешуе. И пластинки эти были даже не металлические, а то ли из керамики, то ли из какого-то неведомого камня. Броня оказалась гораздо легче стальной, но выглядела очень прочной, и один из фантомов наглядно подтвердил это: рубанул по ней кинжалом, посыпались искры, а на пластинках даже царапины не осталось.

Сабриэль думала, что теперь дело только за сапогами, но, пока одна пара фантомов завязывала шнурки, вторая вновь взялась за дело. Один водрузил ей на голову нечто вроде полосатого сине-серебряного тюрбана, но Сабриэль, надвинув его до самых бровей, обнаружила, что это обернутый тканью шлем из того же материала, что и броня.

Другой фантом взмахнул мерцающим темно-синим сюрко, изукрашенным серебряными ключами, что отражали свет во всех направлениях, встряхнул им несколько раз, ловко набросил на Сабриэль через голову и отработанным движением расправил складки. Сабриэль провела рукой по шелковистой ткани и украдкой попыталась надорвать уголок, но материя, на вид такая тонкая и ненадежная, не поддалась.

Наконец настал черед перевязи с мечом и бандольера с колокольцами. Фантомы подали их хозяйке, но помочь надеть даже пытаться не стали. Сабриэль сама их приладила, тщательно проверила колокольцы и поправила ножны, ощущая знакомую тяжесть – колокольцы на груди, меч на бедре. Она посмотрелась в зеркало, и отражение вызвало у нее смешанные чувства. Она выглядела опытным, уверенным, хорошо экипированным путешественником, который способен сам о себе позаботиться. И в то же время она куда меньше походила на девушку по имени Сабриэль и куда больше – на Абхорсена с большой буквы.

Она бы еще долго разглядывала свое отражение, но фантомы потянули ее за рукав и заставили обернуться к постели. Там лежал открытый кожаный рюкзак; на глазах у Сабриэль фантомы запаковали туда ее старую одежду, включая непромокаемую отцовскую куртку, смену белья, рубашку и штаны, сушеное мясо и печенье, флягу с водой и несколько маленьких кожаных мешочков со всякими полезными мелочами. Их методично открывали один за другим, демонстрируя содержимое: подзорную трубу, серные спички, механическую зажигалку, целебные травы, рыболовные крючки и леску, швейный набор и без счету прочей всячины. Три книги из библиотеки и карту завернули в непромокаемую ткань и убрали во внешний карман.

Надев рюкзак, Сабриэль попробовала выполнить несколько простых упражнений и с облегчением убедилась, что броня не слишком сковывает движения – на самом деле вообще не сковывает, хотя рюкзак на спине в бою вещь явно лишняя. Ей даже удалось коснуться пальцев ног – она проделала это несколько раз, потом выпрямилась, чтобы поблагодарить фантомов.

Но фантомы исчезли. Остался только Моггет: он с загадочным видом шел к ней от середины комнаты.

– Ну что ж, я готова, – обратилась к нему Сабриэль.

Моггет не ответил, но уселся у ее ног и как-то странно дернулся – как будто его вот-вот стошнит. Сабриэль в отвращении отпрянула и тут же застыла на месте: из кошачьей пасти выпал крохотный металлический предмет и покатился по полу.

– Чуть не забыл, – сказал Моггет. – Если я иду с тобой, тебе понадобится вот это.

– А что это? – полюбопытствовала Сабриэль, наклоняясь и подбирая колечко: маленькое, серебряное, с рубином, зажатым между двух серебряных когтей, вырастающих из ободка.

– Древнее, – загадочно отозвался Моггет. – Если оно тебе понадобится, сама все поймешь. Надень-ка.

Сабриэль внимательно пригляделась к кольцу, взяв его двумя пальцами и развернув к свету. И на вид, и по ощущению кольцо казалось самым что ни на есть обыкновенным. Ни на камне, ни на ободке знаков Хартии не было; не ощущалось никакой ауры, никаких эманаций. Она надела кольцо.

Скользнув на палец, сперва оно обожгло холодом, потом запылало жаром, и Сабриэль вдруг почувствовала, что падает, падает в бездну, в пустоту без конца и начала… Все исчезло – и свет, и материя. Но тут повсюду вокруг взорвались знаки Хартии, вцепились в нее, остановили ее неудержимое скольжение в никуда, стремительно вознесли обратно, вверх, назад в тело, назад в мир Жизни и Смерти.

– Свободная магия, – промолвила Сабриэль, разглядывая поблескивающее на пальце кольцо. – Свободная магия, сопряженная с Хартией. Не понимаю.

– Если оно тебе понадобится, сама все поймешь, – повторил Моггет механически, словно затверженный наизусть урок. И уже нормальным голосом добавил: – А до тех пор не бери в голову. Пойдем – Бумажнокрыл готов.

Глава одиннадцатая

Бумажнокрыл стоял на помосте, сколоченном на скорую руку из свежих сосновых досок и козырьком нависающем над восточной стеной. Вокруг него суетились шестеро фантомов, подготавливая устройство к полету. Вскарабкавшись по лестнице, Сабриэль оглядела Бумажнокрыл – и сердце у нее упало. Она-то ожидала увидеть нечто вроде летательных аппаратов, которые все шире распространялись в Анцельстьерре, – как тот биплан, что выписывал в небе замысловатые фигуры на последнем дне открытых дверей в Уиверли-колледже. Нечто с двумя крыльями, расчалками и пропеллером – пусть даже пропеллер окажется не механическим, а магическим.

Но Бумажнокрыл ничем не походил на альцестьеррский аэроплан: скорее уж на челн с ястребиными крыльями и хвостом. При ближайшем рассмотрении Сабриэль убедилась, что основой для корпуса, вероятно, и впрямь послужила лодка. Она сужалась к обоим концам, а в центре было углубление – открытая кабина пилота. По обе стороны лодки торчали в стороны и назад длинные крылья – такие хрупкие на вид, что казалось, того и гляди отвалятся. Клиновидный хвост тоже особых надежд не внушал.

С замирающим сердцем Сабриэль преодолела последние несколько ступеней. Теперь она разглядела, из чего конструкция сделана, и стало понятным ее имя: все части летательного аппарата были из множества проклеенных слоев бумаги. Покрашенный в зеленовато-голубой цвет, с серебряными ободками на корпусе и серебряными полосами на крыльях и хвосте, смотрелся он нарядно – загляденье, да и только! – но пригодным к полету не выглядел. Только желтые глаза сокола, нарисованные на заостренном носу, намекали на летные качества.

Сабриэль еще раз оглядела Бумажнокрыл и покосилась на водопад внизу. Теперь, после разлива реки, он сделался еще более устрашающим, чем раньше. Пена и брызги взлетали каскадами на десятки ярдов над кромкой утеса – и сквозь этот ревущий туман Бумажнокрылу придется пролететь, прежде чем он окажется в открытом небе. А вдруг он размокнет от воды?

– А эта… штука… уже летала прежде? – опасливо спросила Сабриэль.

Разум ее уже смирился с мыслью, что очень скоро она усядется в утлое суденышко и помчится к грохочущим водам, но подсознание и желудок настоятельно советовали остаться на твердой земле.

– Много раз, – заверил Моггет, легко запрыгивая с помоста в открытую кабину. Голос его донесся изнутри глуховато. Но вот Моггет снова выглянул наружу: пушистая кошачья мордочка показалась над краем. – Абхорсену, из чьих рук это приспособление вышло, однажды удалось слетать на нем к морю и обратно за один вечер. Ну да она была великой ведуньей погоды и умела управлять ветрами. Я не думаю, что…

– Нет, – подтвердила Сабриэль, осознав еще один пробел в своем образовании. Ей было известно, что магия ветра – это главным образом умение просвистеть знаки Хартии, но на этом ее осведомленность заканчивалась. – Нет, этого я не умею.

– Что ж, – продолжил Моггет, задумчиво помолчав. – В Бумажнокрыл вложено несколько простейших заклинаний для полета по ветру. Однако тебе придется их просвистеть. Свистеть, я надеюсь, ты умеешь?

Сабриэль не стала отвечать на этот ехидный вопрос. Все некроманты по определению обладают музыкальным слухом: они должны уметь и свистеть, и петь – и про себя, и вслух. Если застрянешь в Смерти без колокольцев или каких-либо других магических инструментов, владение голосом – твое последнее оружие.

Подошел один из фантомов, помог снять рюкзак, пристроил его в задней части кабины. Второй фантом взял Сабриэль за руку и подвел ее к чему-то вроде небольшого кожаного гамака, подвешенного поперек кабины: очевидно, он заменял тут пилотское кресло. Особо надежным он тоже не выглядел, но Сабриэль, передав меч в ножнах третьему фантому, заставила себя забраться в кабину.

Как ни странно, бумажный пол вовсе не провалился под ее ногами. Более того, материал показался обнадеживающе прочным. Минуту поерзав в гамаке в поисках удобного положения, Сабриэль обнаружила, что сиденье очень даже комфортное. Меч и ножны уложили в специальное углубление рядом с ней, а Моггет занял место на ремнях, крепящих к месту рюкзак, прямо за ее плечом, потому что Сабриэль сидела откинувшись, почти полулежа.

Теперь, из этого положения, ей стало видно маленькое овальное зеркальце из посеребренного стекла, закрепленное точно под краем кабины. Оно поблескивало в свете вечернего солнца и зримо пульсировало магией Хартии. Что-то навело Сабриэль на мысль подышать на стекло. Горячее дыхание затуманило поверхность. Дымка так и не растаяла, зато спустя мгновение-другое на ней проступил знак Хартии – точно призрачный палец начертил его на помутневшем зеркале.

Сабриэль внимательно изучила символ, запоминая его назначение и суть. Он же поведал ей и о последующих знаках: знаках, с помощью которых можно усилить поднимающийся ветер, или совершить спешную посадку, или призвать ветра со всех концов земли. Для управления Бумажнокрылом нашлись и другие знаки. Постигая их, Сабриэль осознала, что все воздушное судно пропитано магией Хартии и насквозь пронизано чарами. Его создательница трудилась долго и с любовью, и творение ее походило скорее на волшебную птицу, нежели на летательный аппарат.

Время шло, последний знак погас. Зеркало прояснилось, снова сделавшись обычной пластинкой посеребренного стекла, блестящей на солнце. Сабриэль сидела молча, запечатлевая знаки в памяти, и дивилась искусству и могуществу, сотворившим Бумажнокрыл и измыслившим такой способ обучения. Может статься, когда-нибудь ей тоже достанет умения создать нечто подобное.

– А та Абхорсен, которая создала эту штуку, кто она была? – спросила Сабриэль. – Ну, то есть кем она мне приходилась?

– Кузиной, – промурлыкал Моггет ей на ухо. – Кузина твоей прапрапрапрабабушки. Она была последней в своем роду. Детей после себя не оставила.

«Наверное, ее дитя – это Бумажнокрыл», – подумала Сабриэль, проводя рукой по глянцевой поверхности корпуса и ощущая знаки Хартии, дремлющие в его ткани. Грядущий полет уже не внушал ей такого ужаса.

– Надо бы поторопиться, – продолжал Моггет. – Очень скоро совсем стемнеет. Ты помнишь знаки?

– Да, – твердо сказала Сабриэль.

Она обернулась к фантомам – они уже выстроились под крыльями, удерживая Бумажнокрыл на месте, пока не настанет время отпустить его в небо. Сабриэль задумалась: сколько же раз они оказывали эту услугу бесчисленным Абхорсенам?

– Спасибо вам, – поблагодарила она. – Спасибо за всю вашу заботу и доброту. До свидания.

C этими последними словами Сабриэль откинулась в гамаке, обеими руками вцепилась в края кабины и просвистела ноты поднимающегося ветра, мысленно рисуя необходимую последовательность знаков Хартии: они словно перетекали ей в горло и в губы, а оттуда – в воздух.

Свист прозвучал звонко и чисто – и тут же поднялся ветер. Сабриэль перевела дыхание, а ветер между тем нарастал. Набрав в грудь побольше воздуха, она вывела развеселую, радостную трель. Подобно птице, что наслаждается полетом, знаки спорхнули с ее губ в самого Бумажнокрыла. От этого посвиста голубые и серебряные полосы словно бы ожили, заплясали на корпусе, одели крылья мерцающим глянцевым оперением. Волшебный летун задрожал, заходил ходуном, внезапно ожил и затрепетал всем телом – он нетерпеливо рвался в полет.

Радостная трель завершилась одной протяжной звонкой нотой и знаком Хартии, что вспыхнул, как солнце, затанцевал на носу Бумажнокрыла и впитался в бумажный корпус. А мгновение спустя желтые глаза моргнули и с горделивым вызовом глянули в небо.

Теперь фантомы едва удерживали Бумажнокрыл на месте. Ветер крепчал, теребил серебряно-голубое оперение, толкал летуна вперед. Сабриэль ощущала напряженную готовность Бумажнокрыла, и мощь, заключенную в его крыльях, и ликование последнего мига перед обретением свободы.

– Отпускайте! – крикнула она, и фантомы повиновались: Бумажнокрыл взвился навстречу ветру, вперед и вверх, рассекая водяную пыль над водопадом, словно весенний дождичек, и устремился в небо и в широкую долину за рекой.

На высоте более тысячи футов над долиной было тихо и холодно. Бумажнокрыл легко парил в воздухе, ветер уверенно подгонял его сзади, небо совершенно расчистилось – от облаков остались разве что мелкие клочья. Сабриэль, полулежа в гамаке, отдыхала, снова и снова прокручивая в голове только что заученные знаки Хартии, лишний раз убеждаясь, что аккуратно разложила их по полочкам. Она наслаждалась свободой и удивительным ощущением чистоты, как если бы опасности последних нескольких дней были грязью, а налетевший ветер смыл ее без следа.

– Правь севернее, – внезапно раздался из-за спины голос Моггета, врываясь в ее беззаботные мысли. – Ты карту помнишь?

– Да, – заверила Сабриэль. – Нам лететь вдоль реки? Она называется Раттерлин, так? И течет примерно на северо-северо-восток.

Моггет ответил не сразу, хотя мурлыканье его слышалось совсем рядом. Он словно задумался. И наконец промолвил:

– Почему бы и нет? Мы вполне можем долететь по реке к морю. Она там в дельте разольется на несколько рукавов, можно будет заночевать на одном из островов.

– А почему бы не полететь дальше? – весело предложила Сабриэль. – Если я призову самый сильный ветер, мы окажемся в Белизаэре уже завтра к ночи.

– Бумажнокрыл не любит летать по ночам, – отрезал Моггет. – Не говоря уже о том, что ты почти наверняка не совладаешь с ветрами более сильными – это куда труднее, чем может показаться на первый взгляд. И в любом случае Бумажнокрыл слишком бросается в глаза. Абхорсен, у тебя что, ни капли здравого смысла нет?

– Зови меня Сабриэль, – коротко ответила девушка. – Абхорсен – мой отец.

– Как прикажешь, хозяйка, – мяукнул Моггет. В слове «хозяйка» явственно прозвучал сарказм.

Следующий час прошел во враждебном молчании, но что до Сабриэль, она скоро позабыла о гневе – так ново было для нее чувство полета. Ее завораживал масштаб: до чего же занятно различать внизу крохотные квадратики полей и лесов – точно лоскутное одеяло! – и темную ленту реки, и крохотные домишки тут и там. Все такое миниатюрное, и с высоты все кажется таким безупречным!

Но вот закатное солнце склонилось к самому горизонту, и хотя омытая алым гаснущим светом воздушная перспектива смотрелась еще очаровательнее, Сабриэль почувствовала, что Бумажнокрыл тянет спуститься: желтые глаза смотрели уже не вверх, на синее небо, а вниз, на зеленую землю. По мере того как удлинялись тени, то же самое желание испытала и Сабриэль и, в свою очередь, заозиралась по сторонам.

Река уже распадалась на бесчисленное множество потоков и ручейков, образующих заболоченную Раттерлинскую дельту; вдалеке Сабриэль различала темную бескрайность моря. В дельте было множество островков: одни размером с целое футбольное поле, поросшее деревьями и кустарником, другие – не больше двух локтей слякотного ила. Сабриэль выбрала островок среднего размера, почти плоский ромб с низкой желтой травой в нескольких лигах впереди, и свистом успокоила ветер: он стал постепенно стихать.

Бумажнокрыл уже начал спускаться, время от времени рыская носом то туда, то сюда по воле ветра, управляемого Сабриэль, или просто качнув крылом. И его желтые глаза, и ее темно-карие были устремлены вниз, на землю. Только Моггет, верный себе, поглядывал назад и вверх.

Но даже он не увидел подобравшихся против солнца преследователей до тех пор, пока они не оказались слишком близко, так что предупреждающий кошачий вой опередил их всего-то на секунду-другую. Но Сабриэль успела-таки обернуться и увидеть сотни и сотни стремительно пикирующих тварей. Она машинально вызвала в сознании знаки Хартии, сжала губы, свистом снова призвала ветер и повернула на север.

– Вороны-кровавики! – прошипел Моггет.

Крылатые преследователи вышли из пике и кинулись вдогонку за внезапно встрепенувшейся добычей.

– Да! – закричала Сабриэль, хотя ответа не требовалось.

Все свое внимание она сосредоточила на кровавиках, пытаясь просчитать: догонят или не догонят. Сабриэль уже почувствовала: ветер словно прощупывает границы ее власти, как и предсказывал Моггет; попытки его усилить того и гляди обернутся неприятными последствиями. Но ощущала она и близость ворон-кровавиков, ту особую смесь Смерти и Свободной магии, что наделяет жизнью эти прогнившие скелеты.

Вороны-кровавики на ветру и под солнцем живут недолго – этих, по-видимому, создали прошлой ночью. Какой-то некромант поймал самых обыкновенных ворон, убил их, совершив особый ритуал, и напитал их тела изломанным, раздробленным духом одного-единственного мужчины или женщины. Эти птицы, направляемые единым, пусть и недалеким разумом, – не падальщики уже, но падаль – летали с помощью Свободной магии и убивали, побеждая численным превосходством.

Невзирая на то, что ветер Сабриэль призвала быстро, стая стремительно настигала беглецов. Вороны спикировали с высоты и теперь не сбавляли скорости. Ветер обрывал перья и гниющую плоть с костей, скрепленных между собой лишь чарами.

На мгновение Сабриэль подумала, не развернуть ли Бумажнокрыл назад, прямо в центр этой смертоносной вороньей стаи, подобно ангелу мщения, вооруженному мечом и колокольцами. Но ворон слишком много, ей с ними не справиться, тем более сидя в летучем суденышке, что мчится в нескольких сотнях футов над землей. Один слишком резкий выпад – и она упадет и разобьется, если, конечно, кровавики не растерзают ее еще в воздухе.

– Придется призвать сильный ветер! – крикнула Сабриэль Моггету: кот сидел на ее рюкзаке, выпрямившись, встопорщив шерсть и встречая ворон грозным воем.

А те были уже совсем близко и летели пугающе четким строем, – двумя длинными цепочками, которые, будто хищно вытянутые руки, тянулись сорвать Бумажнокрыл с небес. В стремительной гонке они потеряли большую часть своего черного оперения, и в последнем свете закатного солнца блестели обнажившиеся белые кости. Но глянцево-черные блестящие клювы остроты не утратили, в пустых глазницах Сабриэль различала алые проблески расчлененного мертвого духа.

Моггет не ответил. Возможно, просто не услышал ее за собственным воем и карканьем ворон-кровавиков, которые преодолели последние несколько ярдов и изготовились к нападению: звук был странный, глухой, мертвый, как и их плоть.

На секунду накатила паника: Сабриэль показалось, что пересохшие губы неспособны сложиться как надо. Но она облизнула их, и свист все-таки раздался, медленный, обрывочный. Нужные знаки воскресали в памяти с трудом, неуклюже, словно она толкала тяжелый груз на плохо сделанных катках… Еще одно, последнее усилие – и знаки полились легче, перетекая в мелодию свиста.

Если раньше ветер, откликаясь на ее призыв, крепчал постепенно, этот вихрь налетел резко, будто хлопок тяжелой двери, взвыл за спиной с ужасающей свирепостью, подхватил Бумажнокрыл и погнал его вперед – так гигантская волна подбрасывает кверху утлую лодчонку. В следующий миг они уже мчались так быстро, что Сабриэль едва различала землю внизу, а отдельные островки дельты слились в одно сплошное подвижное пятно.

Прижмурив глаза до узких щелочек, Сабриэль вертела головой по сторонам. Ветер бил ей в лицо, точно пощечины злобно отвешивал. Ворон-кровавиков разметало по всему небу, строй их сломался: точно крохотные черные точки виднелись они позади на закатном ало-лиловом небе. Но напрасно хлопали они крыльями, пытаясь снова сбиться в стаю, – Бумажнокрыл уже обогнал их на целую лигу. Теперь ни за что не настигнут!

Сабриэль облегченно выдохнула – но тут же дыхание у нее вновь перехватило от тревоги. Ветер нес их с пугающей скоростью и понемногу сносил к северу, куда она вовсе не собиралась. В небе замерцали первые звезды, и Сабриэль увидела: Бумажнокрыл со всей определенностью разворачивается носом в сторону Пряжки.

Снова призвать знаки Хартии и просвистеть заклинание, способное усмирить ветер и повернуть его назад к востоку, оказалось непросто, но Сабриэль справилась. Вот только заклинание не сработало: ветер набирал силу и все больше отклонялся от курса: теперь они мчались прямо на Пряжку, точно на север.

Сабриэль, скорчившись в кабине – глаза слезились, из носу текло, лицо застыло, – попыталась еще раз, собрав в кулак всю свою волю, вложить знаки Хартии в ветер. Но свист прозвучал совсем слабо – даже она это слышала, – и знаки снова растаяли в разбушевавшемся урагане. Она утратила всякую власть над происходящим.

Хуже того, похоже было, что заклинание сработало наоборот: ветер ярился все сильнее и швырял Бумажнокрыл по огромной спирали, летучее суденышко подбрасывало, будто мячик, которым перебрасываются великаны, вставшие в хоровод, и каждый из них – выше соседа. У Сабриэль кружилась голова, холод пробирал до костей, дыхание сделалось частым и неглубоким, воздух на такой высоте был слишком разреженным. Она снова попыталась успокоить ветер, но дыхания не хватило даже на свист, а знаки Хартии ускользали из памяти. Ей оставалось только отчаянно цепляться за стропы гамака, пока Бумажнокрыл изо всех сил пытался совладать с бурей.

И тут без предупреждения ветер перестал рваться ввысь. Просто стих, и все. И Бумажнокрыл канул вниз. Сабриэль резко дернуло вверх, стропы натянулись, а Моггет чуть не порвал когтями рюкзак, вцепившись в него, чтобы не вылететь за борт. От этой новой встряски усталость Сабриэль как рукой сняло. Она попыталась снова высвистеть ветер, но и это оказалось ей не по силам. Бумажнокрыл никак не мог замедлить стремительный спуск. Он падал, все ниже кренясь носом, и вот они уже несутся к земле почти вертикально – так молот с размаху обрушивается на наковальню.

А до земли было ох как далеко. Сабриэль вскрикнула, попыталась вложить часть своей пробужденной страхом силы в Бумажнокрыл. Знаки срывались с ее губ свистом, но ничего не меняли… разве что вспыхивали золотыми искрами, на миг высвечивая ее побелевшее, обмороженное лицо. Солнце закатилось, темная масса земли внизу походила на серую реку Смерти – реку, в которую духи их войдут спустя минуту-другую, чтобы никогда уже не вернуться в теплый свет Жизни.

– Сними с меня ошейник! – послышалось мяуканье у самого уха Сабриэль, а за ним последовала странная щекотка – это Моггет перебрался к ней на колени, запуская когти в ее броню. – Ошейник сними!

Сабриэль поглядела на кота, потом на землю, потом на ошейник. Соображала она плохо, кислорода не хватало, решение давалось с трудом. Ошейник – часть древних оков, грозный страж и хранитель чудовищной силы. Такая мощь могла потребоваться только для обуздания неописуемого и неукротимого зла.

– Доверься мне! – взвыл Моггет. – Сними с меня ошейник и помни о кольце!

Сабриэль сглотнула, закрыла глаза, потеребила ошейник, от души надеясь, что поступает правильно. «Отец, прости меня», – подумала она, обращаясь даже не столько к отцу, сколько ко всем Абхорсенам, жившим до нее, особенно же к тому, кто создал этот ошейник в незапамятные времена.

Как ни странно для такого древнего заклинания, когда ошейник расстегнулся, она ощутила лишь легкое покалывание – и только. Он соскользнул с кошачьей шеи и разом потяжелел, будто налился свинцом или превратился в цепь с ядром. Сабриэль едва его не выронила, но он тут же снова утратил вес и сделался совсем бесплотным. Когда она открыла глаза, ошейника уже как не бывало.

Моггет сидел неподвижно у нее на коленях – с виду такой же, каков и был. Но в следующее мгновение он словно бы вспыхнул внутренним светом и стал стремительно расти, размываясь по краям, а сияние разгоралось все ярче и ярче.

Не прошло и нескольких секунд, как от кошачьего облика ничего не осталось – только лучезарный сгусток, да такой яркий, что слепило глаза. Сгусток света словно бы пребывал в замешательстве; Сабриэль чувствовала, как загадочное существо колеблется, какое-то борение происходило в нем, и враждебность к ней то брала верх, то отступала. Существо уже почти превратилось обратно в кота, как вдруг рассыпалось четырьмя сверкающими белыми лучами. Один прянул вперед, один – назад, а два словно бы влились в крылья.

Бумажнокрыл весь засиял слепящим белым блеском, стремительное вертикальное падение разом замедлилось, воздушное судно выровнялось. Сабриэль яростно швырнуло вперед, тело удержали ремни, а вот нос едва не впечатался в серебряное зеркальце: мышцы шеи напряглись в невероятном усилии уберечь голову.

Несмотря на эту внезапную перемену к лучшему, они по-прежнему падали. Сабриэль, сцепив руки на адски ноющей шее, видела, как земля неотвратимо надвигается, заполняя весь горизонт. Вот внизу обозначились верхушки деревьев… Бумажнокрыл, пропитанный нездешним светом, продрался сквозь верхние ветви с таким звуком, словно град пробарабанил по жестяной крыше. И снова заскользил вниз, преодолевая последние ярды над убранным полем (во всяком случае, так эта ровная площадка выглядела с высоты) – по-прежнему слишком стремительно, того и гляди разобьется.

Моггет, или кем бы уж он там ни стал, снова притормозил Бумажнокрыл – последовала череда рывков, наставивших девушке новые синяки поверх прежних. Но в этот момент Сабриэль наконец поверила, что они не погибнут. Еще одна попытка притормозить – и Бумажнокрыл благополучно опустится вниз и разве что подпрыгнет раз-другой в высокой и мягкой полевой траве.

Моггет притормозил; Сабриэль зааплодировала – Бумажнокрыл мягко лег брюхом в траву и чуть заскользил вперед: казалось бы, идеальная посадка! Но тут ее ликование сменилось испуганным криком: трава раздвинулась, явив взгляду край гигантского темного провала прямо у них на пути.

И ведь не взлетишь – слишком низко, и уже не спланируешь над провалом шириной ярдов в пятьдесят, не меньше, слишком замедлилось движение! Бумажнокрыл оказался на самом краю, опрокинулся вниз и по спирали заскользил ко дну в сотнях футов внизу.

Глава двенадцатая

К Сабриэль медленно возвращалось сознание; мозг неуклюже пытался наладить связь с органами чувств. Первым вернулся слух – но уловил лишь ее собственное затрудненное дыхание и поскрипывание брони при попытке сесть. А вот зрение словно бы отказало, и Сабриэль запаниковала, испугавшись, что ослепла, но вовремя вспомнила, что происходит. Сейчас ночь, и она – на дне колодца, огромной круглой шахты, проделанной в земле либо человеком, либо самой природой. Оглядевшись, девушка предположила, что шириной эта шахта ярдов пятьдесят, никак не меньше, и ярдов сто глубиной. Свет дня, возможно, и дотянулся бы в ее сумрачные глубины, но вот сияния звезд явно недоставало.

А вслед за осознанием накатила боль. Боль от тысячи синяков и ушибов, хотя серьезных повреждений вроде бы и не было. Сабриэль пошевелила пальцами рук и ног, напрягла мышцы плеч, спины, голеней. Все болело – но все вроде бы работало.

Последние несколько секунд перед столкновением с землей помнились смутно: Моггет, или белая сила, замедлил Бумажнокрыл перед самым падением, а крушения как такового, возможно, и не было – Сабриэль его не помнила. Шок, подумала девушка про себя – отстраненно, как будто ставила диагноз кому-то еще.

Следующая мысль пришла в голову гораздо позже, а вместе с ней – осознание, что Сабриэль не иначе как опять лишилась чувств. Очнувшись вновь, она почувствовала себя чуть бодрее, легкий ветерок словно овеял разум, пробуждая его от апатии. Сабриэль на ощупь отстегнула ремни и пошарила сзади в поисках рюкзака. В нынешнем ее состоянии даже о простейшем заклинании света нечего было и думать, но в рюкзаке найдутся свечи и спички или механическая зажигалка.

Вспыхнула спичка – и сердце Сабриэль сжалось. В крохотном мерцающем пятнышке желтого света она увидела, что от Бумажнокрыла уцелела только центральная часть, с кабиной: на земле лежал жалкий серебряно-голубой труп некогда великолепного создания. Крылья изодрались и смялись под его тяжестью, вся носовая часть отломилась и валялась в нескольких ярдах в стороне. Один глаз смотрел ввысь, на ночное небо, но ярости и жизни в этом глазу уже не осталось. Просто желтая краска и слоистая бумага.

Сабриэль глядела на обломки, сожаление и скорбь растекались по ее телу словно недуг, пока спичка не обожгла ей пальцы. Она зажгла еще одну, а затем и свечу, расширив тем самым круг света и поле обзора.

По широкой, открытой, ровной поверхности рассыпались еще более мелкие обломки Бумажнокрыла. Со стоном приведя в действие измочаленные мышцы, Сабриэль выбралась из кабины и внимательнее пригляделась к земле.

Плоская поверхность была искусственного происхождения: ее когда-то аккуратно выложили каменными плитами. Между камнями давно пробилась трава, плиты затянуло лишайниками, так что кладке, по-видимому, было очень много лет. Сабриэль присела на прохладный камень и задумалась, зачем было мостить камнем дно шахты.

Эти мысли словно бы послужили толчком для одурманенного разума; следом неизбежно возникли новые вопросы. Например, а куда подевалась та сила, что некогда была Моггетом? И вообще, что она такое? Надо бы на всякий случай подобрать меч и проверить колокольцы!

Шлем Сабриэль, как оказалось, повернулся на голове задом наперед. Она медленно поправила его, сморщившись от мучительной боли в шее.

Установив первую свечу на каменном полу в лужице остывающего воска, Сабриэль вытащила из-под обломков рюкзак и оружие и зажгла еще две свечи. Одну укрепила рядом с первой, вторую взяла в руки и, освещая себе путь, обошла вокруг погубленного Бумажнокрыла в поисках каких-либо следов Моггета. У разбитой носовой части воздушного судна она легонько коснулась нарисованных глаз, сожалея, что не может их закрыть.

– Прости меня, – прошептала она. – Может быть, однажды я сумею создать новый Бумажнокрыл. И твое имя перейдет к нему.

– Сентиментальничаем, Абхорсен? – раздался голос у нее за спиной; голос, который звучал как моггетовский и одновременно ничуть на него не похоже: громче, резче, нечеловечески, и каждое слово словно потрескивало, точно электрогенераторы на уроках физики в Уиверли-колледже.

– Ты где? – Сабриэль стремительно развернулась.

Голос раздавался совсем близко, но в свете свечи ничего видно не было. Она подняла свечу повыше и переложила в левую руку.

– Вот он я, – хихикнул голос, и из-под разбитого корпуса вырвались штрихи белого огня – они подпалили слоистую бумагу, и Бумажнокрыл тут же запылал яростным желто-алым пламенем, а густые клубы белого дыма полностью застлали то, что выбралось из-под обломков.

Присутствия Смерти Сабриэль не чувствовала, зато отчетливо ощущала запах Свободной магии, примешивающийся к тяжелому духу обыкновенного дыма: терпкий, противоестественный, будоражащий. Тут снова блеснули штрихи белого огня – они стекались, бурлили, сливались вместе, и вот с погребального костра Бумажнокрыла сошло ярко пылающее сине-белое существо.

Оно слепило взор, но, глядя искоса, из-под руки, Сабриэль разглядела очертания фигуры, сколько-то похожей на человеческую, но выше ее ростом и тощей, словно изголодавшейся. Ног не было, только торс и голова, венчающая столп клубящейся вихревой силы.

– Осталось лишь заплатить кровью, и я свободен, – заявило существо, надвигаясь на девушку. От интонаций Моггета не осталось и следа, теперь в голосе хрустко потрескивала угроза.

Сабриэль ни на миг не усомнилась в том, кому придется платить своей кровью. Призвав на помощь остатки сил, она вызвала перед внутренним взором три знака Хартии и швырнула ими во врага, выкрикнув их имена:

– Анет! Калью! Феран!

Порожденные разумом и голосом знаки, срываясь с ее руки, превращались в серебряные лезвия, летели сквозь воздух быстрее брошенных кинжалов и проходили сквозь сияющую фигуру, по-видимому не причиняя ей ни малейшего вреда.

Существо расхохоталось заливистым, то нарастающим, то затихающим, словно скулеж побитой собаки, смехом и лениво скользнуло вперед. Это неспешное томное движение словно бы давало понять, что противник разделается с Сабриэль так же легко, как испепелил Бумажнокрыл.

Сабриэль обнажила меч и отступила, запретив себе впадать в панику, как при столкновении с мордикантом. Позабыв про боль в шее, она вертела головой туда и сюда, проверяя, что там позади, и одновременно не спуская глаз с противника. И лихорадочно обдумывала, что делать. Попробовать какой-нибудь из колокольцев?.. Но тогда придется бросить свечу. Можно ли рассчитывать на то, что слепящее сияние этого существа осветит ей путь?

Словно прочитав ее мысли, существо внезапно начало меркнуть, вбирая тьму всем своим вихрящимся телом, как губка впитывает чернила. Спустя несколько секунд Сабриэль уже с трудом различала его – жутковатый силуэт, сзади подсвеченный оранжевым заревом дотлевающего Бумажнокрыла.

Сабриэль отчаянно пыталась вспомнить все, что знала об элементалях и порождениях Свободной магии. Отец о них упоминал редко, а магистра Гринвуд затронула эту тему лишь поверхностно. Сабриэль знала сковывающие заклинания для двух меньших разновидностей, но это существо не было ни маргру, ни стилкен.

– Думай, Абхорсен, думай, – расхохоталось существо, снова переходя в наступление. – Жаль, что голова у тебя плохо работает.

– Если бы ты ее не спас, так и работать было бы нечему, – опасливо отозвалась Сабриэль.

В конце концов, это существо затормозило Бумажнокрыл; вероятно, что-то хорошее в нем все же есть – что-то, что осталось от Моггета и еще может быть разбужено.

– Сентиментальничаем, – фыркнуло существо, неслышно скользя вперед.

Оно снова расхохоталось. Темная, похожая на щупальце рука резко рванулась вперед и, преодолев разделяющее их расстояние, хлестнула Сабриэль по лицу.

– Это была память о прошлом, теперь она стерта, – заявило существо.

Сабриэль отшатнулась от повторного нападения. Блеснул меч, отражая атаку. В отличие от серебряных заклинаний-дротиков, лезвие, покрытое знаками Хартии, соприкоснулось-таки с плотью чудовищной твари, но никакого результата не последовало, вот разве что удар отозвался в плече.

Из носа у Сабриэль текла кровь – теплый, солоноватый поток обжигал обветренные губы. Девушка пыталась не обращать на это внимания, а боль от предположительно сломанного носа использовать, чтобы сфокусировать мысли.

– Воспоминания, да, сколько их, воспоминаний… – продолжало существо.

Теперь оно кружило вокруг Сабриэль, оттесняя ее туда, откуда они пришли, назад к догорающему Бумажнокрылу. Скоро померкнут последние отблески и останется только тьма: ведь свеча Сабриэль, погаснув и превратившись в сгусток никчемного воска, позабытая выпала из ее руки.

– Тысячелетия рабства, Абхорсен. Скован обманом и предательством… пленник омерзительного, неизменного плотского обличия… но грядет расплата, расплата неспешная… нет-нет, торопиться не будем!

Снова хлестнуло щупальце, на сей раз у самой земли, пытаясь сбить девушку с ног. Сабриэль перепрыгнула через него с мечом в вытянутой руке и сделала выпад, целясь твари в грудь. Но противник, завибрировав, колыхнулся в сторону и выпустил новые руки-щупальца. Не успела она отскочить, как он уже поймал ее в прыжке и притянул ближе.

Туго прижав ее руку с мечом к боку, чудище все крепче сжимало захват, пока не притиснуло Сабриэль к самой своей груди, а лицо ее не оказалось на расстоянии ширины пальца от бурлящей, непрестанно меняющейся плоти: точно миллиарды крохотных насекомых жужжали за мембраной непроглядной темноты.

Другая рука-щупальце взялась сзади за шлем, заставляя девушку взглянуть вверх, на нависающую прямо над ней голову. Голову самого примитивного строения: глаза – как две воронки, два глубоких и бездонных колодца. Носа не было; рот рассекал кошмарное лицо надвое, и в его щели горел сине-серебряный свет, что поначалу служил твари плотью.

Вся магия Хартии разом улетучилась из памяти Сабриэль. Меч ее обезврежен, колокольцы тоже… В любом случае она понятия не имела, как правильно ими воспользоваться против того, что не мертво. Сабриэль на всякий случай мысленно перебрала их все – лихорадочно ища в списке хоть что-нибудь, что помогло бы ей.

И тут ее измученный, оглушенный разум вспомнил о кольце. О кольце, надетом на ее левую, пока еще свободную руку – прохладное серебро на указательном пальце.

Но Сабриэль знать не знала, что с ним делать: а голова чудовища уже тянулась к ней, шея его удлинилась до неправдоподобного размера, – казалось, гигантская змея возвышается над жертвой. Пасть разверзалась все шире, разгоралась все ярче, от нее во все стороны с шипением разлетались раскаленные добела искры, падали на шлем и на лицо девушки, прожигали ткань и кожу, оставляли крохотные, словно штрихи татуировки, шрамы. Кольцо вдруг сделалось свободнее. Сабриэль инстинктивно сжала кулак, но кольцо, увеличившись еще больше, соскользнуло с пальца – оно продолжало расширяться и расти, и вот, даже не оглядываясь, Сабриэль ощутила, что в руках ее – серебряный обруч, точно по размеру узкой змеиной головы чудовища или даже шире. И тогда она поняла, что делать.

– Сперва я вырву тебе глаз, – прошипела тварь. Дыхание ее, столь же горячее, как рассыпающиеся искры, опаляло лицо, оставляя ожог наподобие солнечного.

Чудовище наклонило голову и распахнуло пасть еще шире; выдвинулась нижняя челюсть.

Сабриэль в последний раз тщательно примерилась, крепко зажмурилась под жутким взглядом – и взмахнула серебряным обручем, от души надеясь, что и вслепую набросит его на шею чудовища.

В первое мгновение жар усилился. Ощущая мучительное жжение в глазу, Сабриэль подумала было, что промахнулась. Но тут обруч вырвало из ее рук, а саму ее отшвырнуло назад: так рыбак с досадой отбрасывает мелкую рыбешку.

Вновь распростершись на прохладных каменных плитах, Сабриэль открыла глаза: левый болел и слезился и видел все как в тумане, но, по крайней мере, был на месте.

Ей удалось-таки набросить серебряный обруч на голову чудища, и теперь кольцо медленно соскальзывало вниз по длинной змеистой шее. Съезжая все ниже, оно постепенно сжималось, невзирая на отчаянные попытки твари его сбросить. Чудовище отрастило себе уже шесть или даже семь рук, и все они извивались и корчились, пытаясь пропихнуть пальцы под серебряный обод. Но металл, похоже, обжигал плоть монстра, как раскаленная сковородка обжигает человеческую кисть: его пальцы отдергивались и плясали вокруг обруча, но не могли удержать его дольше секунды.

Тьма, пятнающая чудовище, тоже убывала, каплями стекала по зыбкому вихрящемуся отростку, служившему ему опорой, – стекала, оставляя за собой сияющую белизну. И все же тварь продолжала сопротивляться, пылающие руки возникали снова и преображались на глазах, тело дергалось, извивалось, билось и взбрыкивало, как будто могло сбросить обод, точно конь всадника.

Наконец чудовище сдалось и с визгом и треском обернулось к Сабриэль, беспомощно распростертой на земле. Две длинные руки протянулись к ней, на руках отросли когти и заскребли по камню, оставляя глубокие борозды, подбираясь к ней, точно пауки к добыче, но поневоле замерли где-то в ярде от нее.

– Нет! – взвыла тварь, и все ее извивающееся, клубящееся тело прянуло вперед, вытягивая смертоносные лапы.

И снова когти не дотянулись до жертвы: Сабриэль отползла, откатилась и, оттолкнувшись руками, отодвинулась подальше.

А серебряное кольцо между тем сжалось еще больше. Душераздирающий вопль боли, ярости и отчаяния донесся из самого сердца белопламенного существа. Руки его вдруг втянулись в торс, голова провалилась в плечи, все тело обмякло, превратилось в бесформенный сгусток белого сияния с одним-единственным, все еще достаточно широким серебряным ободом посередине. Рубин в нем поблескивал, как капля крови.

Сабриэль неотрывно глядела на это преображение, не в силах отвести взгляд или что-нибудь сделать, да хотя бы унять кровь из носа, которая так и хлестала и уже залила рот и подбородок, загустевая, свертываясь и запечатывая губы. Сабриэль чувствовала: что-то еще не сделано, как-то все это нужно завершить.

Она опасливо подползла ближе и разглядела проступившие на кольце знаки. Знаки Хартии, объясняющие ей, что делать. Сабриэль устало поднялась на колени и пошарила в бандольере. Саранет был тяжел, едва по силам ей, но она сумела-таки его извлечь, и глубокий властный голос колокола разнесся по всей шахте и словно бы пронзил мерцающий, скованный серебряным ободом сгусток.

Кольцо загудело в ответ колоколу и исторгло из себя грушеобразную капельку металла. Капля застыла и превратилась в миниатюрную копию Саранета. Одновременно кольцо изменило цвет и плотность. Рубин словно бы растекся, алая волна просочилась сквозь серебро. Серебряный обод потускнел и исчез, на его месте возник самый обыкновенный ошейник из красной кожи с миниатюрным серебряным колокольцем.

Вслед за этим превращением белая масса запульсировала и вновь засияла ослепительным светом – Сабриэль опять пришлось прикрыть глаза. Когда тени наконец расползлись по местам, она опасливо пригляделась: а вот и Моггет, сидит себе как ни в чем не бывало! – и, судя по виду, его того и гляди стошнит комком шерсти.

Но нет, это не комок шерсти, а серебряное кольцо: в рубине запечатлелся внутренний свет Моггета. Кольцо подкатилось к Сабриэль, звякнув на камнях. Девушка подобрала его и вновь надела на палец.

Сияние Моггета погасло, от догоревшего Бумажнокрыла остались лишь тлеющие угольки, печальные воспоминания и зола. Вернулась тьма, одела Сабриэль плащом, окутала и спрятала вместе со всеми ее ушибами и страхами. Сабриэль сидела молча, ни о чем не думая.

Чуть позже она почувствовала, как мягкий кошачий нос ткнулся в ее сложенные руки и в них оказалась свеча, еще влажная после Моггетовой пасти.

– У тебя кровь из носа так и льет, – покровительственно напомнил знакомый голос. – Зажги свечу, зажми нос и достань одеяла – пора бы нам и на боковую. Холодает.

– С возвращением, Моггет, – прошептала Сабриэль.

Глава тринадцатая

После пробуждения ни Сабриэль, ни Моггет ни словом не упомянули о событиях минувшей ночи. Сабриэль, обмывая чудовищно распухший нос малой толикой воды из фляги, решила, что ей не слишком-то хочется вспоминать тот кошмар наяву, а Моггет так и вовсе попритих – верно, извинялся на свой лад. Несмотря на все последующие события, высвобождение его второго «я», или что бы это ни было, спасло их обоих от неминуемой гибели во власти урагана.

Как Сабриэль и ожидала, заря принесла с собою немного света. День разгорелся, и на дне шахты воцарились сумерки. То, что находилось поблизости, было хорошо видно, можно было даже читать, но в двадцати-тридцати ярдах все тонуло в зыбком полумраке.

Не то чтобы шахта была много просторнее: ярдов сто в диаметре, но не пятьдесят, как показалось Сабриэль при падении. Весь пол был выложен каменными плитами, с круглым водоотводом в центре, а в отвесных каменных стенах зияло несколько входов в туннели. Сабриэль знала: рано или поздно ей придется исследовать эти пути – ведь в шахте не было воды. Дождя тоже не предвиделось. Здесь царила прохлада – но не жгучий мороз, как на плато близ дома Абхорсена. Близость океана смягчала климат, равно как и малая высота, – скорее всего, они находились на уровне моря или ниже: в свете дня Сабриэль удалось рассмотреть, что глубина шахты никак не меньше ста ярдов.

Однако ж, пока в полупустой фляге у пояса плескалась вода, Сабриэль могла себе позволить устроиться поудобнее на слегка опаленном рюкзаке, смазать травяными мазями многочисленные ушибы и полечить примочками из мерзко пахнувших листьев танмариля странный ожог, похожий на солнечный. Вот с носом дела обстояли хуже. Он оказался не сломан – просто безобразно распух и покрылся корочкой засохшей крови: вычистить же ее было слишком больно.

Моггет, смущенно помолчав где-то с час, неспешно удалился исследовать окрестности, отказавшись от предложенных галет и сушеного мяса на завтрак. Небось, крысу поймает или что-нибудь столь же аппетитное. Сабриэль отчасти порадовалась про себя, что Моггет ушел. При воспоминании о чудовищном порождении Свободной магии, заключенном внутри маленького белого котика, ей делалось как-то не по себе.

И тем не менее, когда солнце поднялось достаточно высоко и крохотным диском повисло в центре широкой окружности входа в шахту, Сабриэль поневоле задумалась, почему кот не вернулся. Поднявшись, она дохромала до выбранного им туннеля, опираясь на меч как на костыль и чуть слышно постанывая: каждый синяк требовательно напоминал о себе.

Разумеется, едва Сабриэль зажгла свечу у входа в туннель, позади нее, как ни в чем не бывало, объявился Моггет.

– Не меня ли ищешь? – простодушно мяукнул он.

– Кого ж еще? – отвечала Сабриэль. – Ты чего-нибудь нашел? В смысле, чего-нибудь полезное? Например, воду?

– Полезное? – задумался Моггет и потерся подбородком о вытянутые передние лапки. – Возможно. Во всяком случае, интересное. Воду? Да.

– Далеко? – спросила Сабриэль, остро чувствуя, как плохо ее слушается покрытое ушибами тело. – А что значит «интересное»? Опасное?

– Недалеко, в конце вот этого туннеля, – ответствовал Моггет. – Путь не то чтобы безопасен: есть там одна ловушка и разные прочие мелочи, но тебе бояться нечего. Что до интересного, увидишь своими глазами, Абхорсен.

– Сабриэль, – машинально поправила девушка, задумавшись о том, что делать дальше.

Ей нужно хотя бы два дня на отдых, но не больше. Каждый потерянный день может обернуться непоправимым несчастьем. Ей просто необходимо отыскать тело отца как можно скорее. Мордикант, тень-подручные, вороны-кровавики – теперь не приходится сомневаться, что какой-то страшный враг ополчился против отца и дочери. Этот враг уже захватил в плен ее отца, так что он наверняка могучий некромант или кто-то из великих мертвых. Возможно, Керригор…

– Возьму рюкзак, – решила Сабриэль и заковыляла назад.

Моггет мельтешил вокруг нее, словно котенок, едва не попадая под ноги, но всегда в последний миг уворачиваясь. Сабриэль списала эту игривость на загадочный кошачий характер и не стала ничего говорить.

Как Моггет и обещал, туннель оказался недлинным, а благодаря тщательно вырубленным ступеням и сетке зарубок на полу идти было нетрудно, кроме как в той части, где Сабриэль пришлось ступать за котом точно след в след, чтобы не угодить в хитро замаскированный колодец. Без проводника она непременно туда провалилась бы.

Была здесь и магическая защита. Древние враждебные заклятия притаились в уголках туннеля, точно ночные мотыльки, готовые наброситься на незваную гостью, окружить ее, задушить своей мощью, но что-то сдержало их первый порыв, и они вновь успокоились и улеглись смирно. Несколько раз Сабриэль чувствовала призрачное прикосновение, – словно чья-то рука дотронулась до знака Хартии у нее на лбу; и уже почти в самом конце туннеля девушка разглядела двух фантомных стражей, вросших в скалу: наконечники алебард блеснули в свете ее свечи и тоже слились с камнем.

– Куда мы идем? – встревоженно прошептала Сабриэль: дверь перед ними медленно, со скрипом открылась, хотя никто, насколько можно было видеть, не прикасался к ней.

– В другую шахту, – буднично отозвался Моггет. – Туда, где Первый род… агххх… – Кот подавился, зашипел и закончил уже иначе, бесцветно и скучно: – Там интересно.

– Что ты хотел сказать… – начала было Сабриэль, но тут же умолкла.

Они прошли в дверной проем – и внезапно со всех сторон накатила магическая сила: она дергала Сабриэль за волосы, тянула за руки, теребила сюрко и рукоять меча. Моггет вздыбил шерсть, его ошейник развернулся словно бы по собственной воле, так, что сковывающие знаки Хартии оказались на самом виду и отчетливо засияли на коже ошейника.

Но вот девушка и кот вышли за дверь – в новую шахту и в небывало ранние сумерки, ибо солнце уже закатывалось за круглый окоем наверху, заменяющий тут горизонт.

Эта шахта оказалась гораздо шире первой, где-то в милю в поперечнике, и глубже – примерно в шесть-семь сотен футов. Невзирая на громадные размеры, вся она была отгорожена от внешнего мира – затянута сверху мерцающей, тонкой, как паутинка, сеткой, что словно бы росла из стены где-то на четверти глубины, считая от поверхности. Ее выдавал солнечный свет, но Сабриэль все равно только в подзорную трубу удалось рассмотреть изящное ромбическое плетение. Сетка казалась совсем легкой и хрупкой, но, судя по высохшим птичьим трупам, на самом-то деле отличалась изрядной прочностью. Наверное, злополучные птицы со всего размаха врезались в сетку, жадно нацелившись на еду внизу.

В самой шахте даже растительность обнаружилась в изобилии, пусть и не слишком вдохновляющая: главным образом низкорослые деревца и чахлые кусты. Но Сабриэль деревья не занимали – ведь между этими разбросанными там и тут полосами зелени на вымощенных плитами площадках стояло по кораблю.

Четырнадцать одномачтовых баркасов с открытыми палубами. Их черные паруса были подняты навстречу несуществующему ветру, весла ждали наготове – сражаться с воображаемым приливом. Бессчетные штандарты и стяги висели, бессильно поникшие, на мачтах и снастях, но Сабриэль вовсе не нужно было увидеть их развернутыми, чтобы понять, что за странный груз несут эти корабли. Она слыхала об этом месте, как любой другой ребенок в северных областях Анцельстьерра, неподалеку от Древнего королевства. Сотни легенд о сокровищах, приключениях и романтических подвигах соткались вокруг этой удивительной гавани.

– Погребальные ладьи, – прошептала Сабриэль. – Корабли королей.

И тут же получила новое тому подтверждение: в самую почву, на которую ступила ее нога по выходе из туннеля, были вплетены сковывающие заклинания, заклинания безвозвратной смерти, наложить которые мог только кто-то из числа Абхорсенов. Никакому некроманту не удалось бы поднять из мертвых кого-либо из легендарных правителей Древнего королевства.

– Знаменитая усыпальница Первого… ххрр… из королей и королев Древнего королевства, – выговорил Моггет с некоторым усилием.

Он возбужденно приплясывал у ног Сабриэль, наконец даже на задние лапы поднялся и принялся красноречиво жестикулировать, точно цирковой импресарио в белой шубке. А в следующий миг стрелой помчался к купе деревьев.

– Иди сюда – здесь родник, родник, родник! – распевал он, подпрыгивая в такт словам.

Сабриэль последовала за ним, но куда медленнее, качая головой и гадая, с какой стати кот так развеселился. На теле девушки живого места не осталось, она падала с ног от усталости и пережитых волнений, еще не вполне пришла в себя после схватки с чудовищным порождением Свободной магии и грустила о Бумажнокрыле.

По пути к источнику они прошли совсем близко от двух кораблей. Моггет провел Сабриэль вокруг обоих в развеселом танце, извиваясь и прыгая, как сумасшедший, но борта были слишком высоки – внутрь не заглянешь, а карабкаться вверх по веслу ей не захотелось. Впрочем, она чуть задержалась посмотреть на носовые фигуры – изображения двух внушительных мужей: одному – за сорок, второй немного старше. Оба бородатые, с властным, надменным взглядом; оба в броне, похожей на ту, что носила Сабриэль, богато разубранной медальонами, цепочками и прочими украшениями. У каждого в правой руке – меч, а в левой – полуразвернутый свиток, геральдическое изображение Хартии.

Третий корабль выглядел совсем иначе. Он казался короче и не столь богато украшенным, с одной-единственной мачтой безо всяких черных парусов. Никаких весел по бокам не торчало; дойдя до родника возле его кормы, Сабриэль разглядела незаконопаченные швы между досками обшивки и поняла, что судно недостроено.

Заинтересовавшись, она сбросила рюкзак у озерца с бурлящей водой и подошла к носу. Фигура на носу корабля тоже отличалась от прочих: это было резное изображение нагого юноши, проработанное до мельчайших деталей.

Сабриэль слегка покраснела: юноша выглядел в точности как живой, будто кто-то превратил его в деревянное изваяние, а прежде ей доводилось сталкиваться с нагими мужчинами только в учебниках по биологии, да и то в разрезе. Этот был строен, мускулист, сухощав, курчавые волосы коротко подстрижены. Руки – изящные, безупречной формы – чуть приподняты, словно отгоняя какое-то зло.

Неведомый мастер не забыл воспроизвести даже такую подробность, как обрезанная крайняя плоть. Сабриэль смущенно скользнула по ней взглядом и вновь всмотрелась в лицо юноши. Не то чтобы писаный красавец, но и не безобразен. Во вдумчивом лице застыло потрясенное выражение: как будто его предали, и он только что это осознал. А еще в чертах его читался страх и что-то вроде ненависти. Да он, похоже, безумен! Весь его облик внушал смутную тревогу: слишком много было в нем от живого человека; никакой резчик по дереву, даже самый талантливый, ничего подобного не создал бы.

– Слишком правдоподобен, – пробормотала про себя Сабриэль, на шаг отступая от носовой фигуры, кладя руку на рукоять меча, волшебным чутьем исследуя окрестности и пытаясь распознать ловушку или обман.

Никаких ловушек не обнаружилось, однако Сабриэль и в самом деле что-то такое почудилось в носовой фигуре или вокруг нее. Что-то потустороннее, похожее на эманацию призрака, но не совсем: неотвязное, смутное ощущение, которому и названия не подберешь.

Сабриэль, пытаясь понять, в чем дело, снова окинула взглядом фигуру, тщательно изучая ее с разных ракурсов. Сосредоточившись на загадке и забыв о смущении, она разглядывала пальцы, ногти и кожу, изваянные во всех подробностях, вплоть до крохотных царапин на руках, следствия упражнений с мечом и кинжалом. На лбу виднелся еле заметный символ – знак Хартии, полученный при наречении, – а на веках проступали бледные росчерки вен.

После этого осмотра Сабриэль уже не сомневалась, что представляет собой эта носовая фигура. Но что теперь делать с обретенной разгадкой? Не зная ответа, она пошла искать Моггета. Не то чтобы она так уж полагалась на подсказки или ответы своего спутника, тем более сейчас, когда на него напало это его дурашливое котеночье настроение. Может, это последствия недолгого пребывания в истинном облике, облике порождения Свободной магии – вероятно, впервые за много тысячелетий… Должно быть, снова став котом, он испытал немалое облегчение…

Но никаких советов от Моггета добиться не удалось: как оказалось, он крепко спал на цветущей лужайке близ родника. Хвост и пружинистые лапы подергивались – не иначе снились котяре танцующие мыши. Сабриэль пригляделась к соломенно-желтым цветам, один понюхала, почесала Моггета за ушами и вновь вернулась к носовой фигуре. Цветы оказались кошачьей мелиссой – вот, значит, чем объяснялось игривое настроение Моггета и его теперешняя сонливость. Придется решать самостоятельно.

– Итак, – сказала вслух Сабриэль, обращаясь к носовой фигуре, точно адвокат – к залу суда. – Ты – жертва какого-то заклинания Свободной магии и некромантического фокуса. Дух твой пребывает ни в Жизни и ни в Смерти, но где-то между ними. Я, безусловно, могу войти в Смерть и отыскать тебя у самой границы, но заодно того и гляди найду множество неприятностей на свою голову, с которыми не смогу справиться в моем нынешнем жалком состоянии. Так что же мне делать? Как бы поступил отец… Абхорсен… да любой Абхорсен на моем месте?

Она еще немного поразмыслила про себя, расхаживая взад и вперед и временно позабыв про синяки и ушибы. Последний вопрос, похоже, все прояснил, напомнив о ее прямых обязанностях. Сабриэль не сомневалась: отец освободил бы этого человека. Ведь этим он и занимался, ради этого и жил. Долг любого Абхорсена – исправлять то, что искажено противоестественной некромантией и Свободной магией.

Дальше она не раздумывала – возможно, потому, что некстати надышалась кошачьей мелиссой. Ей даже в голову не пришло, что отец, вероятно, подождал бы до тех пор, пока к нему не вернутся силы, – возможно, до следующего утра. В конце концов, этот юноша наверняка пробыл в плену много лет; его физическое тело превратилось в дерево, а дух каким-то образом оказался заточен в Смерти. Днем раньше или днем позже – ему все равно. Абхорсену совсем не обязательно сразу, в ту же секунду, бросаться исполнять свой долг…

Но впервые с тех пор, как Сабриэль оказалась за Стеной, она увидела перед собой ясную, понятную задачу, требующую решения. Несправедливость дóлжно исправить, а в данном случае всего-то и потребуется, что провести несколько минут на самой границе Смерти.

Но об осмотрительности Сабриэль не забыла: она подхватила на руки спящего Моггета и уложила его у ног носовой фигуры. Оставалось надеяться, что он проснется, если возникнет какая-то угроза в материальном мире, хотя этого можно было почти не опасаться, учитывая ограждения и стражей шахты. Тут ведь даже стояли заслоны, затрудняющие переход в Смерть и способные помешать мертвым последовать за Сабриэль в Жизнь. В общем и целом лучше места для того, чтобы оказать бедолаге небольшую услугу, и не придумаешь.

Она снова проверила колокольцы, проведя рукой по гладкому дереву рукоятей, чувствуя голоса внутри: колокольчики нетерпеливо ждали высвобождения. На сей раз Сабриэль достала из кожаного чехла Ранну, самый незаметный из всех колокольцев: по своей природе он успокаивал слушающего, отвлекал внимание и погружал в сон.

Сомнения робко теребили ее, тянули назад, но Сабриэль не стала к ним прислушиваться. Она была исполнена уверенности и готова к небольшой прогулке в Смерть под надежной защитой этого королевского некрополя. С мечом в одной руке и колокольцем в другой, она вошла в Смерть.

Леденящий холод обрушился на нее. Вот и неумолимый поток… но она застыла на месте, все еще ощущая спиной тепло Жизни. Здесь проходила граница между двумя мирами, здесь Сабриэль обычно погружалась в реку. На сей раз она твердо стояла на ногах, противясь течению, и использовала свою неразорванную связь с Жизнью как якорь, чтобы удержаться в водах Смерти.

Вокруг царило безмолвие – если не считать неумолчного журчания воды под ногами и отдаленного грохота Первых Врат. Ни движения, ни шороха; в сером сумраке не маячило никаких смутных теней. Сабриэль осторожно воспользовалась своим чутьем Смерти, чтобы проверить, не затаился ли кто в засаде, и отыскать слабую искорку плененного, но живого духа юноши. Там, в Жизни, она находилась подле него, чтобы и здесь оказаться рядом с его духом.

Что-то тут явно ощущалось – но вроде бы глубже в Смерти, чем ожидала Сабриэль. Она всмотрелась в нездешний сумрак, коварно искажающий расстояния, однако так ничего и не увидела. Что бы это ни было, оно скрывалось под водой.

Мгновение поколебавшись, Сабриэль двинулась к нужному месту, тщательно выбирая путь, осторожно переставляя ноги, борясь с хватким течением. Да, здесь совершенно точно обретается что-то странное. Наверняка это плененный дух! Тихий внутренний голос подсказывал, что это, чего доброго, может оказаться хитроумная мертвая тварь, достаточно могущественная, чтобы удержаться в стремительном потоке, но Сабриэль не прислушалась.

Тем не менее, уже оказавшись в нескольких шагах от непонятной находки, Сабриэль позвонила в Ранну: раздался приглушенный сонный перезвон, рождающий ощущение зевка, вздоха, отяжелевших век, склоненной головы… призыв уснуть.

Если тут и затаился мертвый дух, рассуждала Сабриэль, услышав звон, он должен был погрузиться в дрему. Она убрала меч и колокольчик, встала поудобнее и, наклонившись, пошарила в воде. Руки наткнулись на что-то холодное и твердое, как лед, но что это, понять было невозможно. Она отпрянула, затем снова наклонилась и явственно нащупала плечо. Повела рукой выше, отыскала голову, лицо. Случалось, что дух совершенно не походил на физическое тело, а иногда обличье живых духов искажалось от долгого пребывания в Смерти, но этот оказался точь-в-точь как носовое изваяние. И да, он был жив, словно бы заключен в некую оболочку и защищен от Смерти, так же как живое тело сохранилось в дереве.

Сабриэль подхватила дух в его зримом обличье под мышки и потащила на себя. Он поднялся из воды точно дельфин-косатка, мертвенно-бледный и неподвижный как статуя. Девушка неловко отшатнулась назад, и жадная река тут же обвила ее ноги предательскими водоворотами, но Сабриэль быстро восстановила равновесие, не давая реке утянуть ее под воду.

Перехватив находку поудобнее, Сабриэль поволокла ее назад, к Жизни. Идти было трудно, куда труднее, чем она ожидала. Течение вдруг сделалось слишком сильным для этой стороны Первых Врат, а кристаллизованный дух – или что уж он там такое – оказался гораздо, гораздо тяжелее, чем духу положено.

Полностью сосредоточившись на том, чтобы не потерять равновесия и двигаться в нужном направлении, Сабриэль едва не упустила момент, когда шум внезапно стих – верный признак того, что через Первые Врата кто-то прошел. Но последние несколько дней приучили ее к бдительности, и к ее теоретическим познаниям о том, чего следует опасаться, прибавилась инстинктивная осторожность.

Сабриэль уловила чужое присутствие и, прислушавшись, распознала тихое «плюх-плюх»: что-то кралось, пробиралось вброд против течения, стараясь двигаться как можно незаметнее. Что-то приближалось к ней. Какая-то мертвая тварь надеялась застать ее врасплох.

По-видимому, тревога или зов донеслись за пределы Первых Врат, и в ответ явился преследователь. Мысленно проклиная себя за глупость, Сабриэль внимательно оглядела свою ношу. Ну конечно! – тонкая черная привязь, невесомая, точно хлопчатобумажная нить, уходила от предплечья в воду, а оттуда – в темные глубины Смерти. Нет, не управляющая нить – такая просто даст знать находящемуся вдалеке адепту, что дух сдвинули с места. По счастью, звон Ранны замедлил передачу послания, но до порога Жизни еще так далеко…

Сабриэль чуть ускорила шаг, но не сильно, притворяясь, что не заметила охотника. Кто бы это ни был, похоже, приближаться к ней он побаивался.

Она зашагала еще чуть быстрее; адреналин и тревога подпитывали ее силы. Если тварь на нее бросится, Сабриэль, чего доброго, выронит свою ношу и река унесет этот дух туда, где он сгинет навеки. Какая бы уж магия ни сохраняла его живым здесь, на границе, она перестанет действовать, как только дух минует Первые Врата. Если так случится, думала Сабриэль, получится, что она убила того, кого сбиралась спасти.

Четыре шага осталось до Жизни… а вот уже три. Преследователь нагонял – Сабриэль его видела: тварь все еще пряталась в воде, все еще кралась – но теперь куда проворнее. Явно обитатель Третьих Врат, а то и более отдаленных: Сабриэль не смогла распознать, кем это существо было при жизни. Сейчас оно выглядело как нечто среднее между свиньей и кольчатым червем; продвигалось оно то суетливыми перебежками, то ползком, по-змеиному.

Два шага. Сабриэль снова перехватила находку так, чтобы удерживать его левой рукой под грудью, прижав к себе, и высвободить правую руку, но она по-прежнему не могла ни выхватить меч, ни воспользоваться колокольцами.

Свиноподобная тварь захрюкала, зашипела, перешла в ныряющий стремительный галоп; ее длинные, покрытые желтым налетом клыки вспарывали воду, длинное тело волнообразно извивалось сзади.

Сабриэль шагнула назад, повернулась и вместе со своей бесценной ношей ринулась в Жизнь, призвав на помощь всю волю, чтобы пробиться сквозь заслоны обратно в шахту. На мгновение ей показалось было, что их отбросит назад, но тут они прошли сквозь преграду – словно иголка сквозь резиновую ленту.

Догнал их пронзительный визг – и ничего больше. Сабриэль осознала, что лежит на земле ничком, руки ее пусты и с промерзшего насквозь тела, тихо похрустывая, осыпаются кристаллики льда. Повернув голову, она поймала взгляд Моггета. Кот посмотрел-посмотрел на нее, закрыл глаза и снова заснул.

Сабриэль перекатилась на спину и поднялась на ноги – медленно, очень медленно. Все синяки и ушибы снова невыносимо заныли. И зачем только она очертя голову вдруг кинулась кого-то спасать и совершать безрассудные подвиги великой доблести? Но все получилось. Дух юноши снова здесь, в Жизни, где ему и место.

По крайней мере, так Сабриэль казалось, пока она не подняла взгляд на носовую фигуру. Внешне статуя ничуть не изменилась, хотя теперь девушка чувствовала в ней живой дух. Сабриэль озадаченно коснулась недвижного лица – пальцы ощутили древесные волокна.

– Поцелуй, – сонно мяукнул Моггет. – Вообще-то, достаточно просто подуть. Но рано или поздно тебе ж все равно придется с кем-то целоваться.

Сабриэль оглянулась на кота, гадая, не остаточные ли это симптомы помешательства, вызванного кошачьей мелиссой. Но Моггет вроде бы вполне пришел в себя и говорил вполне серьезно.

– Подуть? – переспросила девушка.

Ей ни капельки не нравилась мысль целовать всяких деревянных парней. Этот с виду очень милый, но кто его знает… Целоваться – это слишком для такого краткого знакомства. Чего доброго, он запомнит и навоображает себе невесть чего.

– Вот так? – Сабриэль набрала в грудь побольше воздуха, наклонилась вперед, выдохнула в нескольких дюймах от носа и рта деревянной статуи и шагнула назад посмотреть, что произойдет.

Не произошло ровным счетом ничего.

– Это все кошачья мелисса! – воскликнула Сабриэль, оглянувшись на Моггета. – Зачем ты только…

Она умолкла на полуслове. Послышался тихий шуршащий звук: и исходил он не от нее и не от Моггета. Фигура задышала, воздух со свистом устремился между резных деревянных губ, точно заработали старые, давно бездействовавшие меха.

Дыхание набирало силу, а вместе с ним в лицо постепенно возвращались краски, матовое дерево постепенно сменялось глянцевой плотью. Юноша закашлялся – и вырезанная из дерева грудь затрепетала, внезапно заходила ходуном: теперь он дышал тяжело и часто, точно спринтер после забега.

Глаза его открылись, и он встретил взгляд Сабриэль. Глаза красивые, серые, но мутные, расфокусированные. Юноша ее словно не видел. Он сжимал и разжимал пальцы, перебирал ногами – точно бежал на месте. Наконец спина его отлепилась от корабельного корпуса, он шагнул вперед и рухнул в объятия Сабриэль.

Сабриэль поспешно уложила его на землю, смущенно осознавая, что обнимается с нагим мужчиной, причем в обстоятельствах, разительно отличающихся от тех, что она когда-то воображала с подружками в школе или слышала от приходящих учениц, живших куда более приземленной и менее стесненной правилами жизнью.

– Спасибо, – произнес юноша, с трудом выговаривая слова, словно пьяный. Но вот он словно бы впервые разглядел девушку, точнее, ее сюрко и добавил: – Абхорсен.

И незнакомец уснул; уголки его губ чуть загибались вверх, насупленный лоб постепенно разглаживался. Теперь он выглядел моложе, нежели в виде носовой фигуры с застывшим выражением лица.

А Сабриэль все глядела на него сверху вниз, пытаясь не замечать невесть откуда накатившую непривычную нежность. Сходное чувство некогда заставило ее вернуть крольчонка Джейсинты.

– Надо бы принести ему одеяло, – неохотно проговорила Сабриэль наконец, гадая про себя, что, ради всего святого, на нее нашло и зачем она добавила к своим и без того сложным, непонятным обстоятельствам еще и эту ношу.

Похоже, теперь ей придется доставлять этого бедолагу в безопасное цивилизованное место, если такие еще остались.

– Я могу сбегать за одеялом, если уж ты никак на него не налюбуешься, – лукаво предложил Моггет. Кот так и терся о ее лодыжки, словно танцуя чувственную павану.

Сабриэль осознала, что и в самом деле глаз не сводит со спящего, и поспешно отвернулась.

– Нет, я сама схожу. Пожалуй, прихвачу заодно свою запасную рубашку. Может, и штаны кое-как налезут – мы вроде как одного роста. А ты, Моггет, оставайся на страже. Я быстро.

И она заковыляла прочь. Моггет проводил ее взглядом, затем обернулся к спящему. Неслышно подкрался, тронул розовым язычком знак Хартии на челе юноши. Знак вспыхнул, но Моггет не отдернулся – он смотрел и смотрел, пока символ не погас снова.

– Вот, значит, как, – пробормотал кот, втянув язычок и словно пробуя его на вкус.

Он вроде бы слегка удивился и не на шутку разозлился. Он снова лизнул знак и с отвращением помотал головой: миниатюрный Саранет на ошейнике тихонько звякнул, но как-то безрадостно.

Глава четырнадцатая

Серый безжалостный туман, клубясь, полз вверх, обвиваясь вокруг него, как цепкий плющ, оплетал руки и ноги, обездвиживал и душил. Он так плотно прирос к телу, что бежать возможности не было, так туго спеленал, что мышцам под кожей не двинуться, векам – не моргнуть. И ничего не видно, только темно-серые кляксы дрожат перед глазами, как нанесенная ветром пена в зловонном пруду.

И вдруг вспыхнул жаркий алый свет, и все тело взорвалось болью, что волной прокатилась от пальцев ног до мозга и обратно. Серый туман расступился, вернулась подвижность. Серые кляксы сменились размытыми красками, краски постепенно обретали четкость. Женщина смотрит на него сверху вниз… совсем юная девушка, в доспехе и при оружии, ее лицо… в синяках. Нет, не женщина. Это Абхорсен: на ней гербовая одежда, и колокольцы при ней. Но слишком молода… этого Абхорсена он не знал, даже среди членов семьи…

– Спасибо, – выговорил он; слова выбирались наружу, как мышь из пропыленной кладовки. – Абхорсен.

И он провалился в беспамятство: тело жадно приветствовало желанный настоящий сон, подлинное забытье и восстанавливающий душевное здоровье покой.

Он проснулся под одеялом и в первое мгновение запаниковал – плотная серая шерстяная ткань закрывала глаза и рот. Задыхаясь, он отбросил одеяло в сторону и расслабился: лица коснулся свежий воздух и тусклый солнечный свет, просачивающийся откуда-то сверху. Он поднял глаза и по красноватому отблеску догадался, что день еще только разгорается. Шахта сперва его озадачила – он не понимал, где находится, голова кружилась, мысли путались, но вот он оглянулся по сторонам и увидел повсюду высокие мачты, черные паруса и недостроенный корабль рядом.

– Усыпальница, – пробормотал он про себя, хмурясь.

Место он вспомнил. Но что делает здесь он? Совершенно голый под шерстяным походным одеялом?

Он сел, помотал головой. Голова болела, в висках пульсировало – точно на него тараном обрушилось тяжкое похмелье. Но он был уверен, что не пил. Последнее, что он помнил, – это спуск по ступеням. Рогир попросил его… нет… последнее, что вставало в памяти, – это мимолетный образ бледного, встревоженного лица под иссиня-черной челкой, выбившейся из-под шлема. Темно-синее сюрко с гербовым узором из серебряных ключей. Абхорсен.

– Она пошла к роднику, умыться, – раздался тихий голос, вторгаясь в поток обрывочных воспоминаний. – Еще до рассвета поднялась. Полезная привычка – чистоплотность.

Голос шел непонятно откуда, юноша заозирался, вскинул глаза на ближайший корабль… В передней его части, где полагается быть носовой фигуре, зияла огромная неровная дыра, а в ней свернулся калачиком белый кот, наблюдая за ним неестественно проницательными зелеными глазами.

– Кто ты такой? – спросил юноша, оглядываясь по сторонам в поисках оружия.

Рядом лежала только стопка одежды – рубашка, штаны, исподнее, – придавленная крупным булыжником. Рука юноши украдкой потянулась к камню.

– Не бойся, – мяукнул кот. – Я всего лишь верный вассал Абхорсена. Звать Моггетом. До поры до времени.

Рука юноши легла на камень, но замерла. Воспоминания медленно возвращались в его оцепенелое сознание – так кусочки железа неодолимо притягиваются к магниту. Среди этих воспоминаний мелькали образы многих Абхорсенов – они-то и навели на мысль о том, чтó это за существо в обличье кота.

– Когда мы виделись в последний раз, ты был крупнее, – сказал юноша, проверяя свою догадку.

– Так мы уже встречались? – зевнул Моггет. – Ну надо же. Напрочь не помню. И как же тебя звали?

Хороший вопрос, подумал юноша. Он не помнил. Он знал, кто он, в общем и целом, но вот собственное имя от него ускользало. Зато имена других одно за другим возвращались к нему, а вместе с ними и проблески воспоминаний, связанные, как ему казалось, с его недавним прошлым. Он зарычал, поморщился, словно от боли, стиснул кулаки в муке и ярости.

– Какое необычное имя, – отметил Моггет. – Этот рык скорее медведю подходит. Может, я буду звать тебя Оселком?

– Что?! – возмутился юноша, оскорбленный в лучших чувствах. – Это же имя для шута! Как ты смеешь?..

– А разве тебе не подходит? – невозмутимо осведомился Моггет. – Ты ведь помнишь, что натворил?

Юноша умолк: внезапно он и впрямь многое вспомнил, хотя напрочь не понимал, почему он так поступил и что было потом. А еще он подумал, что, раз так, пытаться воскресить в памяти свое имя бессмысленно. Ведь он больше не достоин носить его.

– Да, помню, – прошептал он. – Хорошо, зови меня Оселком. А я стану звать тебя…

Он поперхнулся, удивился, попытался еще раз.

– Ты не можешь этого произнести, – объяснил Моггет. – Это заклинание связано с искажением… не могу сказать чего, и описать его природу тоже не могу, и не могу рассказать, как исправить дело. И тебе тоже не дано об этом говорить. Вероятно, есть и другие последствия. Я их так точно на себе ощутил.

– Понимаю, – мрачно ответствовал Оселок. Больше произносить пресловутое имя он не пытался. – Скажи, кто правит королевством?

– Никто, – мяукнул Моггет.

– Стало быть, регент. Тогда, возможно…

– Нет. Никакого регента. Никто не правит. Никто не царствует. Поначалу было регентство, но и оно пришло в упадок… не без сторонней помощи.

– Что значит «поначалу»? – удивился Оселок. – Что произошло? И где был я?

– Регентство длилось сто восемьдесят лет, – безжалостно сообщил Моггет. – Двадцать лет назад воцарилась анархия. Ее отчасти обуздывают, насколько могут, несколько еще оставшихся в живых приверженцев королевской власти. А ты, мальчик мой, украшал собою нос вот этого корабля в качестве куска дерева последние двести лет.

– А семья?

– Все мертвы и миновали Последние Врата, кроме одного, который не ушел за них, хотя там ему и место. Ты понимаешь, о ком я.

На мгновение эти новости словно снова обратили Оселка в статую. Он застыл неподвижно, лишь грудь его еле заметно поднималась и опускалась, выдавая, что он еще жив. Потом на глазах его выступили слезы, и он медленно уронил голову в ладони.

Моггет безо всякого сочувствия наблюдал и ждал, пока спина юноши не перестала вздрагивать, а резкие судорожные всхлипы между рыданиями отчасти не успокоились.

– Слезами горю не поможешь, – резко бросил кот. – Много людей отдали жизни за то, чтобы поправить дело. Только в одном этом веке четверо Абхорсенов пали в попытке справиться с мертвыми, и разбитыми камнями, и… источником всех этих бед. Мой нынешний Абхорсен уж всяко не сидит сложа руки и безутешно рыдая. Так принеси пользу и помоги ей.

– А я могу? – убито спросил Оселок, вытирая лицо одеялом.

– Почему нет? – фыркнул Моггет. – Для начала оденься. Здесь и для тебя кое-что найдется. Мечи и все такое…

– Но я недостоин владеть королевскими…

– Просто делай, что велят, – твердо заявил Моггет. – Думай о себе как о правой руке Абхорсена, если тебе от этого легче, хотя ты очень скоро убедишься, что здравый смысл в нынешние времена будет поважнее чести.

– Хорошо, – смиренно пробормотал Оселок.

Он встал, надел исподнее, рубашку, а вот штаны так и не смог натянуть выше мускулистых бедер.

– Там, в одном из сундуков найдутся килт и легинсы, – посоветовал Моггет, понаблюдав немного, как юноша скачет на одной ноге, застряв второй в тесной кожаной штанине.

Оселок кивнул, стянул с себя штаны и вскарабкался в дыру в корпусе корабля, стараясь держаться как можно дальше от Моггета. На полпути он замешкался, упершись руками в края пролома.

– Ты ей не скажешь, правда? – спросил он.

– Кому не скажу? Чего не скажу?

– Абхорсену. Пожалуйста. Я помогу всем, чем смогу. Но я не нарочно. Я не хотел. Пожалуйста, не говори ей…

– Вот только умолять меня не надо, – с отвращением промолвил Моггет. – Я никак не могу ей ничего рассказать. И ты не можешь. Искажение расползлось вширь, а заклятие различий не делает. Торопись, она скоро вернется. Я поведаю тебе о нынешнем положении дел, пока ты одеваешься.

Сабриэль вернулась от родника, чувствуя себя поздоровевшей, чистой и куда более счастливой. Она хорошо выспалась, а утреннее купание смыло кровь. Синяки, ушибы и ожог уже заживали под действием трав. В общем и целом она ощущала себя живой и почти здоровой, а не едва способной двигаться и хоть что-нибудь делать, как раньше. И ее грела надежда, что за завтраком компанию ей составит приятный собеседник, а не только Моггет с его язвительностью. Хотя Моггет, конечно, свое дело делал: например, всю ночь стерег спящих или лежащих без сознания смертных. А еще кот засвидетельствовал, что проверил знак Хартии на лбу бывшей носовой фигуры и убедился, что юноша не запятнан ни Свободной магией, ни некромантией.

Сабриэль думала, что незнакомец еще спит, и удивилась, даже встревожилась, увидев на носу корабля человека, стоящего спиной к ней. Рука ее сама потянулась к мечу, но тут девушка разглядела рядом Моггета, опасно балансирующего на планшире.

Сабриэль настороженно приблизилась: любопытство боролось в ней с опасениями, она ведь ничего не знала об этом человеке. Одетым незнакомец выглядел совсем иначе. Он казался старше и отчасти внушительнее, тем более что, по-видимому, побрезговал ее походной одеждой, отдав предпочтение алому, в золотую полоску килту и золотым, в красную полоску легинсам. Обулся он в высокие сапоги с отворотами из красновато-коричневой замши. Впрочем, рубашку он-таки надел из ее запасов, а теперь пытался влезть в красную кожаную куртку со съемными рукавами и сражался со шнуровкой, которой эти рукава крепились к плечам. У ног его лежали два меча в ножнах на три четверти длины, блестящие острия торчали из кожи на четыре дюйма. Талию уже стягивал широкий пояс с подходящими для крепления ножен петлями.

– Да будь она неладна, эта шнуровка, – выругался он.

Сабриэль была уже в десяти шагах. Приятный голос, глубокий такой, но прямо сейчас – раздраженный до крайности.

– Доброе утро, – поздоровалась Сабриэль.

Юноша стремительно развернулся, выронил рукава, нагнулся за мечами, тут же опомнился и, превратив это неловкое движение в поклон, опустился на одно колено.

– Доброе утро, миледи, – хрипло произнес он, не поднимая головы и избегая ее взгляда.

Надо же, он еще и серьги где-то нашел: в ушах покачивались крупные золотые ободки, на мочках застыли потеки крови от неумело проколотых свежих дырочек. Помимо серег, видно было только кудрявый затылок.

– Я никакая не миледи, – возразила девушка, гадая про себя, какие из правил этикета, которым учила их мисс Прионти, применимы к нынешним обстоятельствам. – Меня зовут Сабриэль.

– Сабриэль? Но вы же Абхорсен, – медленно проговорил юноша.

Похоже, умом он не блещет, разочарованно подумала Сабриэль. Значит, приятная беседа за завтраком отменяется.

– Нет, Абхорсен – мой отец, – отозвалась она, строго глянув на Моггета: мол, только попробуй вмешаться. – Я его вроде как временно замещаю. Это все довольно запутанно; я потом объясню. А тебя как зовут?

Юноша замялся и наконец пробормотал:

– Я не помню, миледи. Пожалуйста, зовите меня… зовите меня Оселком.

– Оселком? – переспросила Сабриэль. Слово прозвучало знакомо, но она не сразу сообразила, что за ним стоит. – Оселок, говоришь? Но это же дурацкое имя, прозвище для шута. Зачем тебе так зваться?

– Потому что я он и есть, – глухо и невыразительно откликнулся тот.

– Ну ладно, надо же мне как-то к тебе обращаться, – согласилась Сабриэль. – Оселок, значит. А знаешь, по традиции шуты бывают и мудрецами, так что оно, может, и неплохо. Ты, наверное, считаешь себя дураком потому, что оказался заточен в носовой фигуре – и в плену у Смерти, понятное дело.

– У Смерти! – воскликнул Оселок.

Он вскинул голову, его серые глаза встретили взгляд Сабриэль. Глаза ясные, на удивление умные. Похоже, он не вовсе безнадежен, подумала она и объяснила:

– Твой дух каким-то образом удерживался у самой границы Смерти, а тело сохранялось в виде деревянной фигуры. Здесь не обошлось и без некромантии, и без Свободной магии. Очень могущественные чары, что одни, что другие. И мне крайне любопытно узнать, как так вышло, что их к тебе применили.

Оселок снова отвел взгляд, и Сабриэль почувствовала некое смущение или недоговоренность. Значит, грядущее объяснение окажется в лучшем случае полуправдой.

– Я плохо помню, – медленно проговорил юноша. – Хотя постепенно память проясняется. Я – стражник… был стражником. В королевской страже. На королеву напали… засада у… у подножия лестницы. Помню бой, я сражался и мечом, и магией Хартии – мы там все были маги Хартии, вся стража. Я думал, нам ничего не грозит, но… нас предали… потом… я оказался здесь. Не знаю как.

Сабриэль внимательно слушала, гадая, сколько в его словах правды. Скорее всего, память юноши и впрямь повреждена. Возможно, он и в самом деле был королевским стражником. Вероятно, он установил ромб защиты… и поэтому враги сумели захватить его в плен, но не смогли убить. Но почему они просто-напросто не дождались, пока чары развеются? Зачем понадобился такой странный способ пленить простого стражника? И, что еще важнее, как именно носовая фигура попала в это надежно защищенное место?

Сабриэль отложила все эти вопросы на потом, потому что в голову ей пришла новая мысль. Если юноша и в самом деле состоял в королевской страже, значит королева, которую он охранял, умерла по меньшей мере двести лет назад, а вместе с нею и все, кого он знал.

– Ты долго пробыл в заточении, – мягко проговорила девушка, не зная, как сообщить горькую правду. – Ты… ну то есть ты ведь… я хочу сказать, времени прошло немало…

– Двести лет, – прошептал Оселок. – Ваш прислужник уже рассказал мне.

– Твоя семья…

– Семьи у меня нет, – отрезал он.

Лицо его превратилось в застывшую маску, под стать вчерашней деревянной статуе. Он осторожно извлек из ножен один из мечей и протянул его Сабриэль рукоятью вперед.

– Я хотел бы служить вам, миледи, и сражаться с врагами королевства.

Сабриэль не приняла меча, хотя мольба в голосе юноши тронула ее и девушка машинально потянулась к спасенному. Но уже открытая было ладонь сжалась в кулак, и рука упала вдоль тела. Она оглянулась на Моггета: тот наблюдал за происходящим с откровенным интересом.

– Моггет, о чем ты ему рассказал? – подозрительно осведомилась Сабриэль.

– О положении дел в королевстве в общем и целом, – отвечал кот. – О последних событиях. О нашем спуске сюда, ну, до известной степени. О том, что твой долг как Абхорсена – исправить ситуацию.

– А о мордиканте? О тень-подручных? О воронах-кровавиках? О мертвом адепте, кто бы уж это ни был?

– Не то чтобы, – весело отозвался Моггет. – Я подумал, это все он и сам домыслит.

– Как видишь, – сердито промолвила Сабриэль, – мой «прислужник» не был с тобою вполне честен. Я росла по ту сторону Стены, в Анцельстьерре, так что я очень слабо представляю себе, что происходит. В моих познаниях о Древнем королевстве – сплошные пробелы касательно всего, от географии и истории до магии Хартии. Мне противостоят могущественные враги, и, вероятно, направляет их один из великих мертвых, адепт некромантии. И я тут не для того, чтобы спасать королевство, – я всего лишь пытаюсь отыскать своего отца, настоящего Абхорсена. Так что я отказываюсь принимать твою клятву вассального служения или что-либо в этом роде, тем более что мы едва знакомы. Я буду рада, если ты проводишь нас в ближайшее место, хоть сколько-то приближенное к цивилизации, но я понятия не имею, что стану делать дальше. И будь добр запомнить: меня зовут Сабриэль. Не миледи. Не Абхорсен. А теперь, сдается мне, пора и позавтракать.

С этими словами Сабриэль демонстративно отошла к рюкзаку и принялась доставать овсянку и небольшой котелок. Оселок какое-то время смотрел ей вслед, затем встряхнулся, привесил мечи, надел куртку без рукавов, рукава привязал к поясу и зашагал к ближайшей купе деревьев.

Моггет последовал за ним и некоторое время следил, как юноша собирает сухие ветки и сучья для костра.

– Она правда выросла в Анцельстьерре, – произнес кот. – И не понимает, что нанесла тебе оскорбление, отвергнув клятву. И насчет ее невежества тоже чистая правда. Вот одна из причин, почему она нуждается в твоей помощи.

– Я мало что помню, – буркнул Оселок, свирепо ломая ветку пополам. – Только самое недавнее прошлое. Все остальное – словно во сне. Я не знаю, настоящее оно или нет, было на самом деле или только померещилось. И я вовсе не оскорблен. Моя клятва немногого стоит.

– Но ты поможешь Абхорсену, – отозвался Моггет. Слова его не заключали в себе вопроса.

– Нет, – возразил Оселок. – Помогают равным. Я стану служить ей. Это все, на что я гожусь.

Как Сабриэль и опасалась, беседы за завтраком не получилось. Моггет ушел промыслить что-нибудь себе на перекус, а Сабриэль с Оселком очень мешало то, что котелок был один и ложка тоже одна, так что ели они овсянку по очереди. Но даже учитывая это неудобство, Оселок все больше отмалчивался. Сабриэль накинулась было на него с расспросами, но поскольку отвечал он главным образом: «Простите, я не помню», довольно быстро сдалась.

– Как выбраться из этой шахты, ты, наверное, тоже не помнишь, – раздраженно бросила она после особенно затянувшейся паузы. Прозвучало это так, как если бы староста обращалась к двенадцатилетней нарушительнице дисциплины, – даже Сабриэль это понимала.

– Нет, простите… – машинально начал было Оселок и вдруг замолчал, и уголок его губ дернулся вверх в мгновенном порыве радости. – Погодите! Да… помню! Есть потайная лестница к северу от корабля короля Джанерла… вот только не помню, это который…

– У северного окоема кораблей всего четыре, – задумчиво проговорила Сабриэль. – Отыскать его будет несложно. А не вспомнишь ли ты что-нибудь еще по части географии? Например, что где в королевстве находится?

– Я не уверен, – сдержанно отвечал Оселок, снова наклоняя голову.

Сабриэль поглядела на него и вдохнула поглубже, пытаясь унять гнев, который, угрем шевельнувшись в душе, стал расти и набирать силу. Провалы в памяти она извинить могла, – в конце концов, это следствие магического заточения. Но прилагающееся к ним раболепие казалось ей наигранным. Ощущение было такое, словно плохой актер вымученно играет дворецкого на сцене или даже обычный человек, напрочь лишенный актерских дарований, изо всех сил пытается выдать себя за дворецкого. Но зачем?

– Моггет нарисовал мне карту, – принялась она размышлять вслух, скорее чтобы успокоиться, нежели поддерживая разговор. – Но поскольку он, по-видимому, за последнюю тысячу лет покидал дом Абхорсена разве что пару раз на выходные, воспоминания даже двухсотлетней давности могли бы…

Сабриэль прикусила язык, внезапно осознав, что раздражение опять заставило ее выбрать язвительный тон. Едва она смолкла, юноша поднял глаза, но в лице его ровным счетом ничего не отразилось. Оно казалось вырезанным из дерева.

– Я, собственно, хотела сказать, что нам бы очень помогло, если бы ты мог объяснить мне, как лучше добраться до Белизаэра, и назвал бы ориентиры по дороге, – тщательно подбирая слова, договорила Сабриэль.

Она достала карту из особого кармашка в рюкзаке и развернула непромокаемую ткань. Оселок взялся за один конец карты и прижал уголки камнями, а Сабриэль придавила противоположный край футляром от подзорной трубы.

– Мне кажется, мы где-то вот здесь, – сказала она, ведя пальцем от дома Абхорсена к точке чуть севернее дельты реки Раттерлин: по ее представлениям, именно так летел Бумажнокрыл.

– Нет, – отозвался Оселок, и в голосе его впервые прозвучала уверенность. Он ткнул в карту на дюйм севернее отметки Сабриэль. – Усыпальница вот здесь. Всего в десяти лигах от побережья и на той же широте, что и гора Анарсон.

– Отлично! – воскликнула Сабриэль, улыбаясь; гнев ее разом схлынул. – Ты все-таки помнишь. Так как же лучше добраться до Белизаэра и сколько времени нам потребуется?

– Я не знаю нынешнего положения дел, ми… Сабриэль, – отвечал Оселок. Голос его помягчел, зазвучал тише. – Судя по тому, что рассказывает Моггет, в королевстве царит анархия. Многие городки и деревни, возможно, уже не существуют. Дороги наверняка кишат разбойниками, и мертвецами, и злобными тварями, Свободную магию ничто не сдерживает…

– Если закрыть глаза на все вышеперечисленное, как бы ты добирался туда в обычное время? – уточнила Сабриэль.

– От Нестоува, рыбацкой деревушки вот здесь, – промолвил Оселок, указывая на побережье восточнее Усыпальницы. – Мы бы поскакали на север по Береговому тракту, меняя лошадей на почтовых станциях. Четыре дня до Галлиби; там день отдыха. Потом по дороге вглубь страны, через Онсетский перевал, в общей сложности шесть дней до Аундена. День отдыха в Аундене, потом четыре дня пути до Орхайра. А оттуда день плыть на пароме или два дня скакать верхом до Западных ворот Белизаэра.

– Даже если не считать дневок, получается восемнадцать дней скачки верхом и по меньшей мере шестинедельный пеший переход. Это слишком долго. Нет ли других путей?

– На корабле или на лодке от Нестоува, – вмешался Моггет. Кот вышел из-за спины Сабриэль и решительно положил лапку на карту. – Если бы удалось найти хоть какое-нибудь судно и если бы кто-то из вас умел с ним управляться.

Глава пятнадцатая

Лестница обнаружилась севернее второго корабля из четырех. Спрятанная посредством магии и искусства, она казалась не более чем мокрой проплешиной на влажном известняке, из которого состояли стены шахты, но на самом-то деле в стене был сквозной проем, а за ним вверх уводили ступени.

Подниматься решили на следующее утро, отдохнув еще день. Сабриэль не терпелось пуститься в путь, она чувствовала, что с каждым днем отцу угрожает все большая опасность, но здравый смысл говорил: ей необходимо набраться сил. Да и Оселку тоже отдых не помешает. Сабриэль попыталась выудить из него хоть какие-то сведения, пока они вместе искали лестницу, но юноша открывал рот с явной неохотой, а если и открывал, его смиренные извинения не вызывали у нее ничего, кроме досады. Когда дверь наконец-то отыскалась, Сабриэль сдалась, уселась в траве у родника и принялась изучать отцовские книги о магии Хартии. «Книга мертвых» так и лежала в рюкзаке, завернутая в непромокаемую ткань. Но ее зловещее присутствие чувствовалось даже оттуда…

Оселок держался по другую сторону корабля, у носа: упражнялся с парными мечами, разминался, делал гимнастику. Моггет наблюдал за ним из кустов, точно мышь подкарауливал: зеленые глаза так и блестели.

Обед вышел и безвкусным, и безрадостным: полоски сушеной говядины, приправленные водяным крессом, и односложные ответы Оселка – вот и все. Он даже снова перешел на «миледи», несмотря на все просьбы Сабриэль обращаться к ней по имени. Моггет же упорно звал ее «Абхорсен», подливая масла в огонь. После обеда все вернулись к своим занятиям: Сабриэль к книге, Оселок к фехтовальной практике, Моггет – к наблюдению.

Ужин ничего хорошего не сулил. Сабриэль попыталась поболтать с Моггетом, но коту, похоже, передалась замкнутость Оселка, хотя и без его подобострастия. Подкрепившись, все разошлись от горки углей на месте костра в разные стороны: Оселок на запад, Моггет на север, Сабриэль на восток – и, отыскав в траве местечко поудобнее, улеглись спать.

Сабриэль проснулась в ночи. Даже не вставая, она увидела, что костер снова горит, а Оселок сидит рядом на корточках, неотрывно глядя в пламя. В глазах его отражался пляшущий ало-золотой отблеск.

– Как ты? Все хорошо? – тихо спросила Сабриэль, приподнимаясь на локте.

Оселок вздрогнул, качнулся назад и чуть не упал. В кои-то веки он оставил тон унылого прислужника:

– Не то чтобы. Я помню то, чего помнить не хочу, и забыл то, чего забывать не следовало. Прости.

Сабриэль не ответила. Последнее слово он произнес, обращаясь к пламени, а не к ней.

– Пожалуйста, засыпайте, миледи, – продолжил Оселок, снова переходя к роли подобострастного слуги. – Я разбужу вас утром.

Сабриэль открыла было рот, собираясь съязвить насчет гордыни притворного смирения, но тут же его закрыла и вновь забралась под одеяло. Твое дело – спасти отца, внушала она себе. Это – главное. Спасай Абхорсена. Забудь о бедах Оселка и о странной природе Моггета. Спасай Абхорсена. Спасай Абхор… спасай…

– Подъем! – заорал Моггет прямо ей в ухо.

Она перекатилась на другой бок, игнорируя кота, но тот перепрыгнул через ее голову и завопил в другое ухо:

– Подъем!

– Да не сплю я, уже не сплю! – проворчала Сабриэль.

Она села, кутаясь в одеяло, – предрассветная свежесть холодила лицо и руки. Было еще совсем темно, если не считать неверного света костра и легчайших штрихов зари высоко над отверстием шахты. Оселок уже варил овсянку. А еще он умылся и побрился – с помощью кинжала, судя по порезам и царапинам на подбородке и шее.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Завтрак будет готов через пять минут, миледи.

Сабриэль застонала – опять это слово! – подобрала рубашку и штаны и побрела искать подходящий куст по пути к роднику – неуклюжей, закутанной в одеяло пародией на человека.

Ледяная вода родника немилосердно прогнала остатки сна. Сабриэль окунулась в нее и чуть менее холодный воздух секунд на десять, не больше, – столько, сколько понадобилось, чтобы сбросить нижнюю рубашку, умыться и снова натянуть ее на себя. Чистая, взбодрившаяся, одетая, она вернулась к костру и съела свою долю овсянки. Потом за ложку взялся Оселок, а Сабриэль тем временем облачилась в броню, пристегнула меч, надела бандольер с колокольцами. Моггет лежал у огня, согревая белое пушистое пузико. Сабриэль не в первый раз задумалась: а нуждается ли он вообще в еде. Вкусно поесть кот явно любил, но скорее забавы ради, нежели для подкрепления сил.

После завтрака Оселок, вжившись в роль слуги, вычистил котелок и ложку, затушил костер и прибрался. Он уже взялся было за рюкзак, но Сабриэль его остановила:

– Нет, Оселок. Это мой рюкзак. Я сама его понесу, спасибо.

Юноша смешался, передал ей рюкзак, хотел было помочь надеть, но не успел даже поддержать его, как Сабриэль уже продела руки в лямки и забросила рюкзак на спину.

Полчаса спустя, преодолев от силы треть пути вверх по узким, вырубленным в камне ступеням, Сабриэль уже пожалела о своем решении. Она еще не вполне оправилась после крушения Бумажнокрыла, лестница оказалась очень крутой и такой тесной, что девушка с трудом преодолевала закрученные спиралью изгибы. Рюкзак вечно застревал, упираясь то во внешнюю, то во внутреннюю стену, куда бы она ни повернулась.

– Пожалуй, тащить рюкзак можно и по очереди, – неохотно признала она, когда все остановились отдышаться в небольшой нише.

Оселок, шедший впереди, кивнул, спустился на несколько ступеней и подхватил ношу.

– Тогда я пойду первой, – добавила Сабриэль, разминая спину и плечи и слегка ужаснувшись тому, как она вспотела под рюкзаком: кожа казалась влажно-скользкой под броней, курткой, рубашкой и исподним бельем.

Девушка взяла со скамьи свечу и двинулась вперед.

– Нет, – возразил Оселок, заступая ей путь. – Здесь, на лестнице, есть заграждения и стражи. Я знаю нужные слова и знаки, чтобы нас пропустили. Вы – Абхорсен, так что вас, возможно, и не тронут, но я не уверен.

– Похоже, память к тебе возвращается, – отметила Сабриэль с легкой досадой. – Скажи, а это та самая лестница, где, как ты рассказывал, королеву подстерегала засада?

– Нет, – решительно отозвался Оселок. Помялся немного и добавил: – Та лестница была в Белизаэре.

С этими словами он повернулся и двинулся вверх по ступеням. Сабриэль поспешила следом, Моггет трусил за ней по пятам. Теперь, избавившись от громоздкого рюкзака, она снова насторожилась и стала замечать все вокруг. Наблюдая за Оселком, она видела, как юноша то и дело останавливается и бормочет про себя какие-то слова. И всякий раз за этим следует легкое, словно перышко, касание магии Хартии. Магии изощренной, куда более сложной, нежели в туннеле внизу. Распознать ее труднее, и наверняка она куда опаснее, думала Сабриэль. Теперь, зная о присутствии магии, Сабриэль уловила и смутное ощущение Смерти. На этой лестнице убивали – когда-то давным-давно.

Наконец они вышли в просторный зал с двустворчатыми дверями в дальней стене. Свет просачивался внутрь сквозь множество маленьких круглых отверстий в крыше, точнее, как вскорости рассмотрела Сабриэль, сквозь плотно заросшую зеленью решетку, что некогда открывалась навстречу воздуху и небу.

– Это внешняя дверь, – сообщил Оселок, хотя в уточнении нужды не было.

Он задул свою свечу, забрал огарок из рук Сабриэль и убрал то и другое в карман, нашитый спереди килта. Сабриэль собиралась уже сострить насчет горячего воска и возможных последствий, но передумала. Оселок шутку вряд ли оценит.

– А как она открывается? – спросила Сабриэль, указывая на дверь.

Ни ручки, ни замка, ни ключа не было видно. Да и петель тоже, если на то пошло.

Оселок молчал, отрешенно глядя в никуда. Затем рассмеялся коротким горьким смешком:

– Я не помню! Столько поднимались, все эти слова и сигналы… и теперь все напрасно! Никакого от меня толку!

– Ну, ты же помог нам добраться доверху, – напомнила Сабриэль, испугавшись этой вспышки самоуничижения. – Если бы не ты, я бы так и сидела у ручья да слушала бы, как он журчит.

– Вы бы сами отыскали путь наверх, – пробормотал Оселок. – Или Моггет настоял бы… Стоял бы! Стоял бы я лучше и дальше безжизненной деревяшкой, ничего другого я не заслуживаю!..

– Оселок, – зашипел Моггет. – Прекрати уже. От тебя ждут помощи, или ты забыл?

– Да, – отозвался Оселок, разом успокаиваясь: он задышал ровнее, лицо разгладилось. – Простите меня, Моггет, миледи.

– Пожалуйста, ну пожалуйста, просто Сабриэль, – устало попросила девушка. – Я ж только что школу закончила – мне всего-то восемнадцать! Глупо звать меня «миледи»!

– Сабриэль, – произнес Оселок, словно пробуя имя на вкус. – Я попытаюсь запомнить. Обращение «миледи» – это привычка такая… напоминает мне о моем месте в мире. Мне так проще…

– Какая мне разница, что там тебе проще! – огрызнулась Сабриэль. – Хватит звать меня «миледи» и хватит изображать из себя недоумка! Просто будь собой. Веди себя по-человечески. Мне не нужен лакей, мне нужен толковый… друг!

– Хорошо, Сабриэль, – отозвался Оселок, тщательно выделяя нужное слово.

Он явно разозлился, но уж лучше злость, чем это его подобострастие, подумала девушка.

– Ну, – обратилась она к ухмыляющемуся коту, – есть у тебя мысли, как быть с этой дверью?

– Только одна, – отозвался Моггет, проскальзывая у нее под ногами к тонкой линии посреди проема. – Толкайте. Один левую створку, другой правую.

– Толкать?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Оселок.

Он встал у двери, навалился на левую створку, упершись ладонями в обитое металлом дерево. Сабриэль, поколебавшись, заняла место у правой.

– Раз, два, три, толкай! – скомандовал Моггет.

Сабриэль толкнула на «три», а Оселок на «толкай», так что им потребовалось несколько секунд, чтобы уравнять совместные усилия. Но вот дверь заскрипела – и стала медленно открываться. Сияющей полосой внутрь хлынул солнечный свет – от пола до потолка, и в лучах затанцевали пылинки.

– Странное ощущение, – проговорил Оселок: дерево гудело под его ладонями, как струны лютни.

– Я слышу голоса! – одновременно воскликнула Сабриэль. В ушах ее звучали недопонятые слова, смех, отдаленное пение.

– Я вижу время, – прошептал Моггет, но так тихо, что никто его не услышал.

Двери распахнулись. Все вышли наружу, прикрывая глаза от солнца, чувствуя, как кожу пощипывает прохладный ветерок, а свежий аромат сосен очищает ноздри от подземной пыли. Моггет быстро чихнул три раза подряд и забегал по небольшому кругу. Двери захлопнулись за ними так же безмолвно и необъяснимо, как и открылись.

Маленький отряд оказался на полянке посреди соснового леса, кем-то, скорее всего, посаженного нарочно, потому что деревья росли на равном расстоянии друг от друга. Двери были вделаны в склон невысокого холмика, поросшего дерном и невысоким кустарником. Сосновые иголки устлали почву плотным ковром, из которого тут и там выглядывали шишки, точно черепа, вырытые из земли плугом на давнем поле битвы.

– Дозорный лес, – вспомнил Оселок. Он сделал несколько глубоких вдохов, глянул на небо, вздохнул. – Сдается мне, сейчас зима – или ранняя весна?

– Зима, – сказала Сабриэль. – Там, ближе к Стене, шел густой снег. Здесь вроде бы заметно теплее.

– Бóльшая часть Стены, Долгие утесы и дом Абхорсена стоят на Южном плато или являются его частью, – пояснил Моггет. – Плато находится на высоте между тысячей и двумя тысячами футов над прибрежной равниной. Собственно говоря, область вокруг Нестоува, куда мы направляемся, в основном ниже уровня моря и была осушена.

– Да, я помню, – подхватил Оселок. – Длинная дамба, насыпные каналы, ветряки, откачивающие воду…

– Вы оба в кои-то веки разговорились, – отметила Сабриэль. – Не соизволит ли кто-нибудь из вас рассказать мне то, что мне действительно нужно знать, – например, что такое Великие Хартии?

– Я не могу, – хором ответствовали Моггет и Оселок. И Оселок сбивчиво продолжил:

– На нас лежит заклятие… сковывающие чары. Но кто-нибудь, кто не является магом Хартии и не связан с Хартией столь тесно, сумел бы заговорить. Может статься, ребенок, получивший знак Хартии при наречении, но еще не повзрослевший и не обретший силу.

– А ты умнее, чем я думал, – заметил Моггет. – Хотя это нетрудно.

– Ребенок, – задумалась Сабриэль. – Но откуда ребенку знать такие вещи?

– Получи ты подобающее образование, ты бы тоже знала, – отозвался Моггет. – Пустая трата ценного серебра, вот что она такое, твоя школа.

– Возможно, – согласилась Сабриэль. – Хотя теперь, когда я познакомилась с Древним королевством поближе, подозреваю, что я жива только благодаря тому, что росла в анцельстьеррской школе. Но довольно об этом. Куда идти?

Оселок оглядел небо, голубое над поляной, темное над кругом сосен. Солнце чуть просматривалось над деревьями; до полудня, вероятно, оставался еще час. Юноша перевел взгляд на тени деревьев и указал:

– На восток. Там стоит цепочка камней Хартии, она тянется отсюда и до восточной окраины Дозорного леса. Это место надежно защищено магией. Камней много… было много.

Камни оказались на месте; уже за первым начиналось что-то вроде звериной тропы, которая, петляя, вела от камня к камню. Под сенью сосен было прохладно, но очень приятно, а постоянное присутствие камней Хартии действовало на Сабриэль и Оселка умиротворяюще: камни чувствовались, точно маяки в море деревьев.

Всего камней было семь, и все оказались целы, хотя Сабриэль начинала нервничать всякий раз, как они удалялись от одного и подходили к другому. Перед ее внутренним взором то и дело вспыхивала картина – запятнанный кровью, расколотый камень на Рассеченной Вершине.

Последний камень стоял на опушке соснового леса, на гранитном утесе высотой в тридцать-сорок ярдов, обозначая собою восточную границу леса и конец возвышенности.

Путники встали у камня и поглядели вдаль, туда, где простиралось необъятное сине-серое море – с пенными гребнями, беспокойное, вечно накатывающее на берег. Ниже раскинулись ровные поля Нестоува, поддерживаемые сетью насыпных каналов, насосов и рвов. Сама деревня находилась в трех четвертях мили оттуда, на соседнем гранитном утесе; гавань скрывалась под другую его сторону.

– Поля затоплены, – озадаченно проговорил Оселок таким тоном, будто глазам своим не верил.

Сабриэль проследила направление его взгляда: то, что она приняла за посевы, на самом-то деле – ил и вода, тепловатая кашица там, где некогда были плодородные поля. Ветряки, питающие насосы, замерли неподвижно, трехлистные лопасти, все еще венчающие собою грубо сколоченные башенки, не вращались, хотя с моря задувал соленый ветер.

– Но ведь на насосы были наложены заклинания Хартии! – воскликнул Оселок. – Чтобы поворачивались по ветру и работали бесперебойно…

– Людей в полях нет – по эту сторону деревни ни души, – добавил Моггет. Глаза его видели зорче, чем Сабриэль могла бы даже с подзорной трубой.

– Камень Нестоува, по-видимому, разбит, – холодно проговорила Сабриэль, поджав губы. – И ветер отдает смрадом, я это чую. В деревне мертвые.

– На лодке мы доберемся до Белизаэра быстрее всего, я ведь мореход не из худших, – сказал Оселок. – Но если там мертвые, не лучше ли нам…

– Мы спустимся вниз и раздобудем лодку, – твердо объявила Сабриэль. – Пока солнце еще высоко.

Глава шестнадцатая

Через затопленные поля вела тропа, но теперь она ушла под воду: глубина здесь была по щиколотку, местами попадались коварные провалы по колено. Только насыпные каналы высоко поднимались над солоноватой водой, но все они вели на восток, а не к деревне, так что Сабриэль с Оселком вынуждены были пробираться вброд по тропе. Моггет, понятное дело, не шел, а ехал: он разлегся на плечах Сабриэль, как песцовый воротник.

По воде, и грязи, и ненадежной тропе быстро не пошагаешь. За час путники прошли меньше мили и выбрались из воды у начала подъема на скалу, где наверху угнездилась деревня, уже после полудня, куда позже, чем хотелось бы Сабриэль. По крайней мере, хоть небо чистое, подумала про себя девушка, глянув вверх. Зимнее солнце неяркое, палящим его не назовешь, и все-таки большинство мертвых на свет не вылезет.

Тем не менее приближались путники к деревне осторожно, взявшись за мечи, а Сабриэль еще и за колокольцы. Тропа вилась вверх, в скале были вырублены ступени, тут и там укрепленные кирпичом и цементом. Сама деревня на вершине утеса представляла собой всего десятка три уютных кирпичных домиков, крытых деревянной черепицей. Одни были выкрашены в яркие цвета, другие неброские, третьи – просто серые, потрепанные непогодой.

Вокруг царила мертвая тишина, нарушаемая разве что завываниями ветра да скорбными криками чайки с небес. Сабриэль и Оселок придвинулись друг к другу и почти плечом к плечу прошли по главной улице, с мечами наголо, скользя взглядом по запертым дверям и закрытым ставнями окнам. Оба чувствовали себя неуютно и тревожно – неприятное зудящее покалывание расползалось вверх по позвоночнику к затылку и к знаку Хартии на лбу. А Сабриэль еще и ощущала присутствие мертвых – меньших мертвых, которые прятались от солнечного света где-то неподалеку, в домах или в подвалах.

В конце главной улицы, на самой высокой точке утеса, на ухоженной лужайке стоял камень Хартии. Половину его словно срезало, осколки темнели в зеленой траве. Перед камнем лежал труп: руки и ноги связаны, горло перерезано – ясно, откуда взялась кровь для жертвоприношения.

Сабриэль опустилась на колени рядом с телом, стараясь не смотреть на расколотый камень. Она понимала: все произошло совсем недавно, но дверь в Смерть уже стояла нараспашку. Девушка прямо-таки чувствовала, как тамошние потоки просачиваются наружу, плещутся вокруг камня, забирая из воздуха тепло и жизнь. А еще там, у самой границы, таились твари – она это знала. Она ощущала их жажду жизни, их нетерпеливое ожидание ночи.

Как Сабриэль и думала, убитый был магом Хартии, погибшим три-четыре дня назад. Чего она никак не ожидала, так это того, что им окажется женщина. Широкие плечи и мускулистая фигура на миг ввели Сабриэль в заблуждение, но да, перед нею была женщина средних лет, с закрытыми глазами, с перерезанным горлом; короткие темно-русые волосы слиплись от морской соли и крови.

– Деревенская целительница, – сказал Моггет, носом указав на браслет на ее запястье.

Сабриэль сдвинула веревочные путы, чтобы рассмотреть получше. Бронзовый браслет был инкрустирован нефритовыми знаками Хартии. Мертвыми знаками, ибо на бронзе засохла кровь и под металлом не ощущалось пульса.

– Ее убили три-четыре дня назад, – сообщила Сабриэль. – Тогда же был расколот камень.

Оселок оглянулся, мрачно кивнул и вновь принялся следить за домами на противоположной стороне улицы. Мечи он небрежно опустил, но Сабриэль видела, что внутренне он весь спружинился, как чертик в табакерке, готовый выскочить наружу.

– Кто бы… какое бы чудовище ее ни убило и ни разбило камень, оно не поработило ее дух, – тихо добавила Сабриэль, словно думая вслух. – Хотела бы я знать почему.

Моггет с Оселком промолчали. На мгновение Сабриэль задумалась, а не спросить ли саму женщину, но недавний опыт сильно поумерил ее тягу наведываться в Смерть. Вместо того она перерезала путы несчастной и уложила тело как смогла – так, будто та уснула, свернувшись в клубочек.

– Я не знаю, как тебя звали, целительница, – прошептала Сабриэль. – Но надеюсь, ты быстро доберешься до Последних Врат. Прощай.

Она шагнула назад и начертила над трупом знаки погребального костра, шепотом называя символы, но пальцы ее сбились, и слова прозвучали неверно. Зловещее присутствие разбитого камня тяготило, казалось, могучий борец стискивал ей запястья, не давал открыть рта. На лбу Сабриэль выступил пот, руки и ноги пронзила резкая боль. Во рту вдруг пересохло, язык словно распух и сделался непослушным…

И тут пришла помощь: сквозь Сабриэль хлынул поток силы, подкрепляя знаки, унимая дрожь в руках, заставляя голос звучать ясно и чисто. Девушка завершила литанию, и над мертвым телом вспыхнула искорка, затрепетала язычком пламени, разгорелась до яростного белого испепеляющего огня, что распространился по всему телу и поглотил его. Осталась лишь зола – а ее играючи развеют морские ветра.

Новая сила пришла через прикосновение дружеской руки: открытая ладонь Оселка легко легла Сабриэль на плечо. Девушка выпрямилась – и связь распалась. Когда Сабриэль обернулась, Оселок просто стоял, держась за рукоять правого меча и не сводя глаз с домов – как будто он и не думал ей помогать.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Оселок оказался очень сильным магом Хартии, пожалуй, не слабее ее самой. Это удивило Сабриэль, хотя почему – она не понимала сама. Он же сразу ей сказал, что он – маг Хартии, он не скрывал этого. Просто она отчего-то предположила, что ему известно лишь несколько боевых знаков и заклинаний. Мелкие чары, словом.

– Пора двигаться дальше, – поторопил Моггет, в волнении расхаживая взад и вперед и старательно избегая осколков камня. – Надо отыскать лодку и выйти в море до наступления ночи.

– Гавань вон там, – быстро добавил Оселок, указывая направление мечом.

И ему, и коту, похоже, не терпелось поскорее убраться подальше от разбитого камня, поняла Сабриэль. Так ведь и ей тоже. Даже в ярком солнечном свете это место казалось словно обесцвеченным. Зелень лужайки пожелтела, и даже тени лежали гуще и плотнее, чем следует. Девушка поежилась, вспомнив Рассеченную Вершину и тварь по имени Тральк.

Гавань находилась с северной стороны утеса, к ней вели очередные ступени в скалистом склоне, а грузы наверх поднимали с помощью лебедок, что выстроились вдоль обрыва. В прозрачную сине-зеленую воду далеко вдавались длинные деревянные пристани с подветренной стороны от каменистого островка, младшего братца того утеса, на котором расположилась деревня. Островок с берегом соединял протяженный волнолом из громадных валунов, довершая защитное заграждение гавани от волн и ветров.

Ни у причала, ни на приколе, ни на якоре у стены гавани не было кораблей. Даже рыбачьей лодки, вытащенной для ремонта на берег, не валялось. Сабриэль стояла на ступенях и глядела вниз, временно позабыв о дальнейших планах. Просто любовалась тем, как море омывает обросшие ракушками сваи причалов, как в синеве движутся смутные тени, как мелкие рыбешки косяками носятся по своим делам. Моггет, усевшись у ее ног, молча принюхивался к воздуху. Оселок стоял позади и чуть выше, прикрывая ей спину.

– Что теперь? – спросила Сабриэль, указывая на пустынную гавань внизу.

Рука ее двигалась в том же ритме, что и волны прибоя в их извечной борьбе с деревом и камнем.

– На острове есть люди, – сообщил Моггет, щурясь от ветра. – А на юго-западной его стороне между двумя скальными выступами стоят лодки.

Сабриэль пригляделась, но ничего не увидела и решила достать из рюкзака за спиной Оселка подзорную трубу. Пока девушка рылась среди вещей, Оселок стоял совершенно неподвижно и немо, гармонируя с опустевшей деревней. Опять деревяшку изображает, подумала Сабриэль, но без особого раздражения. Он оказался хорошим помощником, когда перестал, образно выражаясь, кланяться почем зря.

Поглядев в трубу, она убедилась, что Моггет прав. Между двумя каменными выступами запрятались несколько лодок. Наблюдались и какие-никакие следы присутствия человека: за высоким скальным пиком мелькнула натянутая бельевая веревка; между двумя из шести-семи ветхих деревянных лачуг, угнездившихся в юго-западной части островка, почудилось какое-то движение.

Сабриэль перевела взгляд на волнолом и осмотрела его по всей длине. Как она отчасти и ожидала, в середине зияла брешь: сквозь нее море рвалось к берегу с особой силой. Груда бревен с островной стороны волнолома свидетельствовала, что некогда здесь был мост, а теперь его разобрали.

– Похоже, жители деревни бежали на остров, – заметила Сабриэль, складывая подзорную трубу. – Волнолом отчасти разобрали, чтобы остров был отделен от берега текучей водой. Идеальная защита от мертвых. Думаю, даже мордикант не рискнул бы пересечь глубокую приливную воду…

– Так пойдем же, – пробормотал Оселок.

Он снова нервничал, места себе не находил. Сабриэль глянула на него, затем выше – и поняла, что не так. С юго-востока из-за деревни надвигались тучи – темные, грозовые. Воздух был спокоен, но теперь, рассмотрев небо, Сабриэль поняла, что это затишье перед ливнем. Солнцу недолго осталось их защищать, и ночь наступит рано.

Новых уговоров не потребовалось. Все поспешили вниз по ступеням, к гавани, а оттуда к волнолому. Оселок шел последним, через каждые несколько шагов оборачиваясь и проверяя, нет ли погони. Так же поступал и Моггет: постоянно вертел кошачьей мордочкой туда-сюда, приглядываясь к домам.

Позади путников ставни чуть приподнялись – на дюйм, не более! – это бесплотные глаза наблюдали из безопасной тени, наблюдали за троицей, идущей к волнолому: незваных гостей все еще омывал резкий солнечный свет, а по обе стороны плескались эти ужасные волны. Скелеты досадливо поскрипывали прогнившими, изъеденными зубами. Дальше от окон тени темнее, чем те, что порождены светом, метались и вихрились в отчаянии, ярости – и страхе. Все они знали, кто только что прошел через деревню.

Одна такая тень, выбранная и принужденная к тому собратьями, отказалась от бытия в Жизни и с безмолвным криком канула в Смерть. Их повелитель находился далеко, на расстоянии многих, очень многих миль. Кратчайший к нему путь лежал через Смерть. Разумеется, доставив весть, посланник провалится сквозь Врата к окончательной гибели. Но господину не было до того дела.

Пролом в каменной дамбе оказался футов пятнадцати в ширину, а глубина здесь была в два роста Сабриэль; море яростно и напористо прорывалось сквозь брешь. А еще, как выяснилось, волнолом отлично простреливался лучниками с острова: стрела ударилась о камни прямо перед путниками и отскочила в море.

Оселок тотчас же кинулся вперед, заслонил собой девушку, и Сабриэль почувствовала исходящий от него поток магии. Мечи его нарисовали перед ними широкий круг, острия вычертили светящиеся линии, и в воздухе повисло сияющее кольцо.

С острова по дуге прилетели четыре стрелы. Одна ударила в круг и просто-напросто исчезла. Остальные три пронеслись мимо цели и попали либо в камни, либо в море.

– Защита от стрел, – выдохнул Оселок. – Надежная, но удерживать ее трудно. Мы отступаем?

– Пока нет, – отвечала Сабриэль.

Она чувствовала, что в деревне позади них зашевелились мертвые; кроме того, теперь она наконец-то разглядела лучников. Их было четверо, они прятались по двое за крупными камнями у того места, где волнолом соединялся с островом. Выглядели они совсем юными, заметно нервничали и уже доказали, что большой опасности собою не представляют.

– Стойте! – крикнула Сабриэль – Мы друзья!

Ответа не последовало, но стрел с тетивы лучники не спустили.

– Как именуют главу деревни – ну, обычно? Как к нему обращаются? – поспешно прошептала Сабриэль Оселку, в очередной раз пожалев, что так мало знает о Древнем королевстве и его обычаях.

– В мое время… – медленно проговорил Оселок, вновь рисуя мечом защиту от стрел и сосредоточившись главным образом на этом, – в мое время… в деревушке такого размера… главный человек звался старейшиной.

– Мы хотим поговорить с вашим старейшиной! – закричала Сабриэль. Она указала на наступающую сзади гряду туч и добавила: – Пока не стемнело!

– Ждите! – донесся ответ.

Один из лучников во весь дух помчался от скал вверх по склону, к лачугам. Вблизи Сабриэль поняла, что это лодочные сараи или что-то похожее.

Спустя несколько минут лучник вернулся; за ним следом по камням, прихрамывая, ковылял мужчина постарше. При виде него остальные трое лучников опустили луки и вложили стрелы в колчаны. Оселок, в свою очередь, перестал поддерживать защиту от стрел. Сияющий круг повисел в воздухе еще мгновение и растаял, напоследок вспыхнув радугой.

Видно было, что глава деревни заслуживает того, чтобы зваться старейшиной, еще и в силу возраста – он медленно ковылял вдоль волнолома, заметно прихрамывая. Вокруг изможденного, морщинистого лица развевались седые пряди, точно хрупкие паутинки; двигался он с нарочитой осторожностью глубокого старца. Похоже, страха он не испытывал – ведь тому, кто и так одной ногой в могиле, бояться нечего.

– Кто вы? – спросил старейшина, дойдя до пролома и возвышаясь над бурлящими водами, точно какой-нибудь легендарный пророк. Поднимающийся ветер трепал ярко-оранжевый плащ за его спиной. – Чего вам надо?

Сабриэль открыла было рот, чтобы ответить, но Оселок уже возвысил голос:

– Я – Оселок, вассал и мечник Абхорсена, которого вы видите перед собой. Неужели таких, как мы, тут встречают стрелами вместо приветствия?

Старик помолчал мгновение. Его глубоко посаженные глаза так и буравили Сабриэль, словно он мог развеять любую иллюзию или морок одним лишь взглядом. Сабриэль не отвела взора, но краем губ шепнула Оселку:

– С чего ты взял, что вправе говорить за меня? И не лучше ли обратиться к ним по-дружески? И с каких пор ты мой мечн…

Она прикусила язык: старик откашлялся и сплюнул в воду. В первый миг она подумала было, что это и есть его ответ, но поскольку и лучники, и Оселок стояли спокойно, как ни в чем не бывало, ничего страшного явно не произошло.

– Дурные времена настали, – проговорил старейшина. – Нам пришлось бросить наши домашние очаги и переселиться в коптильни, променять тепло и уют на морские ветра и рыбную вонь. Многие из жителей Нестоува погибли, а то и хуже. В такие времена чужаки и путники редки и не всегда таковы, какими кажутся.

– Я – Абхорсен, – неохотно сказала Сабриэль. – Враг мертвых.

– Я помню, – медленно проговорил старик. – Абхорсен приходил сюда, когда я был еще совсем юнцом. Приходил упокоить призраков, которых завез к нам торговец пряностями, прокляни его Хартия. Абхорсен, значит. Я помню то сюрко, что сейчас на тебе, синее, как море на глубине десяти морских саженей, с узором из серебряных ключей. А еще был меч…

– Он хочет видеть меч, – подсказал Оселок ровным голосом, когда молчание слишком уж затянулось.

– Ах да, – вспыхнула Сабриэль.

И как она сама не догадалась! Осторожно, чтобы не встревожить лучников, она извлекла меч из ножен и подняла его навстречу солнцу, так, чтобы можно было ясно различить знаки Хартии – пляшущие по лезвию серебряные росчерки.

– Да, – вздохнул старейшина. Его плечи расслабились. – Это он и есть. Меч, заклятый Хартией. Она – Абхорсен.

Старик развернулся и заковылял обратно к лучникам. Осипший голос внезапно зазвучал как эхо того громогласного крика, с помощью которого рыбаки перекликаются через море:

– Эй, вы, четверо! Быстро наводите мост. У нас гости! Наконец-то помощь!

Сабриэль обернулась к Оселку и вопросительно изогнула брови: дескать, как понимать последние слова старика? К вящему ее удивлению, Оселок встретился с ней взглядом – и глаз не отвел.

– По традиции о прибытии высокопоставленной особы, такой, как вы, возвещает ее личный страж, – тихо пояснил он. – И сопровождать вас, не нарушая приличий, я могу лишь в роли вашего мечника. Иначе люди подумают, что мы в лучшем случае любовники. А если ваше имя окажется связано с моим в таком смысле, вам не станут оказывать должного уважения. Понимаете?

– А, – отозвалась Сабриэль, сглотнув, чувствуя, как румянец смущения прихлынул к лицу и разливается от щек к шее.

Ощущение было такое, словно мисс Прионти одернула ее резким замечанием. А ведь Сабриэль даже не приходило в голову, как со стороны выглядит это путешествие вдвоем. Безусловно, в Анцельстьерре это сочли бы неприличным, но здесь-то – Древнее королевство, здесь все иначе. Выходит, не все.

– Урок номер двести семь, – промурлыкал Моггет откуда-то из-под ее ног. – Три из десяти. Любопытно, а свеженькая треска у них найдется? Мне бы некрупную, еще живую…

– Тише! – одернула его Сабриэль. – Притворись-ка до поры обычным котом.

– Как скажете, миледи Абхорсен, – отозвался Моггет, гордо отошел и уселся по другую сторону от Оселка.

Сабриэль уже собиралась резко ответить ему, как вдруг приметила, что уголки губ Оселка чуть изогнулись вверх. Оселок? Усмехается? От потрясения она сдержала колкость, а в следующий миг и вовсе о ней позабыла: четверо лучников перебросили через пролом доску, и конец ее с резким стуком шлепнул о камень.

– Переходите побыстрее, пожалуйста, – попросил старейшина. Лучники придерживали доску, чтобы не шаталась. – В деревне кишмя кишат злобные твари, и, боюсь, день уже на исходе.

В самом деле, при этих словах всех их накрыла тень облака и нахлынул свежий запах дождя, смешанный с влажным, соленым ароматом моря. Не нуждаясь в дальнейших уговорах, Сабриэль проворно перебежала по доске на другой конец волнолома. Моггет последовал за нею, а за ним и Оселок.

Глава семнадцатая

Все уцелевшие жители Нестоува собрались в самой просторной из коптилен – за исключением лишь очередной смены лучников, несущей стражу у волнолома. Неделей раньше в деревне жило сто двадцать шесть человек; теперь остался только тридцать один.

– До сегодняшнего утра было тридцать два, – рассказывал Сабриэль старейшина, передавая ей чашу неплохого вина, кусок сушеной рыбы и очень твердый, заплесневелый сухарь. – Перебравшись на остров, мы надеялись, что уж тут-то мы в безопасности, но сегодня на восходе нашли сынишку Монджера Стоварта… Он был выпит досуха, прямо как пустая шелуха от него осталась. Мы до него дотронулись – он был что сожженная бумага, которая сгорела, не распавшись… мы только тронули, а он и рассыпался мелкими чешуйками, вроде как золой.

Пока старик рассказывал, Сабриэль оглянулась по сторонам, отмечая изобилие фонарей, свечей и тростниковых фитилей, что прибавляли пропахшей рыбой коптильне не только света, но и дыма. Уцелевшие представляли собой компанию весьма разношерстную – тут и мужчины, и женщины, и дети, от совсем малышей до самого старейшины. Единственной общей чертой был страх – страх, искажавший напряжением лица, страх, делавший каждое движение нервным и дерганым.

– Мы думаем, один из них здесь, – промолвила какая-то женщина. Заметно было, что в голосе ее страх давно уступил место обреченности.

Она стояла особняком, чуть в стороне, в отчужденности своего горя. Сабриэль догадалась, что женщина потеряла семью. Мужа, детей – а возможно, что и родителей, и сестер, и братьев, ведь ей еще и сорока нет.

– Он заберет нас одного за другим, – продолжала женщина равнодушно, как само собою разумеющееся.

Ее голос звучал с жутковатой убежденностью, и люди вокруг нее перетаптывались, мялись, не глядели в ее сторону, словно встретиться с ней взглядом означало признать правоту ее слов. Большинство собравшихся глядели на Сабриэль, и в глазах их читалась надежда. Не слепая вера, не полное доверие, а надежда заядлого игрока на то, что уж эта-то ставка непременно положит конец нескончаемым проигрышам.

– Абхорсен, который побывал здесь, когда я был молод, – продолжал старейшина, и Сабриэль поняла, что, учитывая его возраст, из всех жителей деревни помнит это событие только он один, – тот Абхорсен сказал мне, что его призвание – разить мертвых. Он спас нас от призраков, которые попали к нам вместе с караваном того купца. А сейчас все так же, госпожа? Спасет ли нас Абхорсен от мертвых?

Сабриэль на миг задумалась, мысленно листая страницы «Книги мертвых», чувствуя, что фолианту не лежится в рюкзаке у ее ног. Мысли ее снова и снова возвращались к отцу, к грядущему путешествию в Белизаэр, к мертвым врагам, которые словно бы все ополчились на нее, направляемые чьей-то волей.

– Я очищу этот остров от мертвых, – объявила она наконец громко, так, чтобы все слышали. – Но береговую деревню я освободить не могу. В королевстве орудует великое зло – то самое зло, что разбило ваш камень Хартии. И я должна отыскать источник зла и победить как можно скорее. Когда это будет исполнено, я вернусь – надеюсь, что не одна, – дабы восстановить деревню и камень.

– Мы понимаем, – сказал старейшина. Он опечалился, но отнесся к услышанному философски. И продолжил, обращаясь скорее к своему народу, нежели к Сабриэль: – Мы тут выживем. Здесь есть источник с пресной водой, хорошо ловится рыба. У нас есть лодки. Если Галлиби не захвачен мертвыми, мы сможем менять рыбу на овощи и все, что нужно.

– Вам придется нести стражу у волнолома, – вмешался Оселок. Он застыл за стулом Сабриэль – живое воплощение сурового телохранителя. – Мертвые или их живые рабы могут попытаться заполнить пролом камнями или перекинуть мост. Они способны пересечь текучую воду, построив мост из ящиков, заполненных могильной землей.

– То есть мы в осаде, – подвел итог кто-то из мужчин, обращаясь к односельчанам. – Но как насчет той мертвой твари, что уже пробралась на остров и кормится нами? Как вы ее отыщете?

Едва прозвучал вопрос, воцарилось молчание: всем не терпелось узнать ответ. В наступившей тишине слышно было, как по крыше громко барабанят капли: обложной дождь зарядил с наступлением вечера и с тех пор не прекращался. Мертвые не любят дождя, рассеянно отметила про себя Сабриэль, размышляя над вопросом. Дождь их не убивает, но причиняет им боль и крепко раздражает. Где бы мертвая тварь ни скрывалась на острове, она там, где тепло и сухо, – не на дожде.

При этой мысли Сабриэль поднялась на ноги. Тридцать одна пара глаз следила за ней, не мигая, невзирая на едкий дым от множества фонарей, свечей и фитилей. Оселок следил за поселянами, Моггет стерег кусок рыбки. Сабриэль закрыла глаза, обшаривая внешний мир с помощью иных способов восприятия и пытаясь почувствовать присутствие мертвого.

Да, вот она – совсем слабая, скрытая эманация, точно невесть откуда повеяло гнилью. Сабриэль сосредоточилась на этом дуновении, поискала его источник – и обнаружила его непосредственно здесь, в коптильне. Мертвый прятался где-то среди поселян.

Сабриэль медленно открыла глаза и поглядела прямо в ту точку, где, как подсказали ей ощущения, затаилась мертвая тварь. И увидела рыбака средних лет, с красным, изъеденным солью лицом и выгоревшими под солнцем волосами. Он вроде бы не слишком отличался от остальных и жадно прислушивался в ожидании ее ответа, но либо в нем, либо рядом с ним явственно ощущалось что-то мертвое. Он кутался в корабельный плащ, и это было странно, учитывая, как жарко сделалось в коптильне от скопления людей и множества источников света.

– А скажите, – промолвила Сабриэль, – не привез ли кто-нибудь с собой на остров большой ящик? Шириной с вытянутую руку или еще крупнее? И наверняка тяжелый: с могильной землей.

Люди загомонили, зашептались, соседи повернулись друг к другу, давая выход страхам и подозрениям. Под шум голосов Сабриэль стала пробираться сквозь толпу, украдкой взявшись за меч и дав знак Оселку держаться поближе. Тот последовал за ней, скользя взглядом по отдельным группам поселян. Моггет, оторвавшись от рыбины, потянулся и лениво отошел к Оселку, сперва одарив предостерегающим взглядом двух котов, жадно посматривающих на недоеденные голову и хвост.

Стараясь не вспугнуть добычу, Сабриэль зигзагом прошла по коптильне из конца в конец, нарочито внимательно прислушиваясь к поселянам и ни на миг не выпуская из поля зрения светловолосого рыбака. Он оживленно беседовал с соседом, а тот, похоже, с каждой минутой все больше укреплялся в своих подозрениях.

Подобравшись поближе, Сабриэль уже не сомневалась, что рыбак – слуга мертвых. Он был еще жив, но мертвый дух поработил его волю и прикрепился к его плоти, точно призрачный кукловод, использующий тело как марионетку. Что-то очень неприятное наверняка прячется у него за спиной, под широким плащом. Таких называют «мордауты», вспомнила Сабриэль. Этим духам-паразитам посвящалась целая страница в «Книге мертвых». Своего хозяина они предпочитали оставлять в живых, а в ночи ускользали утолить голод другой живой добычей – например, детьми.

– Я ж точно видал у тебя такой ящик, Патар, – говорил заподозривший неладное рыбак. – Джалл Стоварт еще помог тебе перетащить его на берег. Эй, Джалл! – крикнул он, обернувшись к кому-то на другом конце коптильни.

В этот самый миг одержимый мертвым Патар вскинулся, с размаху ударил собеседника обеими руками, точно дубиной, отшвырнул его в сторону и устремился к двери с немой яростью стенобитного тарана.

Этого Сабриэль и ждала. Она преградила беглецу путь с мечом наготове, левой рукой вытаскивая из бандольера Ранну, певучего снотворца. Она все еще надеялась спасти рыбака, погрузив мордаута в сон.

Патар притормозил, полуобернулся, но позади стоял Оселок: его парные мечи нездешне поблескивали – на лезвиях переливались изменчивые знаки Хартии и серебряные языки пламени. Сабриэль с изумлением воззрилась на клинки: да они же зачарованные! Впрочем, для расспросов сейчас не лучшее время.

Она уже высвободила Ранну, но мордаут не стал дожидаться неотвратимой колыбельной. Патар внезапно завизжал, застыл недвижно, вся кровь отхлынула от его лица, и багровый цвет сменился на серый. А затем плоть его смялась, осыпалась, и даже кости расслоились сырым пеплом: одним жадным глотком мордаут выпил из него всю жизнь. Насытившись и подкрепив силы, мертвый вытек из упавшего плаща лужицей хлюпающей тьмы. Еще в движении тьма приняла облик крупной, отвратительно длинной крысы. Проворней любого настоящего грызуна, она побежала к дыре в стене и к свободе!

Сабриэль сделала выпад, лезвие меча ударилось о дощатый пол, разлетелись щепки – девушка не задела призрачную тварь, промахнувшись на долю секунды.

А вот Оселок не промахнулся. Клинок в его правой руке рассек шею твари, а левое лезвие пронзило извивающееся тело. Пригвожденная к полу, тварь выгибалась и корчилась, тень пыталась отползти от клинков, построить себе новое тело, спастись из ловушки…

Сабриэль стремительно шагнула к ней. В руке девушки звякнул Ранна, певучая, неспешная мелодия эхом разнеслась по коптильне.

Еще до того, как угас последний отзвук, мордаут перестал извиваться. Форма, полуразмытая в попытках вывернуться из-под мечей, застыла комком обгорелой печени, подергиваясь на полу под острием.

Сабриэль убрала Ранну и извлекла на свет нетерпеливый Саранет. Грянул его мощный голос, этот звук соткал сеть подчинения и опутал ею гнусную тварь. Мордаут не пытался сопротивляться: даже рта себе не вылепил, чтобы взмолиться о пощаде. Сабриэль чувствовала, как чудище покоряется ее воле благодаря Саранету.

Девушка убрала колоколец в чехол, взялась было за Кибет, но замешкалась. Снотворец и поработитель изрекли свою волю, но вожатый частенько бывает своенравен, а сейчас он как-то подозрительно встрепенулся под ее рукой. Лучше минуту выждать и успокоиться, подумала Сабриэль, убирая руку с бандольера. Она вложила меч в ножны и оглянулась по сторонам. К вящему ее удивлению, все, кроме Оселка и Моггета, крепко спали. А ведь они уловили лишь эхо Ранны: этого обычно недостаточно. Ну да Ранна порою тоже не прочь пошалить, хотя его каверзы куда более безобидны.

– Это мордаут, – объяснила Сабриэль Оселку: тот с трудом подавил зевок. – Слабый дух, входит в список меньших мертвых. Они паразитируют на живых – поселяются в чужом теле, направляют его и постепенно выпивают дух. Отыскать их очень непросто.

– А теперь что с ним делать? – спросил Оселок, с отвращением глядя на подергивающийся сгусток тени.

Его явно не представлялось возможным изрубить на куски, сжечь или хоть как-нибудь уничтожить.

– Я изгоню его, отошлю обратно к подлинной смерти, – заверила Сабриэль.

Она медленно, обеими руками вытащила Кибет. Сабриэль все еще было не по себе: колокол рвался из ее рук, пытаясь зазвонить по своей воле, – стоит допустить это, и звук его уведет ее в Смерть.

Сабриэль крепче вцепилась в колокол и прозвонила традиционную последовательность: назад, вперед и «восьмерку», как учил отец. Голос Кибета зазвенел развеселой мелодией, быстрой джигой, от которой у Сабриэль ноги сами чуть не пошли в пляс, но она заставила себя замереть на месте.

А вот мордаут такой свободой волей не обладал. На мгновение Оселку почудилось, что тварь того гляди сбежит: тень внезапно рванулась вверх, потусторонняя плоть потекла по лезвиям мечей до самых эфесов. Затем снова соскользнула вниз – и исчезла. Ушла обратно в Смерть, и теперь ее удел – вертеться и подпрыгивать на волнах потока, завывая и визжа новообретенным голосом, всю дорогу до Последних Врат.

– Спасибо, – поблагодарила девушка Оселка. И опустила глаза на два меча, все еще глубоко воткнутые в деревянный пол. Они уже не полыхали серебряным пламенем, но на лезвиях змеились знаки Хартии. – А я и не догадывалась, что мечи у тебя зачарованные. Что ж, я очень этому рада.

В лице Оселка отразилось удивление и смятение.

– Я думал, вы знаете, – отозвался он. – Я забрал их с корабля королевы. Это мечи королевского паладина. Я не хотел на них посягать, но Моггет сказал, что вы…

Оселок запнулся, не договорив. Сабриэль сочувственно вздохнула.

– Ну, как бы то ни было… – продолжал юноша, – по легенде, Созидатель Стены – он или, скорее, она – выковал их тогда же, когда и ваш.

– Мой? – переспросила Сабриэль, легонько касаясь истертой бронзовой гарды.

Она никогда не задумывалась о том, кто сделал этот клинок, – меч просто был. «Я сделан для Абхорсена, разить тех, что уже мертвы», – гласили письмена, когда складывались в нечто поддающееся прочтению. Значит, меч и впрямь выкован давным-давно, в глубоком прошлом, когда возводилась Стена. Вот Моггет наверняка знал, подумала Сабриэль. Рассказать ей об этом он, скорее всего, не захотел или просто не смог, но знать знал.

– Надо бы их всех разбудить, – сказала она: чем строить догадки о мечах, лучше заняться делами насущными.

– Тут есть еще мертвые? – спросил Оселок и, крякнув, вытащил мечи из дощатого пола.

– Не думаю, – отозвалась Сабриэль. – Этот мордаут был чрезвычайно хитер. Дух злополучного… Патара… он почти не тронул, чтобы замаскировать собственное присутствие его жизнью. Он наверняка перебрался на остров в том ящике с могильной землей, еще на берегу внушив бедолаге приказ отнести его. Сомневаюсь, чтобы это удалось кому-то еще. Во всяком случае, здесь я ничего такого не чувствую. Наверное, мне стоит проверить остальные хижины и обойти остров кругом, просто на всякий случай.

– Прямо сейчас? – спросил Оселок.

– Прямо сейчас, – подтвердила Сабриэль. – Но давай сперва разбудим людей и скажем, чтобы нам посветили. И надо бы поговорить со старейшиной насчет лодки на утро.

– И хорошего запаса рыбки, – добавил Моггет: он уже прокрался обратно к недоеденной треске. Голос его прозвучал резко на фоне монотонного людского храпа.

Мертвых на острове не обнаружилось, а вот лучники сообщили, что, когда дождь временами ненадолго затихает, в деревне начинают двигаться странные огни. На волноломе тоже как-то раз послышалось какое-то шевеление. Лучники выстрелили по камням горящими стрелами, но ничего не увидели: грубо сработанные, обернутые в промасленные лоскутья стрелы догорели – и все.

Сабриэль вышла на дамбу и встала на краю пролома. Дождь стекал по плечам ее непромокаемой куртки, небрежно наброшенной на плечи, заливался за воротник. В темноте, за пеленой дождя, ничего было не разглядеть, но присутствие мертвых ощущалось явственно. Их стало больше, чем Сабриэль казалось раньше, или, может статься, они набрали силу. И тут накатила дурнота: Сабриэль осознала, что вся эта мощь заключена в одном-единственном существе, которое только что вышло из Смерти, воспользовавшись расколотым камнем как порталом. Мгновение спустя она распознала, кто это.

Мордикант все-таки отыскал ее.

– Оселок, – спросила она, отчаянно стараясь унять дрожь в голосе. – А ты можешь править лодкой ночью?

– Да, – подтвердил юноша.

Голос его снова зазвучал безлично, лицо тонуло во мраке дождливой ночи, свет фонарей в руках поселян освещал лишь его спину и ноги. Оселок замялся, словно не зная, пристало ли ему выражать свое мнение, и добавил:

– Но это куда опаснее. Я не знаю здешнего побережья, а ночь выдалась очень темная.

– Моггет видит в темноте, – шепнула Сабриэль, подходя к Оселку поближе, чтобы ее не слышали поселяне. – Надо бежать немедленно, – добавила она, делая вид, что поправляет куртку. – Пришел мордикант. Тот самый, что преследовал меня раньше.

– А как же здешние люди? – спросил Оселок так тихо, что шум дождя словно бы смыл его слова. Но в деловитом тоне прозвучала еле заметная нотка упрека.

– Мордиканту нужна я, – прошептала Сабриэль. Она чувствовала, как тварь отошла от камня и шарит вокруг, с помощью потустороннего чутья пытается отыскать ее. – Он ощущает мое присутствие, так же как я знаю о нем. Когда я уйду, он последует за мной.

– Может статься, безопаснее было бы дождаться утра? – шепнул в ответ Оселок. – Вы же говорили, что даже мордикант не в силах преодолеть этот пролом.

– Я сказала «думаю», – поправила его Сабриэль. – С тех пор он набрал силу. Я не уверена…

– А та тварь в коптильне, ну, мордаут, – его вроде бы уничтожить труда не составило, – прошептал Оселок с убежденностью неведения. – Неужели мордикант намного хуже?

– Намного, – коротко отозвалась Сабриэль.

Мордикант застыл. Дождь словно бы поумерил как его нюх, так и стремление отыскать и убить девушку. Сабриэль тщетно вглядывалась во тьму, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за пеленой дождя, получить нужное подтверждение с помощью зрения, а не только чутья некроманта.

– Ример! – громко окликнула она предводителя поселян с фонарями.

Тот немедленно приблизился; рыжеватые волосы облепили круглую голову, дождевые капли стекали по широкому лбу и срывались с пухлого носа.

– Ример, скажи лучникам быть начеку. Если что-нибудь покажется на волноломе – пусть стреляют без предупреждения: там не осталось ничего живого. Только мертвые. А нам надо вернуться обратно и поговорить с вашим старейшиной.

Они молча побрели назад; слышно было лишь, как сапоги шлепают по лужам да неумолчный шорох дождя. Сабриэль мысленно продолжала следить за мордикантом, от одного его пагубного присутствия по ту сторону темной воды сводило судорогой живот. Чего он ждет? Чтобы закончился дождь или, может статься, чтобы ныне изгнанный мордаут атаковал изнутри? Как бы то ни было, у них есть немного времени, чтобы сесть в лодку и отплыть. И да, остается надеяться, что мордикант все-таки не сумеет перебраться через пролом.

Тут ей в голову внезапно пришла новая мысль.

– А когда бывает отлив? – спросила она Римера.

– Да за час до рассвета, – отозвался рыбак. – Где-то в шесть, насколько я могу судить.

Старейшина, уже успевший задремать снова, проснулся крайне недовольный. Ему очень не хотелось отпускать гостей в глубокой ночи, хотя Сабриэль показалось, что он не столько опасался за гостей, сколько не хотел отдавать лодку. Лодок у деревенских жителей осталось только пять. Остальные затонули в гавани: их разбили и забросали камнями мертвецы, пытаясь задержать бегство живой добычи.

– Мне страшно жаль, – повторила Сабриэль. – Но лодка нам необходима, причем прямо сейчас. В деревне рыщет чудовищная мертвая тварь: у нее нюх как у гончего пса, и идет она по моему следу. Если я здесь останусь, чудище попытается перебраться на остров – а во время отлива оно, чего доброго, сумеет преодолеть пролом в дамбе. Если я уйду, оно последует за мной.

– Ну ладно, – неохотно согласился старейшина. – Вы очистили для нас остров, в сравнении с этим лодка – сущий пустяк. Ример позаботится о запасе воды и снеди. Ример! Абхорсен возьмет лодку Ландалина – подготовь ее к плаванию и снабди всем необходимым. Если парусов на ней недостает или они прохудились, возьми у Джаледа.

– Спасибо, – сказала Сабриэль. Внезапно накатила усталость – и мучительное осознание того, что враг близко, клубившееся тьмой по краям поля зрения. – Мы отправимся в путь тотчас же. Желаю вам всего самого доброго и надеюсь, что с вами ничего дурного не случится.

– Да сохранит нас всех Хартия, – добавил Оселок, кланяясь старцу.

Старейшина поклонился в ответ: его согбенная торжественная фигура казалась совсем маленькой в сравнении с огромной тенью, грозно нависающей на стене позади.

Сабриэль повернулась уходить, но по пути к двери выстроилась целая вереница поселян. И все они хотели поклониться ей или присесть в книксене, робко пробормотать слова благодарности и прощания. Сабриэль внимала им смущенно и виновато, вспоминая Патара. Да, мертвого она изгнала, но при этом погибла еще одна жизнь. Ее отец не был бы таким неуклюжим…

Предпоследней в очереди стояла девчушка: ее черные волосы были заплетены в две торчащие в разные стороны косички. При виде ее Сабриэль вспомнилось одно замечание Оселка. Она взяла девочкины руки в свои.

– Как тебя звать, маленькая? – спросила она с улыбкой.

Крохотные пальчики легли в ее ладонь – и накатило живое воспоминание о перепуганной первокласснице, которая нерешительно протягивает руку старшей ученице в самый первый день, чтобы та провела ее по Уиверли-колледжу и все там показала. В свое время Сабриэль побывала и в той и в другой роли.

– Эйлин, – промолвила девчушка, улыбаясь в ответ.

Живые глазенки задорно поблескивали: их еще не омрачили страх и отчаяние, затуманившие взгляд взрослым. Хороший выбор, подумала про себя Сабриэль.

– А теперь расскажи-ка мне, много ли ты помнишь из уроков про Великую Хартию, – велела Сабриэль тем самым по-матерински задушевным и на диво неуместным тоном школьной инспектрисы, что дважды в год обрушивалась на каждый из классов в Уиверли.

– Я стишок знаю… – отвечала Эйлин чуть неуверенно, морща лобик. – Мне его нараспев прочитать, как в школе?

Сабриэль кивнула.

– Мы еще вокруг камня пляшем, – доверчиво пояснила Эйлин. Она выпрямилась, выставила вперед ножку, сцепила руки за спиной.

Пять Великих Хартий – скрепы земли:

Связаны друг с другом, в плоть и кровь вросли.

Первая Хартия – венценосный род,

Вторая – кто мертвым восстать не дает,

Три и Пять – твердь каменной кладки,

Четыре – во льду прозревает разгадки.

– Спасибо, Эйлин, – поблагодарила Сабриэль. – Ты молодец.

Она взъерошила девчушке волосы и поспешно попрощалась с оставшимися поселянами: ей вдруг отчаянно захотелось вырваться из рыбной вони и дыма наружу, в свежий, напоенный дождем воздух, где легче думается.

– Что ж, теперь ты знаешь, – шепнул Моггет, вспрыгивая ей на руки, чтобы не идти по лужам. – Я по-прежнему ничего не могу тебе рассказать, но ты уже поняла, что одна из них – у тебя в крови.

– Не одна, а вторая, – рассеянно поправила Сабриэль. – «Вторая – кто мертвым восстать не дает». А кто же тогда… ах… я тоже не могу говорить об этом!

Но она снова и снова прокручивала в уме вопросы, которые хотела бы задать, с помощью Оселка поднимаясь на небольшое рыбацкое суденышко, причаленное на небольшом расстоянии от крохотного, усыпанного ракушками пляжа, что служил острову гаванью.

Одна из Великих Хартий заключена в королевской крови. Вторая – в крови Абхорсена. А что такое третья, пятая и четвертая, которая «во льду прозревает разгадки»? Сабриэль не сомневалась, что многие ответы отыщутся в Белизаэре. Отец, вероятно, сумел бы рассказать ей еще больше, ведь многое из того, что сковано в Жизни, в Смерти оказывается распутано. А потом еще есть фантом матери: можно ему задать третий и последний вопрос за эти семь лет.

Оселок оттолкнул лодку от берега, вскарабкался внутрь и взялся за весла. Моггет вырвался из рук Сабриэль и уселся на носу вместо изваяния: решил поработать ночным смотрящим, а заодно и подразнить Оселка.

На берегу внезапно взвыл мордикант – его долгий пронзительный вопль раскатился далеко над водой, леденя сердца тех, кто плыл на лодке, и тех, кто остался на острове.

– Держи чуть правее, – посоветовал Моггет в тишине, когда вой стих. – Нам нужно выйти в открытое море.

Оселок немедленно повиновался.

Глава восемнадцатая

К утру шестого дня после отплытия из Нестоува Сабриэль была уже по горло сыта морской жизнью. Все это время они плыли, почти не останавливаясь, и к берегу причаливали только пополнить запасы воды, всегда в полдень и лишь в солнечную погоду. Ночи проводили под парусом или, если Оселок изнемогал от усталости, вставали на якорь, а недремлющий Моггет нес стражу. По счастью, погода им благоприятствовала.

Пять дней ничего особенного с ними не происходило. За два дня они доплыли от Нестоува до мыса Бородач, неказистого полуострова, единственными достопримечательностями которого были песчаный пляж да прозрачный ручей. Поблизости никто не жил, а значит не было и мертвых. Здесь Сабриэль впервые перестала чувствовать мордиканта, преследовавшего ее. Славный, сильный юго-восточный ветер стремительно гнал их вперед – и нес на север так быстро, что не догонишь.

Три дня занял путь от мыса Бородач до острова Ильгард. Его скалистые утесы отвесно поднимались над морем: этот серый, изъеденный оспинами камень служил домом для десятков тысяч морских птиц. Путешественники проплыли мимо уже ближе к ночи, их единственный парус был натянут так туго, что едва не лопался, обшитый внакрой корпус сильно кренился, нос лодки взрезал воду, рассыпая тучи пенных брызг, припорашивая солью губы, глаза и кожу.

От Ильгарда до Жерла Белис было полдня пути: этот узкий пролив выходил в море Саэре. Но доплыть до него оказалось непросто, море изобиловало ловушками, так что на ночь путешественники легли в дрейф за пределами видимости Ильгарда и стали дожидаться света дня.

– Поперек Белиса установлено боновое заграждение, – объяснил Оселок, ставя парус, пока Сабриэль втягивала через носовую часть якорь. Солнце светило им в спину, но еще не поднялось над морем, так что юноша маячил на корме смутной тенью. – Его сделали, чтобы не пускать в море Саэре пиратов и прочих. Вы не поверите, до чего огромная эта цепь; вообще не понимаю, как можно было отковать ее или натянуть через пролив.

– Думаешь, заграждение уцелело? – осторожно спросила Сабриэль.

Оселок вдруг сделался непривычно разговорчив, и ей вовсе не хотелось спугнуть момент.

– Я в этом уверен, – отозвался юноша. – Сперва мы увидим башни на противоположных берегах. Столб-Вóрот на юге и Крепежный Крюк на севере.

– Тот, кто придумал эти имена, воображением не отличался, – отметила Сабриэль, не в силах удержаться. Ведь поговорить – это так приятно!

В пути Оселок все больше помалкивал, хотя и по вполне уважительной причине: он управлял рыбацкой лодкой по восемнадцать часов в день, и сил на разговоры у него просто не оставалось, даже в хорошую погоду.

– Башни назвали согласно их назначению, – объяснил Оселок. – Что вполне разумно.

– А кто решает, пропустить корабль за заграждение или нет? – спросила Сабриэль.

Она уже продумывала следующий шаг и предвкушала встречу с Белизаэром. Что, если бывшая столица окажется такой же, как Нестоув, заброшенной, кишащей мертвецами?

– Хм, – протянул Оселок. – Об этом я не задумывался. В мое время заграждением заведовал королевский смотритель, при нем была стража и отряд малых сторожевых кораблей. Но если, как говорит Моггет, в городе безвластие…

– А может, там есть и такие, кто служит мертвым или вступил с ними в союз, – задумчиво протянула Сабриэль. – Так что даже если мы пересечем заграждение при свете дня, в городе нас встретит опасность. Пожалуй, я лучше выверну сюрко наизнанку и спрячу обмотку шлема.

– А как насчет колокольчиков? – уточнил Оселок. Он перегнулся через девушку покрепче подтянуть парус, а правой рукой чуть подтолкнул румпель, пользуясь переменой ветра. – Они, мягко говоря, бросаются в глаза.

– Из-за них меня просто примут за некроманта, – отвечала Сабриэль. – Просоленного, неумытого некроманта.

– Прямо и не знаю, – отозвался Оселок, не понимая шутки. – Некроманта в город ни за что не пустили бы, и живым он бы не ушел в…

– В твое время, – перебил Моггет со своего любимого места на носу. – Но сейчас все иначе. Я уверен, что в Белизаэре на каждом шагу попадаются и некроманты, и кое-кто похуже.

– Я завернусь в плащ, – предложила Сабриэль.

– Как скажешь, – отозвался Оселок одновременно с нею.

Коту он явно не поверил. Белизаэр – королевская столица, огромный город с населением по меньшей мере в пятьдесят тысяч жителей. Оселок даже вообразить себе не мог, что город пал и лежит в руинах, что им владеют мертвые. Невзирая на все свои тайные страхи и сокровенные знания, юноша почему-то был уверен, что Белизаэр, к которому они плывут, мало чем отличается от образов двухсотлетней давности, запечатленных в его памяти.

Эта уверенность пошатнулась, едва над синей линией горизонта воздвиглись башни на противоположных берегах пролива Жерло Белис. Поначалу они представляли собой не более чем темные кляксы, но росли и росли по мере того, как ветер и волны гнали лодку к ним. В подзорную трубу Сабриэль разглядела: они сложены из красивого нежно-розового камня, что некогда наверняка ослеплял великолепием. А теперь башни по большей части почернели от огня, и от былого величия ничего не осталось. Столб-Вóрот лишился трех верхних этажей из семи; Крепежный Крюк высился, как и прежде, но солнечные лучи высвечивали зияющие проломы: внутри башни царили запустение и разор. И – ни следа гарнизона, сборщика пошлин, вращающих вóрот мулов и вообще чего-либо живого.

Гигантское боновое заграждение по-прежнему тянулось через весь пролив. Громадные железные звенья, каждое длиной и шириной с рыбацкую лодку, поднимались над водой – зеленые, обросшие ракушками – и уходили вверх, в каждую из башен. Они же просматривались в середине пролива, когда волна отбегала и во впадине между двумя гребнями проблескивал скользкий зеленый отрезок цепи, точно какое-то затаившееся чудовище глубин.

– Нам придется пройти рядом с башней Столб-Вóрот, снять мачту и проплыть на веслах под цепью там, где она поднимется к башне, – объявил Оселок после того, как несколько минут изучал цепь в подзорную трубу и пытался высчитать, достаточно ли глубоко она ушла, чтобы им удалось проскользнуть над нею.

Но даже для их лодчонки с относительно небольшой осадкой это было слишком рискованно, а ждать, чтобы ближе к вечеру прилив достиг высшей своей точки, путешественники не решались. Когда-то в прошлом, вероятно тогда, когда башни были покинуты, цепь смотали до максимального натяжения. Инженерам впору было бы порадоваться: по всему судя, цепь нисколько не просела.

– Моггет, ступай на нос и следи, что там под водой. Сабриэль, не могли бы вы понаблюдать за берегом и башней на случай внезапного нападения?

Сабриэль кивнула, очень довольная тем, что Оселок в роли капитана их маленького суденышка разом избавился от своей дурацкой лакейской манеры и ведет себя как вполне нормальный человек. Моггет без возражений запрыгнул на нос, несмотря на то что там ему пришлось мириться с брызгами, то и дело окатывавшими его с головой. Они шли диагонально к волне, держа курс на небольшой многообещающий треугольник между берегом, морем и цепью.

Подойдя как можно ближе, они сняли мачту. Волны поутихли, ведь Жерло Белис было надежно защищено двумя мысами. Начался прилив, и теперь воду несло с океана в море Саэре. Так что, даже без мачты и паруса, лодка стремительно летела к цепи. Оселок греб изо всех сил, только чтобы направлять суденышко, куда нужно. В какой-то момент стало ясно, что юноша один не справляется, так что Сабриэль схватила одно из весел и тоже принялась грести. Моггет орал указания.

Каждые несколько секунд, на излете мощного гребка, когда спина ее оказывалась почти на одном уровне с банкой, Сабриэль оглядывалась через плечо. Лодка неслась в узкий проход между высокой осыпающейся волноотбойной стеной Столба-Вóрота и гигантской цепью, что поднималась из бурлящего моря в пелене белой пены. Звенья уныло постанывали, точно хор разобиженных моржей. Даже эта великанья цепь двигалась по прихоти океана.

– Лево руля! – взвыл Моггет. Оселок двинул веслом в обратную сторону, и тут кот соскочил вниз с воплем: – Втяни весла и пригнись!

Весла со стуком и брызгами упали на дно лодки, Сабриэль с Оселком просто легли на спину, а Моггет втиснулся между ними. Лодка раскачивалась, ныряла вниз, жуткий скрип цепи звучал совсем близко. Сабриэль видела над собою ясное синее небо, а через мгновение мир заслонила зеленая, заросшая водорослями железная громада. Когда волна подкинула лодку вверх, девушка с легкостью смогла бы дотянуться до огромной заградительной цепи и ощупать ее.

Но вот они прошли под цепью, и Оселок уже взялся за весло, а Моггет снова перебрался на нос. Сабриэль хотелось просто лежать, глядя в небо, но обрушенная волноотбойная стена Столб-Вóрота была совсем близка, на расстоянии весла. Девушка села и тоже принялась грести.

В море Саэре вода изменила цвет. Сабриэль опустила за борт руку, дивясь чистому бирюзовому отблеску. Несмотря на сочный оттенок, вода была на диво прозрачной. Глубина просматривалась на три-четыре морских сажени: мелкие рыбешки танцевали в пузырьках струи за кормой.

Сабриэль расслабилась, на миг к ней словно вернулась былая беспечность: все тревоги, что ждали в будущем и остались в прошлом, ненадолго развеялись, пока она завороженно любовалась прозрачной сине-зеленой водой. Здесь не ощущалось присутствия мертвых, не приходилось постоянно думать про бессчетные двери в Смерть. В море растворялась даже магия Хартии. На несколько минут Сабриэль напрочь позабыла про Оселка с Моггетом. Даже образ отца изгладился из памяти. Остались только оттенки моря и прохладная вода под рукой.

– Скоро мы увидим город, – нарушил молчание Оселок, вторгаясь в ее грезы. – Если, конечно, башни еще стоят.

Сабриэль задумчиво кивнула и медленно вытащила руку из воды, словно расставаясь с дорогим другом.

– Тебе, должно быть, сейчас нелегко, – сказала она, разговаривая больше сама с собой и не ожидая ответа. – Двести лет минуло, королевство постепенно пришло в упадок, пока ты спал.

– По правде сказать, мне в это не верилось, пока я своими глазами не увидел Нестоув, а потом башни Жерла Белис, – отозвался Оселок. – А теперь мне страшно… страшно за великий город, который, как мне казалось, будет стоять всегда неизменным.

– Плохо у тебя с воображением, – строго упрекнул Моггет. – Не умеешь ты предвидеть будущее. Это недостаток. Роковой недостаток.

– Моггет! – разозлилась Сабриэль. Они только разговорились, а этот кот взял и все испортил. – Зачем ты грубишь Оселку?

Моггет зашипел, шерсть на его загривке поднялась дыбом.

– Я не грублю, я называю вещи своими именами, – фыркнул он, с подчеркнутым презрением разворачиваясь к ним спиной. – И он это заслужил.

– Да сколько можно-то? – в сердцах воскликнула Сабриэль. – Оселок, что такое знает Моггет, чего не знаю я?

Оселок молчал, крепко вцепившись в руль: даже костяшки пальцев побелели. Глаза его были устремлены вдаль, к горизонту, словно он уже видел башни Белизаэра.

– Тебе же придется рассказать мне все, рано или поздно, – не отступалась Сабриэль. В голосе ее зазвучали интонации старосты. – Не верю, что все так плохо!

Оселок облизнул губы, замялся и наконец выговорил:

– С моей стороны это была просто глупость, но никак не злой умысел, миледи. Две сотни лет назад, когда правила последняя королева… я думаю… я знаю, что отчасти несу ответственность за то, что нынче королевство гибнет, а королевский род прервался.

– Что?! – воскликнула Сабриэль. – Как такое может быть?

– Это правда, – с горечью продолжал Оселок. Руки его так дрожали, что руль дергался туда-сюда и лодка шла сумасшедшими зигзагами. – Было вот что… ну, то есть…

Он помолчал, набрал в грудь побольше воздуху, выпрямился и продолжил – точно докладывал старшему офицеру:

– Не знаю, много ли я сумею рассказать вам, потому что тут вовлечены Великие Хартии. С чего начать? С королевы, наверное. У нее было четверо детей. В детстве я дружил с ее старшим сыном, Рогиром. В наших играх он всегда верховодил. Он все придумывал – а мы ему подчинялись. Позже, когда мы подросли, идеи его становились все более странными, все более неприятными. Мы отдалились друг от друга. Я поступил в стражу, он предался собственным увлечениям. Теперь-то я понимаю, что увлечения эти наверняка включали в себя Свободную магию и некромантию, но тогда я об этом не подозревал. И напрасно… но он был ужасно скрытным и подолгу где-то разъезжал.

Ближе к концу… ну то есть за несколько месяцев до того, как все случилось… В общем, Рогир отсутствовал вот уже несколько лет. И тут он приехал, как раз накануне празднества Зимнего Солнцестояния. Я ему очень обрадовался: теперь он больше походил на того Рогира, которого я знавал ребенком. Он утратил интерес к разным нездоровым странностям, что так влекли его прежде. Мы снова проводили вместе много времени: охотились с соколами, скакали верхом, пили, танцевали.

И вот однажды вечером – одним холодным, морозным вечером, на закате, – я стоял на страже у покоев королевы и ее фрейлин. Они играли в кранак. К королеве явился Рогир и попросил ее спуститься вместе с ним вниз, туда, где стоят Великие Камни… ух ты, я могу об этом говорить!

– Да, – вклинился Моггет. Вид у него был усталый: ни дать ни взять бездомный кот, которому перепадают сплошь пинки и колотушки. – Море на какое-то время все смывает дочиста. Мы действительно можем поговорить о Великих Хартиях, по крайней мере недолго. А я и позабыл, что так бывает.

– Продолжай! – взволнованно воскликнула Сабриэль. – Давайте же воспользуемся моментом, пока можно. Великие Камни – это ведь «твердь каменной кладки» из стишка – Третья и Пятая Великие Хартии?

– Да, – отрешенно подтвердил юноша, как будто повторял наизусть заученный урок, – это часть Стены. Те, кто создал Великие Хартии – уж не знаю, люди это были или нет, – вложили три в кровь избранных родов, а две – в постройки: в Стену и в Великие Камни. Все меньшие камни черпают свою силу в том либо в другом.

Великие Камни… Рогир пришел и сказал, что с ними что-то не так и королеве надо бы на них взглянуть. Он приходился ей сыном, но королева невысоко ставила его мудрость и не поверила ему, когда он стал рассказывать о каких-то неполадках с Камнями. Она была магом Хартии и ничего такого не почувствовала. Кроме того, она как раз выигрывала в кранак, так что она велела Рогиру подождать до утра. Рогир обернулся ко мне, попросил поддержать его, и, помоги мне Хартия, так я и сделал. Я поверил Рогиру. Я не усомнился, что он говорит правду, а моя убежденность повлияла и на королеву. Наконец она согласилась. К тому времени солнце село. И мы все – Рогир, я, трое стражников и две фрейлины – пошли вниз, в подземное хранилище, где находятся Великие Камни.

Голос Оселка угас до еле слышного хриплого шепота.

– Внизу и впрямь случилось страшное. Но Рогир не обнаружил несчастье – он своими руками его сотворил. Там стоят шесть Великих Камней, и два были уничтожены на наших глазах – разбиты с помощью крови его собственных сестер, принесенных в жертву Рогировыми приспешниками, адептами Свободной магии, при нашем приближении. Я застал последние мгновения принцесс: в их затуманенных глазах вспыхнула слабая надежда при виде королевской ладьи, что скользила по воде хранилища. Камни раскололись, меня словно ударило; помню еще, как Рогир подкрался к королеве сзади и зазубренным клинком мгновенно перерезал ей горло. И собрал кровь в чашу, в золотую чашу, принадлежавшую самой королеве, а я не успел… не успел…

– Выходит, в Усыпальнице ты сказал мне неправду, – прошептала Сабриэль. Лицо юноши исказилось, по нему потекли слезы. – Королева не выжила…

– Нет, – пробормотал Оселок. – Но я не хотел лгать. Просто у меня в голове все спуталось…

– Так что же произошло?

– Остальные двое стражников были люди Рогира, – продолжал Оселок; в голосе его звенели слезы и звучало неизбывное страдание. – Они напали на меня, но Влара – одна из фрейлин – кинулась наперерез. Я словно обезумел, ярость битвы ослепила меня, превратила в берсерка. Я зарубил обоих стражников. Рогир между тем спрыгнул в воду и вброд побрел к камням с чашей в руках. У третьего камня – его предстояло разбить следующим – ждали четверо его колдунов-приспешников в темных рясах с капюшонами. Я понимал, что не успею добраться до предателя. Я метнул меч. Клинок полетел точно в цель и вошел в его грудь чуть выше сердца. Рогир взвыл – эхо прокатилось по подземелью из конца в конец – и обернулся ко мне! Пронзенный моим мечом, он все-таки шел, шел, воздев над головой гнусную чашу, словно предлагал мне выпить.

«Ты можешь искромсать это тело, – сказал он, приближаясь. – Изорвать его, как плохо сшитую одежду. Но я не умру».

Он подошел ко мне на расстояние вытянутой руки. Я успел лишь взглянуть ему в лицо – взглянуть на то зло, что таилось за знакомыми чертами… и тут вспыхнул слепящий белый свет, зазвенели колокольцы – колокольцы в точности как твои, Сабриэль, – послышались резкие голоса… Рогир отпрянул, выронил чашу, кровь растеклась по воде, как масло. Я обернулся, вижу – на лестнице стража… и пылающий, крутящийся столп белого огня… и человек с мечом и колокольцами… Тут я потерял сознание или, может, меня оглушили. А когда я вновь пришел в себя, уже в Усыпальнице; первое, что я увидел, – это ваше лицо. Не знаю, как я туда попал, кто меня туда поместил… в памяти всплывают лишь бессвязные, обрывочные образы.

– Напрасно ты не рассказал мне все раньше, – проговорила Сабриэль, пытаясь вложить в голос как можно больше сочувствия. – Но наверное, ты не мог, пока море не развеяло сковывающие чары. А скажи, тот человек с мечом и колокольцами, он был Абхорсен?

– Не знаю, – отозвался Оселок. – Возможно.

– Я бы сказала, почти наверняка, – откликнулась Сабриэль. Она поглядела на Моггета, вспоминая столп вихревого пламени. – Ты ведь там тоже был, верно, Моггет? Не скованный, в ином своем обличье.

– Да, я там был, – подтвердил кот. – Вместе с тогдашним Абхорсеном. То был весьма могущественный маг Хартии и повелитель колокольцев, но слишком добросердечный, чтобы справиться с предательством. Мне пришлось чуть не наизнанку вывернуться, чтобы доставить его в Белизаэр, и в конце концов мы все равно опоздали и не успели спасти королеву и ее дочерей.

– Так что же случилось? – прошептал Оселок. – Что случилось?

– Когда Рогир вернулся в Белизаэр, он уже был одним из мертвых, – пояснил Моггет устало, как если бы рассказывал скабрезный анекдот в компании видавших виды дружков. – Но понять это смог бы только Абхорсен, а Абхорсена в столице не было. Настоящее тело Рогира было где-то спрятано… и спрятано по сей день… а его физический облик был лишь фантомом Свободной магии.

Где-то на пути своих изысканий он обменял подлинную Жизнь на власть и, как все мертвые, постоянно нуждался в подпитке Жизнью, чтобы удержаться вне Смерти. Но в пределах королевства это было чрезвычайно трудно – из-за Хартии. И он решил уничтожить Хартию. Он мог бы ограничиться тем, что разбил бы несколько меньших камней где-нибудь вдали от столицы, но тем самым он оказался бы заперт на небольшом пятачке, и Абхорсен очень скоро бы его выследил. Так что он решил разбить Великие Камни, а для этого ему потребовалась королевская кровь – кровь его собственных родичей. Или кровь Абхорсена, или кого-то из Клэйр, понятное дело, да только ее добыть куда труднее.

И поскольку он приходился королеве сыном, с его умом и могуществом он почти достиг своей цели. Два из шести Великих Камней были разбиты. Королева и ее дочери погибли. Абхорсен вмешался, но, увы, поздно. Да, он сумел загнать Рогира глубоко в Смерть – но поскольку его настоящее тело так и не нашли, Рогир продолжал существовать. Даже из Смерти он наблюдает за распадом королевства – королевства, в котором не осталось королевского рода, то есть одна из Великих Хартий повреждена и в свой черед подтачивает и ослабляет все остальные. В ту ночь в хранилище он вовсе не был побежден, нет; ему всего-навсего пришлось отложить свои замыслы на будущее; вот уже две сотни лет он пытается вернуться, вновь прорваться в Жизнь…

– И он наконец преуспел, так? – перебила Сабриэль. – Он – тот, кого называют Керригором. Абхорсены сражались с ним на протяжении многих поколений, пытаясь удержать его в Смерти. Он вернулся, он – тот самый великий мертвый, что перебил патруль близ Рассеченной Вершины, он – повелитель мордиканта.

– Не знаю, – отозвался Моггет. – Твой отец полагал, что да.

– Это он, – отрешенно сказал Оселок. – Керригор – это детское прозвище Рогира. Это я его однажды придумал, когда мы с ним в грязи возились. Его полное официальное имя – Рогирек.

– Должно быть, он – или его слуги – выманил моего отца в Белизаэр незадолго до того, как сам Керригор явился из Смерти, – размышляла вслух Сабриэль. – Любопытно, а почему он прорвался в Жизнь так близко от Стены?

– Вероятно, где-то рядом со Стеной находится его тело. Керригору необходимо было оказаться поблизости от него, – пояснил Моггет. – Кому и знать, как не тебе. Ему требовалось возобновить могучие чары, не дающие ему уйти за Последние Врата.

– Да, – кивнула Сабриэль, вспоминая фрагменты из «Книги мертвых».

Ее пробрала дрожь, но девушка справилась с нею, не давая перейти в исступленное рыдание. Ей отчаянно хотелось закричать или заплакать. Бежать обратно в Анцельстьерр, пересечь Стену, оставить позади и мертвых, и магию, уехать как можно дальше на юг. Но Сабриэль сумела взять себя в руки.

– Абхорсен однажды одержал над ним верх, – сказала она. – Я могу сделать это снова. Но сперва нам нужно отыскать тело моего отца.

На миг повисло молчание – только ветер свистел, наполняя парус, да тихо гудели снасти. Оселок провел рукой по глазам и оглянулся на Моггета:

– Я хотел бы задать один вопрос. Кто поместил мой дух в Смерть, а тело превратил в носовую фигуру?

– Я понятия не имел, что с тобой сталось, – ответил Моггет. Его зеленые глаза встретили взгляд Оселка – и первым сморгнул отнюдь не кот. – Но это наверняка дело рук Абхорсена. Когда мы вывели тебя из хранилища, ты был не в себе. Ты лишился рассудка – вероятно, в тот момент, когда разбились Великие Камни. Ни памяти, ничего. Я бы предположил, две сотни лет для лечения покоем – срок не слишком-то долгий. Абхорсен, верно, разглядел в тебе что-то такое… или, может быть, Клэйры что-то увидели во льду… ох, еле выговорил! Мы, должно быть, приближаемся к городу, и влияние моря убывает. Сковывающее заклинание вновь обретает силу…

– Нет, Моггет! – взмолилась Сабриэль. – Я хочу знать, мне нужно знать, кто ты такой. Как ты связан с Великими… – Но тут и у нее слова застряли в горле, и она смогла издать только удивленное бульканье.

– Поздно, – фыркнул Моггет. И принялся вылизываться как ни в чем не бывало, только розовый язычок замелькал ярким пятнышком на фоне белой шерсти.

Сабриэль вздохнула, поглядела в бирюзовую даль, затем на солнце, что желтым диском висело на синем, в белых росчерках небосводе. Легкий ветерок наполнил парус, пролетая, взметнул ее волосы. Чайки спланировали чуть вперед и присоединились к гомонящей стае собратьев, что кормилась рыбой: целый косяк ярким серебром бурлил у самой поверхности.

Здесь торжествовала многоцветная ликующая радость жизни. Даже налет соли на коже и резкий запах рыбы и собственного немытого тела отчего-то бодрили и веселили Сабриэль. Мрачное прошлое Оселка, зловещая тень Рогира-Керригора и стылые сумерки Смерти – все осталось где-то далеко.

– Мы должны помнить об осторожности, – наконец проговорила Сабриэль, – и пусть… как там ты сказал старейшине Нестоува, Оселок?

Юноша тотчас же понял, что она имеет в виду:

– Пусть Хартия сохранит нас всех.

Глава девятнадцатая

Сабриэль ожидала увидеть Белизаэр обезлюдевшим, лежащим в руинах, но – ничего подобного. К тому времени, как впереди показались башни и внушительные стены, оградившие полуостров, на котором стоял город, вокруг замелькали и рыбацкие лодки – размером с их собственную. С них рыбачили люди – самые обыкновенные приветливые люди, они махали чужакам руками и весело их окликали. Вот только приветствия их явственно намекали на положение дел в Белизаэре: «Яркого вам солнца и быстрой воды». Во времена Оселка обычно здоровались иначе.

В главную гавань города заходили с запада. Широкий огражденный фарватер пролег между двумя массивными защитными укреплениями и выводил в обширную бухту размером с двадцать или тридцать игровых полей. С трех сторон бухту обрамляли пристани, большей частью заброшенные. На севере и юге за пустыми причалами прогнившие склады, обвалившиеся стены и дырявые крыши свидетельствовали о многолетнем упадке.

Только в восточном порту кипела жизнь. Здесь не стояло на причале огромных торговых кораблей былых времен, но разгружались и грузились бессчетные мелкие прибрежные суденышки. Туда-сюда поворачивались стрелы лебедок, портовые грузчики таскали тюки вверх-вниз по сходням; детишки ныряли в воду и плавали между лодок. За пристанями не громоздилось никаких складских строений: вместо них здесь выстроились сотни открытых торговых палаток – ярко раскрашенные каркасы, не более, отделявшие кусочек пространства, а внутри – столики с разложенным товаром и табуретки для продавца и привилегированных покупателей. А в покупателях недостатка не было, отметила про себя Сабриэль, пока Оселок правил к свободной стоянке. Люди толпились у торговых рядов, суетились и поторапливались – так, словно время у них было на исходе.

Оселок ослабил грота-шкот, повернул на ветер, и вовремя: лодка сбавила ход и заскользила наискось к пирсу, обвешанному кранцами. Сабриэль бросила на причал трос, но не успела она соскочить на пристань и пришвартоваться к свае, как какой-то уличный пацаненок ловко перехватил буксирный конец.

– Пенни за узел, леди?

Сабриэль вымученно улыбнулась и кинула парнишке серебряную монетку. Тот поймал, ухмыльнулся и исчез в толпе народу. Улыбка Сабриэль погасла. Она чувствовала: здесь много, очень много мертвых… ну, не совсем здесь, но дальше, в городе. Белизаэр был построен на четырех невысоких холмах, обступивших центральную долину, что со стороны гавани открывалась на море. Насколько могла судить Сабриэль, от мертвых была свободна только долина – непонятно почему. Холмы, занимавшие по меньшей мере две трети территории города, ими кишмя кишели.

Долина же, напротив, кипела жизнью. Сабриэль напрочь позабыла, какими шумными бывают города. Даже в Анцельстьерре она нечасто бывала в городах крупнее Бейна, а там насчитывалось всего-то десять тысяч жителей. Разумеется, по меркам Анцельстьерра Белизаэр особо крупным не назовешь, и в нем не было шумных омнибусов и частных экипажей, что за последние десять лет изрядно добавили шуму в Анцельстьерре, но в Белизаэре недостачу с лихвой искупали люди. Люди суетились, спорили, кричали, торговали, покупали, пели…

– А так всегда было? – прокричала девушка Оселку, когда они наконец сошли на пристань, сперва удостоверившись, что ничего не забыли в лодке.

– Не то чтобы, – отвечал Оселок. – Заводь обычно заполняли корабли покрупнее, и тут размещались склады, а не рынок. Было потише, да и люди не спешили так.

Они стояли у края порта, оглушенные шумом, наблюдая за нескончаемым потоком людей и товаров и вдыхая всё новые запахи города, вытеснившие свежесть морского бриза. Ароматы стряпни, дым горящего дерева, благовония, масла, а временами – и вонь нечистот…

– А еще тут было куда чище, – добавил Оселок. – Послушайте, думаю, хорошо бы отыскать гостиницу или постоялый двор. Нам нужно пристанище на ночь.

– Да, – согласилась Сабриэль.

Ей отчаянно не хотелось вливаться в толпу. Мертвых тут не было, насколько она чувствовала, но как знать, кто из этих людей в сговоре с мертвецами, – эта мысль была еще тошнотворнее, чем вонь нечистот.

Пока Сабриэль, морщась, продолжала наблюдать за толпой, Оселок ухватил за плечо пробегавшего мальчишку. Они о чем-то переговорили, серебряный пенни перешел из рук в руки, и мальчишка нырнул в толпу. Оселок последовал за ним. Оглянулся, заметил, что Сабриэль недоуменно оглядывается по сторонам, схватил девушку за руку и потащил за собою и ее, и ленивого Моггета, что разлегся на ее плечах, точно меховой воротник.

С тех пор как юноша ожил, Сабриэль ни разу не прикасалась к нему и теперь сама удивилась потрясению, которое испытала. Да, она задумалась, а ее схватили так внезапно… Его рука оказалась крупнее, чем Сабриэль ожидала, и такая волнующе мозолистая, шероховатая на ощупь. Девушка рывком выдернула свою ладонь и поспешила за ним и за мальчишкой, изо всех сил стараясь не отстать, прокладывая путь через толпу.

Они прошли через центр открытого рынка, вдоль по одному из рядов небольших палаток: здесь торговали рыбой и битой птицей. В конце гавани громоздились бессчетные ящики свежепойманной рыбы, которая еще подергивалась и блестела глазами. Продавцы выкрикивали цены, суля выгодную покупку, а покупатели громко торговались или выражали удивление по поводу дороговизны. Корзины, тюки и ящики переходили из рук в руки, пустые заново заполнялись рыбой и омарами, осьминогами или устрицами. С ладони на ладонь пересыпались монеты, а порою из кошелька в мошну лоточника вытряхивалось все блестящее содержимое.

Ближе к дальнему концу сделалось потише. Здесь в палатках громоздились клетки с курами, но торговля шла не так ходко, многие птицы выглядели старыми и чахлыми. Ловкий продавец с большим ножом обезглавливал кур одну за другой и швырял в ящик, где тушка еще какое-то время хлопала крыльями. Сабриэль усилием воли отгородилась от их растерянного, безмозглого ощущения смерти.

За рынком обнаружился широкий пустырь. Его, по-видимому, расчистили намеренно, сперва огнем, потом – с помощью мотыги, лопаты и лома. Сабриэль задумалась зачем, но тут заметила акведук, проложенный вдоль пустыря. Горожане, живущие в долине, не заключали договоров с мертвыми – эта часть города была отгорожена акведуками, а мертвые не способны пройти под текучей водой так же, как и над ней.

Расчищенный участок служил мерой предосторожности, позволяя охранять акведуки, и уж конечно, тут же показался патруль лучников: их размеренно двигающиеся силуэты на фоне неба выглядели куклами театра теней. Мальчишка вывел новоприбывших к центральной арке, что поднималась между двумя из четырех ярусов акведуков. Тут дежурили еще лучники. Более мелкие арки продолжались по обе стороны, поддерживая основной канал, но густо заросли колючим терновником, перекрывая самовольный доступ живым, в то время как текучая вода над головой не давала пройти мертвым.

Проходя под аркой, Сабриэль поплотнее закуталась в рыбацкий плащ. Но стража обратила на чужаков внимания не больше, чем потребовалось, чтобы взыскать положенный серебряный пенни у Оселка. Выглядели эти солдаты затрапезно – третьего, если не четвертого сорта, они смахивали скорее на констеблей и сторожей, нежели на обученных воинов. Ни на ком не было знака Хартии, ни в ком не ощущалось и следа Свободной магии.

За акведуком улицы хаотично ответвлялись от неровно мощенной площади, украшенной экстравагантным фонтаном: вода била струей из ушей статуи, изображавшей весьма представительную коронованную особу.

– Король Анстир Третий, – пояснил Оселок, указывая на фонтан. – По всему судя, чувство юмора у него было довольно странное. Я рад, что он по-прежнему на месте.

– А куда мы идем? – спросила Сабриэль.

Теперь, убедившись, что горожане не в сговоре с мертвыми, она почувствовала себя заметно лучше.

– Мальчишка уверяет, что знает хорошую гостиницу, – отвечал Оселок и ткнул пальцем в оборванного беспризорника: тот усмехался во весь рот, благоразумно держась за пределами досягаемости пинка.

– «Три лимона», – пояснил пацаненок. – Лучшая во всем городе, господин и госпожа.

Он зашагал было дальше, но тут откуда-то со стороны гавани зазвучал громкий, неуклюжий колокол. Он прозвонил трижды, спугнув с площади стаю голубей.

– А это что такое? – спросила Сабриэль.

Мальчишка вытаращился на нее с открытым ртом.

– Ну, колокол, – добавила она.

– Солнце садится, – пояснил парнишка, сообразив, что от него хотят. И добавил как нечто само собою разумеющееся: – Рановато оно сегодня. Небось, тучи наползают.

– И как только колокол возвестит, что солнце садится, так все укрываются в домах? – уточнила Сабриэль.

– А как же! – хмыкнул мальчишка. – А не то мертвяки или глимы сцапают!

– Понятно, – кивнула девушка. – Ну, веди.

Гостиница «Три лимона» оказалась на диво приятной. Побеленное четырехэтажное здание фасадом выходило на небольшую площадь примерно в двухстах ярдах от площади с фонтаном короля Анстира. В центре высились три огромных лимонных дерева, густо покрытых ароматными листьями и обильно плодоносящих, несмотря на время года. Магия Хартии, подумала Сабриэль. И в самом деле, среди деревьев прятался камень Хартии и несколько древних заклинаний плодородия, тепла и изобилия. Сабриэль благодарно вдохнула напоенный лимоном воздух, радуясь, что ее комната окном выходит на площадь.

Позади нее горничная наполняла оловянную ванну горячей водой. Несколько глубоких ведер уже стояли пустыми, а вот и последнее. Сабриэль закрыла окно и засмотрелась на парящую воду, предвкушая ванну.

– Вам больше ничего не нужно, мисс? – спросила горничная, приседав в реверансе.

Горничная выскользнула за дверь, Сабриэль задвинула щеколду – и только тогда сняла с себя плащ, а потом – вонючую, пропитанную пóтом и солью броню и одежду, успевшую за неделю в море прилипнуть к коже. Оставшись обнаженной, девушка прислонила меч к краю ванной – чтоб был под рукой, – с наслаждением погрузилась в воду, взялась за кусок лимонного мыла и принялась отскребать с себя пот и глубоко въевшуюся грязь.

За стеной слышался мужской голос – должно быть, Оселка. Забулькала вода, захихикала горничная. Сабриэль перестала намыливаться и прислушалась. Слов разобрать не удавалось, но снова раздалось хихиканье, низкий, невнятный мужской голос – и громкий всплеск. Словно в ванну разом плюхнулись два тела, а не одно.

На некоторое время повисло молчание, а затем снова послышались всплески, учащенное дыхание, смех – неужто это хохочет Оселок? Потом – резкие, отрывистые стоны. Причем женские. Сабриэль вспыхнула, стиснула зубы, быстро погрузила голову в воду, чтобы ничего не слышать, оставив над поверхностью только нос да рот. Под водой царила тишина, лишь гулкий стук ее собственного сердца эхом отдавался в залитых ушах.

Какая ей, в сущности, разница? Она про Оселка в этом ключе и думать не думала. Меньше всего ее сейчас занимают плотские утехи. Это хлопот сколько – контрацепция, неприятности, буря страстей… У нее и без того дел по горло. Сосредоточься на планах. Просчитай свои действия на несколько шагов вперед. Все потому, что Оселок – первый молодой человек, встреченный ею за пределами школы, вот и все. Это не ее дело. Она даже настоящего имени его не знает…

Глухой стук по стенке ванны заставил ее поднять голову над водой. Очень вовремя: за стеной послышался очень самодовольный затяжной мужской стон. Сабриэль уже собиралась снова нырнуть, когда над краем ванны показался розовый нос Моггета. Сабриэль села. Вода потоками стекала по ее лицу, маскируя слезы, которых, как внушала себе девушка, там не было и быть не могло. Она сердито скрестила руки на груди.

– Чего тебе?

– Я просто подумал, тебе небезынтересно будет узнать, что комната Оселка – вон там, – сообщил Моггет, указывая на безмолвную комнату напротив той, где резвилась шумная парочка. – И в ней нет ванной, так что он спрашивает, нельзя ли воспользоваться твоей, после того как ты закончишь. А сам он пока ждет внизу и заодно выспрашивает местные новости.

– А, да… – откликнулась Сабриэль. Оглянулась на дальнюю немую стену, затем снова на ближнюю, где человеческие звуки уже почти потонули в скрипе матрасных пружин. – Ты скажи ему, я быстро…

Двадцать минут спустя дочиста отмытая Сабриэль в одолженном платье, что плохо сочеталось с мечом и перевязью (бандольер остался лежать под кроватью, под охраной спящего Моггета), в тапочках на босу ногу, прокралась через полупустую общую залу и хлопнула просоленного, чумазого Оселка по спине – тот аж пиво пролил.

– Твоя очередь мыться, мой не-столь-благоуханный мечник! – весело пригласила Сабриэль. – Я только что распорядилась, чтобы ванну наполнили заново. Кстати, Моггет там, в комнате. Надеюсь, ты не возражаешь.

– А почему я должен возражать? – переспросил Оселок, столь же озадаченный ее манерой, сколь и вопросом. – Я просто вымыться хочу, вот и все.

– Вот и славно, – туманно отозвалась Сабриэль. – Я распоряжусь, чтобы ужин подали в твою комнату, чтобы мы могли одновременно есть и строить планы.

Планирование, когда до него дошло дело, много времени не заняло и здорово омрачило трапезу, вполне себе праздничную. Сабриэль с Оселком до поры до времени оказались в безопасности, вымылись, наелись и смогли ненадолго отрешиться от былых бедствий и будущих страхов.

Но как только было покончено с последним блюдом – кальмаром, тушенным с чесноком, ячменем, кабачком и эстрагонным уксусом, – исполненное тревоги и печали настоящее вновь властно заявило о себе.

– Мне кажется, тело моего отца нужно искать в… ну, в том самом месте, где убили королеву, – медленно проговорила Сабриэль. – В хранилище. Где оно, кстати, находится?

– Под Дворцовым холмом, – отвечал Оселок. – Туда есть несколько входов. Но все они находятся за пределами долины, огражденной акведуками.

– Насчет отца ты, пожалуй, права, – откликнулся Моггет из уютного гнездышка среди одеял на кровати Оселка. – Но там нам угрожает серьезнейшая опасность. Магия Хартии наверняка серьезно искажена – включая разнообразные сковывающие заклинания, – и есть вероятность, что наш враг…

– Керригор, – подхватила Сабриэль. – Но может, он не там. И даже если там, вероятно, мы сумеем пробраться незамеченными…

– Мы могли бы прокрасться по самому краю, – промолвил Оселок. – Хранилище огромно, там сотни и сотни колонн. Но тихо пройти вброд не получится, вода там совершенно неподвижна – звуки разносятся из конца в конец. А шесть… ну, понимаете… они в самом центре.

– Если я отыщу отца и верну его дух обратно в тело, мы сумеем справиться с любым врагом, – упрямо заявила Сабриэль. – Это первое и самое главное. Мой отец. Все остальное не больше чем небольшое осложнение, с которым придется разбираться уже после.

– Или до того, – предположил Моггет. – Как я понимаю, твой мудрый план состоит в том, чтобы прокрасться в самое сердце хранилища, отыскать тело твоего отца – остается надеяться, что оно находится где-нибудь в углу, где безопасно, – а там уже поглядим?

– Мы пойдем в разгар ясного, солнечного дня… – начала Сабриэль.

– Это под землей, – встрял Моггет.

– Значит, при необходимости мы сможем отступить на солнечный свет, – успокаивающе проговорила девушка.

– А еще там есть световые шахты, – добавил Оселок. – В полдень в хранилище царят тусклые сумерки, и слабые солнечные блики играют на воде.

– Итак, мы отыщем тело отца и доставим его в безопасное место, сюда, – подвела итог Сабриэль. – И… и дальше посмотрим по обстоятельствам.

– По мне, так просто блестящий план, – пробурчал Моггет. – Гениальный в своей простоте…

– Придумай другой, раз такой умный! – не сдержалась Сабриэль. – Я уже пыталась – не получается! Мне бы очень хотелось вернуться домой в Анцельстьерр и позабыть весь этот кошмар, но тогда я никогда больше не увижу отца, а мертвые просто сожрут все живое в этом прогнившем королевстве. Может, ничего и не выйдет, но, по крайней мере, я пытаюсь сделать хоть что-нибудь! В конце концов, я ведь вроде как Абхорсен, хоть ты твердишь, что я на эту роль не гожусь!

Эта тирада была встречена долгим молчанием. Оселок смущенно отвел глаза. Моггет поглядел на девушку, зевнул, дернул хвостом.

– Вообще-то, у меня тоже ничего не придумывается. Поглупел я за тысячу лет – под стать Абхорсенам, которым служу.

– Мне кажется, этот план не хуже любого другого, – неожиданно заявил Оселок. И, помявшись, добавил: – Но мне страшно.

– И мне тоже, – прошептала Сабриэль. – Но если завтра день выдастся солнечный, мы туда пойдем.

– Ага, – мурлыкнул Моггет. – Пока мы не перепугались еще больше.

Глава двадцатая

Выйти из безопасного, огражденного акведуками квартала Белизаэра оказалось куда труднее, чем войти. Северная арка выводила на давно опустевшую улицу c заброшенными домами, которая, петляя, уводила вверх, к северным холмам города, и покинуть долину через этот проход было особенно непросто.

Под аркой дежурило шестеро стражников, и выглядели они куда более профессиональными и бдительными, нежели те, кто охранял вход со стороны порта. Когда Сабриэль и Оселок подошли, то увидели, что у арки уже ожидают, чтобы их пропустили, девять человек. Все это были мужчины. Грубые лица, разговор и манера держаться выдавали в них бывалых головорезов. При всех было оружие, самое разное, от кинжалов до палашей. А у многих за спиной висели еще и луки – короткие, круто изогнутые.

– Кто эти люди? – спросила Сабриэль у Оселка. – Что им понадобилось в части города, занятой мертвыми?

– Мусорщики, – отозвался Оселок. – Мне о них рассказывали вчера вечером. Некоторые районы города люди покинули, бросив дома на произвол мертвецов, в большой спешке, там осталось много всякой добычи. Рискованный промысел, сдается мне…

Сабриэль задумчиво кивнула и оглядела мужчин. Большинство из них ожидало, сидя на корточках под стеной акведука. Кое-кто поглядывал на девушку с подозрением. На мгновение ей подумалось было, что они заметили под плащом колокольцы и распознали в ней некроманта, но затем Сабриэль догадалась, что их с Оселком, по-видимому, принимают за мусорщиков-конкурентов. В конце концов, кому еще захочется выйти из-под защиты текучей воды? Да Сабриэль и сама ощущала себя этаким потрепанным жизнью сортировщиком мусора. Даже вычищенные и отдраенные, ее одежда и броня выглядели отнюдь не блестяще. Кроме того, вещи не успели как следует высохнуть, а корабельный плащ и вовсе был не влажный даже, а мокрый, потому что после стирки его толком не развесили. Зато все благоухало лимоном, ведь гостиничные прачки использовали ароматизированное лимонное мыло.

Сабриэль подумала было, что мусорщики ждут стражу, но, похоже, ждали они чего-то другого и наконец завидели тех, кто был им нужен, у нее за спиной. Сидевшие и вальяжно развалившиеся авантюристы поднялись на ноги, ворча и ругаясь, и кое-как выстроились в некое подобие очереди.

Она оглянулась через плечо – посмотреть, что же такое увидели эти люди, – и похолодела. К арке приближались двое мужчин и около двух десятков детей всех возрастов, от шести до шестнадцати. Мужчины выглядели в точности как остальные мусорщики и сжимали в руках четыреххвостые плетки. У детей были скованы лодыжки, а кандалы соединялись с длинной основной цепью. Один из мусорщиков, держа цепь, вел детей по дороге. Другой шел следом, лениво поигрывая в воздухе плеткой, и четыре хвоста то и дело задевали то край уха, то детский затылок.

– Об этом я тоже слышал, – прошептал Оселок, подходя к Сабриэль ближе и берясь за рукояти мечей. – Но я думал, это пустые слухи, какими обмениваются за пивом. Мусорщики используют детей-рабов, чтобы отвлечь мертвых. Их оставляют где-нибудь, чтобы выманить мертвецов из того квартала, который мусорщики хотят обыскать.

– Это… чудовищно! – возмутилась Сабриэль. – Безнравственно! Да это не просто мусорщики, это работорговцы! Мы должны положить этому конец!

Она уже шагнула вперед, составляя в уме заклинание Хартии, чтобы ослепить и сбить мусорщиков с толку, но резкая боль в шее заставила ее остановиться. Моггет, сидевший на плече, глубоко запустил когти ей под подбородок. Потекли тонкие, словно волос, струйки крови, а кот зашипел ей в ухо:

– Стой! Тут девять мусорщиков и шестеро стражников, а неподалеку есть и другие. И много ли пользы для этих детей и для всех других в будущем, если тебя убьют? Ведь корень всех зол – мертвые, и долг Абхорсена в том, чтобы их упокоить!

Сабриэль, дрожа, застыла на месте, в уголках ее глаз вскипали слезы ярости и гнева. Но нападать она не стала. Просто стояла и смотрела на детей. А те, похоже, уже смирились со своей участью – все безнадежно молчали, понурив головы, и даже не переступали с ноги на ногу. Но вот мусорщики подхлестнули их плетками – и пленники уныло побрели, с трудом волоча ноги, по направлению к арке.

Очень скоро они оказались по другую ее сторону и двинулись к разрушенной улице. Отряд мусорщиков неспешно шагал следом. Солнце ярко сияло на булыжнике мостовой и отражалось от оружия и брони, на краткий миг вспыхнув в светлых кудряшках одного из малышей. Но вот все свернули направо и скрылись – направлялись они к холму Чеканщиков.

После десятиминутных переговоров со стражей Сабриэль с Оселком последовали за ними. Поначалу предводитель, дюжий детина в кожаном панцире, заляпанном мясной подливкой, потребовал от них «официальную лицензию мусорщиков», но вскорости стало понятно, что речь идет всего-навсего о взятке. Оставалось только поторговаться. Сошлись на трех серебряных пенни с Сабриэль и с Оселка и одном пенни за кота. Странные у них тут расценки, подумала про себя девушка и от души порадовалась, что Моггет промолчал и не стал кричать, что его недооценивают.

Выйдя из-под акведука и лишившись защиты текучей воды, Сабриэль тотчас же почувствовала присутствие мертвых. Они кишели в заброшенных домах, в подвалах и канализационных трубах – повсюду, куда не проникал свет. Пока сияло солнце, они бездействовали – и ждали ночи.

В определенном смысле мертвецы Белизаэра являли собою полную противоположность мусорщикам. Они прятались днем и хватали все, до чего дотянутся, ночью. В Белизаэре обреталось много, очень много мертвых, но они были слабы, трусливы и подозрительны. Их мучил лютый голод, а вот жертв, увы, попадалось не так уж и много. Каждое утро десятки их утрачивали связь с Жизнью и проваливались обратно в Смерть. Но всегда приходили новые…

– Здесь тысячи и тысячи мертвых, – сказала Сабриэль, настороженно оглядываясь по сторонам. – Они по большей части слабы… но как же их много!

– Мы идем прямиком в хранилище? – спросил Оселок.

Сабриэль услышала в этой фразе другой вопрос. Может, у них получится… может, нужно сперва спасти детей?

Она поглядела на небо и на солнце, прежде чем ответить. В их распоряжении четыре часа яркого солнечного света, если, конечно, не наползет какое-нибудь облако. Этого мало, очень мало. И даже если они справятся с мусорщиками, могут ли они себе позволить отложить поиски ее отца до завтра? С каждым днем шансов на то, что удастся воссоединить его дух и тело, становится все меньше. Без него им не победить Керригора – а Керригора необходимо победить, иначе не будет никакой надежды восстановить камни Великой Хартии и изгнать мертвых из королевства…

– Мы идем прямиком в хранилище, – глухо подтвердила Сабриэль, пытаясь погасить в сознании яркий обрывок воспоминания: блик солнца в кудряшках малыша, с трудом волочащего ноги… – Может быть, мы… может, нам удастся спасти детей на обратном пути.

Оселок уверенно указывал путь, держась середины мостовой, в ярком солнечном свете. Где-то с час они шагали по безлюдным, заброшенным улицам, тишину нарушало только цоканье подбитых гвоздями сапог по булыжнику. Вокруг – ни птиц, ни животных. Ни даже насекомых. Только разор и запустение.

Наконец они дошли до железной ограды парка у основания Дворцового холма. На вершине виднелось черное пепелище: сожженный остов из галтованного камня и дерева – все, что осталось от королевского дворца.

– Его сжег последний регент, – пояснил Моггет. Все трое остановились и подняли глаза вверх. – Где-то лет двадцать назад. Дворец постепенно заполоняли мертвые, несмотря на все преграды и заклинания, поставленные заезжими Абхорсенами. Говорят, обезумевший регент надеялся выжечь мертвых огнем.

– А что с ним сталось? – спросила Сабриэль.

– Строго говоря, с ней, – уточнил Моггет. – Она погибла в пламени – или мертвые забрали ее. И с тех самых пор королевством больше никто не управляет.

– В мое время дворец блистал великолепием, – вспоминал Оселок. – Оттуда открывался роскошный вид на море Саэре. Высокие потолки, сложная система воздуховодов и световых колодцев, улавливающих свет и морской ветер. Во дворце всегда звучала музыка, всегда где-нибудь да танцевали. А на пиру Середины Лета в саду на крыше здания горела тысяча благоухающих свечей…

Юноша вздохнул и указал на пролом в парковой ограде:

– Можно пройти прямо здесь. В одном из декоративных гротов парка есть вход в хранилище. Всего-навсего пятьдесят ступеней ведут вниз, к воде, – все лучше, чем сто пятьдесят ступеней из самого дворца.

– Сто пятьдесят шесть, – поправил Моггет. – Если память меня не обманывает.

Оселок пожал плечами и, протиснувшись в дыру, спрыгнул на пружинистый дерн. Вокруг никого не было видно, но он на всякий случай обнажил меч. Слишком уж много раскидистых деревьев росло в парке, а значит не было недостатка в глубокой тени.

Сабриэль поспешила следом, Моггет спрыгнул с ее плеча, вальяжно прошелся вперед, понюхал воздух. Сабриэль тоже извлекла из ножен меч, однако колокольцев не тронула. В окрестностях и впрямь таились мертвые, но не слишком близко. Парк был весь пронизан солнечным светом.

До декоративных гротов идти было минут пять. По пути пришлось миновать вонючий пруд, где некогда били семь фонтанов в виде бородатых тритонов. Сейчас рты статуй были забиты гнилой листвой, а сам пруд заполняла не столько вода, сколько желто-зеленый вязкий ил.

Все три входа в декоративные гроты находились рядом. Оселок повел маленький отряд к самому главному, центральному входу. Мраморные ступени уводили вниз на три-четыре фута, мраморные колонны поддерживали потолок над входом.

– Грот уходит вглубь холма всего-то шагов на сорок, – пояснил Оселок, пока все зажигали свечи у входа и резкий запах серных спичек смешивался с промозглой сыростью пещеры. – Их построили для пикников в разгар лета. В самой глубине есть дверца. Возможно, она заперта, но заклинанию Хартии наверняка поддастся. Сразу за ней начинается спуск вниз: лестница довольно прямая, но очень узкая, и световодов там нет.

– Тогда я пойду первая, – заявила Сабриэль твердо, несмотря на то что ноги у нее подгибались и холодело в груди. – Присутствия мертвых я отсюда не чувствую, но может быть, они там есть…

– Хорошо, – кивнул Оселок, мгновение поколебавшись.

– А тебе туда идти не обязательно, – внезапно выпалила девушка.

Они все еще стояли у входа в пещеру, и огоньки свечей нелепо подрагивали в солнечном свете. Сабриэль внезапно остро почувствовала свою ответственность за этого юношу. Он явно напуган, он бледней, чем следует, – бледен, как высушенный Смертью некромант. Он насмотрелся в хранилище на такие ужасы, что даже рассудка на время лишился, а ведь, невзирая на все его самобичевания, наверняка он ни в чем не повинен. И это же не его отец там, внизу. И сам он не Абхорсен.

– Обязательно, – возразил Оселок. Он нервно закусил нижнюю губу. – Я должен. Иначе мне никогда не избавиться от моих воспоминаний. Мне необходимо что-то сделать, создать новые воспоминания, не столь трагичные. Мне нужно… искупить вину. Кроме того, я по-прежнему королевский стражник. Это мой долг.

– Хорошо, – кивнула Сабриэль. – Как бы то ни было, я рада, что ты здесь.

– И я тоже рад, хотя, казалось бы, чему тут радоваться, – отозвался Оселок и почти улыбнулся – едва заметно, краем губ.

– А я не рад, – фыркнул Моггет. – Идем уже, нечего попусту солнечные часы тратить.

Дверь оказалась заперта, однако легко поддалась заклинанию Сабриэль: простейшие открывающие и отпирающие символы Хартии, которые она мысленно нарисовала, перетекли в указательный палец, коснувшийся замочной скважины. Но хотя заклятие соткалось успешно, наложить его оказалось непросто. Даже здесь, наверху, расколотые камни Великой Хартии разрушительно действовали на магию Хартии.

Тусклые огоньки свечей высветили влажные осыпающиеся ступени, резко уводящие вниз. Никаких поворотов и изгибов, просто прямая лестница, уходящая в темноту.

Сабриэль осторожно спускалась, чувствуя, как мягкий камень крошится под ее тяжелыми сапогами, так что каблуки приходилось ставить как можно дальше от края. Поэтому пробиралась она медленно. Оселок шел следом, держась очень близко, и в сиянии его свечи тень Сабриэль ложилась на ступени впереди – вытянутая, искаженная, она скользила во тьму за пределы света.

Сабриэль почуяла хранилище, еще не видя его, где-то на тридцать девятой ступени. Стылый, промозглый запах ударил в нос, ворвался в легкие, вызывая образ холодного обширного пространства.

Но вот ступени вывели к дверному проему, выходящему в огромную прямоугольную залу – гигантское помещение, где каменные колонны вздымались вверх, словно лес, поддерживая свод в шестидесяти футах над головой, а под ногами каменный пол резко обрывался, уступая холодной и неподвижной, как камень, воде. Вдоль стен темноту прорезали бледные столпы солнечного света, резко контрастируя с темными колоннами и оставляя на воде яркие круги. Благодаря им по краям хранилища пространство пронизывали блики, а вот неведомая, непостижимая середина таилась в густой тьме.

Оселок тронул рукой плечо Сабриэль и прошептал:

– Глубина здесь по пояс. Постарайтесь как можно меньше шуметь. Давайте я подержу вашу свечу.

Сабриэль кивнула, передала назад свечу, убрала меч в ножны, присела на последнюю ступеньку и медленно, осторожно соскользнула в воду.

Вода оказалась холодной, но не то чтобы нестерпимо. Несмотря на все старания Сабриэль, когда она ступила на дно, во все стороны побежала рябь – серебро на темной воде – и раздался еле слышный всплеск. Ноги Сабриэль коснулись дна, и она задохнулась. Не от холода, нет, но внезапно всем существом ощутив два разбитых камня Великой Хартии. Жуткое ощущение накатило, словно острый приступ желудочного гриппа: мышцы живота свело судорогой, кожа покрылась испариной, голова закружилась. Согнувшись, Сабриэль вцепилась в ступеньку и дождалась, пока первые спазмы не сменились тупой болью. Это было куда хуже, чем меньшие камни, расколотые на Рассеченной Вершине и в Нестоуве.

– Что такое? – прошептал Оселок.

– Ох… разбитые камни, – пробормотала Сабриэль. Она вдохнула поглубже, усилием воли гоня боль и дурноту. – Я выдержу. Слезай осторожнее.

Сабриэль вытащила меч и забрала у Оселка свечу: тот приготовился войти в воду. Несмотря на предупреждение, он вздрогнул всем телом, едва ноги его коснулись дна. На лбу юноши полосками выступил пот, как в зеркале отражая рябь, распространившуюся по воде.

Сабриэль ожидала, что Моггет запрыгнет к ней на плечо, ведь Оселка он явно недолюбливал; но, к вящему ее удивлению, кот решил ехать на юноше. В первую секунду Оселок тоже опешил, но тут же пришел в себя. Моггет устроился поудобнее у него на шее и тихо промяукал:

– Держитесь у самого края, насколько сможете. Порча… искажение… проявляются куда более неприятным образом ближе к центру.

Сабриэль в знак согласия взмахнула мечом и двинулась вдоль левой стены, стараясь как можно меньше тревожить поверхность воды. Но слабый плеск казался оглушительно громким, эхо разносилось по подземелью, летело вверх и за пределы озера, дополняя и усиливая один-единственный здешний звук – падающих капель, что с громким бульканьем срывались с потолка или неспешно стекали вниз по колоннам.

Присутствия мертвых не чувствовалось, но как знать, может, разбитые камни мешали ей ощутить его. Из-за этих камней у Сабриэль страшно болела голова – точно от неумолчного, слишком громкого шума, желудок болезненно сжимался, во рту горчило от едкого привкуса желчи.

Едва маленький отряд дошел до северо-западного угла и оказался прямо под одним из световодов, как свет вдруг померк и хранилище мгновенно погрузилось в кромешную тьму. Крохотные огоньки свечей мягко мерцали во мраке.

– Облако наползло, – прошептал Оселок. – Сейчас уйдет.

Затаив дыхание, они стали неотрывно глядеть вверх, на еле видный светящийся контур, и вскоре были вознаграждены: солнечный свет вновь потоком хлынул вниз. Облегченно выдохнув, Оселок с Сабриэль побрели вброд дальше вдоль длинной стены, протянувшейся с запада на восток. Но радовались они недолго. Где-то в свежем воздухе высоко над головами новое облако застлало солнце – и опять сгустилась мгла. А облака все ползли и ползли, и теперь краткие мгновения света перемежались долгими минутами непроглядной тьмы.

Без солнца в хранилище становилось холоднее – даже если солнце это просачивалось вниз под землю по длинным световодам. Сейчас Сабриэль ощущала холод всем своим существом, а еще внезапно накатил иррациональный страх, что они слишком задержались здесь и снаружи вот-вот наступит ночь, где их будут поджидать изголодавшиеся до жизни мертвецы. Оселка тоже знобило – в том числе и от воспоминаний двухсотлетней давности, когда он шел вброд по той же самой воде и на его глазах королеву и ее двух дочерей принесли в жертву, а Великие Камни разбили. Перед его внутренним взором так и стояло кровавое пятно, клубящееся в воде, – словно мгновение из прошлого застыло в памяти на веки вечные.

Им помогла та самая темнота, которая внушала такой страх поначалу. Сабриэль заметила справа какое-то смутное свечение, неясный отблеск ближе к центру. Заслоняя глаза от огня свечи, она указала туда Оселку.

– Да, там что-то есть, – еле слышным шепотом подтвердил он. – Но до него еще шагов сорок в направлении центра.

Сабриэль не ответила. В этом неверном отблеске ей почудилось что-то знакомое – смутное ощущение сродни тому, что накатывало, когда в школе к ней являлся отцовский фантом-посланник. Повернувшись к стене спиной, Сабриэль поспешила вперед, преодолевая сопротивление воды; за нею клином расходилась рябь. Оселок присмотрелся и пошел следом, борясь с тошнотой, что накатывала волнами, точно после двойной дозы рвотного. Голова у него тоже кружилась, ноги подкашивались.

Они прошли еще шагов тридцать, боль и тошнота неуклонно нарастали. И тут Сабриэль резко остановилась. Оселок перехватил меч наизготовку и поднял повыше свечу, высматривая врага. Но нападать на них никто и не думал. Нездешнее свечение исходило от защитного ромба: четыре ориентированных по сторонам света знака Хартии сияли под водой, а между ними протянулись, посверкивая, линии силы.

В середине ромба стояла застывшая человеческая фигура с воздетыми руками: вероятно, когда-то они сжимали оружие. Иней посеребрил лицо и одежду, затушевав черты, лед сковал воду вокруг. Но Сабриэль ни на минуту не усомнилась, кто это.

– Отец, – прошептала она. Шепот эхом разнесся над темной водой и влился в еле различимый лепет падающих капель.

Глава двадцать первая

– Ромб замкнут, – промолвил Оселок. – Мы не сможем проникнуть к нему.

– Да, знаю, – кивнула Сабриэль. Невероятное облегчение, накатившее на нее при виде отца, постепенно угасало, сменялось дурнотой, вызванной разбитыми камнями. – Я думаю… думаю, мне придется отсюда войти в Смерть и вернуть его дух.

– Что! – воскликнул Оселок. Зазвенело эхо, и он уже тише добавил: – Здесь?

– Если мы установим свой собственный ромб защиты… – размышляла вслух Сабриэль, – достаточно большой, чтобы внутри него оказались и мы с тобой, и отцовский ромб, то оградим себя от большинства опасностей.

– От большинства опасностей, – мрачно повторил Оселок, озираясь по сторонам и вглядываясь в темноту за четко очерченными пределами крохотных сфер света. – А еще мы окажемся в нем как в ловушке – если вообще сумеем создать ромб так близко от разбитых камней. Самому мне в одиночку такую защиту не поставить, только не здесь.

– Нам придется объединить наши силы. А тогда, если вы с Моггетом посторожите, пока я буду в Смерти, у нас все получится.

– Моггет, а ты что думаешь? – спросил Оселок, оборачиваясь и чувствуя щекой пушистую шкурку сидящего на плече кота.

– У меня своих забот невпроворот, – проворчал Моггет. – И я считаю, что это почти наверняка ловушка. Но раз уж мы здесь и… заслуженный Абхорсен в отставке, назовем его так, вроде бы и впрямь жив, полагаю, выбора у нас нет.

– Мне это не нравится, – прошептал Оселок.

Даже простое пребывание рядом с разбитыми камнями вытянуло из него едва ли не всю силу. А если Сабриэль войдет отсюда в Смерть… это же безумие, это значит искушать судьбу. Кто знает, что там затаилось в Смерти, у столь доступного портала, образованного разбитыми камнями? А если на то пошло, кто знает, чтó рыщет в хранилище или поблизости от него?

Сабриэль не ответила. Она подошла ближе к отцовскому защитному ромбу и изучила знаки сторон света под водой. Оселок неохотно последовал за ней, двигаясь маленькими шажками, чтобы по возможности меньше тревожить воду.

Сабриэль задула свечу, засунула ее за пояс и протянула открытую ладонь.

– Спрячь в ножны меч и дай мне руку, – велела она тоном, не допускающим ни споров, ни обсуждений.

Оселок мгновение поколебался – в левой руке он держал свечу, и ему очень не хотелось, чтобы оба меча оказались в ножнах, – но послушался. Рука девушки была холодна как лед – холоднее воды. Он инстинктивно стиснул ее чуть крепче, пытаясь поделиться теплом.

– Моггет, сторожи! – приказала Сабриэль.

Она закрыла глаза и принялась рисовать в воображении восточный знак, первое из четырех заграждений. Оселок напоследок огляделся по сторонам и тоже зажмурился, подчиняясь силе ее заклинаний.

Его руку и плечо пронзил резкий спазм – и воля его слилась с волей Сабриэль. Знак расплывался в его сознании, сосредоточиться на нем никак не удавалось. Болезненное покалывание в ступнях, донимавшее его уже давно, теперь распространилось выше колен, отдаваясь в них ревматической болью. Но Оселок отгородился от боли и сосредоточился на одном: на создании защитного ромба.

Наконец восточный знак стек по лезвию Сабриэль и утвердился в полу хранилища. Не открывая глаз, двое магов развернулись лицом на юг, к следующему знаку.

Этот знак дался им еще труднее; к тому времени, когда он наконец обрел сверкающее бытие, оба вспотели и дрожали всем телом. Рука Сабриэль лихорадочно пылала, а Оселка неумолимо швыряло то в жар, то в пронизывающий холод. Накатила жуткая волна тошноты, его бы вывернуло наизнанку, если бы Сабриэль не стиснула его руку, словно сокол добычу, и не поделилась с ним силой. Он поперхнулся, подавил рвотный позыв и пришел в себя.

Западный знак обернулся настоящим испытанием на выносливость. На мгновение Сабриэль утратила сосредоточенность, и Оселку пришлось несколько секунд удерживать знак самому, и мир вокруг него закружился в неудержимом хороводе, словно юноша напился самым неприятным образом. Но тут Сабриэль усилием воли взяла себя в руки, и под водой расцвел знак запада. Отчаяние подарило им знак севера. Они трудились над ним несколько секунд, показавшихся часами, и в последний момент заклинание едва не пропало втуне. Но Сабриэль вложила в него всю силу своего желания освободить отца, а Оселок призвал на помощь немалый груз двухсотлетней вины и муки.

Северный знак, лучезарно вспыхнув, стек по мечу, разгораясь все ярче, – ослепительный блеск этот слегка померк под водою. Линии огня Хартии побежали от него к восточному знаку, от восточного – к южному, затем к западному и вернулись к северному. Ромб замкнулся.

Тотчас же Сабриэль с Оселком почувствовали, что жуткое присутствие разбитых камней перестало так сильно давить на них. Невыносимая головная боль Сабриэль утратила остроту, ступни и ноги Оселка обрели былую чувствительность. Моггет встрепенулся и потянулся: впервые с тех пор, как угнездился на шее юноши.

– Хорошо получилось, – тихо проговорила Сабриэль, глядя на знаки из-под отяжелевших от усталости век. – Лучше, чем вышло у меня в прошлый раз.

– Сам не знаю, как мы это сделали, – пробормотал Оселок, глядя вниз на огненные линии.

Он вдруг осознал, что до сих пор сжимает руку Сабриэль и сутулится, точно престарелый сборщик хвороста под тяжкой ношей. Он резко выпрямился и выронил ее руку – точно готовую укусить змею.

Сабриэль удивленно взглянула на него, а Оселок спохватился, что неотрывно глядит на пляшущие отблески свечей в ее темных глазах. Едва ли не в первый раз юноша разглядел ее как есть. Заметил усталость, и морщинки, проложенные тревогой, и чуть печально поникшие уголки губ. И все еще распухший нос, и желтеющие синяки на скулах. А еще… она была так красива. Оселок вдруг осознал, что до сих пор воспринимал ее лишь в свете ее призвания – как Абхорсена. А не как женщину…

– Мне пора, – промолвила Сабриэль, внезапно смутившись под пристальным взглядом Оселка.

Ее левая рука легла на бандольер с колокольцами, пальцы нащупали завязки Саранета.

– Позвольте мне помочь вам, – предложил Оселок.

Он подошел вплотную и, наклонившись, взялся за неподатливые кожаные ремешки: в пальцах его после наложения защитного ромба почти не осталось силы. Сабриэль глядела сверху вниз на его затылок: невесть отчего накатило искушение поцеловать эту макушку в самую серединку, откуда расходились тугие темно-русые завитки волос. Но она удержалась.

Оселок наконец справился с узлом и отступил назад. Сабриэль вытащила Саранет, осторожно придерживая язычок.

– Долго ждать вам, скорее всего, не придется, – сказала она. – В Смерти время течет иначе. Если… если я не вернусь через два часа, значит я… значит я, вероятно, тоже угодила в ловушку, так что уходи вместе с Моггетом…

– Я дождусь, – твердо отвечал Оселок. – В конце концов, здесь, внизу, счет времени вести непросто.

– Значит, подожду и я, – добавил Моггет. – Разве что мне захочется выбираться отсюда вплавь. А это уже вряд ли. Да пребудет с тобой Хартия, Сабриэль.

– И с вами тоже, – отозвалась девушка.

Она вгляделась во тьму хранилища. Присутствия мертвых по-прежнему не чувствовалось, и все же…

– Нам она куда как понадобится, – кисло буркнул Моггет. – Так или иначе.

– Надеюсь, обойдется, – шепнула Сабриэль. Она проверила поясной кошель – на месте ли разные мелочи, о которых она позаботилась еще в «Трех лимонах», затем повернулась лицом к северному знаку и, воздев меч, приготовилась вступить в Смерть.

Внезапно Оселок прошлепал вперед и порывисто поцеловал ее в щеку – неуклюже коснулся сухими губами, едва не промахнувшись и не чмокнув ободок шлема.

– На счастье, – смущенно пробормотал он. – Сабриэль…

Девушка улыбнулась, дважды кивнула и вновь повернулась к северу. Взгляд ее погрузился в недоступную для прочих даль, от недвижного тела покатились волны стылого воздуха. Мгновением позже в волосах Сабриэль захрустели кристаллы льда, на мече и колоколе засеребрился иней.

Оселок наблюдал, стоя совсем рядом, но когда холод сделался невыносимым, юноша отошел к южному полюсу ромба. Извлек из ножен один меч, повернулся вовне, держа свечу повыше, и принялся расхаживать внутри ромба вдоль огненных линий, начертанных могуществом Хартии, словно патрулировал бастионы замка. Моггет тоже бдительно всматривался во мглу с его плеча; зеленые кошачьи глаза светились собственным внутренним блеском. Оба – и юноша, и кот – то и дело оглядывались на Сабриэль.

Переход в Смерть дался легко – слишком легко! – из-за близости разбитых камней. Сабриэль ощущала их присутствие – точно двое разверстых врат, такой доступный портал в Жизнь для любой мертвой твари, затаившейся рядом. По счастью, здесь камни больше не вызывали дурноты. Остались только пронизывающий холод и напор воды.

Не теряя времени, Сабриэль двинулась вперед, тщательно осматривая сумеречное пространство, раскинувшееся перед ней. У пределов видимости ощущалось какое-то движение, в ледяной воде тоже что-то шевелилось. Но ничто не пыталось к ней приблизиться, ничто на нее не нападало. Только течение оплетало ноги и пыталось увлечь за собой.

Сабриэль подошла к Первым Вратам и чуть помешкала перед стеной тумана, протянувшейся в обе стороны, насколько хватало глаз. За туманом ревела река, бурные стремнины несли свои воды сквозь белесую пелену ко Второму Пределу и далее, ко Вторым Вратам.

Вспоминая страницы из «Книги мертвых», Сабриэль произнесла слова силы: заклятие Свободной магии, от которого тряслись губы, стучали зубы, а язык обжигала грубая мощь.

Завеса тумана расступилась, явив взгляду череду водопадов, что словно бы обрывались в бездонную тьму. Сабриэль произнесла новое заклинание и взмахнула мечом направо и налево. Из ниоткуда появилась тропа и рассекла водопад, словно дорожка в куске масла, оставленная пальцем. Сабриэль ступила на тропу и зашагала вниз, воды грохотали слева и справа от нее, не причиняя ни малейшего вреда. За ее спиной белая пелена вновь смыкалась, стоило ей сделать очередной шаг, и дорога исчезала.

Второй Предел был опаснее Первого. Здесь зияли глубокие ямы, да и течение набирало силу. А еще – меркнул свет. Нет, кромешная тьма, обещанная в конце череды водопадов, еще не сгустилась, но сумерки ощущались иначе: все виделось размытым, смазанным; дальше чем на расстоянии вытянутой руки взгляд уже почти ничего не различал.

Сабриэль осторожно пробиралась вперед, ощупывая мечом дно. Она знала, что есть легкий путь, фарватер, который проложили и разметили бессчетные некроманты, не говоря уже о многих Абхорсенах, но девушка не доверяла собственной памяти и не собиралась очертя голову бежать вперед.

Напрягая все свои чувства, Сабриэль не переставала выискивать дух отца. Он наверняка где-то в Смерти, она в этом не сомневалась. Она ощущала его смутный, еле уловимый след – как полустертое воспоминание. Но – не так близко к Жизни. Ей придется идти дальше.

Вторые Врата представляли собой громадный провал – по меньшей мере двести ярдов в поперечнике; река утекала туда, точно в сливную трубу. Он был пугающе бесшумен: в полумраке того и гляди неосмотрительно подойдешь к самому краю. Сабриэль всегда приближалась к этим Вратам особенно осторожно: еще совсем ребенком она научилась безошибочно чувствовать, как вблизи них усиливается напор воды под ногами. Едва ощутив, что течение сделалось быстрее, она остановилась и попыталась сосредоточиться на беззвучно свирепствующем водовороте.

Еле слышный хлюпающий звук у нее за спиной заставил девушку стремительно развернуться и с размаху рубануть мечом в вытянутой руке: заклятая Хартией сталь описала гигантский круг. Лезвие рассекло призрачную плоть мертвеца, во все стороны полетели искры, в тишине зазвенел вопль ярости и боли. От неожиданности Сабриэль едва не отскочила назад – но удержалась. До Вторых Врат было слишком близко.

Раненая тварь отпрянула, голова ее едва держалась на почти перерубленной шее. Обличьем тварь походила на человека, по крайней мере в целом, но руки ее свисали ниже колен и болтались в воде. Голова, бессильно завалившаяся на плечо, была узкой и длинной; в пасти поблескивали несколько рядов зубов, в глазницах пылали угли – характерная черта глубинных мертвых из-за Пятых Врат.

Тварь зарычала, вытянула из воды длинные, тонкие, как вертела, пальцы и попыталась приставить на место голову и удержать ее на гладком срезе шеи.

Сабриэль рубанула еще раз. Голова и одна кисть отлетели в сторону и с плеском упали в реку. Недолго покачались на волнах, – голова пронзительно завывала, глаза пламенели ненавистью, – но их тут же затянуло вниз, в бурлящий водоворот Вторых Врат.

Безголовое тело мгновение постояло на месте и по-крабьи двинулось куда-то вбок, нащупывая путь оставшейся рукой. Сабриэль не спускала с него глаз, размышляя, не пустить ли в ход Саранет, чтобы подчинить тварь своей воле, а затем – Кибет, чтобы послать чудище в путь к окончательной смерти. Но звон колокольцев переполошит всех мертвых по меньшей мере от Первого до Третьего Предела, а этого допускать никак нельзя.

Безголовое тело сделало еще шаг и боком рухнуло в провал. Отчаянно забарахталось, замолотило длинными ручищами по воде, однако выбраться так и не смогло. Напротив, оказалось в том месте, где течение было особенно сильным: поток подхватил его и зашвырнул в пучину Врат.

И снова Сабриэль произнесла могущественное заклинание Свободной магии – слова из «Книги мертвых», что запечатлелись в ее сознании давным-давно. Они изливались из памяти, оставляя пузыри на губах, обжигали странным жаром в этой обители всеподчиняющего холода.

Едва отзвучало заклинание, воды Вторых Врат замедлили бег и застыли. Водоворот превратился в длинный спиральный спуск на дно провала. Сабриэль, проверив, нет ли у края новых ям, осторожно вышла на тропу и двинулась вниз. Позади нее и над ней вода снова закружилась в воронке.

Спиральный спуск казался бесконечно длинным, но не прошло и нескольких минут, как Сабриэль уже достигла дна водоворота и вышла в Третий Предел.

Коварное это было место. Река здесь была мелкой – вода едва доходила до щиколоток – и заметно теплее, чем выше по течению. Да и света прибавилось: пусть здесь по-прежнему царили серые сумерки, просматривались они куда дальше. И даже вездесущее течение плескалось у ног слабой рябью.

Но в Третьем Пределе бывали волны. И Сабриэль впервые припустилась бегом – со всех ног помчалась к Третьим Вратам, видневшимся вдали. Выглядели они так же, как Первые – водопад, сокрытый в пелене тумана.

Позади послышался раскатистый грохот, возвещающий о приближении волны, которую сдержало то же самое заклинание, что позволило Сабриэль пройти через водоворот. С грохотом сливались пронзительные крики, вопли и визг. Вокруг явно кишели мертвые, но Сабриэль даже задумываться о них не стала. Ничто и никто не в силах противостоять волнам Третьего Предела. Остается только бежать, бежать со всех ног, надеясь успеть добраться до следующих Врат, в какую бы сторону ты ни направлялся.

Грохот и рев набирали силу, один за другим отдельные вопли и крики тонули в оглушительном шуме. Не оборачиваясь, Сабриэль помчалась еще быстрее. Оглянешься через плечо – потеряешь долю секунды, а этого волне вполне может хватить, чтобы тебя захлестнуло, подхватило и швырнуло за Третьи Врата – оглушенным и беспомощным, добычей тамошнего течения…

Оселок обшаривал взглядом тьму за южным углом ромба, напрягая слух. Он точно расслышал какой-то звук – что-то помимо неумолчной капели. Какой-то шумок – чуть громче, чуть медленнее, таящийся, словно кто-то не хотел, чтобы его услышали. Моггет тоже насторожился, судя по тому, как в плечо юноши впились кошачьи когти.

– Ты что-нибудь видишь? – прошептал Оселок, вглядываясь во мрак.

Облака по-прежнему то и дело застилали солнце, перекрывая доступ свету, хотя такое вроде бы случалось уже реже. Но маленький отряд все равно находился слишком далеко от края хранилища и его световых колодцев, чтобы вернувшееся солнце могло принести им ощутимую пользу.

– Да, – зашептал в ответ Моггет. – Мертвые. Много мертвых, цепью спускаются по главной южной лестнице. И выстраиваются в две шеренги по обе стороны от двери, вдоль стен хранилища.

Оселок оглянулся на Сабриэль, с ног до головы покрытую инеем, точно статуя зимой. Ему хотелось встряхнуть девушку за плечо, заорать: «На помощь!»

– А что это за мертвые? – спросил Оселок.

В мертвецах он разбирался плохо, знал лишь, что тень-подручные из обычных разновидностей самые опасные, а мордиканты – вроде того, что преследовал Сабриэль, – опаснее всех прочих, вместе взятых. Если не считать того, кем стал Рогир. Керригора, повелителя мертвых…

– Подручные, – пробормотал Моггет. – Все до одного – подручные, причем здорово прогнившие. Разваливаются на ходу.

Оселок снова вгляделся во тьму, пытаясь рассмотреть врагов, но все тонуло во тьме. Однако юноша их слышал – они с хлюпаньем и плеском пробирались вброд по неподвижной воде. Слишком уж неподвижной – внезапно Оселок задумался, а нет ли в хранилище сливного отверстия и пробки. Но тут же отмахнулся от нелепой мысли. Любая такая затычка за столько лет проржавела бы и намертво приросла к месту.

– А что они делают? – встревоженно спросил он, теребя меч и поворачивая лезвие туда-сюда.

Левая рука вроде бы крепко держала свечу, но крохотное пламя то и дело подрагивало, выдавая легкую дрожь.

– Просто выстраиваются рядами вдоль стен, – прошептал в ответ Моггет. – Странно… похоже на почетный караул.

– Да хранит нас Хартия, – выдохнул Оселок. Горло у него перехватило от невыносимого ужаса и жуткого предчувствия. – Рогир… Керригор. Наверняка он здесь… и он идет…

Глава двадцать вторая

Сабриэль достигла Третьих Врат за секунду до того, как накатила волна, и на бегу оттараторила заклинание Свободной магии, чувствуя, как оно вскипает у нее на губах, клубами вырывается наружу и заполняет ноздри едким запахом. Слова силы заставили туман расступиться, и Сабриэль шагнула в проход, а волна рассыпалась брызгами вокруг нее, не причинив ни малейшего вреда, и словно мусор выплеснула мертвых вниз, в водопад. Сабриэль подождала мгновение, чтобы появилась тропа, и прошла дальше – в Четвертый Предел.

Пересечь эту область было относительно просто. Течение вновь набрало силу, но никаких неприятных сюрпризов не сулило. Мертвых попадалось не много, ведь большинство из них оглушила и унесла дальше волна Третьего Предела. Сабриэль шла быстро, усилием воли борясь с леденящим холодом и напором воды. Она чувствовала: дух отца где-то здесь, совсем рядом, словно он находился в одной из комнат большого дома, а она – в соседней и отслеживала его присутствие по знакомым обыденным звукам. Он либо здесь, в Четвертом Пределе, либо сразу за Четвертыми Вратами, в Пятом.

Сабриэль чуть ускорила шаг: ей не терпелось отыскать наконец отца, поговорить с ним, вызволить его. Она знала: стоит отцу обрести свободу, и все будет хорошо…

Однако в Четвертом Пределе его не обнаружилось. Сабриэль дошла до Четвертых Врат, но ощущение отцовского присутствия так и не усилилось. Эти Врата тоже представляли собою своего рода водопад, только не в пелене тумана. Выглядел он как безобидный водоскат на маленькой запруде, всего-то два-три фута высотой. Но Сабриэль знала: если подойти к самому краю, поток играючи утащит вниз даже самого могущественного духа.

Она остановилась на безопасном расстоянии и уже приготовилась произнести заклинание, что проложило бы ей путь, как вдруг смутное предчувствие, зародившееся где-то в глубине души, заставило ее остановиться и оглянуться по сторонам.

Водопад простирался в обе стороны, насколько хватало глаз; Сабриэль знала, что попытаться пройти вдоль него – чистой воды безумие, на это целой жизни не хватит. Возможно, в конце концов водопад этот замыкался в кольцо, но поскольку здесь не было ни вех, ни звезд, ни каких-либо способов определить, где находишься, проверить это не представлялось возможным. Никто и никогда не исследовал внутренние Пределы в ширину, равно как и Врата. Зачем бы? Все отправлялись прямиком в Смерть – или из Смерти. Нельзя было свернуть куда-то вбок – кроме как на границе с Жизнью, где, если пройти немного в сторону, можно было выбраться в каком-то новом месте, но этим пользовались только духи или редкие существа вроде мордикантов, сохранявшие свой физический облик.

Тем не менее Сабриэль вдруг захотела пройти вдоль Врат, над кромкой водопада. Этот непонятный порыв серьезно ее встревожил. В Смерти обитали не только мертвые, но еще и непостижимые порождения Свободной магии, странные создания и загадочные силы. Это желание – этот зов – вполне могло исходить от одного из них.

Девушка поколебалась немного, поразмыслила про себя, затем решительно зашагала по воде вдоль водопада. Может, это и впрямь искушение Свободной магии, а может, побуждение это как-то связано с духом отца.

– Они спускаются и по восточной, и по западной лестницам, – сообщил Моггет. – Все новые и новые подручные.

– А как насчет южной – там, где вошли мы? – спросил Оселок, нервно озираясь по сторонам и чутко прислушиваясь, как мертвые входят в заполненное водой хранилище и выстраиваются в странно ровные колонны.

– Пока еще нет, – отозвался Моггет. – Та лестница выводит на солнечный свет, помнишь? Им пришлось бы идти через парк.

– Не так уж там и светло, – пробормотал Оселок, поднимая глаза к световодам.

Немного света все-таки просачивалось внутрь сквозь плотные облака, но недостаточно, чтобы причинить мертвым хоть малейшее неудобство или приободрить Оселка.

– Когда… когда, по-твоему, он придет? – спросил Оселок.

Моггету не нужно было уточнять, кто такой «он».

– Скоро, – прозаично отвечал кот. – А я сразу сказал, что это ловушка.

– И как нам из нее выбираться? – не отставал Оселок, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

Он боролся с недостойным желанием выбежать из защитного ромба и опрометью кинуться к южной лестнице, разбрызгивая воду, точно сорвавшийся с привязи конь, и махнув рукой на шум, но ведь здесь осталась Сабриэль, покрытая изморозью, неподвижная…

– А нам это вообще не под силу, – заверил Моггет, покосившись на две обледеневшие статуи рядом. – Все зависит от Сабриэль и ее отца.

– Тогда что мы можем сделать?

– Защищаться, если на нас нападут, что ж еще, – промяукал Моггет, словно объясняя очевидное надоедливому ребенку. – Надеяться. Молить Хартию, чтобы Керригор не явился прежде, чем вернется Сабриэль.

– А если явится? – спросил Оселок, до боли в глазах вглядываясь во тьму. – Что, если явится?

Но Моггет молчал. Юноша слышал лишь шарканье, плеск и хлюпанье мертвых: они медленно приближались, точно изголодавшиеся крысы, подкрадывающиеся к ужину заснувшего пьяницы.

Сабриэль понятия не имела, как далеко забрела, когда отыскала-таки отца. То же самое смутное предчувствие заставило ее остановиться и заглянуть в водопад, и – вот же он! Абхорсен. Отец. Каким-то образом заточенный внутри самих Врат, так, что только голова его виднелась над ревущим потоком воды.

– Отец! – закричала Сабриэль, но поборола желание тотчас же броситься к нему.

Сперва она подумала, что пленник ее не видит, но тут он чуть подмигнул ей в знак узнавания. Подмигнул снова и несколько раз повел глазами вправо.

Сабриэль проследила направление его взгляда и заметила, как из водопада высунулось нечто высокое и расплывчатое: вот показались руки, с усилием выдирающиеся из Врат. Она шагнула вперед, держа меч и колокол наготове, но вдруг засомневалась. Этот человекоподобный мертвый размером и обликом очень походил на того, что принес колокольцы и меч в Уиверли-колледж. Сабриэль оглянулась на отца, тот снова подмигнул, а уголки его губ чуть завернулись кверху в подобии улыбки.

Она шагнула назад, ни на миг не теряя бдительности. Что, если дух, прикованный цепью к водопаду, – это лишь подобие отца или, еще хуже, сам отец, но под властью какой-либо злой силы?

А мертвая тварь между тем наконец-то выкарабкалась из воды: мышцы ее, расположенные иначе, нежели у человека, зримо напряглись на предплечьях. Мгновение она постояла на самом краю, вращая туда-сюда нескладной головой, и неуклюже двинулась к Сабриэль знакомой походкой враскачку. В нескольких шагах от девушки – вне досягаемости меча – существо остановилось и указало на свою пасть. Челюсти двигались вверх-вниз, но из алого мясистого зева не доносилось ни звука. Черная нить отходила от его спины и терялась в бурлящих водах Врат.

Сабриэль на мгновение задумалась, затем одной рукой убрала Саранет и вытащила Дайрим. Изогнула запястье, готовясь позвонить в колокольчик, помешкала – ведь звук Дайрима всполошит всех здешних мертвых – и уронила руку. Дайрим запел чисто и звонко: перезвон его состоял из нескольких нот, что сливались воедино, точно бессчетные разговоры в толпе.

Не успело эхо угаснуть, как Сабриэль снова позвонила в колокольчик, несколько раз качнув запястьем, направляя звук вовне, к мертвой твари, вплетая его в эхо первого напева. Звук словно бы окутал чудовище, покрывалом обернул его голову и немой рот.

Эхо смолкло. Сабриэль спешно убрала Дайрим, прежде чем тот попытается зазвенеть по собственной воле, и извлекла Ранну. Усыпляющий колоколец мог погрузить в сон множество мертвых сразу, а девушка не без оснований опасалась, что многие сбегутся на звук Дайрима. Они наверняка ожидают встретить глупого недоучку-некроманта, но все равно опасность представляют серьезную. Ранна нетерпеливо подергивался в ее руке, точно пробудившийся от прикосновения ребенок.

Пасть чудища снова задвигалась, но теперь в ней обнаружился язык – чудовищная мясистая масса белой плоти шевелилась, точно слизень. Но магия сработала. Тварь забулькала, несколько раз сглотнула – и заговорила голосом Абхорсена:

– Сабриэль! Я и надеялся, и страшился, что ты придешь.

– Отец… – начала было Сабриэль, глядя на заточенный в водопаде дух, а не на жуткое чудище. – Отец…

Она не выдержала и разрыдалась. Она проделала весь этот путь, преодолела столько опасностей – и вот теперь обнаружилось, что отец в ловушке и ей не под силу освободить его. Сабриэль и думать не думала, что возможно заточить кого-то внутри Врат!

– Сабриэль! Тише, дочка! На слезы времени нет. Где твое физическое тело?

– В хранилище, – всхлипнула она. – Рядом с твоим. Внутри защитного ромба.

– А мертвые? А Керригор?

– Их там не видно, но Керригор где-то в Жизни. Я не знаю, где именно.

– Да, я понял, что он прорвался, – пробормотал Абхорсен посредством чудовищной пасти. – Боюсь, он уже где-то поблизости от хранилища. Нам нельзя терять ни минуты. Сабриэль, ты помнишь, как звонить в два колокола разом? В Мозраэль и Кибет?

– В два колокола? – озадаченно переспросила девушка.

Пробуждающий и вожатый? Одновременно? Она в жизни не слышала, что такое возможно, – или все-таки слышала?

– Думай, – приказал глашатай Абхорсена. – Вспоминай. «Книга мертвых».

И в памяти ее стали медленно воскресать страница за страницей – точно листья с дерева посыпались. Колокольцы могут звонить попарно или даже в еще более сложных комбинациях, если собралось несколько некромантов, умеющих обращаться с колоколами. Но чем больше колокольцев, тем больше риск…

– Да, – медленно проговорила Сабриэль. – Я вспомнила. Мозраэль и Кибет. Они тебя освободят?

Ответ прозвучал не сразу.

– Да. На какое-то время. И я надеюсь, его хватит, чтобы сделать то, что дóлжно. А теперь – быстрее.

Сабриэль кивнула, пытаясь не думать об услышанном. В глубине души она всегда знала, что дух Абхорсена слишком долго пробыл вдали от тела и слишком далеко углубился в пределы Смерти. Он никогда не сможет вернуться к жизни в полном смысле слова. Но она старалась отгородиться от этого знания.

Она убрала в ножны меч, спрятала Ранну, достала Мозраэль и Кибет. Очень опасные колокола, а уж в паре – еще опаснее, чем поодиночке. Сабриэль внутренне успокоилась, освободила сознание от всех мыслей и чувств, сосредоточилась единственно на колокольцах. И наконец зазвонила.

Мозраэль она раскачала над головой на три четверти круга; Кибет – перевернутой восьмеркой. Резкий сигнал тревоги слился с плясовой джигой: этот диссонирующий, нестройный тон словно заряжал бодростью. Сабриэль почувствовала, что вопреки собственной воле идет к водопаду. Сила, подобная хватке обезумевшего великана, переставляла ее ноги, сгибала колени, заставляла делать шаг за шагом.

Но в то же время отец ее выходил на волю из водопада Четвертых Врат. Сперва освободилась его голова, он напряг шею, повел плечами, поднял руки вверх, потянулся. А Сабриэль все шла и шла вперед – до края оставалось уже не больше двух шагов, она могла заглянуть с обрыва в бурлящую бездну, колокольный звон подчинял ее и гнал все дальше.

И тут Абхорсен обрел свободу. Он метнулся вперед и закрыл ладонями купола колокольцев, бескровными руками крепко сжав язычки. Звон разом умолк. Воцарилось безмолвие, отец с дочерью обнялись на самом краю Четвертых Врат.

– Молодчина, – похвалил Абхорсен. Глубокий низкий голос его звучал так привычно, так знакомо, успокаивая и согревая, как любимая детская игрушка. – Оказавшись в ловушке, все, что я смог сделать, – это послать тебе колокольцы и меч. Но теперь, боюсь, нам надо торопиться обратно в Жизнь, пока Керригор не успел еще осуществить своих замыслов. Дай-ка мне пока Саранет… нет, меч оставь, и Ранну, пожалуй, тоже. Идем!

И он быстро зашагал назад. Сабриэль поспешила следом; вопросы так и рвались с ее языка. Она то и дело вскидывала глаза на отца, рассматривала знакомые черты, отмечая разлохмаченные на затылке волосы, серебристую щетину на подбородке и щеках. На нем были в точности такие же одежды, как и на ней, вплоть до сюрко с орнаментом из серебряных ключей. А еще он, оказывается, совсем не так высок, как ей помнилось.

– Отец! – воскликнула Сабриэль. Нелегко было одновременно разговаривать, бежать не отставая и бдительно поглядывать по сторонам. – Что происходит? И в чем состоит замысел Керригора? Я так мало знаю. Почему ты держал меня в неведении, почему я росла не здесь?

– Не здесь? – удивился Абхорсен, не сбавляя шага. – То есть не в Смерти?

– Ты меня прекрасно понял, – настаивала Сабриэль. – Не в Древнем королевстве! Почему… ну, то есть почему я, единственная из всех Абхорсенов, вообще не разбираюсь в том, как все здесь устроено! Почему? Почему?!

– Однозначного ответа нет, – бросил Абхорсен через плечо. – А в Анцельстьерр я тебя послал в силу двух основных причин. И одна – чтобы сохранить тебе жизнь. Я уже потерял твою мать, и, чтобы уберечь тебя в Древнем королевстве, пришлось бы держать тебя либо всегда при себе, либо безвылазно в нашем доме, считай что пленницей. Но повсюду таскать тебя за собой я не мог: со времени смерти регента за два года до твоего рождения дела шли все хуже и хуже. А вторая причина вот какая: мне так посоветовали Клэйры. Они сказали, нам нужен – или будет нужен, они во времени здорово путаются – кто-то, кто хорошо знает Анцельстьерр. Тогда я не понял зачем, но сдается мне, сейчас-то я знаю.

– Так зачем же? – не отступалась Сабриэль.

– Тело Керригора, – отозвался Абхорсен. – Или Рогира, если звать его изначальным именем. Его невозможно по-настоящему убить, потому что тело его сохраняет Свободная магия где-то в Жизни. Оно все равно что якорь – вечно вытягивает его обратно. С тех пор как были разбиты Великие Камни, все Абхорсены до единого искали это тело, но так и не нашли, в том числе и я, потому что мы и заподозрить не могли, будто оно находится в Анцельстьерре. Где-то недалеко от Стены, понятное дело. Клэйры, скорее всего, его уже обнаружили, потому что Керригор наверняка отправился прямиком к нему, когда прорвался в Жизнь. Ты сотворишь заклинание или мне этим заняться?

За разговором отец с дочерью уже дошли до Третьих Врат. Не дожидаясь ответа, Абхорсен тотчас же проговорил нужные слова. Сабриэль странно было слышать их со стороны, точно происходящее не имело к ней отношения.

Рассекая водопад и туман, перед ними воздвиглась лестница. Абхорсен, на диво бодрый, помчался вверх, перепрыгивая через две ступени. Сабриэль поспешила следом, стараясь не отстать. Ее одолевала страшная усталость, изнеможение пронизывало тело до самых костей.

– Ну что, пробежимся? – спросил Абхорсен.

Сойдя с лестницы и двигаясь сквозь расступившийся туман, он взял дочь под локоть до странности церемонным жестом: Сабриэль тотчас же вспомнила, как совсем маленькой девочкой, когда отец вживую приезжал навестить ее в школе, она требовала, чтобы на пикнике тот вел ее под руку, как почетный эскорт.

Они побежали от волны, придерживая колокольцы, все быстрее и быстрее, пока Сабриэль не почудилось, что ноги того гляди отнимутся и она покатится кувырком все дальше и дальше и застрянет где-нибудь бесформенным клубком, с мечом и колокольцами в обнимку.

Но она добежала. Абхорсен уже произносил нараспев заклятие, открывающее основание Вторых Врат, чтобы подняться наверх через водоворот.

– Так вот, – продолжал он как ни в чем не бывало, снова перепрыгивая через две ступени и тараторя так же быстро, как несли его ноги, – с Керригором не удастся справиться до тех пор, пока кто-нибудь из Абхорсенов не отыщет тело. Все мы не раз изгоняли его в Смерть, до самых Седьмых Врат, но это означало лишь передышку для нас. По мере того как уничтожались меньшие камни Хартии, он все набирал силу, а мы слабели.

– Кто такие «мы»? – удивилась Сабриэль.

Все эти сведения обрушивались на нее слишком внезапно, тем более еще и на бегу.

– Потомки Великой Хартии, – отвечал Абхорсен. – То есть, считай, Абхорсены и Клэйры, поскольку королевский род почти прервался. И конечно же, есть еще наследие Созидателей Стены, отдельное творение, оставшееся после того, как они вложили свою силу в Стену и в Великие Камни.

Абхорсен переступил через край водоворота и уверенно зашагал во Второй Предел. Сабриэль шла за ним след в след. Если на пути туда она пробиралась с опаской, ощупывая дно, то Абхорсен бежал едва ли не вприпрыжку, явно следуя знакомым путем. Как ему это удавалось при отсутствии каких-либо вех или знаков, Сабриэль понятия не имела. Может статься, когда она сама попутешествует по пределам Смерти больше тридцати лет, она тоже так наловчится.

– Итак, – продолжал Абхорсен. – У нас наконец-то появилась надежда покончить с Керригором раз и навсегда. Клэйры направят тебя к его телу, ты его уничтожишь, а затем изгонишь дух Керригора, уже изрядно ослабленный. Когда это будет сделано, ты вытащишь из временного небытия выжившего принца королевской крови и с помощью наследия Созидателя Стены восстановишь Великие Камни Хартии…

– Выживший принц королевской крови? – переспросила Сабриэль. Ее подозрение быстро превращалось в уверенность. – А он, случайно, не… хм… это ведь он был превращен в носовую фигуру в Усыпальнице, да? А дух его пребывал в Смерти?

– Вообще-то, он незаконнорожденный и, возможно, безумен, – отозвался Абхорсен, не вслушиваясь толком. – Но в жилах его течет королевская кровь… Что? Ну да, да, это он… что такое? Уж не хочешь ли ты сказать?..

– Да, – убито созналась Сабриэль. – Он называет себя Оселком. И он ждет в хранилище. Рядом с камнями. Вместе с Моггетом.

Ошеломленный Абхорсен впервые словно прирос к месту.

– Похоже, все наши планы спутались, – удрученно вздохнул он. – Керригор заманил меня в хранилище, чтобы с помощью моей крови разбить еще один Великий Камень, но мне удалось защититься, так что он довольствовался тем, что заточил меня в Смерти. Он надеялся завлечь тебя к моему телу – ведь твоя кровь ему тоже подойдет, – но меня он запер не так надежно, как полагал, и я задумал опрокинуть его замысел. Но теперь, если принц и впрямь там, у Керригора есть еще один источник крови для того, чтобы сокрушить Великую Хартию…

– Принц ждет внутри ромба защиты, – сказала Сабриэль, внезапно испугавшись за Оселка.

– Скорее всего, этого недостаточно, – мрачно отвечал Абхорсен. – С каждым днем, что Керригор проводит в Жизни, отбирая силу у живых созданий и подпитываясь от разбитых камней, он наращивает мощь. Очень скоро он сможет сокрушить даже самые крепкие преграды, сотворенные магией Хартии. Возможно, он достаточно могуч уже сейчас. Но расскажи мне о спутнике принца. Кто такой Моггет?

– Моггет? – снова удивилась Сабриэль. – Но я с ним повстречалась в нашем же доме! Это какое-то… порождение Свободной магии… что-то такое… он в обличье белого кота, на нем красный ошейник с миниатюрным Саранетом.

– Моггет… – проговорил Абхорсен, словно пытаясь разжевать невкусный кусочек. – Это и есть наследие Созидателей Стены, или их последнее творение, или их дитя – никто не знает, вероятно, как и он сам. Любопытно, с какой стати он принял облик кота? Мне он всегда являлся чем-то вроде беловолосого мальчишки-карлика, а дома он почти и не покидал. Полагаю, он каким-то образом приставлен защищать принца. Надо торопиться.

– А сейчас мы что, по-твоему, делаем? – съязвила Сабриэль.

Абхорсен снова помчался вперед. Сабриэль вовсе не собиралась грубить ему, но не так представляла она себе сердечную встречу отца и дочери. Да он же ее почти не замечает, для него она не более чем вместилище для всевозможных откровений и орудие против Керригора.

Абхорсен резко остановился и порывисто обнял ее одной рукой. Обнял крепко, но Сабриэль ощутила в этом объятии иную реальность: словно рука его была тенью, временным порождением света, обреченным растаять в полночь.

– Я никогда не был образцовым родителем, знаю, – тихо проговорил Абхорсен. – Из нас хороших родителей не получается. Когда мы становимся Абхорсенами, мы почти все прочее утрачиваем. Ответственность перед людьми подминает под себя ответственность личную, опасности и враги ожесточают наши души, наши горизонты сужаются. Ты – моя дочь, и я всегда любил тебя. Но сейчас я возвращаюсь к жизни на очень краткий срок: мне отпущено сто сотен ударов сердца, не более, и мне необходимо выиграть битву с чудовищным врагом. Роли, которые нам волей-неволей теперь предстоит сыграть, – это не роли отца и дочери, нет, это старый Абхорсен уступает дорогу новому. Но за всем этим стоит моя любовь – и сейчас, и всегда.

– Сто сотен ударов сердца, – прошептала Сабриэль.

По лицу ее заструились слезы. Она мягко высвободилась из отцовских объятий, и вместе они поспешили вперед, к Первым Вратам, к Первому Пределу, к Жизни – и в хранилище.

Глава двадцать третья

Теперь Оселок отчетливо видел мертвецов и хорошо их слышал. Они монотонно пели и хлопали в ладоши: полуразложившиеся руки ударялись друг о друга в ровном, неспешном ритме, от которого у юноши волосы на затылке вставали дыбом. Жуткий то был звук: сухое постукивание кости о кость либо влажное хлюпанье студенистой прогнившей плоти. Распевный речитатив звучал еще ужаснее: мало у кого глотки сохранились в рабочем состоянии. Оселок в жизни не видел и не слышал кораблекрушения, но теперь он понял, каково это, когда тысяча моряков одновременно тонет в безбурном море.

Вереницы мертвых тянулись все ближе к тому месту, где стоял Оселок, необозримая масса движущихся тел наступала, точно удушающая плесень нарастала на колоннах. Оселок никак не мог взять в толк, что они такое делают, но Моггет, прекрасно видевший в темноте, объяснил:

– Они выстраиваются двумя рядами, образуя коридор, – шепнул маленький белый кот, хотя необходимость соблюдать тишину давно отпала. – Коридор подручных, от Северной лестницы до нас.

– А ты видишь отсюда дверь наверху лестницы? – спросил Оселок.

Страх уже отпустил его – теперь, когда он мог видеть и обонять прогнившие зловонные трупы, построившиеся в зловещей пародии на почетный караул. «Я должен был умереть здесь, в хранилище, давным-давно, – думал про себя юноша. – Просто приключилась отсрочка на двести лет…»

– Да, вижу, – отозвался Моггет. Его зеленые глазищи искрились огнем. – Вошла здоровенная тварь, плоть ее пылает нечистым пламенем. Да это ж мордикант! Скорчился в воде, искательно оглядывается назад – точно верный пес перед хозяином. За его спиной вниз по лестнице ползет и стелется туман – какой-то фокус Свободной магии. Любопытно, откуда в нем эта тяга к дешевым эффектам?

– Рогир всегда любил пустить пыль в глаза, – пояснил Оселок так, словно описывал одного из приглашенных на ужин гостей. – Ему нравилось привлекать к себе взгляды. Став Керригором, он ничуть не изменился: он и мертвым остался самим собой.

– Изменился, еще как изменился, – возразил Моггет. – Он знает, что ты здесь, и напускает туману из тщеславия. Должно быть, нынешнее свое тело он создавал в большой спешке. Самовлюбленный гордец, даже мертвый, таким телом похваляться не стал бы.

Оселок сглотнул, пытаясь ни о чем таком не думать. А что, если выбежать из ромба, c мечами наголо ринуться на этот туман в безумной атаке… но ведь даже если он успеет, способны ли его мечи, пусть и заклятые Хартией, повредить нынешней магической плоти Керригора?

На границе видимости в воде что-то задвигалось, подручные захлопали в ладоши чаще, безумное пение или, скорее, горловое клокотание зазвучало громче.

Оселок сощурился: не почудилось ли ему? Щупальца тумана лениво ползли по воде между рядами мертвых, по образованному ими коридору.

– Да он играет с нами, – ахнул Оселок, сам удивляясь тому, что у него перехватило дыхание.

Ощущение было такое, словно он только что пробежал бегом целую милю; сердце гулко бухало в груди, точно барабан…

Жуткий вой внезапно заглушил хлопки мертвых; Оселок отпрыгнул назад, едва не стряхнув с себя Моггета. Вой все нарастал и нарастал, пока не сделался невыносимым, и вот из тумана и тьмы вырвалась гигантская фигура и помчалась на них с пугающей скоростью, поднимая на бегу каскады брызг.

Оселок не то закричал, не то завизжал – он сам не был уверен, – отбросил свечу, выхватил левый меч и выставил вперед оба лезвия, готовясь встретить врага; в низкой боевой стойке он оказался по грудь в воде.

– Мордикант! – завыл Моггет и одним прыжком перескочил с Оселка на обледеневшее плечо Сабриэль.

Оселок едва успел воспринять эту новость, на долю секунды перед ним возникло нечто вроде гигантского, одетого в пламя медведя, вопящего последним воплем жертвы на алтаре, а в следующий миг мордикант налетел на ромб защиты и выставленные наружу клинки Оселка.

Посыпались серебряные искры, грохот на мгновение заглушил завывания, а Оселка и мордиканта отбросило друг от друга на несколько ярдов. Оселок, не удержавшись на ногах, ушел под воду, забулькал носом, захлебнулся криком. Запаниковал, ожидая, что мордикант вот-вот на него обрушится, с излишним проворством вскочил, до боли потянув мышцы живота.

Юноша едва не вылетел из воды и вновь перехватил мечи, изготовившись к бою. Но ромб остался невредим, а мордикант отступал, пятясь спиной вперед по коридору подручных. А те как по команде стихли: зазвучало что-то еще – что-то, чего Оселок не распознал, пока не вытряс воду из ушей.

Это был смех. Он эхом разносился в тумане, что клубился над водой, подбираясь все ближе и ближе, пока не окутал отступающего мордиканта и не укрыл его от глаз.

– Никак мой пес напугал тебя, братишка? – раздался голос из пелены тумана.

– Ой! – вскрикнула Сабриэль, почувствовав своим физическим телом когти Моггета.

Абхорсен оглянулся на дочь и вопросительно изогнул серебристую бровь.

– Что-то коснулось моего тела в Жизни, – объяснила девушка. – Думаю, это Моггет. Что там происходит?

Отец и дочь стояли на самом краю Смерти, на границе с Жизнью. Ни один мертвый не попытался остановить их, так что они легко прошли через Первые Врата. Наверное, мертвые пугались при виде двух Абхорсенов…

А теперь они с отцом ждали. Сабриэль понятия не имела чего. Абхорсен каким-то непостижимым образом умел заглянуть в Жизнь и распознать, что происходит. Он замер, точно любитель подслушивать: чуть нагнувшись, прижавшись ухом к несуществующей двери.

Сама Сабриэль застыла навытяжку, как солдат, зорко высматривая мертвых. Разбитые камни превратили эту часть Смерти в соблазнительно прямую широкую дорогу в Жизнь; девушка ожидала, что мертвые здесь кишмя кишат, пытаясь воспользоваться дырой, но нет, ничего подобного. Отец с дочерью, похоже, стояли совсем одни в сумеречной безликой реке, их единственными соседями были зыбь да водовороты.

Абхорсен закрыл глаза, еще больше сосредоточился, затем вновь открыл их, встретил недоуменный взгляд Сабриэль и легонько коснулся ее плеча.

– Почти пора, – мягко проговорил он. – Когда мы выйдем на ту сторону, мне нужно, чтобы ты сделала вот что: хватай… Оселка… и беги к южной лестнице. Что бы ни случилось, не останавливайся – ни за что не останавливайся. Как только окажетесь снаружи, поднимайтесь на вершину Дворцового холма, к Западному двору. Там сейчас просто пустырь – Оселок наверняка знает, как туда попасть. Если Клэйры должным образом следят за происходящим и не запутались во времени, там будет ждать Бумажнокрыл…

– Бумажнокрыл! – ахнула Сабриэль. – Но я его разбила.

– Их несколько, – пояснил Абхорсен. – Абхорсен, его создатель, – сорок шестой по счету, если я не ошибаюсь, – научил других, как их строить. Словом, Бумажнокрыл там будет. А еще там будут Клэйры или, может, их посланец: тебе расскажут, где искать тело Керригора в Анцельстьерре. Подлети к Стене как можно ближе, перейди на другую сторону, отыщи тело – и уничтожь его!

– А ты что станешь делать? – прошептала Сабриэль.

– Держи Саранет, – отозвался Абхорсен, отводя глаза. – А мне отдай свой меч и… Астараэль.

Седьмой колоколец. Астараэль, скорбящий. Плакальщик.

Сабриэль не двинулась с места, даже не попыталась отдать отцу колокол или клинок. Абхорсен затолкал Саранет в его футляр и застегнул ремешок. Начал было расстегивать ремешок, удерживающий Астараэль, но рука дочери легла на его пальцы и крепко их сжала.

– Должен быть какой-то другой способ! – воскликнула она. – Мы наверняка сумеем спастись все вместе…

– Нет, – решительно отрезал Абхорсен. Он мягко отвел ее руку. Сабриэль уступила; отец ее достал Астараэль из бандольера – очень осторожно, чтобы ненароком не звякнуть. – «Идущий выбирает путь или путь – идущего?»

Сабриэль безмолвно протянула отцу меч… его собственный меч. И бессильно уронила опустевшие руки.

– Я доходил в Смерти до самого обрыва Девятых Врат, – тихо произнес Абхорсен. – Я знаю наперечет все тайны и ужасы Девяти Пределов. Мне неведомо, что лежит дальше, но всему живому в положенный срок дóлжно туда отправиться. Это закон, которому служат Абхорсены, но он властен и над нами. Ты – пятьдесят третий Абхорсен, Сабриэль. Я не обучил тебя так хорошо, как следовало бы, – пусть это станет моим последним уроком. Для всех и каждого, для всего на свете настает срок умереть.

Абхорсен нагнулся и поцеловал дочь в лоб, чуть ниже ободка шлема. На мгновение она поникла, точно марионетка на ниточках, и тут же бросилась отцу на грудь, прижалась к мягкой ткани его сюрко. Она словно уменьшилась, снова стала маленькой девочкой, со всех ног бежавшей в объятия отца к школьным воротам. Как и тогда, в детстве, она услышала размеренный стук его сердца. Но только сейчас эти удары казались ей песчинками в часах, что отсчитывают с трудом отвоеванное время – отсчитывают оставшийся срок его жизни.

Сабриэль обняла отца – да так крепко, что руки ее сошлись у него за спиной, а сам он крестом вытянул руки в стороны: меч в одной, колокол в другой. Мгновение спустя она разомкнула объятия.

Они вместе развернулись и нырнули в Жизнь.

Керригор снова рассмеялся – непристойный гогот усилился до маниакального крещендо и разом оборвался. Воцарилась зловещая тишина. Мертвецы снова захлопали, теперь уже тише, а туман с жуткой неотвратимостью пополз вперед. Оселок, вымокший насквозь, едва не захлебнувшийся, напряженно наблюдал за ним: так ползущая змея гипнотизирует мышь. Промелькнула мысль: а ведь белизна тумана сделалась хорошо видна. Наверху облака расступились, и по краям хранилища снова просачивался солнечный свет. Но до лестницы, до спасения – добрых сорок шагов!

За спиной юноши послышался какой-то треск. Оселок, вздрогнув, обернулся – и страх тут же сменился неизбывным облегчением. Сабриэль и ее отец возвращались в Жизнь! Чешуйки льда облетали с них, точно в метель под порывами ветра; слой льда, сковавший Абхорсена вокруг пояса, разломался на несколько мелких осколков и тоже осыпался.

Оселок заморгал: иней стаял с их рук и лиц. Но теперь Сабриэль стояла с пустыми руками, а Абхорсен – с мечом и колокольцем.

– Благодарение Хартии! – воскликнул Оселок: Абхорсен и его дочь уже открыли глаза и задвигались.

Но его никто не услышал: в это самое мгновение из тумана вырвался душераздирающий крик ярости и гнева – такой оглушительно громкий, что дрогнули колонны, а по воде побежала рябь.

Оселок снова обернулся – туман разлетался клочьями, открыв взглядам скорчившегося в воде мордиканта: над поверхностью виднелись только его глаза и вытянутая пасть, бурлящая маслянистым пламенем. А позади него, возложив длинную руку на голову мордиканта, вылепленную из болотной глины, стояло нечто, схожее с человеком.

Вглядевшись, Оселок понял, что Керригор попытался вылепить нынешнее свое обличье похожим на прежнего Рогира, но его серьезно подвело либо мастерство, либо память, либо вкус. Керригор возвышался по меньшей мере на семь футов, тело его обладало невероятно широкой грудью и тонкой талией. Удлиненная голова казалась слишком узкой, а рот тянулся от уха до уха. На глаза так и вовсе невозможно было смотреть без отвращения: не глаза, а узкие щели, в которых пылали огни Свободной магии.

Но даже в таком искаженном виде он, как ни странно, все-таки немного походил на Рогира. Возьмите человека, сделайте его мягким и податливым, растяните и скрутите…

Отвратительный рот открылся, разверзаясь все шире и шире, и вот Керригор рассмеялся коротким смешком и со щелчком захлопнул пасть. А затем заговорил – и голос оказался искаженным и мерзким, под стать телу:

– Какая удача! Три сосуда крови, чтобы разбить камни, – целых три!

Оселок по-прежнему не сводил с него глаз, вслушиваясь в Керригоров голос: в голосе тоже ощущалось нечто от Рогира, звучное, но прогнившее, влажное, точно изъеденный червями плод. Юноша одновременно видел перед собой и нового, извращенного Керригора, и прежнее, куда лучше сложенное тело Рогира, которого когда-то знал. Он снова видел, как кинжал перерезает горло королеве и кровь каскадом изливается в золотую чашу…

Чья-то рука крепко схватила его, развернула кругом, выдернула из пальцев левый меч. Оселок разом пришел в себя, снова хватая ртом воздух: перед ним стояла Сабриэль. Она сжимала его меч в правой руке, а левой вцепилась в его ладонь и потащила юношу к югу. Оселок, не сопротивляясь, на обмякших ногах последовал за ней бегом, разбрызгивая воду. И тут все надвинулось совсем близко, а обзор сузился, точно в зыбком сне.

Он впервые увидел отца Сабриэль – Абхорсена, – уже не покрытого инеем. Выглядел он сурово и решительно, но улыбнулся и чуть наклонил голову, проходя мимо. Оселок не понимал, почему тот направляется явно не в ту сторону… навстречу Керригору, навстречу кинжалу и зловещей чаше. А еще на плече у него восседал Моггет – Моггет, который от опасностей предпочитал держаться подальше!.. И что-то с ним было не так… ах да, ошейник куда-то делся… Так, может, надо вернуться, отыскать Моггетов ошейник, попытаться сразиться с Керригором…

– Беги! Будь ты неладен, да беги же! – закричала Сабриэль, едва Оселок стал оборачиваться.

Ее голос рывком выдернул юношу из подобия транса. Захлестнула тошнота: они покинули пределы защитного ромба. Его тут же вывернуло наизнанку – на бегу, он едва успел отвернуть голову. Оселок вдруг осознал, что Сабриэль все еще тащит его за руку, и заставил себя бежать быстрее, хотя ноги словно отнялись, в них больно покалывало и щипало. Теперь он снова слышал мертвых – их размеренный речитатив и заметно участившиеся хлопки. А еще в хранилище зазвучали голоса – громкие, пронзительные, они раскатывались эхом в обширной пещере. Вой мордиканта и странное потрескивающее гудение, которое юноша скорее чувствовал, чем воспринимал на слух.

Беглецы достигли южной лестницы, но Сабриэль не замедлила шага и рванулась наверх, из сумрака хранилища в кромешную тьму. Оселок упустил ее руку, нашел снова… Вместе они, спотыкаясь, поспешили по ступеням, грозно выставив мечи вперед и назад; клинки, задевая камень, высекали искры. Позади по-прежнему слышался переполох: завывание, хлопки, вопли. Вода и обширный свод многократно усиливали всю эту какофонию. Но тут раздался новый звук – прозрачно-ясный и совершенный, он вклинился в нестройный шум.

Сперва он зазвучал совсем тихо, точно легонько коснулись камертона, но чистая, звонкая нота нарастала, выдуваемая трубачом, чье дыхание неиссякаемо, – и вот уже звук этот заполонил весь мир. Звук Астараэля.

Сабриэль с Оселком оба остановились как вкопанные. Их охватило неодолимое желание выйти из тела, сбросить постылую плоть, точно надоевшую обузу. Их души – самая их суть – так хотели уйти, уйти в Смерть, радостно нырнуть в самое сильное течение, и пусть могучий поток несет их до самого конца…

– Думай о Жизни! – во весь голос заорала Сабриэль, но ее было едва слышно на фоне чистой и звонкой ноты.

Она чувствовала, как умирает Оселок: его воли недоставало, чтобы удержаться в Жизни. Он словно ждал этого негаданного призыва в Смерть.

– Борись с зовом! – снова пронзительно закричала Сабриэль, выронила меч и с размаху ударила его по щеке. – Живи!

Но юноша уходил, ускользал. Сабриэль в отчаянии ухватила его за уши и яростно, исступленно поцеловала, прокусила губу – и солоноватая кровь заполнила и его рот, и ее. Взгляд его прояснился, Сабриэль почувствовала, что он вновь сосредоточился на Жизни и на том, чтобы жить дальше. Меч выпал из его руки. Оселок обнял девушку и припал к ней с ответным поцелуем. А потом склонил голову ей на плечо, привлек Сабриэль к себе. Так стояли они, крепко прижимаясь друг к другу, пока одноголосная нота Астараэля постепенно не угасла.

Наконец-то воцарилось безмолвие. Они робко отстранились друг от друга. Оселок, пошатываясь, стал шарить вокруг в поисках меча. Сабриэль зажгла свечу прежде, чем он порежется в темноте об острое лезвие. Они поглядели друг на друга в мерцающем свете. Глаза Сабриэль влажно поблескивали, Оселок ощущал на губах вкус крови.

– Что это было? – хрипло спросил он.

– Астараэль, – отвечала девушка. – Последний из колокольцев. Он призывает в Смерть всех, кто его слышит.

– Керригор…

– Он вернется, – прошептала Сабриэль. – Он будет возвращаться вновь и вновь, пока кто-нибудь не уничтожит его настоящее тело.

– А твой отец? – пробормотал Оселок. – И Моггет?..

– Папа умер, – промолвила Сабриэль. Она не изменилась в лице, вот только в глазах ее стояли слезы. – Он быстро минует Последние Врата. Что до Моггета – я не знаю.

Она покрутила серебряное колечко на своем пальце, нахмурилась, нагнулась, подобрала меч, отобранный у Оселка.

– Идем, – приказала она. – Надо подняться к Западному двору. Быстро.

– К Западному двору? – удивился Оселок, подбирая свой собственный меч. Мысли у него мешались, голова кружилась, но юноша заставил себя подняться на ноги. – Это во дворце, да?

– Да, – кивнула Сабриэль. – Поспешим.

Глава двадцать четвертая

Солнечный свет резал глаза: как ни странно, полдень миновал не так давно. Спотыкаясь, Сабриэль и Оселок выбрались на мраморное крыльцо грота, моргая, точно ночные зверушки, которых не вовремя выгнали струей воды из подземной норы.

Сабриэль огляделась по сторонам, отмечая безмолвные, залитые светом деревья, безмятежный луг, засорившийся фонтан. Все казалось таким обыденным, таким нормальным, так далеко отстоящим от хранилища глубоко у них под ногами – этой безумной и искаженной комнаты ужасов.

Сабриэль подняла взгляд к небу, позволив себе на миг затеряться в синеве, в отступающих грядах облаков, что маячили в стороне, там, где взгляд еще застилали слезы. «Мой отец мертв, – думала она. – Его больше нет…»

– Дорога вьется по юго-западному склону Дворцового холма, – раздался голос совсем рядом, вне синевы.

– Что?

– Дорога. Наверх, к Западному двору.

Да это же Оселок что-то объясняет! Сабриэль зажмурилась, велела себе сосредоточиться, осознать себя здесь и сейчас. А затем открыла глаза и посмотрела на юношу.

Выглядел он ужасно. Лицо в алых разводах из-за кровоточащей губы, мокрые волосы прилипли к голове, броня и одежда потемнели от влаги. С лезвия меча, что он по-прежнему держал на изготовку, стекали крупные капли.

– Ты не говорил мне, что ты принц, – заметила Сабриэль небрежно, как если бы обсуждала погоду. Голос ее прозвучал странно даже для нее самой, но сделать с этим что-либо уже не осталось сил.

– Так я и не принц, – пожал плечами Оселок. И поднял глаза на небо. – Королева была моей матерью, а отцом – безвестный дворянин из северных краев. Он сблизился с ней несколько лет спустя после смерти ее супруга. Отец погиб на охоте еще до моего рождения, несчастный случай… А не пора ли нам идти? К Западному двору?

– Да, наверное, – отрешенно отозвалась Сабриэль. – Отец сказал, там нас будет ждать Бумажнокрыл и кто-нибудь из Клэйр, чтобы объяснить нам, куда лететь.

– Ясно, – кивнул Оселок.

Он подошел вплотную, заглянул в невидящие глаза девушки, взял ее податливую, до странности обмякшую руку и повлек за собою к ряду буков, за которыми начиналась тропа к западному концу парка. Сабриэль послушно шла за ним, ускоряя шаг, когда Оселок прибавлял ходу, и вот они уже почти бежали. Оселок тащил ее за руку, то и дело оглядываясь назад. Сабриэль двигалась дергаными, судорожными рывками, как сомнамбула.

В нескольких сотнях ярдов от декоративных гротов буки сменились лужайками. Отсюда вверх по склону Дворцового холма уводила дорога и, дважды огибая его, поднималась к вершине.

Дорога оказалась мощеная, но за два десятилетия без надлежащего ухода плиты либо вздыбились, либо просели, тут и там образовались глубокие выбоины и ямы. Сабриэль угодила ногой в одну такую колдобину и едва не упала, – к счастью, Оселок успел подхватить ее. Но эта небольшая встряска словно пробудила девушку, привела в себя после потрясения куда более серьезного, воскресила былую осторожность и прогнала тупое отчаяние.

– А почему мы бежим? – спросила она.

– Нас преследуют мусорщики, – коротко отозвался Оселок, указывая назад через парк. – Те самые, которых мы видели у ворот с детьми.

Сабриэль поглядела в указанном направлении: и правда, по обсаженной буками тропе неспешно двигались какие-то фигуры. Все девятеро тут как тут: держатся рядом, смеются, болтают. Похоже, они уверены, что Сабриэль с Оселком от них не уйти, так что настроены они как загонщики, привычные к своему ремеслу: деловито гонят глупую дичь к неизбежному концу. Один из них заметил, что Сабриэль с Оселком смотрят в их сторону, и изобразил какой-то жест, непонятный на таком расстоянии, но наверняка непристойный. Ветер донес до беглецов взрыв хохота. В недобрых намерениях мусорщиков сомневаться не приходилось.

– Я вот думаю, не в союзе ли они с мертвыми, – тоскливо проговорила Сабриэль. В голосе ее звенело отвращение. – Возможно, они помогают мертвым, действуя за них при свете дня…

– В любом случае добра от них ждать не приходится, – отозвался Оселок. Они снова двинулись в путь, переходя с быстрого шага на бег. – У них есть луки, и, держу пари, стрелять они умеют получше рыбаков Нестоува.

– Да, – кивнула Сабриэль. – Надеюсь, там, наверху, и в самом деле ждет Бумажнокрыл.

Что случится, если его там нет, пояснять не требовалось. И Оселок, и Сабриэль были не в том состоянии, чтобы сражаться или прибегнуть к магии Хартии, и девять лучников с легкостью их прикончат – или возьмут живыми. А если эти подонки и в самом деле наймиты Керригора, то пленников ждет нож там, внизу, в темноте хранилища.

Дорога сделалась круче. Оселок и Сабриэль бежали молча – на слова дыхания уже не хватало. Оселок закашлялся; девушка участливо поглядела на него, но тут же осознала, что тоже кашляет вовсю. Еще немного, и мусорщикам даже не придется стрелять – беглецов того гляди убьет подъем.

– Уже… недалеко… – прохрипел Оселок.

Они преодолели поворот и побежали по ровному участку дороги, но через несколько секунд эта передышка закончилась и снова начался подъем.

Сабриэль рассмеялась горьким отрывистым смехом – на самом деле до вершины было еще далеко, ох как далеко… Но смех ее оборвался коротким удивленным криком: что-то ударило ее под ребра, точно невидимый кулак, обрушившийся исподтишка. Сабриэль завалилась набок, сбив с ног Оселка, и оба рухнули на твердые плиты. Дальнобойная стрела нашла свою цель.

– Сабриэль! – заорал Оселок. В голосе его звенели страх и ярость.

Он снова выкрикнул ее имя – и девушка вдруг почувствовала, как в нем словно взорвалась и ожила магия Хартии. Оселок вскочил и вытянул руки навстречу врагу, к тому самому чересчур меткому стрелку. Восемь слепящих солнц расцвели на кончиках его пальцев, разбухли до размера сжатых кулаков и выстрелили во врага, оставляя за собой в воздухе белые светящиеся росчерки. Долей секунды позже снизу донесся пронзительный вопль, свидетельствующий о том, что по крайней мере одну мишень огненные сгустки поразили.

Сабриэль отрешенно недоумевала, как это у Оселка достало сил на такое заклинание. Но озадаченность сменилась изумлением, когда юноша внезапно нагнулся, подхватил ее на руки вместе с рюкзаком и прижал к груди – и все это одним непринужденно-легким движением. Сабриэль тихо вскрикнула, когда стрела сместилась в боку, но Оселок словно не слышал. Он запрокинул голову, зверем проревел вызов и, неуклюже шатнувшись, помчался вверх по тропе, набирая скорость в нечеловеческом рывке. Пена выступила на его губах, каплями стекая на подбородок и на Сабриэль. На шее и лице его выступили все вены и мышцы, невидящие глаза яростно выкатились.

Юноша словно обезумел: остановить его сейчас удалось бы, разве что разрубив на мелкие части. Сабриэль затрясло, девушка уткнулась лицом ему в грудь – слишком страшно было смотреть на это свирепое лицо, так непохожее на лицо Оселка, которого она знала. Но по крайней мере, он бежал прочь от врага…

А Оселок мчался все дальше. Вот дорога закончилась, и он стал перебираться через завал камней на месте обрушившихся ворот – не задерживаясь ни на секунду, перескакивая с одного валуна на другой, будто горный козел. Лицо его сделалось багрово-алым, как пожарная помпа; вены на шее пульсировали чаще, чем трепещут крылышки колибри. Сабриэль позабыла о собственной ране, испугавшись, что у юноши разорвется сердце.

– Оселок! – крикнула она. – Мы уже в безопасности! Поставь меня на ноги! Остановись! Остановись, пожалуйста!

Но Оселок ее не слышал: он целиком сосредоточился на дороге. Вот он преодолел разрушенные ворота и понесся дальше по дороге между стен, раздувая ноздри и крутя головой из стороны в сторону, точно идущая по следу гончая.

– Оселок! Оселок! – всхлипывала Сабриэль, колотя по его груди кулаками. – Нас уже никто не догонит! Со мной все в порядке! Стой! Да стой же!

Но он все бежал – сквозь следующую арку, вверх по небольшому подъему – камни так и разлетались из-под его ног, – вниз по короткой лестнице, перепрыгивая через зияющие провалы. Закрытая дверь задержала его на мгновение, и Сабриэль облегченно выдохнула, но юноша яростно пнул преграду ногой, прогнившее дерево подалось, и он спиной протиснулся в пролом, заботливо защищая Сабриэль от острых щепок.

За дверью обнаружилась широкая открытая площадка, огражденная полуразрушенными стенами. Она заросла высокой травой, тут и там топорщились чахлые, выросшие самосевом деревья. У западного края площадки, где стена давным-давно рухнула и осыпалась вниз по склону, стояли два Бумажнокрыла – один носом на юг, другой – на север, – и двое людей; только их силуэты и можно было разглядеть на фоне пламенеющего оранжевого заката.

Оселок перешел на бег, который иначе как галопом назвать было трудно, рассекая густые сорняки, точно корабль – саргассовые водоросли. Он добежал до двух неподвижно застывших фигур, осторожно уложил Сабриэль наземь у их ног – и рухнул без чувств. Глаза его закатились – на виду остались только белки, конечности мелко задергались.

Сабриэль попыталась было подползти к нему, но боль в боку дала о себе знать резким зловещим рывком, так что девушка смогла лишь сесть и снизу вверх посмотреть на двух незнакомцев, точнее, незнакомок, и Бумажнокрылов за ними.

– Привет вам, – проговорили незнакомки хором. – На сегодняшний день мы – Клэйры. А вы, должно быть, Абхорсен и король.

Сабриэль изумленно смотрела на них. Во рту у нее пересохло. Солнце било в глаза, не давая разглядеть Клэйр толком. Обе – юные девушки, с длинными светлыми волосами и пронзительно-яркими синими глазами. Обе – в белых льняных платьях с длинными открытыми рукавами. Тщательно отутюженных, между прочим. Сабриэль тут же почувствовала себя невероятно грязной деревенщиной в пропитанных водой штанах и пропотевшей насквозь рубахе под броней. Голоса и лица Клэйр были совершенно одинаковыми. Близнецы. И такие красавицы!

Клэйры заулыбались, опустились на колени: одна – рядом с Сабриэль, вторая – перед Оселком. Сабриэль почувствовала, как в них медленно начинает бить ключом магия Хартии – как вода из родника, – а в следующий миг магия хлынула в нее, исцеляя рану, унимая боль. Рядом Оселок задышал ровнее и затих, погрузился в мирный сон.

– Спасибо, – прохрипела Сабриэль. Она попыталась улыбнуться, но, кажется, забыла, как это делается. – За нами гонятся работорговцы… люди, союзники мертвых…

– Мы знаем, – откликнулись близнецы. – Но они отстали на десять минут. Твой друг – король – бежал быстро, очень быстро. Мы видели, как он бежит, еще вчера. Или завтра.

– А, – отозвалась Сабриэль, с трудом поднимаясь на ноги и вспоминая отца и его слова о том, что Клэйры здорово путаются во времени.

Надо бы выспросить у них все, что нужно, пока те окончательно не сбились.

– Спасибо, – повторила Сабриэль.

Едва она выпрямилась, стрела упала на землю. Охотничья, с узким наконечником – не из тех, что пробивают доспехи. Итак, ее пытались просто задержать. Девушка поежилась: между пластинками брони зияла дыра. Рана не то чтобы исцелилась совсем, просто поджила, как если бы нанесли ее неделю, а не несколько минут назад.

– Отец сказал, вы будете здесь… что вы высматривали нас и искали, где Керригор прячет тело.

– Да, – отозвались Клэйры. – Ну то есть не то чтобы мы. Нам позволили стать Клэйрами только на сегодня, потому что мы лучше всех водим Бумажнокрылы…

– Собственно, самый лучший пилот – это Риэлле, – уточнила одна из близняшек, указывая на вторую девушку. – Но поскольку ей понадобится Бумажнокрыл, чтобы вернуться домой, необходимы два Бумажнокрыла, и…

– Санар тоже прилетела, – продолжала Риэлле, указывая на сестру.

– Словом, мы обе, – хором закончили они. – Однако времени у нас мало. Вы можете взять ало-золотой Бумажнокрыл… мы расписали его королевскими цветами, когда узнали обо всем на прошлой неделе. Но сначала о теле Керригора.

– Да, – кивнула Сабриэль.

Керригор – враг ее отца, враг ее семьи, враг всего королевства. И ей предстоит с ним расправиться. Это ее бремя, и не важно, сколь оно тяжко и сколь слабы сейчас ее плечи; это ее бремя, ей его и нести.

– Его тело в Анцельстьерре, – промолвили близнецы. – Но через Стену мы видим плохо, так что карты у нас нет, названий мест мы не знаем. Нам придется показать тебе, а тебе придется запомнить.

– Да, – согласилась Сабриэль, точно бестолковая ученица, обещающая решить задачу, которая ей совершенно не по силам. – Да.

Клэйры кивнули и снова заулыбались, сверкнув на диво белыми, ровными зубками. Одна из них – возможно, Риэлле, Сабриэль уже запуталась, кто из них кто, – извлекла из струящегося рукава платья фиал прозрачного зеленого стекла. При этом на мгновение сверкнула магия Хартии – верный признак того, что прежде никакого фиала там не было. Вторая девушка – возможно, Санар – достала из рукава длинную палочку слоновой кости.

– Готова? – одновременно спросили они друг друга и хором ответили «да», пока Сабриэль, едва живая от усталости, еще только пыталась понять, о чем речь.

Риэлле вытащила пробку со звучным хлопком и одним быстрым движением выплеснула содержимое сосуда, проведя им ровную линию над землей. Санар так же проворно подхватила палочкой струящуюся жидкость – и та застыла прямо в воздухе, образовав прямоугольник из прозрачного льда. Замерзшее окно повисло прямо перед Сабриэль.

– Смотри, – велели девушки, и Санар тронула ледяное оконце своей палочкой.

Прозрачная поверхность затуманилась, на краткий миг в ней проступила картина метели, затем промелькнула Стена, затем картинки задвигались, точно фильм, снятый из окна машины на ходу. В Уиверли-колледже синематограф не жаловали, но Сабриэль посмотрела немало кинолент в Бейне. То, что показывало волшебное окно, очень походило на одну из них, только цветную и звучащую, как если бы девушка находилась на месте событий.

В окне появились обычные анцельстьеррские угодья – бескрайние поля созревшей пшеницы. Неподалеку стоял трактор, тракторист болтал с приятелем, сидящим в телеге, два коня-тяжеловоза в шорах стояли смирно.

Изображение сфокусировалось на мужчинах, незримый наблюдатель словно обошел их кругом, уловив обрывок разговора, и двинулся дальше – по дороге, вверх и вниз по холму, через рощицу и до перекрестка, где грунтовая дорога пересеклась с более важной, вымощенной щебнем. Здесь стоял какой-то знак, «глаз», или что бы это ни было, придвинулся почти вплотную, изображение увеличилось, знак заполнил собою все ледяное оконце. «Уиверли 2½ мили», – гласил он, направляя путешественников по главной дороге. «Глаз» стремительно двинулся по указателю, к деревне Уиверли.

Несколько секунд спустя движение замедлилось и взгляду явились знакомые строения Уиверли: кузница, она же по совместительству механическая мастерская, трактир, нарядный домик констебля с синим фонариком. Все эти картинки были Сабриэль хорошо знакомы. Девушка велела себе сосредоточиться: наверняка ведь «глаз», показав ей ориентиры, теперь быстро сместится в неведомые ей части Анцельстьерра.

Но картинка по-прежнему двигалась очень медленно. Со скоростью пешехода «глаз» проскользил через деревню и, свернув с дороги, проследовал вдоль верховой тропы к лесистому холму под названием Привал. Красивая возвышенность, ничего не скажешь, – тут раскинулась плантация пробковых деревьев, среди которых встречались по-настоящему древние. Единственной здешней достопримечательностью было прямоугольное каменное строение на вершине холма, какое-то древнее захоронение… ах, значит, это оно и есть… Картина изменилась, теперь изображение сфокусировалось на гигантских серо-зеленых камнях, квадратных и хорошо подогнанных друг к другу. Относительно недавний новодел, как Сабриэль запомнилось по урокам краеведения. Этим искусственным руинам чуть меньше двухсот лет. Она даже как-то раз собралась туда прогуляться, но в последний момент отчего-то передумала…

А картинка снова изменилась – словно провалилась сквозь камень, канула вниз сквозь скрепляющий камни раствор, зигзагами запетляла между каменных блоков и оказалась в самой глубине – в темной погребальной камере. На мгновение ледяное оконце потемнело, но тут же вспыхнул свет. В камере покоился бронзовый саркофаг, по металлу прихотливо вились письмена Свободной магии – искаженная пародия на знаки Хартии. «Глаз», старательно избегая этих движущихся письмен, пронзил бронзу. Внутри лежало тело – живое тело, спеленатое Свободной магией.

Видение сдвинулось, с трудом, дергаными рывками сместилось к лицу погребенного. В фокусе проступили черты, отнюдь не лишенные красоты, – так Керригор выглядел при жизни. А еще человеческое лицо Рогира явственно свидетельствовало о том, что они с Оселком – сыновья одной матери.

Сабриэль не отрывала глаз от ледяной поверхности: сходство между братьями отталкивало ее и завораживало; и тут изображение резко затуманилось, стремительно закружилось, растеклось серыми сумерками; послышался шум воды. Смерть. Что-то огромное и страшное шло вброд против течения – неровно вырезанный кусок тьмы, бесформенный, безликий, только два глаза горели потусторонним пламенем. Чудовище, похоже, заметило ее в ледяном окне и неуклюже подалось вперед, две его лапищи, точно грозовые тучи, потянулись к ней…

– Абхорсеново отродье! – завизжал Керригор. – Твоя кровь прольется на камни…

Казалось, лапы эти того и гляди просунутся сквозь окно, но внезапно лед пошел трещинами, осколки осыпались беспорядочной грудой и тут же начали таять.

– Ты видела, – хором произнесли близнецы. Это не было вопросом.

Сабриэль кивнула, дрожа всем телом. Она все никак не могла отрешиться от мысли о поразительном сходстве между Керригором, каким он был при жизни, и Оселком. Где же разошлись их пути? Что заставило Рогира свернуть на дорогу, которая много лет спустя превратила его в кошмар по имени Керригор?

– У нас есть четыре минуты, – возвестила Санар. – Пока не подоспели работорговцы. Помочь тебе перенести короля на твой Бумажнокрыл?

– Да, будьте так добры, – кивнула Сабриэль.

Несмотря на жуткое явление бестелесного духа Керригора под конец, видение наделило ее новым и четким ощущением цели. Тело Керригора действительно находится в Анцельстьерре. Она отыщет его, уничтожит и тогда уже займется его духом. Но сперва – тело…

Девушки подняли Оселка с земли, покряхтывая от усилий. Юноша и без того не был легким как пушинка, а сейчас, в мокрой одежде после «купания» в хранилище, потяжелел еще больше. Но Клэйры, невзирая на свой эфемерный облик, отлично справились.

– Мы желаем тебе удачи, кузина, – промолвили они, медленно шагая к ало-золотому Бумажнокрылу, что балансировал на самом краю разрушенной стены.

Внизу белизной и синевой мерцало море Саэре.

– Кузина? – пробормотала Сабриэль. – Да, наверное, мы и впрямь приходимся друг другу кузинами… в некотором роде, да?

– Все дети Великих Хартий – кровная родня, – согласились Клэйры. – Хотя клан убывает…

– А вы всегда… знаете о том, что произойдет? – спросила Сабриэль, когда сестры осторожно опустили Оселка в открытую кабину позади места пилота и пристегнули ремнями, которые обычно использовались для закрепления багажа.

Обе Клэйры рассмеялись.

– Нет, благодарение Хартии! Наша семья из всех родов самая многочисленная, и дар распределен между многими. Видения настигают нас обрывками, как проблески и тени. Но если надо, вся семья может объединить силы и сосредоточить провидческое зрение на чем-то одном – как сегодня это было проделано через нас. Завтра у нас снова останутся только сны и путаница, мы не будем знать, что видим, и где, и когда. А сейчас нам осталось всего две минуты…

Внезапно близнецы крепко обняли Сабриэль: девушка подивилась искренней теплоте этого жеста. Она, в свою очередь, радостно обняла Санар и Риэлле, благодарная за их участие. Теперь, когда отец умер, она осталась одна на всем белом свете… но, может быть, в Клэйрах она обретет сестер, а Оселок, может быть, станет…

– Две минуты, – хором шепнули девушки ей на ухо: одна – в левое, другая – в правое.

Выпустив сестер, Сабриэль поспешно вытащила из рюкзака «Книгу мертвых» и два фолианта по магии Хартии и затолкала их в кабину, рядом с тихо похрапывающим Оселком. Секунду подумав, она добавила к книгам подбитую овчиной непромокаемую куртку и рыбацкий плащ. Мечи Оселка легли в специальные держатели, но что до рюкзака и остального его содержимого, его пришлось бросить.

– Следующая остановка – Стена, – пробормотала Сабриэль, забираясь в воздушное судно и пытаясь не думать о том, что случится, если придется сесть в каких-нибудь диких краях между Белизаэром и конечным пунктом.

Клэйры уже заняли места в своем серебристо-зеленом Бумажнокрыле; пристегиваясь ремнями, Сабриэль услышала, как те засвистели, и в воздухе разлилась магия Хартии. Сабриэль облизнула губы, вдохнула поглубже, призвала на помощь всю свою силу и присоединилась к сестрам. Позади каждого из летательных аппаратов поднялся ветер, растрепал черные пряди и светлые кудри, взметнул хвосты Бумажнокрылов и взъерошил им крылья.

Высвистав ветер, Сабриэль перевела дыхание и погладила глянцевый многослойный бумажный корпус. В сознании промелькнуло воспоминание о первом Бумажнокрыле – разбитом, догорающем в глубине Усыпальницы.

– Надеюсь, нам с тобой повезет больше, – прошептала Сабриэль и вместе с Клэйрами просвистела последнюю ноту, чистый и звонкий звук, пробуждающий в летуне магию Хартии.

Через мгновение два яркоглазых Бумажнокрыла сорвались со стены разрушенного Белизаэрского дворца, спланировали почти что к самой воде моря Саэре и кругами стали подниматься все выше и выше над холмом. Серебристо-зеленый повернул на северо-запад, ало-золотой – на юг.

От дуновения холодного ветра в лицо и незнакомого чувства – ощущения полета – Оселок очнулся.

– Что случилось? – сонно спросил он.

– Мы летим в Анцельстьерр, – прокричала Сабриэль. – Через Стену, чтобы отыскать тело Керригора и уничтожить его!

– А, – отозвался Оселок, расслышавший только «через Стену». – Хорошо.

Глава двадцать пятая

– Прошу извинить, сэр! – Солдат отдал честь, остановившись на пороге офицерской ванной комнаты. – Дежурный офицер передает, вы там срочно нужны, сэр!

Полковник Хорайс вздохнул, отложил бритву, фланелькой стер с лица остатки пены. Ему не дали закончить бритье утром, и в течение дня он несколько раз пытался это исправить, но тщетно. Наверное, это знак: надо бы отрастить усы.

– Что случилось? – обреченно спросил он. Уж что бы там ни произошло, навряд ли оно к добру.

– Самолет, сэр, – флегматично ответствовал рядовой.

– Из штаба армии? Сбросил цилиндр с сообщением?

– Не могу знать, сэр. Самолет из-за Стены.

– Что?! – воскликнул Хорайс, роняя все свои бритвенные принадлежности, хватая шлем и меч и пытаясь выбежать за дверь, и все это одновременно. – Да такое просто невозможно!

Но когда он, наконец разобравшись с тем и с этим, добежал до передового наблюдательного пункта – укрепленного восьмигранника, возвышавшегося над Внешней границей в пятидесяти ярдах от Стены, – то своими глазами убедился, что очень даже возможно. Свет угасал – день клонился к вечеру, за Стеной, вероятно, солнце уже садилось, но видимость оставалась достаточно хорошей, чтобы разглядеть вдали некий летательный аппарат. Он постепенно снижался, описывая длинные петли… да, по ту сторону Стены. В Древнем королевстве.

Дежурный офицер, облокотившись на заложенный мешками с песком парапет, наблюдал за летательным аппаратом в большой артиллерийский бинокль. Хорайс на секунду замешкался, пытаясь вспомнить имя этого человека – в гарнизон Внешней границы тот прибыл совсем недавно, – и наконец похлопал его по плечу:

– Джорберт, можно, я гляну?

Молодой офицер неохотно опустил бинокль и передал его полковнику: ну ни дать ни взять мальчишка, у которого отнимают недоеденный леденец.

– Это определенно летательный аппарат, сэр, – заявил он, оживляясь. – Совершенно бесшумный, вроде планера, хотя каким-то источником энергии он явно снабжен. Очень маневренный, и так красиво раскрашен. В нем двое… людей, сэр.

Хорайс не ответил. Он взял бинокль и, в свою очередь, уперся локтями в парапет. В первое мгновение никакого летательного аппарата он не увидел и поспешно принялся перемещать окуляры вправо-влево, потом зигзагами вверх-вниз – и вот он наконец! – ниже, чем полковник ожидал, – уже на посадку заходит.

– Объявляйте боевую тревогу, – резко приказал Хорайс, определив, что воздушное судно приземлится в непосредственной близости к пропускному пункту – в каких-нибудь ста ярдах от ворот.

Джорберт тут же повторил его команду сержанту, тот проорал ее часовым, те – дежурным сержантам, и, наконец, заголосили сирены с ручным приводом и старый колокол напротив офицерской столовой.

Что за люди или нелюди летят в самолете, распознать было сложно, пока полковник не подкрутил фокус: перед ним вдруг возникло лицо Сабриэль, оптика позволяла с уверенностью опознать ее даже с такого расстояния. Сабриэль, дочь Абхорсена… а с ней – какой-то мужчина или, во всяком случае, некое существо, выглядящее как молодой человек. Мгновение Хорайс размышлял, не отменить ли боевую тревогу, но он уже слышал, как по дощатым настилам грохочут подбитые гвоздями сапоги и перекрикиваются сержанты и капралы, и ведь вполне может оказаться, что на самом деле это никакая не Сабриэль. День клонится к вечеру, а ночью будет полнолуние…

– Джорберт! – рявкнул Хорайс, возвращая бинокль удивленному, сбитому с толку младшему офицеру. – Ступайте от меня к старшине полка и попросите лично организовать мне отряд разведчиков – мы пойдем посмотрим на этот летательный аппарат поближе.

– О, спасибо вам, сэр! – возликовал лейтенант Джорберт, явно решив, что «мы» подразумевает и его тоже.

Его энтузиазм в первый момент удивил Хорайса.

– А скажите-ка, мистер Джорберт, – спросил он. – Вы, часом, не просили о переводе в авиацию сухопутных войск?

– Ну да, сэр, – признался Джорбер. – Восемь раз…

– Просто запомните, – перебил его Хорайс. – Та штука вполне может оказаться никаким не летательным аппаратом, а летучей тварью, пилотируют ее, возможно, полусгнившие трупы, которым полагалось бы умереть по-настоящему, или порождения Свободной магии, которым вообще жить не полагается. А вовсе не собратья-летчики, рыцари неба и все такое прочее.

Джорберт не по-военному закивал, отдал честь и развернулся кругом.

– И следующий раз, как заступите на дежурство, не забудьте взять с собой меч! – крикнул ему вслед Хорайс. – Вас разве не предупреждали, что револьвер может и не сработать?

Джорберт еще раз кивнул, вспыхнул до ушей, едва не отсалютовал снова и со всех ног бросился вниз по траншее. Один из солдат передового наблюдательного пункта, капрал с бессчетными шевронами на рукаве – свидетельством двадцатилетней службы и знаком Хартии на лбу – родом он, стало быть, из окрестностей Внешней границы, – покачал головой, проводив молодого офицера взглядом.

– Что вы тут головой трясете, капрал Аншей? – рявкнул Хорайс, раздраженный тем, что побриться так и не удалось, а тут еще этот новый, потенциально опасный летательный аппарат неизвестно откуда взялся.

– Вода в мозги попала, – браво и загадочно ответил капрал.

Хорайс открыл было рот, чтобы резко одернуть подчиненного, но тут же закрыл, и уголки его губ непроизвольно поползли вверх в улыбке. С трудом сдержав смех, он ушел с наблюдательного пункта и направился обратно к узлу связи, где его будет ждать старшина полка и разведотряд для выхода за Стену.

Не прошел он и пяти шагов, как его улыбка исчезла.

Бумажнокрыл благополучно приземлился, несмотря на метель. Сабриэль и Оселок посидели немного в кабине, дрожа под непромокаемой курткой и корабельным плащом, затем кое-как, подтянувшись, выбрались наружу и провалились по колено в снег. Оселок улыбнулся Сабриэль: нос его на морозе сделался ярко-красным, в бровях серебрился иней.

– Мы справились.

– Пока – да, – согласилась Сабриэль, опасливо оглядываясь по сторонам.

Перед ней тянулась высокая серая громада Стены; на стороне Анцельстьерра висело осеннее, глубокого медового оттенка солнце. А здесь под тусклым камнем намело высокие сугробы, небо затянуло тучами, солнце почти село. Для мертвых такая полутьма – в самый раз.

Настроение девушки передалось и Оселку: его улыбка разом угасла, он достал из Бумажнокрыла мечи и левый отдал Сабриэль. Она убрала клинок в ножны, к которым он подходил плохо, – еще одно напоминание о потере.

– Заберу-ка я и книги тоже, – проговорила Сабриэль, заглядывая в кабину.

Два фолианта по магии Хартии от метели ничуть не пострадали, а вот «Книга мертвых» казалась влажной. Но когда Сабриэль вытащила ее наружу, оказалось, что промокла она не от снега. На обложке проступили капли густой темной крови. Сабриэль молча стерла их кусочком наста, оставив синеватый след. А затем засунула книги поглубже в карманы куртки.

– А что с ней… что с этой книгой такое? – спросил Оселок, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе его прозвучало скорее любопытство, чем страх. У него почти получилось.

– Думаю, это она откликается на присутствие многих смертей, – отозвалась Сабриэль. – Здесь мертвые восстают с легкостью. Это очень слабое место…

– Тсс! – перебил Оселок, указывая в направлении Стены.

Какие-то фигуры, темные на фоне снега, двигались к ним стрелковой цепью – размеренным шагом и очень целенаправленно. При них были луки и копья, а за их спинами Сабриэль наконец-то разглядела винтовки.

– Все в порядке, – отвечала Сабриэль, хотя сердце ее тревожно трепыхнулось в груди. – Это анцельстьеррские солдаты… но лучше отошлем Бумажнокрыл обратно…

Она наскоро проверила, все ли они забрали из кабины, и коснулась ладонью носа Бумажнокрыла, чуть выше подмигивающего глаза. А тот словно бы поглядел на нее снизу вверх.

– Ты свободен, друг. Не хочу, чтобы тебя оттащили в Анцельстьерр и разобрали на части. Лети куда захочешь – на ледник Клэйр или, если пожелаешь, в дом Абхорсена у водопада.

Сабриэль шагнула назад и составила знаки Хартии, дарующие Бумажнокрылу выбор и вызывающие ветра, способные отнести его, куда он сам захочет. Знаки вплелись в ее свист, и пока звук набирал высоту, Бумажнокрыл встрепенулся, заскользил по снегу и на самой высокой ноте взмыл в небеса.

– Ну и ну! – раздался голос. – Как ты это сделала?

Сабриэль обернулась: перед ней стоял молодой, запыхавшийся анцельстьеррский офицер, на погонах его одиноко поблескивала золотая звездочка младшего лейтенанта. Он обогнал стрелковую цепь ярдов на пятьдесят, но страха он явно не испытывал. Однако в руках он сжимал меч и револьвер и, стоило Сабриэль сделать шаг вперед, направил оружие на девушку.

– Ни с места! Вы мои пленники!

– Вообще-то, мы просто путешественники, – возразила Сабриэль, но на всякий случай послушно замерла. – Ой, а позади вас – это ведь полковник Хорайс, да?

Джорберт полуобернулся взглянуть, тут же осознал свою ошибку и развернулся обратно. Сабриэль с Оселком заулыбались, захихикали и наконец расхохотались в голос, держась за руки.

– Ну и что тут смешного? – не понял лейтенант Джорберт.

Но эти двое все смеялись и смеялись, пока по щекам у них не хлынули слезы.

– Ничего, – отозвался Хорайс, жестом веля своим людям окружить Сабриэль с Оселком, в то время как сам он подошел вплотную и осторожно коснулся двумя пальцами их лбов, проверяя знак Хартии.

Когда проверка подтвердила, что все в порядке, полковник легонько встряхнул путников, чтобы те перестали наконец смеяться судорожным, конвульсивным смехом. И к вящему удивлению некоторых своих людей, обнял обоих за плечи и повел их к пропускному пункту, в залитый солнцем Анцельстьерр.

Джорберт, прикрывающий отход, снова негодующе вопросил в пространство:

– Так чего смешного-то?

– Вы слышали, что сказал полковник, – отозвался старшина полка Токлиш. – Смешного ровным счетом ничего. Это у них истерика. Этим двоим немало всего довелось пережить, помяните мое слово.

Он помолчал и в той особой манере, что у полковых старшин специально разработана для общения с младшими офицерами, окончательно добил Джорберта тщательно выверенным, надолго отложенным «сэр».

Тепло окутало Сабриэль мягким одеялом: путешественники вышли из-под сени Стены в относительно погожую анцельстьеррскую осень. Девушка почувствовала, как Оселок, идущий рядом с нею, пошатнулся, споткнулся и, запрокинув голову, слепо уставился на солнце.

– Вы оба, похоже, совершенно вымотались, – проговорил Хорайс медленно и сочувственно – таким тоном он обращался к контуженным солдатам. – Как насчет подкрепиться? Или вы сперва отоспитесь?

– Подкрепиться – это обязательно, – отозвалась Сабриэль, пытаясь выдавить из себя благодарную улыбку. – Но отоспаться не получится. Времени нет. Скажите, когда было полнолуние? Два дня назад?

Хорайс окинул ее взглядом, думая про себя, что теперь она уже нисколько не напоминает ему его собственную дочку. За такой короткий срок девушка стала Абхорсеном – существом которое превышало его понимание.

– Полнолуние сегодня, – сказал он.

– Но я же пробыла в Древнем королевстве по меньшей мере шестнадцать дней…

– Между королевствами время течет странно, – пояснил Хорайс. – Наши патрули клянутся, что отсутствовали две недели, притом что возвращались они спустя восемь дней. Казначей всю голову сломал, что с этим делать…

– Что это за голос из коробки на столбе? – перебил Оселок. Они уже сошли с тропы, петляющей между проволочными заграждениями, и спустились в узкую траншею – один из ходов сообщения. – Ни в самой коробке, ни в голосе магии нет…

– А, – откликнулся Хорайс, оглядываясь на громкоговоритель, возвещающий отмену боевой тревоги. – Странно, что он заработал в кои-то веки. Его приводит в действие электричество, мистер Оселок. Наука, а не магия.

– Нынче ночью он перестанет работать, – тихо проговорила Сабриэль. – Все технологии отключатся.

– Да, звук и впрямь слишком громкий, – зычно откликнулся Хорайс. И уже тише добавил: – Пожалуйста, не говорите ничего до тех пор, пока мы не окажемся в моей землянке. Солдаты уже услышали краем уха что-то насчет нынешней ночи и полнолуния…

– Конечно, – устало отозвалась Сабриэль. – Простите.

Остаток пути они проделали в молчании, тяжело шагая по виляющему зигзагом ходу сообщения. По пути они миновали солдат, ожидающих в стрелковых окопах в боевой готовности. При виде их солдаты умолкали, но стоило полковнику и его спутникам свернуть на следующем зигзаге и скрыться из глаз, разговоры тут же возобновлялись.

Наконец они спустились по нескольким ступеням в землянку Хорайса. Двое сержантов встали на часах снаружи – на сей раз это были маги Хартии из числа разведчиков пропускного пункта, не пехота регулярной армии. Еще один солдат помчался на походную кухню за едой. Хорайс зажег спиртовку и заварил чай.

Сабриэль выпила его, почти не почувствовал облегчения. Ни Анцельстьерр, ни чай, универсальное успокаивающее средство в анцельстьеррском обществе, уже не казались такими надежными и незыблемыми, как когда-то.

– Итак, – объявил Хорайс. – Рассказывайте, почему у вас нет времени выспаться.

– Мой отец умер вчера, – проговорила Сабриэль с каменным лицом. – Ветряные флейты откажут сегодня ночью. На восходе луны. И все здешние мертвые восстанут вместе с луной.

– Я скорблю о вашем отце, это воистину горестное известие, – сказал Хорайс. И, помявшись мгновение, добавил: – Но раз уж вы сейчас здесь, с нами, не могли бы вы заново сковать мертвых?

– Если бы это было все, да, я могла бы это сделать, – продолжала Сабриэль. – Но худшее еще впереди. Вам доводилось слышать имя Керригора, полковник?

Хорайс отставил чашку с чаем:

– Ваш отец как-то упоминал о нем. Это один из великих мертвых, если не ошибаюсь, заключенный по ту сторону Седьмых Врат?

– Он больше чем великий; возможно, он – величайший из мертвых, – удрученно рассказывала Сабриэль. – Насколько мне известно, это единственный дух из числа неупокоенных, который является еще и адептом Свободной магии.

– И представителем королевского рода, пусть и изменником, – добавил Оселок. Голос его все еще звучал хрипло после перелета во власти холодных ветров, даже чай не смягчил пересохшее горло. – Кроме того, он уже не в плену. Он прорвался в Жизнь.

– И все это дает ему немалую силу, – продолжала Сабриэль. – Но у Керригора есть слабое место. Его владение Свободной магией и в значительной мере его могущество как в Жизни, так и в Смерти зависят от сохранности его тела. Керригор спрятал его – давным-давно, когда впервые решил стать мертвым духом, – и спрятал его в Анцельстьерре. Точнее, близ деревни Уиверли.

– А теперь Керригор придет за ним… – промолвил Хорайс, прозревая страшное будущее.

Внешне полковник казался невозмутимо-спокойным: за много лет службы в армии он словно бы нарастил твердый панцирь, скрывающий чувства. Внутри он ощущал дрожь и только надеялся, что она не передастся руке, сжимающей кружку.

– Когда он придет?

– С наступлением ночи, – отвечала Сабриэль. – А с ним – воинство мертвых. Если ему удастся выйти из Смерти поблизости от Стены, возможно, что он явится и раньше.

– Но солнце… – начал было Хорайс.

– Керригор умеет влиять на погоду, вызывать туман или густую облачность.

– Тогда что мы можем сделать? – спросил Хорайс, вскинув руки и вопросительно глядя на Сабриэль. – Скажи, Абхорсен.

Сабриэль почувствовала, как на плечи ей легло тяжкое бремя, умножая и без того неодолимую усталость, но она заставила себя ответить:

– Тело Керригора находится в заговоренном саркофаге, его каменный склеп стоит на вершине небольшого холма под названием Привал, меньше чем в сорока милях отсюда. Нам надо добраться туда как можно быстрее и уничтожить тело.

– И тем самым мы уничтожим и Керригора?

– Нет, – печально покачала головой Сабриэль. – Но это его ослабит… и у нас появится шанс…

– Хорошо же, – подвел итог Хорайс. – У нас есть три-четыре часа дневного света, но действовать надо быстро. Я так понимаю, что Керригор и его… войско… должны выйти из-за Стены именно здесь? Они не могут так вот сразу взять и появиться на том холме?

– Нет, не могут, – подтвердила Сабриэль. – Они должны войти в Жизнь на земле Древнего королевства и преодолеть Стену в этом мире. И наверное, разумнее всего не пытаться остановить их.

– Боюсь, это не в наших силах, – отвечал Хорайс. – Таковы обязанности гарнизона Внешней границы.

– Тогда множество ваших солдат погибнет впустую, – возразил Оселок. – Керригор сметет все и всех, кто встанет у него на пути.

– То есть вы хотите, чтобы мы добровольно пропустили это… это чудовище и орду мертвяков в Анцельстьерр?

– Не совсем, – поправила Сабриэль. – Я хочу сразиться с ним в том месте и в то время, что мы выберем сами. Если вы одолжите мне всех солдат, обладающих знаком Хартии и хотя бы малой толикой ее магии, мы, вероятно, успеем уничтожить тело Керригора. А еще мы окажемся в тридцати пяти милях от Стены. Сила Керригора, возможно, умалится лишь незначительно, а вот прислужники его и впрямь ослабнут. Настолько ослабнут, что, просто уничтожив или повредив их физическую оболочку, мы сможем отправить их прямиком в Смерть.

– А как же остальной гарнизон? Вы предлагаете нам просто отойти в сторону и пропустить Керригора вместе с его воинством через границу?

– Боюсь, выбора у вас нет.

– Ясно, – пробормотал Хорайс. Он встал и принялся расхаживать на шесть шагов взад и вперед – насколько позволяла землянка. – К счастью или, возможно, к несчастью, в настоящее время всей Внешней границей командую я. Генерал Ашенбер отбыл на юг, в силу, э-э, нездоровья. Понятно, что его обязанности возложили на меня лишь временно – штаб армии терпеть не может назначать в высший комсостав тех из нас, кто носит знак Хартии. Но сейчас решать мне.

Хорайс остановился и задержал взгляд на Сабриэль с Оселком, но глаза его словно прозревали что-то далеко за ними и за ржавым рифленым железным листом, укрепляющим стены землянки. Наконец он заговорил:

– Хорошо. Я выдам вам двенадцать магов Хартии – половину моих разведчиков – и в придачу пошлю с вами обычное подкрепление. Отряд проводит вас до… как вы сказали? – до Привала. Но я не могу обещать, что сражаться на границе мы не станем.

– Полковник, вы нам тоже нужны, – промолвила Сабриэль в тишине, воцарившейся после его слов. – Вы самый сильный маг в гарнизоне.

– Невозможно! – решительно запротестовал Хорайс. – Я – командующий Внешней границей. Моя зона ответственности – здесь.

– В любом случае вы никогда не сможете отчитаться за то, что произойдет нынче ночью, – возразила Сабриэль. – Вы ничего не сумеете объяснить ни генералам на юге, ни кому бы то ни было, кто не бывал за Стеной.

– Думаю… думаю, вам пора подкрепиться, – объявил Хорайс. Дневальный, возвратившийся из столовой, еще на ступенях тактично возвестил о своем прибытии погромыхиванием подноса и тарелок. – Войдите!

Дневальный вошел. Над серебряными тарелками курился пар. Солдат поставил поднос на стол. Хорайс прошел мимо него к выходу и рявкнул:

– Вестовой! Вызовите адъютанта, майора Тиндалла и сержанта-майора гарнизона из роты «А», лейтенанта Эйре из отряда разведчиков, старшину полка и интенданта. Сбор на КП через десять минут. А, да… еще начальника транспортной службы. И предупредите связистов: пусть будут готовы начать передачу.

Глава двадцать шестая

Как только чай был допит, все разом пришло в движение. Быстро, пожалуй, даже слишком быстро для измученных Сабриэль и Оселка. Судя по шуму снаружи, солдаты забегали туда-сюда, пока гости еще доедали запоздалый обед. Переваривать его пришлось уже на ходу – Хорайс вскоре вернулся и позвал их наружу.

Все это немножко походило на игру в школьной пьесе, думала Сабриэль, неуклюже выбираясь из траншеи на плац. Вокруг столько всего происходит, но тебя вроде как и не затрагивает. Оселок легонько тронул ее за руку, и Сабриэль ободряюще улыбнулась ему: юноше наверняка приходилось еще хуже.

Не прошло и нескольких минут, как их уже торопливо провели через плац к ожидающей колонне грузовиков, открытому штабному автомобилю и двум невиданным бронированным механизмам. Ромбоидальные, с каждой стороны – по орудийной башне, на гусеничном ходу. Танки, догадалась Сабриэль. Совсем недавнее изобретение. И танки, и грузовики громко взревывали, двигатели изрыгали сине-серый дым. Сейчас-то все в порядке, подумала про себя Сабриэль, но как только со стороны Древнего королевства подует ветер, двигатели заглохнут. Или когда явится Керригор…

Хорайс подвел Сабриэль с Оселком к штабному автомобилю, открыл заднюю дверцу и жестом пригласил их садиться.

– А вы с нами едете? – нерешительно спросила Сабриэль, устраиваясь поудобнее на мягких сиденьях и борясь с волной усталости, неумолимо потянувшей ее в сон.

– Да, – медленно выговорил Хорайс. Он, похоже, сам удивился своему ответу. Голос его прозвучал словно бы издалека. – Да, еду.

– Вы обладаете даром прозрения, – промолвил Оселок, поднимая глаза. Прежде чем сесть, он попытался половчее пристроить ножны. – Что вы увидели?

– Да обычное дело, – отозвался Хорайс.

Он уселся на переднее сиденье и кивнул водителю, узколицему ветерану из числа разведчиков, на обветренном лбу которого знак Хартии почти не просматривался.

– Что вы имеете в виду? – спросила Сабриэль, но вопрос ее остался без ответа.

Водитель нажал на кнопку стартера, и машина, закашлявшись, пришла в движение, присоединив свой тенорок к басовой какофонии грузовиков и танков.

От внезапного шума и вибрации Оселок аж подпрыгнул, но тут же смущенно улыбнулся Сабриэль, и та легонько погладила его по плечу, точно успокаивая ребенка.

– Что он имел в виду под обычным делом? – спросила она.

Оселок обернулся к ней, во взгляде его печаль боролась с усталостью. Он молча взял руку девушки в свои и провел пальцем линию по ее ладони – резкую, окончательную.

– Ох, – пробормотала Сабриэль.

Она шмыгнула носом и поглядела на затылок Хорайса: глаза ей застилали слезы, и видела она лишь ежик коротко подстриженных седых волос, топорщившихся из-под края шлема.

– У него дочь моего возраста… где-то там, на юге, – прошептала Сабриэль, вся дрожа и стискивая руку Оселка с такой силой, что его пальцы побелели под стать ее собственным. – Почему, ну почему всё так… почему все…

Автомобиль рванулся вперед; впереди мчались два мотоциклиста эскорта, а позади грохотали девять грузовиков, строго выдерживая дистанцию в сто ярдов. Танки, скрипя и лязгая гусеницами, свернули на объездной путь к железнодорожной ветке, где их загрузят на платформы и отправят дальше, к станции Уиверли. Маловероятно, что они доберутся туда к ночи. А вот транспортная колонна окажется у Привала еще до шести вечера.

На протяжении первых десяти миль пути Сабриэль молчала: она сидела, склонив голову, крепко стискивая в руке ладонь Оселка. Он тоже молчал, но наблюдал за дорогой: едва они выехали из военной зоны, юноша уставился в окно, с любопытством разглядывая зажиточные фермы Анцельстьерра, мощеные дороги, кирпичные домики, частные автомобили и конные повозки, что уступали колонне путь и съезжали на обочину, повинуясь распоряжению двух военных полицейских в красных шлемах и на мотоциклах.

– Мне уже лучше, – тихо проговорила Сабриэль, когда автомобиль, въехав в город Бейн, сбавил скорость.

Оселок кивнул, по-прежнему глядя в окно и завороженно рассматривая витрины магазинов на Хай-стрит. Горожане, в свою очередь, пялились на колонну во все глаза – им нечасто доводилось видеть солдат Внешней границы в полном боевом снаряжении, со штык-клинками и щитами, а тут еще и жители Древнего королевства пожаловали, думали горожане, глядя на Сабриэль с Оселком.

– Придется остановиться у полицейского участка и предупредить комиссара, – объявил Хорайс.

Автомобиль притормозил у внушительного здания с белыми стенами, двумя большими синими электрическими фонарями над дверью и массивной табличкой, гласящей, что именно здесь располагается штаб-квартира полиции Бейншира.

Хорайс встал, махнул рукой транспортной колонне, чтоб проезжала дальше, выпрыгнул наружу и стремительно взбежал по ступеням: на диво несообразная фигура в кольчуге поверх формы цвета хаки. На крыльцо вышел констебль, собираясь, верно, остановить его, но, узнав, сам замер по стойке смирно и отсалютовал как полагается.

– Мне уже лучше, – повторила Сабриэль. – Можешь отпустить мою руку.

Оселок улыбнулся и чуть пошевелил пальцами, зажатыми в ее кулаке. Сабриэль озадаченно сдвинула брови, но тут же тоже заулыбалась, ее пальцы медленно расслабились, и руки их свободно легли на сиденье, чуть соприкасаясь мизинцами.

В любом другом городе вокруг армейского штабного автомобиля, да еще с двумя такими необычными пассажирами, непременно собралась бы толпа. Но это был Бейн, а Бейн находился совсем рядом со Стеной. Люди с первого же взгляда распознавали знаки Хартии, мечи и броню, разворачивались и спешили туда, откуда пришли. Те, кто от природы был опаслив или обладал малой толикой прозрения, спешили домой, запирали двери и закрывали ставни, добавляя для верности к стальным и железным засовам веточки ракитника и рябины. Прочие, еще более предусмотрительные, отправлялись на реку и на ее песчаные островки, даже не притворяясь, будто собрались на рыбалку.

Пять минут спустя появился Хорайс в сопровождении высокого серьезного человека, чью внушительную фигуру и ястребиный профиль дополняло крохотное пенсне на носу, отчего он смотрелся немного нелепо. Он пожал полковнику руку, Хорайс вернулся в машину, и та снова сорвалась с места: опытный водитель умело переключал передачи.

Спустя несколько минут, когда они едва миновали последние дома города, позади гулко и размеренно зазвонил колокол. Спустя мгновение ему откликнулся еще один, откуда-то слева, затем еще один, впереди. Очень скоро колокольный звон уже разносился по всей округе.

– Быстро сработано, – прокричал Хорайс сидевшим сзади. – Комиссар, похоже, часто устраивал учебные тревоги.

– Колокола – это предостережение, да? – спросил Оселок.

Тревожный звон звучал так знакомо, что юноша почувствовал себя почти как дома, пусть звон и предвещал беду. Оселку он страха не внушал – хотя, вообще-то, побывав в хранилище снова, юноша, похоже, научился справляться с любым страхом.

– Да, – подтвердил Хорайс. – «С наступлением темноты укройтесь в домах. Заприте все двери и окна. Чужаков не пускайте. Побольше света снаружи и внутри. Заготовьте свечи и фонари на случай, если откажет электричество. Наденьте на себя серебряные амулеты. Если вечер застанет вас вне дома, ищите текучую воду».

– Мы это заучивали наизусть в младших классах, – добавила Сабриэль. – Но боюсь, нынче мало кто помнит эти правила, даже в здешних краях.

– Вы удивитесь, мэм, – перебил водитель, цедя слова краем губ и не отрывая взгляда от дороги. – Колокола так не звонили вот уже двадцать лет, но очень многие помнят, как оно бывает. Они расскажут тем, кто не в курсе, – уж не сомневайтесь.

– Надеюсь, – отозвалась Сабриэль. В памяти промелькнуло обрывочное воспоминание: опустевший Нестоув, две трети жителей которого стали добычей мертвецов, а уцелевшие ютятся в коптильнях на каменистом островке. – Очень на то надеюсь.

– А далеко ли до Привала? – спросил Оселок.

Он тоже пребывал во власти воспоминаний, но вспоминал он Рогира. Скоро он снова взглянет в лицо единоутробного брата, да только это лишь оболочка, шелуха, орудие чудовища, которым Рогир в итоге стал…

– Думаю, самое большее час езды, – отвечал Хорайс. – Около шести будем на месте. Это наше чудо техники делает почти тридцать миль в час – поверить трудно! По крайней мере, мне. Я так привык к Внешней границе и Древнему королевству – во всяком случае, к той небольшой его части, что мы видим в дозоре. Мне бы хотелось познакомиться с ним поближе… побывать дальше на севере…

– Вы непременно там побываете, – отозвалась Сабриэль, но голос ее прозвучал недостаточно убедительно даже для нее самой.

Оселок молчал, Хорайс тоже не ответил ни словом, так что дальше они ехали в молчании и вскорости настигли колонну грузовиков, обогнали их один за другим и снова оказались впереди. И всю дорогу колокольный звон летел впереди них: в каждой деревне колокольня подхватывала сигнал тревоги.

Как Хорайс и предполагал, в деревню Уиверли они прибыли к шести. Грузовики притормозили: вереница их протянулась через всю деревню, от полицейского участка до паба «Виверна». Казалось, не успели машины остановиться, как солдаты уже выгрузились и построились в боевой порядок на дороге. Автомашина с оборудованием связи встала под телефонным столбом, и двое связистов полезли наверх подсоединять провода. Военные полицейские отправились в разные концы деревни перенаправить движение. Сабриэль и Оселок вышли из машины и стали ждать.

– Все это очень похоже на будни королевской стражи, – заметил Оселок, глядя, как солдаты строятся в боевой порядок, сержанты выкрикивают приказы, офицеры теснятся вокруг Хорайса, а тот уже разговаривает по только что подсоединенному телефону. – То спеши, то жди.

– Хотела бы я посмотреть на тебя в королевской страже, – проговорила Сабриэль. – И на Древнее королевство в… ну, то есть в те времена, когда камни еще не были расколоты.

– Ты хочешь сказать – в мое время, – поправил Оселок. – Мне бы этого тоже ужасно хотелось. Тогда там было почти как здесь. Как здесь в обычных обстоятельствах, я имею в виду. Жизнь такая мирная, такая неспешная… Иногда мне казалось, что она уж больно неторопливая и уж больно предсказуемая. Сейчас я бы этому только порадовался…

– Вот и я примерно так же рассуждала в школе, – отозвалась Сабриэль. – Все мечтала о Древнем королевстве. Там, дескать, настоящая магия Хартии. Там мертвые, которых нужно упокоить. И принцы…

– Которых полагается спасать?

– За которых полагается выходить замуж, – рассеянно сказала Сабриэль, не сводя глаз с Хорайса. Похоже, по телефону ему сообщили не слишком-то добрые вести.

Оселок молчал. Все происходящее вокруг словно обострило его чувства, сосредоточенные на Сабриэль; ее черные волосы поблескивали как вороново крыло в вечернем солнце. «Я люблю ее, – думал юноша. – Но если я сейчас ляпну что-нибудь не то, я, чего доброго, никогда больше…»

Хорайс передал телефон связисту и зашагал к ним. Глядя на полковника, Оселок вдруг осознал, что у него осталось не больше пяти секунд наедине с Сабриэль, чтобы сказать важные слова… сказать хоть что-нибудь! Возможно, это их последние пять секунд, проведенные вместе…

«Я не боюсь», – убеждал себя юноша.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Надеюсь, ты не против.

Сабриэль оглянулась на него – и улыбнулась едва ли не вопреки себе. Печаль о смерти отца никуда не делась, и страхи о будущем тоже, но под восхищенным взглядом Оселка она отчего-то преисполнилась надежды.

– Я не против, – шепнула в ответ она, придвигаясь к нему совсем близко. И нахмурилась. – Мне кажется… мне кажется, я тебя, наверное, тоже люблю, помоги мне Хартия, но сейчас…

– Телефонная линия к пропускному пункту Внешней границы только что отключилась, – мрачно возвестил Хорайс. Он еще и подойти поближе не успел, но его зычный голос перекрыл даже раскаты колокольного звона. – Примерно с час назад туман потек через Стену. Докатился до первых окопов в четыре сорок шесть. После этого ни с одним из передовых отрядов не удается связаться ни по телефону, ни с помощью посыльного. Я как раз беседовал с дежурным офицером – тем молодым пареньком, которого так заинтересовал ваш летательный аппарат. Он сказал, что туман того гляди захлестнет его позицию. И тут связь прервалась.

– Итак, Керригор не стал дожидаться заката, – подвела итог Сабриэль. – Он меняет погоду.

– Судя по расчету времени, поступившему с Внешней границы, этот туман – и что уж там в нем скрывается – перемещается на юг со скоростью приблизительно двадцать миль в час, – проговорил Хорайс. – Двигаясь по прямой, он настигнет нас около половины восьмого. Уже стемнеет, но луна еще не взойдет.

– Так идем, – выдохнула Сабриэль. – Верховая тропа на холм Привал начинается сразу за пабом. Я пойду впереди?

– Лучше не надо, – возразил Хорайс.

Он обернулся и, энергично жестикулируя, прокричал несколько приказов. Не прошло и нескольких секунд, как его люди уже обогнули паб и зашагали вверх по тропе к Привалу. Первыми – разведчики пропускного пункта, лучники и все маги Хартии. За ними – первый пехотный взвод с примкнутыми штыками и винтовками наизготовку. За пабом взвод развернулся клином. Следом шли Хорайс, Сабриэль, Оселок и их водитель. А за ними – еще два взвода и связисты, разматывавшие кабель полевой связи с огромного громоздкого барабана.

Под сенью пробковых деревьев царила тишина, солдаты двигались как можно бесшумнее, общаясь с помощью сигналов рукой, а не окриков; безмолвие нарушали лишь их тяжелая поступь да случайный лязг брони или снаряжения.

Густой золотой солнечный свет струился меж стволов, но он уже понемногу терял тепло и походил на вино цвета масла – один вкус и никакой крепости.

На саму вершину поднялись только разведчики пропускного пункта. Первый пехотный взвод прошел по нижнему уступу к северному склону, остальные два взвода проследовали на юго-запад и юго-восток, образовав оборонительный треугольник вокруг холма. Хорайс, Сабриэль, Оселок и водитель двинулись по тропе дальше.

Где-то в двадцати ярдах от вершины деревья сменились густыми зарослями чертополоха и сорной травы. А на самом гребне высился склеп: куб без окон и дверей размером с небольшую хижину, сложенный из серо-зеленых камней. Двенадцать разведчиков рассредоточились вокруг него, и четверо уже поднимали один из угловых камней длинным железным ломом, который наверняка для этого и прихватили.

Сабриэль с Оселком как раз поднялись на вершину, когда камень опрокинулся с глухим стуком. Под ним обнаружились еще блоки. И тут же все до единого маги Хартии, стоявшие рядом, ощутили легкий звон в ушах и приступ тошноты.

– Вы тоже это чувствуете? – спросил Хорайс, но в ответе необходимости не было: все непроизвольно зажали руками уши, а выражение лиц не оставляло места сомнениям.

– Да, – подтвердила Сабриэль. То же самое ощущение, только не в пример сильнее, они испытали в хранилище, рядом с расколотыми камнями. – Боюсь, когда мы доберемся до саркофага, станет еще хуже.

– А далеко еще?

– Толщина стены – четыре таких камня, – ответила Сабриэль. – Или пять… Я… видела его со странного ракурса.

Хорайс кивнул и жестом велел своим людям продолжать выламывать камни. Те энергично взялись за работу, но Сабриэль заметила: они то и дело поглядывают на небо, проверяя, высоко ли еще солнце. Все разведчики были магами Хартии, кто сильнее, кто слабее, и все они знали, что сулит им закат.

Спустя пятнадцать минут в углу склепа уже зияла дыра шириной в два блока и такой же глубины, и тошнота все усиливалась. Двоих разведчиков помоложе, едва за двадцать, вывернуло наизнанку, и теперь они приходили в себя чуть ниже по склону. Прочие заметно сбавили темп: их силы уходили на то, чтобы удержать обед в желудке и унять дрожь в руках.

Как ни странно, даже невыспавшиеся и измученные, Сабриэль с Оселком на диво легко сопротивлялись волнам дурноты, исходящим из склепа. Ведь здесь, на холме, светило солнце и дул прохладный ветер – то ли дело леденящая темнота и ужасы хранилища!

Когда были извлечены третьи блоки, Хорайс объявил короткую передышку, и все спустились с вершины холма к границе рощи, где тошнотворная эманация склепа уже не ощущалась. Здесь оборудовали полевой телефон, водрузив аппарат на перевернутый барабан. Хорайс взялся за трубку и, пока связист крутил ручку магнето, оглянулся на Сабриэль:

– Нужны ли какие-то специальные приготовления перед тем, как мы извлечем последние блоки? Я имею в виду магию.

Сабриэль мгновение поразмыслила, усилием воли гоня усталость, и покачала головой:

– Нет, не думаю. Когда мы доберемся до саркофага, нам, вероятно, придется вскрывать его с помощью заклинаний, и в этом мне понадобится помощь всех и каждого. Потом проведем над телом погребальный обряд – обычное заклинание кремации. Противодействия, конечно, не избежать. А вашим людям часто доводилось творить магию Хартии сообща и согласованно?

– К сожалению, нет, – нахмурился Хорайс. – Поскольку армия официально не признает существования магии, все мы тут по большей части самоучки.

– Ничего, – отозвалась Сабриэль, стараясь, чтобы голос ее звучал уверенно, ведь все вокруг навострили уши. – Мы справимся.

– Вот и славно, – улыбнулся Хорайс.

Какой уверенный у него вид! Сабриэль попыталась улыбнуться в ответ, но вряд ли у нее получилось убедительно. Кажется, это больше походило на гримасу боли.

– Так, давайте-ка посмотрим, далеко ли добрался наш незваный гость, – продолжал Хорайс, по-прежнему улыбаясь. – Сержант, с кем этот телефон на связи?

– С бейнской полицией, – отозвался сержант-связист, яростно накручивая рукоятку перезарядки. – И со штабом армии «Север», сэр. Попросите капрала Синджа соединить вас. Он сидит на коммутаторе в деревне.

– Отлично, – кивнул Хорайс. – Алло. Это Синдж? Соедините меня с Бейном. Нет, «Северу» скажите, что не можете до меня дозвониться. Да, все верно, капрал. Спасибо… Эхм… Штаб-квартира полиции Бейншира? Это полковник Хорайс. Будьте любезны старшего суперинтенданта Дингли… да. Добрый день, суперинтендант! Скажите, к вам уже поступали известия о странном густом тумане… что?! Уже?! Нет, ни в коем случае, никаких расследований! Все по домам! Закройте ставни… да, обычные учения. Да, что бы уж там ни было… Да, чрезвычайно опасен… алло! Алло!

Полковник медленно опустил трубку и указал назад, на вершину холма.

– Туман уже движется по северной части Бейна. Видимо, ускорился. Возможно ли, что Керригор знает о наших намерениях?

– Да, – хором подтвердили Сабриэль с Оселком.

– Тогда за дело! – приказал Хорайс, глянув на часы. – Я так понимаю, у нас в запасе меньше сорока минут.

Глава двадцать седьмая

Последние блоки медленно подались, и вспотевшие, бледные как полотно солдаты, тяжело дыша и дрожа всем телом, выволокли камни наружу. Как только проход был открыт, они, пошатываясь, отошли подальше от склепа, выискивая пятна солнечного света и пытаясь побороть леденящий холод, пробирающий до костей. Какой-то солдат, франтоватый щеголь со светлыми усиками, рухнул в траву и лежал, извергая из себя содержимое желудка, пока его не унесли на носилках.

Сабриэль заглянула в темную дыру: внутри просматривалось смутное жутковатое сияние бронзового саркофага. Девушку тоже затошнило, волосы на затылке встали дыбом, по телу побежали мурашки. В воздухе висела густая вонь Свободной магии, во рту ощущался резкий металлический привкус.

– Теперь надо вскрыть его, – объявила Сабриэль с замирающим сердцем. – Но саркофаг очень крепко защищен. Я думаю… лучше всего я войду первой, держа за руку Оселка, тот возьмет за руку Хорайса и так далее; и вместе мы образуем цепь, которая многократно усилит воздействие магии Хартии. Все помнят знаки Хартии для открывающего заклинания?

Солдаты закивали, кое-кто заверил: «Да, мэм». А один произнес: «Да, Абхорсен».

Сабриэль вскинула глаза. Капрал средних лет, шевроны на рукаве свидетельствуют о долгой службе. На него, похоже, Свободная магия действовала слабее, чем на всех прочих.

– Можете называть меня Сабриэль, – сказала она. Непривычное обращение странно взволновало ее.

Капрал покачал головой:

– Нет, мисс. Я знавал вашего отца. Вы такая же, как он. Вы теперь – Абхорсен. Уж вы-то заставите этого треклятого мертвяка – прошу прощения, мисс, – пожалеть о том, что он не помер как следует.

– Спасибо, – неуверенно ответила Сабриэль. Она знала, что капрал даром прозрения не обладает, – это всегда видно, но он так несокрушимо в нее верил…

– Он прав, – отозвался Оселок. Он жестом пригласил девушку идти вперед и церемонно поклонился. – Давайте закончим то, зачем мы сюда пришли, Абхорсен.

Сабриэль поклонилась в ответ, и поклон вышел почти что частью ритуала: Абхорсен кланяется королю. Затем она вдохнула поглубже, лицо ее сосредоточенно посуровело. Начиная создавать знаки открывающего заклинания перед внутренним взором, она взяла Оселка за руку и двинулась к пролому в склепе; темное, призрачное нутро погребальной камеры составляло разительный контраст с залитыми солнцем чертополоховыми зарослями и грудами камней. Оселок полуобернулся и сжал мозолистую руку Хорайса, тот свободной рукой уже стиснул ладонь лейтенанта Эйре, Эйре ухватился за сержанта, сержант – за ветерана-капрала и так далее, пока на склоне холма не выстроилась длинная цепь. Всего – четырнадцать магов Хартии, пусть магами первого ранга были только двое.

Сабриэль чувствовала, как магия Хартии нарастает, вскипает вдоль по цепи, знаки разгораются в ее сознании все ярче и ярче, пока от их слепящего света у нее не поплыло в глазах. С трудом передвигая ноги, девушка заставила себя войти в склеп. С каждым шагом ее захлестывали все те же слишком знакомые ощущения: тошнота, покалывание в руках и ногах, безудержная дрожь. Но знаки перед внутренним взором полыхали пламенем, и пламя это было сильнее дурноты.

Сабриэль дошла до бронзового саркофага, коснулась его ладонью и высвободила все накопленную магию Хартии. Подземелье словно взорвалось ярким светом, под сводами эхом прокатился жуткий вопль. Бронза накалилась, Сабриэль отдернула покрасневшую, вздувшуюся волдырями ладонь. Над саркофагом заклубился пар – огромные горячие облака, заставившие Сабриэль отступить наружу. Живая цепь тут же рассыпалась, как домино, всех, кто был внутри, вынесло из склепа и отбросило вниз по холму вместе с прочими.

Сабриэль и Оселка швырнуло друг к другу ярдах в пяти от пролома. Каким-то образом Сабриэль умудрилась приземлиться головой на живот Оселка, а тот плюхнулся в заросли чертополоха. Оба полежали мгновение неподвижно: собственные заклятия и мощь защитных укреплений Свободной магии выпили все их силы. Они глядели вверх, на синее небо, уже чуть подкрашенное алым: до заката оставалось совсем немного. Вокруг солдаты с проклятиями и руганью поднимались с земли.

– Не открылся, – сказала Сабриэль тихо и буднично. – У нас не хватает ни силы, ни умения… – И спустя минуту добавила: – Вот если бы Моггет не… Жаль, что его тут нет. Он бы что-нибудь придумал.

Оселок, помолчав, предположил:

– Нам нужно больше магов Хартии – заклинание сработает, если усилить знаки.

– Больше магов Хартии… – устало повторила Сабриэль. – Мы не по ту сторону Стены…

– А как насчет твоей школы? – спросил вдруг Оселок и тут же вскрикнул: «Ой!» – это Сабриэль резко вскочила на ноги, ощутимо пнув его, и снова: «Ой!» – это Сабриэль нагнулась и поцеловала его, затолкав еще глубже головой в чертополох.

– Оселок! И как мне самой это в голову не пришло… Уроки магии в старших классах! Там же наберется под тридцать пять учениц со знаком Хартии, и все они владеют началами магии!

– Отлично, – пробормотал Оселок из глубин чертополоховых зарослей.

Сабриэль протянула руку и помогла юноше подняться, вдыхая запах его пота и свежий, острый аромат смятых листьев и стеблей. Оселку уже почти удалось встать на ноги, как вдруг Сабриэль обмякла, и он едва не опрокинулся снова на спину.

– Девочки-то есть, – медленно проговорила Сабриэль, размышляя вслух. – Но имею ли я право втягивать их в такой кошмар…

– Они и без того уже втянуты, – перебил Оселок. – Анцельстьерр не разделил судьбу Древнего королевства по одной-единственной причине: благодаря Стене. А после того как Керригор разобьет оставшиеся камни, Стене долго не выстоять.

– Но они всего лишь школьницы, – печально сказала Сабриэль. – Сколько бы мы ни считали себя взрослыми…

– Без них нам не обойтись, – возразил Оселок.

– Да, – кивнула Сабриэль, оборачиваясь к группе солдат, которые держались настолько близко к склепу, как только хватало смелости.

Хорайс и несколько магов Хартии посильнее всматривались в пролом, туда, где тускло мерцала бронза.

– Заклинание не сработало, – сказала им Сабриэль. – Но Оселок только что напомнил мне, где мы сможем найти еще магов Хартии.

Хорайс жадно воззрился на нее:

– Где?

– В Уиверли-колледже. Я там училась. Пятый и шестой классы изучают курс магии, преподает его магистра Гринвуд. Это меньше чем в миле отсюда.

– Не думаю, что мы успеем отправить к ним посыльного и доставить их сюда… – начал Хорайс, посмотрев сперва на заходящее солнце, а затем на часы, которые теперь шли вспять. Он озадаченно нахмурился, но тут же выбросил эту странность из головы. – Но… вы считаете, сдвинуть саркофаг возможно?

Сабриэль задумалась о защитном заклинании, с которым она столкнулась, и наконец ответила:

– Да. Ограждающие заклятия были по большей части наложены на сам склеп и скрывали его содержимое. Нам ничто не помешает забрать саркофаг – кроме разве что побочных эффектов Свободной магии. Если мы справимся с тошнотой, мы сумеем его сдвинуть…

– А Уиверли-колледж – это ведь старинное прочное здание, так?

– Да, настоящий замок, – отвечала Сабриэль, понимая ход его мыслей. – Там легче держать оборону, чем на этом холме.

– А текучая вода?.. Нет? Ну что ж, это было бы слишком хорошо… Так! Рядовой Макинг, марш к майору Тиндаллу, скажите ему, что его рота должна быть готова к выступлению через две минуты. Мы возвращаемся к грузовикам и едем в Уиверли-колледж – на карте это в пределах мили…

– К юго-западу, – подсказала Сабриэль.

– К юго-западу. Повторите.

Рядовой Макинг медленно и четко повторил приказ и кинулся бежать: ему явно не терпелось оказаться как можно дальше от склепа. Хорайс обернулся к ветерану-капралу:

– Капрал Аншей, вы, похоже, в хорошей форме. Как думаете, вы сможете обмотать веревкой этот гроб?

– Думаю, да, сэр, – отозвался капрал, уже открепляя бухту троса от пояса. Он махнул рукой солдатам. – Эй, ребята, давайте сюда веревки!

Двадцать минут спустя саркофаг с помощью веревок и лебедки погрузили на запряженную лошадью телегу, позаимствованную у местного фермера. Как Сабриэль и ожидала, когда телега проехала на расстоянии двадцати ярдов от грузовиков, их моторы заглохли, отключилось электричество и телефонная связь оборвалась.

Как ни странно, лошадь, благодушная старая кобыла, не слишком-то испугалась блестящего саркофага, несмотря на отвратительно искаженные знаки Хартии, вяло ползающие по бронзовой поверхности. Лошадь не то чтобы обрадовалась этому грузу, но и в панику не ударилась.

– На телеге поедем мы, – объявила Сабриэль Оселку, пока солдаты заталкивали подвешенный на веревках саркофаг внутрь длинными шестами, обрушив при этом треногу с лебедкой. – Боюсь, разведчики не в силах больше выносить тошноту.

Оселок содрогнулся. Как и все прочие, он был смертельно бледен, глаза покраснели, из носа текло, зубы стучали.

– Боюсь, я тоже уже не в силах.

Тем не менее, когда выдернули последнюю веревку и солдаты отбежали в сторону, Оселок взобрался на место возчика и взял в руки вожжи. Сабриэль уселась рядом с ним, чувствуя, что желудок того гляди окажется где-то в горле. На саркофаг она не оглянулась.

Оселок прищелкнул языком, хлестнул вожжами, кобыла прянула ушами, стронулась с места и побрела по дороге. Очень неспешно.

– А побыстрее нельзя?.. – встревоженно спросила Сабриэль.

Ехать предстояло целую милю, а солнце уже окрасилось в кроваво-красный цвет и алым диском повисло у самого горизонта.

– Телега тяжело нагружена, – медленно, с трудом выговорил Оселок, жадно хватая воздух после каждого слова. – До темноты доберемся.

Позади саркофаг тихо жужжал, словно посмеивался про себя. Никто ни словом не упомянул о том, что Керригор может появиться и до ночи, под покровом тумана. Сабриэль поймала себя на том, что каждые несколько секунд оглядывается назад, на дорогу. И всякий раз неизбежно видела краем глаза мерзко изменчивую поверхность саркофага. Тени удлинялись. Замечая бледный ствол дерева или свежепобеленный мильный столб, Сабриэль чувствовала, как сердце ее сжимается от страха. Уж не туман ли это ползет по дороге?

Казалось, проехали они не одну милю, а гораздо больше. Солнце уже скрылось за горизонтом на четверть, когда грузовики свернули с дороги на мощеную подъездную дорожку к кованым воротам Уиверли-колледжа. «Мой дом», – в первое мгновение подумала Сабриэль. Но нет, неправда. Колледж был ей домом бóльшую часть ее жизни, но это осталось в прошлом. Это дом ее детства, когда она звалась просто-напросто Сабриэль. А теперь она еще и Абхорсен. Ныне дом ее – это Древнее королевство, и долг ее – там. Однако порой долг зовет в другие края, и она идет следом.

Два антикварных фонаря по обе стороны от ворот ярко сияли электрическим светом, но оба они померкли до тусклой искры, когда телега вместе со своим странным грузом проехала на территорию колледжа. Одна створка ворот была сорвана с петель, – видимо, солдаты силой прорывались внутрь. Странно: прежде ворота до наступления ночи не запирали. Наверное, их закрыли, заслышав колокольный звон, догадалась Сабриэль и разом насторожилась.

– Колокол в деревне! – воскликнула она. Телега проехала мимо припаркованных грузовиков и, развернувшись, встала у громадного входа главного здания. – Колокол смолк!

Оселок натянул вожжи и навострил уши, глядя в темнеющее небо. И в самом деле, колокола из Уиверли больше не было слышно.

– До деревни целая миля, – неуверенно предположил он. – Может, мы слишком далеко. И ветер…

– Нет, – возразила Сабриэль. Вечерний воздух холодил ей лицо. Но ветра не было. – Отсюда колокол всегда слышно. Керригор добрался до деревни. Надо как можно быстрее затащить саркофаг внутрь!

Она спрыгнула с телеги и подбежала к Хорайсу: тот стоял на крыльце перед приоткрытой дверью и беседовал с кем-то по ту сторону порога. Протолкавшись через группу ожидающих солдат, Сабриэль узнала голос. Это была сама директриса, миссис Амбрейд.

– Как вы смеете сюда вторгаться! – напыщенно возмущалась она. – Да будет вам известно, генерал-лейтенант Фарнсли – мой личный, очень близкий друг… Сабриэль!

При виде Сабриэль в экзотических одеждах и в столь странных обстоятельствах миссис Амбрейд на мгновение опешила. Пока директриса беспомощно открывала рот, как золотая рыбка, Хорайс подал знак своим людям. Не успела миссис Амбрейд запротестовать, как солдаты уже широко распахнули дверь и толпа вооруженных людей ворвалась внутрь, обтекая застывшую в замешательстве фигуру, как река омывает остров.

– Миссис Амбрейд! – закричала Сабриэль. – Мне нужно срочно переговорить с миссис Гринвуд и девочками из старших классов, прослушавших курс магии. А вы уведите поскорее остальных учениц и весь персонал на верхние этажи Северной башни.

Но миссис Амбрейд по-прежнему стояла на месте, хватая ртом воздух, пока над нею внезапно не навис Хорайс и не рявкнул:

– Женщина, пошевеливайся!

Не успел он еще рта закрыть, как директрису словно ветром сдуло. Сабриэль оглянулась через плечо – убедиться, что Оселок организует перенос саркофага, – и последовала внутрь за миссис Амбрейд.

Вестибюль уже заполонили солдаты: они по цепочке передавали ящики из припаркованных снаружи грузовиков и составляли их друг на друга вдоль стен. Ящики цвета хаки, маркированные как «патроны.303» или «зажигательные гранаты B2E2», громоздились под фотографиями победивших хоккейных команд и мемориальными табличками, на которых золотыми буквами повествовалось об академических успехах и прочих заслугах. А еще солдаты распахнули двери в парадный зал и развернули там бурную деятельность: принялись опускать ставни и переворачивать скамьи со спинками, пытаясь забаррикадировать ими окна.

В дальнем конце вестибюля сбились в кучку встревоженные преподаватели: к ним как раз поспешала миссис Амбрейд. Позади, на главной лестнице, стройной колонной выстроились школьные старосты. А еще дальше, выше по ступеням, откуда едва удавалось разглядеть происходящее, теснились пяти– и шестиклассницы. Сабриэль не сомневалась: остальные классы уже заполонили коридоры – всем не терпится узнать, отчего такой переполох.

Едва миссис Амбрейд добежала до преподавателей, как везде разом погас свет. На мгновение повисла гробовая потрясенная тишина, а затем шум усилился вдвое. Девчонки визжали, солдаты громко передавали приказы, тут и там люди с грохотом и стуком наталкивались друг на друга и тяжелые предметы.

Сабриэль, не трогаясь с места, сотворила знаки света. Знаки с легкостью текли к кончикам ее пальцев, точно прохладная вода из душа, зависали на мгновение, и Сабриэль бросала их к потолку пылающими капельками, а там уж они вырастали до размера обеденных тарелок и струили вниз ровный желтый свет. Кто-то рядом с миссис Амбрейд творил такие же огни – Сабриэль сразу распознала работу магистры Гринвуд. Девушка улыбнулась этой мысли – чуть уловимо, одним уголком губ. Она знала: свет погас, потому что Керригор миновал электрическую подстанцию, а находится она на полпути между школой и деревней.

Миссис Амбрейд предсказуемо не сообщила учителям ничего полезного: просто жаловалась на грубость да ссылалась на какого-то генерала. Сабриэль разглядела магистру за высокой, хоть и согбенной фигурой старшей преподавательницы естествознания и помахала ей рукой.

– И как же я была шокирована при виде одной из наших… – возмущалась миссис Амбрейд.

Сабриэль шагнула к директрисе и бережно наложила знаки молчания и неподвижности у основания ее шеи.

– Простите, что перебиваю, – сказала Сабриэль, встав рядом с временно оцепеневшей директрисой. – Но у нас чрезвычайная ситуация. Как видите, всем временно распоряжаются военные. Я помогаю полковнику Хорайсу, он тут главный. Итак, нужно, чтобы ученицы обоих старших классов, бравшие уроки магии, спустились в парадный зал – вместе с вами, магистра Гринвуд, будьте так добры. Все остальные – ученицы, преподаватели, садовники, все до единого – должны подняться на верхние этажи Северной башни и забаррикадироваться там. До рассвета завтрашнего дня.

– Почему? – встряла миссис Пирч, учительница математики. – Что, вообще, происходит?

– Нечто явилось из Древнего королевства, – коротко ответила Сабриэль. При этих ее словах все изменились в лице. – Нас вот-вот атакуют мертвые.

– То есть мои ученицы подвергнутся опасности? – спросила магистра Гринвуд, проталкиваясь вперед между двумя перепуганными преподавательницами английского языка. Она вгляделась в лицо Сабриэль, словно узнала ее только теперь, и добавила: – Абхорсен.

– Опасность так или иначе грозит всем, – сурово промолвила Сабриэль. – Но без помощи здешних магов Хартии у нас нет ни шанса…

– Что ж, – решительно объявила миссис Гринвуд, – тогда за дело! Я схожу за Сьюлин и Эллимир: кажется, они – единственные маги среди старост, они сумеют организовать остальных. Миссис Пирч, вам лучше взять на себя руководство… э-э… эвакуацией в Северную башню. Я так понимаю, миссис Амбрейд на некоторое время… э-э… задумалась. Миссис Суонн, будьте так добры, позовите горничных и повариху и позаботьтесь о питьевой воде и свечах. Мистер Арклер, не могли бы вы принести мечи из спортивного зала?

Убедившись, что все под контролем, Сабриэль вздохнула и быстро вышла наружу, мимо солдат, расставляющих вдоль коридора масляные лампы. Несмотря на них, снаружи все еще было светлее, чем внутри, последние лучи уходящего дня окрашивали небо в оранжево-красные тона.

Оселок и разведчики уже сняли саркофаг с телеги и обмотали его веревками. Теперь он словно бы тускло сиял своим собственным мерзким внутренним светом, мерцающие знаки Свободной магии плавали на поверхности, точно накипь или сгустки крови. Кроме разведчиков, тянувших за веревки, все старались держаться как можно дальше от него. Солдаты были повсюду: разматывали колючую проволоку, наполняли в розариях мешки песком, подготавливали огневые позиции на втором этаже, проверяли сигнальные ракеты. Но во всей этой суматохе вокруг тускло поблескивающего гроба Рогира оставалось пустое пространство – словно круг очертили.

Сабриэль пошла к Оселку, хотя ноги ее отказывались идти и все тело возмущалось при мысли о том, чтобы приблизиться к кровавому свечению саркофага. Теперь, когда солнце почти зашло, волны тошноты, исходящие от него, словно усилились. В сумерках он казался больше и крепче: средоточие могучей враждебной магии.

– И – взяли! – кричал Оселок, налегая на веревки заодно с солдатами. – И – навались!

Саркофаг медленно заскользил по старой каменной брусчатке, дюйм за дюймом продвигаясь к крыльцу, в то время как прочие солдаты поспешно сколачивали деревянный пандус и прилаживали его к ступеням.

Сабриэль решила, что с этим делом Оселок справится и сам, и прошла немного по подъездной дороге, откуда просматривались кованые ворота. Она стояла там, глядя вдаль, нервно перебирая в пальцах рукояти колокольцев. Теперь их осталось только шесть – и все, вероятно, бесполезны против чудовищной мощи Керригора. А в придачу к ним – чужой, незнакомый меч, такой непривычный в руке, пусть и выкован Созидателем Стены.

Созидатель Стены. Сабриэль вдруг вспомнила про Моггета. Как знать, кем он был, этот странный Моггет, – в нем словно уживались вместе раздражительный спутник Абхорсенов и ослепительно-яркий элементаль Свободной магии, поклявшийся убить их. А теперь его нет, его унес навсегда скорбный зов Астараэля…

«Я ушла отсюда, почти ничего не зная о Древнем королевстве, а вернулась, зная немногим больше, – размышляла про себя Сабриэль. Я – самый невежественный Абхорсен за много веков, и, пожалуй, мало кому из них выпадали испытания столь тяжкие…»

В мысли ее ворвался треск выстрелов, и тут же в небо со свистом взмыла ракета, ее желтый след дугой протянулся вниз, к дороге. Снова выстрелы. Дробный залп – и тишина. Ракета взорвалась белым светящимся парашютом, он завис на мгновение и стал медленно опускаться к земле. В его резком магниевом блеске Сабриэль увидела, как по дороге ползет туман, густой и влажный, и уходит он далеко во тьму, сколько хватает глаз.

Глава двадцать восьмая

Поборов желание с визгом побежать назад, к главному входу, Сабриэль заставила себя вернуться туда спокойным шагом. Она постоянно была на виду у солдат – они все еще расставляли масляные лампы рядами, расходящимися от ступеней; несколько человек держали в руках витки проволоки, готовясь устанавливать заграждения. Они встревоженно поглядели вслед девушке.

Саркофаг как раз втаскивали со ската в холл. Сабриэль с легкостью протиснулась бы мимо него, но она подождала снаружи, глядя на дорогу. Внезапно она осознала, что рядом стоит полковник Хорайс; лицо его наполовину скрывала тень, наполовину высвечивали лампы.

– Туман… туман почти у ворот, – выпалила она, даже не пытаясь изображать невозмутимое спокойствие.

– Знаю, – сдержанно отозвался Хорайс. – Стрелял передовой пикет. Шестеро рядовых и капрал.

Сабриэль кивнула. Она уже почувствовала их смерти, каждую – словно удар в солнечное сплетение. Сабриэль пыталась притупить свои чувства, заковать сердце в непробиваемую броню, чтобы не замечать потерь. Нынче ночью смертей будет еще немало.

Внезапно она ощутила смерть, но не угасание чьей-то жизни, а смерть, идущую по земле. Сабриэль резко выпрямилась и воскликнула:

– Полковник! Солнце село – и они идут, идут впереди тумана!

С этими словами она выхватила меч, мгновением позже сверкнул клинок полковника. Солдаты, устанавливающие проволочные заграждения, оглянулись, содрогнулись и опрометью кинулись к крыльцу и в холл. По обе стороны двери боевые расчеты из двух человек устанавливали тяжелые пулеметы на треногах, положив мечи на только что возведенные защитные укрепления из мешков с песком.

– На втором этаже, готовьсь! – проорал Хорайс, и над головой Сабриэль прогрохотали пятьдесят винтовок.

Краем глаза она заметила, как двое разведчиков вышли наружу и встали позади нее с луками наготове, положив стрелы на тетивы. Девушка знала: при необходимости они тут же втянут ее внутрь…

Напряженную тишину нарушали только привычные звуки ночи. В кронах раскидистых деревьев за стеной школы поднялся ветер, небо потемнело. Застрекотали сверчки. И тут Сабриэль услышала – могучим хором скрежетали мертвые суставы, лишенные хрящей, глухо топали мертвые ноги, кости, как гвозди, сухо постукивали друг о друга в омертвелой плоти.

– Подручные, – с ужасом проговорила она. – Сотни подручных.

При этих ее словах плотная стена мертвой плоти ударила в железные врата и мгновенно их опрокинула. Повсюду замелькали лишь отчасти человекоподобные силуэты, они бежали к входу, а из раззявленных мертвых ртов раздавалось бульканье и шипение – жуткая пародия на боевой клич.

– Огонь!

За долю секунды после того, как отзвучал приказ, Сабриэль успела испугаться не на шутку, что орудия не сработают. Но тут загрохотали винтовки, пулеметы взревели жутким лающим ревом, красные трассирующие пули полетели вперед, рикошетом отскакивая от мостовой в безумном всесокрушающем узоре. Пули разрывали мертвую плоть, дробили кости, сшибали и опрокидывали подручных, но те все шли и шли до тех пор, пока, – в буквальном смысле слова разорванные на куски и клочья – не повисали на колючей проволоке.

Стрельба замедлилась, но не успела она стихнуть совсем, как докатилась новая волна подручных – они ковыляли, ползли, бежали сквозь ворота и, оскальзываясь, переваливали через стену. Их были сотни и сотни, они надвигались такой плотной массой, что сминали проволоку и шли дальше, пока последних из них не смели пулеметы у самого крыльца. Некоторые, еще сохранившие в себе жалкие остатки человеческого разума, отступили и угодили в гигантские каскады белого пламени от фосфорных гранат, брошенных со второго этажа.

– Сабриэль – марш внутрь! – приказал Хорайс.

Последние подручные трепыхались и как одержимые ползали кругами, но прогрохотали новые залпы – и трупы застыли неподвижно.

– Да, – кивнула она, глядя на устилающие землю тела, на подрагивающее пламя масляных фонарей и на комки фосфора, пылающие, точно свечи в жутком склепе.

Вонь бездымного пороха щекотала ноздри, пропитывала волосы и одежду; слева и справа, куда ни глянь, зловеще-алым отблеском посверкивали стволы пулеметов. Да, подручные и без того были уже мертвы, и все равно от этой массовой бойни Сабриэль затошнило сильнее, чем от любой Свободной магии…

Она вошла в здание, убирая в ножны меч. Только сейчас Сабриэль вспомнила про колокольцы. Возможно, ей и удалось бы упокоить эту громадную толпу подручных и мирно отослать их обратно в Смерть, без… ну да теперь уже слишком поздно. И что, если бы она не справилась?

Сабриэль знала: следующими явятся тень-подручные, а их не остановишь ни физической силой, ни колокольцами, разве что нагрянут они в небольшом числе… а надеяться на это столь же опрометчиво, как на то, что солнце встанет раньше срока…

В коридоре толпились еще солдаты, эти – в кольчугах и шлемах, с огромными щитами и при копьях с широкими посеребренными наконечниками, с простейшими знаками Хартии, нарисованными мелом или слюной. Они курили и пили чай из школьных фарфоровых сервизов – не самых парадных, но все-таки. Сабриэль поняла: им предстоит сражаться, когда откажут орудия. Эти люди явно нервничали, но держали себя в руках – не то что бравировали, нет, а скорее использовали для защиты причудливую смесь профессионализма и цинизма. Как бы то ни было, Сабриэль непринужденно прошла между ними – так, словно никуда и не торопилась.

– Вечер добрый, мисс.

– До чего ж славно пальбу слышать – прямо музыкой звучит, а? На севере-то орудия почти никогда не срабатывают!

– Если так и дальше пойдет, мы вообще не понадобимся!

– Не то что на Внешней границе, так, мэм?

– Удачи вам с тем говнюком в коробчонке, мисс.

– И вам всем удачи, – отозвалась Сабриэль, пытаясь улыбнуться в ответ на их широкие усмешки.

Но тут снова началась стрельба, и девушка болезненно поморщилась, улыбка исчезла, хорошо еще, никто из солдат больше и не смотрел в ее сторону, все напряженно пытались понять, что происходит снаружи. Не так уж они и равнодушно-беспечны, как хотят казаться, подумала Сабриэль, протискиваясь сквозь боковую дверцу, ведущую из коридора в парадный зал.

Здесь, напротив, настроения царили куда более упаднические. Саркофаг возвышался в дальнем конце зала, установленный поперек кафедры. Все держались от него как можно дальше, у входа. У одной стены разведчики, сбившись в кучу, тоже пили чай. Магистра Гринвуд беседовала о чем-то с Оселком в середине, а около тридцати девочек – или, точнее, девушек – выстроились вдоль стены напротив солдат. Ну ни дать ни взять гротескная пародия на школьную танцевальную вечеринку.

Под защитой толстых каменных стен и закрытых ставнями окон парадного зала артиллерийский огонь можно было бы принять за очень сильный град, а разрывы гранат – за раскаты грома, – но только если не знать, что это такое на самом деле. Сабриэль вышла в центр зала и крикнула:

– Маги Хартии, пожалуйста, подойдите сюда!

Они вышли, причем девушки оказались проворнее солдат, на которых сильно сказалась дневная усталость и близость саркофага. Сабриэль глядела на школьниц: живые, открытые лица, легкая тень страха чуть омрачает волнующее предвкушение неведомого. В толпе были и ее лучшие подруги, Сьюлин и Эллимир, но сейчас Сабриэль чувствовала, что бесконечно от них далека. Вероятно, это читалось во всем ее облике: в глазах девушек светилось благоговейное изумление. Даже знаки Хартии у них на лбу казались подделками, пустыми украшениями, хотя Сабриэль-то знала: они настоящие. Как же несправедливо, что девочки оказались втянуты в этот кошмар…

Сабриэль открыла было рот, собираясь заговорить, и тут пальба внезапно смолкла, словно по сигналу. В тишине одна из девочек нервно захихикала. Но Сабриэль в это мгновение почувствовала множество смертей, наставших одновременно, и знакомый ужас ледяными пальцами коснулся ее спины. Керригор приближался. Враги вовсе не отступили – это его сила заставила замолчать орудия. Снаружи доносились крики и даже… вопли и визг. Теперь солдаты сражаются оружием более древним.

– Быстро, – приказала она, уже подходя к саркофагу. – Магистра, будьте добры, расставьте всех по местам… лейтенант, пожалуйста, постройте своих людей вперемежку с девушками.

В любом другом месте и в любое другое время не обошлось бы без хихиканья и двусмысленных шуток. Здесь, в окруженном мертвецами здании, рядом со зловещим саркофагом, это прозвучало просто-напросто указанием к действию. Мужчины быстро встали по местам, девушки деловито взяли их за руки. Не прошло и нескольких секунд, как саркофаг оказался в кольце магов Хартии.

Теперь, связанная со всеми прочими через прикосновение, Сабриэль не нуждалась в словах. Она и так ощущала всех и каждого в этом замкнутом кругу. Справа – Оселок, от него исходит такое родное, исполненное силы тепло. Слева – миссис Гринвуд, не столь могущественная, зато умения и опыта у нее не отнять. И так далее по всему кругу.

Сабриэль медленно вызвала в сознании открывающие знаки Хартии. Знаки росли, сила струилась по кругу снова и снова, набирая мощь, и вот она хлынула внутрь, к центру, точно в сужающуюся воронку водоворота. Над саркофагом заплескался золотой свет, яркие прожилки-лучи зримо завращались вокруг него по часовой стрелке, набирая и набирая скорость.

А Сабриэль все направляла и направляла поток магии в центр круга, вычерпывая все, что могли ей дать маги Хартии. Солдаты и школьницы дрогнули, кое-кто рухнул на колени, но все по-прежнему крепко держались за руки, не размыкая цепи.

Саркофаг медленно, с отвратительным скрипом начал поворачиваться на платформе – точно гигантская несмазанная дверная петля. Из-под крышки вырвались клубы пара, но золотой свет изничтожил этот пар. Пронзительно скрежеща, саркофаг завращался быстрее, еще быстрее, пока не превратился в размытое пятно бронзы, белого пара и желтого, как яичный желток, света. А затем, оглушительно взвизгнув, резко остановился, крышка его отлетела в сторону, пронеслась над головами магов и с грохотом ударилась об пол шагах в тридцати от кафедры.

Поток магии Хартии тоже разом иссяк, словно, одержав победу, ушел в землю, – круг распался, а на ногах устояло не больше половины магов.

Пошатываясь и по-прежнему крепко держась за руки с Оселком и магистрой, Сабриэль доковыляла до саркофага и заглянула внутрь.

– Надо же, он похож на тебя как две капли воды! – воскликнула магистра, потрясенно оглядываясь на Оселка.

Оселок хотел что-то ответить, но тут в коридоре послышался лязг стали, крики зазвучали громче. Те разведчики, что еще способны были стоять на ногах, выхватили мечи и кинулись к дверям, но не успели они добежать, как внутрь хлынули солдаты – окровавленные, перепуганные; они забивались по углам, бросались ничком на пол, хохотали или рыдали как безумные или молча сотрясались всем телом.

Следом за этой беспорядочной толпой ворвалось несколько тяжеловооруженных солдат, охранявших коридор. Эти еще сохраняли некое подобие дисциплины и порядка. Они не побежали дальше, но навалились изнутри на двери и задвинули засовы.

– Он уже в здании! – заорал один, обращаясь к Сабриэль.

Лицо солдата было белым от ужаса. Не приходилось сомневаться, о ком он говорит.

– Быстро, погребальный обряд! – рявкнула Сабриэль.

Она расцепила руки с Оселком и магистрой и простерла их над телом, вызывая в сознании знаки огня, очищения и покоя. К трупу она предпочла не приглядываться. Рогир и впрямь удивительно походил на спящего беззащитного Оселка.

Сабриэль бесконечно устала, а заграждения Свободной магии все еще защищали тело, но очень скоро в воздухе уже повис первый знак. Оселок положил руку на плечо девушки, вливая в нее силу. Остальные маги из последних сил поднялись с пола, подошли ближе и вновь сцепили руки. Внезапно в груди Сабриэль затеплилась надежда. Они справятся, они смогут – физическое тело Керригора будет уничтожено, а вместе с ним и бóльшая часть его могущества…

И тут вся северная стена словно взорвалась, каскадом разлетелись кирпичи, красная пыль хлынула внутрь мощной волной, опрокинув всех навзничь слепящим, удушливым, всесокрушающим напором.

Сабриэль лежала на полу и, откашливаясь, слабо упираясь руками и царапая колени, тщетно пыталась подняться. Глаза ей запорошило песком и пылью, все фонари разом погасли. Она слепо зашарила руками вокруг, но под пальцами ощущалась лишь обжигающая бронза саркофага.

– Заплатить кровью все же придется, – раздался хрусткий нечеловеческий голос. Очень знакомый голос, хотя и не тягучая, искореженная речь Керригора… а жуткие интонации, памятные по той ночи в Усыпальнице, когда сгорел Бумажнокрыл.

Быстро-быстро заморгав, Сабриэль отползла подальше от звука, огибая саркофаг. Голос зазвучал вновь далеко не сразу, но девушка чувствовала – он надвигается: воздух потрескивал и гудел при его приближении.

– Осталось доставить последнюю ношу, – промолвило существо. – Тогда договор будет исполнен и я смогу перейти к воздаянию.

Сабриэль снова заморгала – по лицу ее катились слезы. Зрение медленно возвращалось: перед глазами вставала размытая картина в разводах слез и первых лунных лучей, что струились сквозь проломы в стене; картина, заляпанная красной пылью размолотых кирпичей.

Все чувства Сабриэль криком кричали внутри нее. Тут и Свободная магия, и мертвые, и опасность повсюду вокруг…

Существо, что прежде было Моггетом, полыхало ярким пламенем в каких-нибудь пяти ярдах. Оно казалось более приземистым, нежели в прошлый раз, но столь же бесформенным: комковатое, грузное тело на столпе, сотканном из бешено кружащихся вихрей силы, медленно двигалось к ней.

Какой-то солдат внезапно подскочил к нему сзади и вонзил меч глубоко в спину чудовищу. Существо словно бы не заметило, а вот солдат взвыл и вспыхнул белым пламенем. Секунда – и он сгорел дотла, а меч расплавленным сгустком металла стек на пол, опалив толстые дубовые половицы.

– Мое дело – доставить тебе меч Абхорсена, – промолвило существо, бросая на пол какой-то длинный, смутно различимый в темноте предмет. – И колоколец по имени Астараэль.

Колокол существо положило со всей осторожностью; прежде чем потонуть в море пыли, Астараэль сверкнул серебряным блеском.

– Иди сюда, Абхорсен. Давненько мы не виделись.

Существо расхохоталось – точно спичкой чиркнули – и двинулось в обход саркофага. Сабриэль потянула с пальца кольцо и отступила на шаг-другой, так, чтобы между нею и существом все время находился саркофаг. Девушка лихорадочно размышляла. Керригор уже рядом, но, может быть, она успеет снова превратить эту тварь в Моггета и завершить погребальный обряд…

– Стоять!

Слово прозвучало так, что Сабриэль показалось, будто мерзкая рептилия лизнула ее языком по лицу, но в голосе этом ощущалась немалая сила. Сама того не желая, Сабриэль застыла неподвижно, равно как и пылающее огнем существо. Прикрывая глаза от слепящего света, она попыталась рассмотреть, что происходит позади него, в противоположном конце зала. Впрочем, она знала и не видя.

Это пришел Керригор. Солдаты, оборонявшие двери, лежали мертвыми повсюду вокруг него – бледными островками плоти посреди моря тьмы. Зримого облика у Керригора не было, но в густой чернильной кляксе его присутствия проглядывали смутно человеческие черты: глаза – вспышки белого пламени и разверстая пасть, обрамленная мерцающими угольями, красными, как запекшаяся кровь.

– Абхорсен – мой! – прокаркал Керригор. Голос его звучал гулко и отчего-то тягуче, как если бы слова с бульканьем вытекали наружу, точно смешанная со слюной лава. – Оставь Абхорсена мне.

Бывшее прежде Моггетом существо с потрескиванием сдвинулось снова, белые искры так и разлетались позади него, точно крохотные звездочки.

– После стольких лет ожидания я не уступлю свою месть другому! – прошипело оно, срываясь на пронзительный вой, чем-то смахивающий на кошачий.

И бросилось на Керригора, сверкающей электрической кометой врезалось во тьму его тела, впечаталось в его теневидную сущность, точно молоток, отбивающий мясо для жарки.

В первое мгновение никто не двинулся с места, столь внезапной оказалась атака. Затем темный силуэт Керригора медленно сгустился снова, длинные щупальца губительной ночи обвились вокруг сияющего врага, душа и поглощая его с неумолимой алчностью спрута, пытающегося раздавить черепаху с блестящим панцирем.

Сабриэль в отчаянии заозиралась в поисках Оселка и магистры Гринвуд. Кирпичная пыль все еще висела в подсвеченном луной воздухе, медленно оседая на пол, точно смертоносный, цвета ржавчины газ. Разбросанные тут и там тела словно бы пали жертвой этого удушливого яда. Но нет, они погибли от падающих кирпичей или деревянных осколков и щепок от разбитых вдребезги скамей.

Первой Сабриэль обнаружила магистру: та лежала на боку, свернувшись калачиком, в двух шагах от девушки. Любой другой подумал бы, что она просто потеряла сознание, но Сабриэль умела распознавать смерть. В наставницу угодила длинная и острая, как стилет, щепка от поломанной скамьи – твердое, как железо, дерево пронзило ее насквозь.

Но Оселок был жив, Сабриэль знала это. В самом деле, вот он полусидит, привалившись к груде битого кирпича, и в глазах его отражается лунный свет.

Она подошла к юноше, огибая трупы и завалы камня, лужи свежепролитой крови и безмолвных, отчаявшихся раненых.

– У меня нога сломана, – проговорил Оселок, кусая губы от боли. Он кивнул на пролом в стене. – Беги, Сабриэль. Пока он занят. Беги на юг. Живи обычной жизнью…

– Не могу, – тихо ответила девушка. – Я – Абхорсен. Кроме того, как ты сможешь убежать со мной, у тебя ж нога сломана?

– Сабриэль…

Но Сабриэль уже отвернулась. Она подобрала Астараэль, опытной рукой придерживая его язычок. Но нужды в том не было; в колоколец набилась кирпичная пыль, и голос его смолк. Он уже не прозвонит верным, чистым звуком, пока его не вычистят, а для этого потребуется немало терпения, магии и отваги. Секунду Сабриэль глядела на него, а затем осторожно опустила обратно на пол.

Отцовский меч лежал всего лишь в нескольких шагах от нее. Девушка подобрала его и пригляделась к знакам Хартии, бегущим по лезвию. На сей раз они не складывались в обычную надпись, но гласили: «Клэйры провидели меня, Созидатель Стены выковал меня, король остудил меня, Абхорсен владеет мною, чтобы никто из мертвых не выходил в Жизнь. Ибо не их это путь».

– «Не их это путь», – прошептала Сабриэль.

Она приняла боевую стойку и обратила взгляд в противоположный конец зала, к извивающемуся пятну тьмы – Керригору.

Глава двадцать девятая

Керригор, по-видимому, уже покончил с порождением Свободной магии, что прежде было Моггетом. Гигантское облако тьмы снова обрело цельность, язычки белого пламени или слепящее сияние уже не разрывали его в клочья.

Керригор замер на удивление неподвижно, и Сабриэль на мгновение понадеялась, что тот ранен. Но тут накатило страшное осознание: Керригор переваривал… ни дать ни взять обжора после плотного обеда.

При этой мысли Сабриэль содрогнулась, ощущая во рту привкус желчи. Впрочем, ее участь окажется столь же незавидной. И ее, и Оселка возьмут живыми и не дадут умереть до тех пор, пока кровь их не хлынет из взрезанного горла там, внизу, во тьме хранилища…

Сабриэль тряхнула головой, прогоняя жуткую картину. Наверняка можно что-то сделать… Здесь, вдали от Древнего королевства, Керригор определенно утратил часть силы… может быть, он ослаб даже больше, чем ее магия Хартии. Одним колокольцем с ним, конечно, не справишься, но не попробовать ли двумя сразу?

В зале было темно, если не считать лунного света, что струился в пролом стены позади девушки. А еще – царило жуткое безмолвие. Даже раненые угасали тихо, подавляя крики, еле слышно нашептывая последние желания. Скрывали агонию, старались не привлекать к себе внимание ни криком, ни стоном. Ведь в этом зале их могло постигнуть и то, что хуже смерти…

Силуэт Керригора выделялся темнотой и во мраке. Не сводя с врага глаз, Сабриэль левой рукой принялась развязывать ремешки на футлярах с Саранетом и Кибетом. Она чувствовала: вокруг полным-полно мертвых, но ни один из них пока не переступил порога зала. Кто-то из людей еще оставался в живых и сможет сражаться… или достанется на поживу победителям. В то, что происходило сейчас в зале, мертвые не вмешивались – это было дело их повелителя.

Ремешки наконец поддались. Керригор не двинулся с места, но пылающие глаза зажмурились, огненная пасть захлопнулась.

Одним стремительным движением Сабриэль убрала меч в ножны и извлекла колокольцы.

Керригор встрепенулся. Темная громада метнулась вперед, одним скачком преодолев половину разделяющего их расстояния. А еще он рос на глазах, тянулся все выше и выше, до самого сводчатого потолка. Глаза его широко распахнулись, в них бушевала огненная ярость.

– Игрушки, Абхорсен. Слишком поздно. Слишком, слишком поздно! – прокаркал он.

Не столько его слова, сколько сила, неодолимая сила Свободной магии сковала льдом нервы и мускулы Сабриэль. Она в отчаянии пыталась позвонить в колокольцы, но запястья словно окаменели…

Дразняще медленно Керригор скользил вперед, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки. Он возвышался над Сабриэль, точно колоссальная статуя, грубо вытесанная из ночного мрака. Дыхание окатывало ее смрадной волной, словно вобравшей в себя вонь тысячи скотобоен.

Кто-то – какая-то школьница, распростертая на полу и тихо выкашливающая последний вздох, – ласково коснулась лодыжки Сабриэль. Крохотная искорка золотой магии Хартии, рожденная этим предсмертным прикосновением, стала медленно разрастаться в крови девушки, плыла все выше и выше, согревая суставы, высвобождая мускулы. Наконец искорка достигла запястий и рук – и колокольцы звякнули.

Звон прозвучал не так чисто и звонко, как должен бы, – громадная туша Керригора каким-то непостижимым образом поглотила и исказила его, – но все-таки сработал. Керригор прянул вспять и уменьшился в размерах: теперь он был всего-навсего в два раза выше Сабриэль.

Но воле ее он не покорился. Саранет не сковал его, Кибет лишь отбросил его назад.

Сабриэль снова прозвонила в колокольцы, сосредоточившись на сложной полифонии, вкладывая всю свою волю в их магию. Керригор падет пред ее властью, отправится туда, куда она его пошлет…

И на краткий миг он покорился! Нет, он ушел не в Смерть – силы у Сабриэль не хватило, – но в прежнее свое тело внутри взломанного саркофага. По мере того как перезвон колокольцев угасал, Керригор преображался. Пылающие глаза и пасть слились друг с другом, точно растопленный воск, теневидная субстанция сложилась в несколько раз, превратившись в тонкий столп дыма, что с ревом устремился к потолку. Он на мгновение повис под стропилами и с чудовищным воем хлынул вниз, прямо в разверстый рот Рогирова тела.

От этого воя Саранет и Кибет треснули, серебряные обломки со стуком посыпались на пол, точно осколки звезд. Рукояти красного дерева обратились в пыль, пыль утекла сквозь пальцы Сабриэль, словно дым.

Сабриэль секунду смотрела на свои пустые руки, все еще ощущая в ладонях след от твердых рукоятей… и тут же непроизвольно, словно по наитию, выхватила меч и шагнула к саркофагу. Но не успела она заглянуть внутрь, как Рогир уже поднялся на ноги и воззрился на нее – воззрился пылающими провалами глаз Керригора.

– Мелкое неудобство, – заявил он голосом, что лишь самую малость приблизился к человеческому. – Я и позабыл, с какой несносной мерзавкой имею дело.

Сабриэль сделала выпад – меч, вспыхнув белыми искрами, пронзил грудь врага и вышел из спины. Но Керригор лишь расхохотался, нагнулся и взялся за лезвие обеими руками, костяшки его пальцев мертвенно белели на фоне сверкающей серебром стали. Сабриэль потянула меч на себя, однако высвободить оружие не смогла.

– Ни один меч не может повредить мне, – проговорил Керригор с гоготом, похожим на предсмертный кашель. – Даже тот, что создан Созидателями Стены. Тем более теперь, когда я наконец-то поглочу остаток их силы. Силы, что царила до Хартии, силы, что создала Стену. Теперь эта сила – моя. В моих руках – мой единоутробный братец, эта сломанная марионетка, и в моих руках ты, мой Абхорсен. Сила и кровь – кровь для уничтожения!

Он потянулся вперед и вогнал меч в грудь еще глубже, пока эфес не уперся в кожу. Сабриэль попыталась разжать пальцы, но враг оказался проворнее: стылая рука ухватила ее за плечо. Керригор подтащил девушку к себе, словно безвольную куклу.

– Хочешь уснуть и ничего не знать и не чувствовать до тех пор, пока Великие Камни не будут готовы принять твою кровь? – прошипел Керригор. Дыхание его по-прежнему смердело мертвечиной. – Или ты пройдешь этот путь бодрствуя, шаг за шагом?

Сабриэль не отвела глаз – и впервые выдержала его взгляд. Не почудилось ли ей – не промелькнула ли в адском пламени его глаз еле заметная искорка слепяще-белого света? Девушка разжала левый кулак и почувствовала, как серебряное кольцо соскальзывает с ее пальца. Уж не увеличивается ли оно в размере?

– Так что ты предпочтешь, Абхорсен? – продолжал Керригор. Губы его оттянулись назад, кожа уже лопнула в уголках, заключенный внутри дух разъедал даже эту сохраненную магией плоть. – Твой любовник подползает к нам… жалкое зрелище… но я сорву-таки поцелуй…

Сабриэль прятала за спиной руку с кольцом. Оно уже заметно выросло, но металл продолжал расширяться…

Ноздреватые губы Керригора придвинулись к ней, а кольцо все росло и росло в ее руке. Дыхание чудовища подавляло волю и смердело кровью, но Сабриэль давно уже не обращала внимания на тошноту. В последнюю секунду она чуть отвернулась – иссохшая плоть трупа задела ее щеку.

– Сестринский поцелуйчик, – прохихикал Керригор. – Чмокни дядюшку, который знал тебя с рождения… а может, даже незадолго до того… но этого недостаточно…

И снова слова его оказались не просто словами. Сабриэль почувствовала, как голову ей словно сжали мощные тиски и развернули лицом к чудовищу, а губы сами собою раздвинулись, точно в страстном предвкушении.

Но левая рука оставалась свободна.

Керригор наклонил голову, лицо его надвигалось все ближе, ближе… и тут между ним и его жертвой сверкнуло серебро, и кольцо оказалось наброшено на его шею.

Всеподчиняющая воля Керригора словно отключилась, Сабриэль обрела свободу и отпрянула назад, пытаясь высвободиться. Но Керригор по-прежнему удерживал ее за плечо. Он словно бы удивился, но не то чтобы встревожился. Правой рукой он потянулся ощупать обруч, при этом ногти его отваливались один за другим и на кончиках пальцев проглядывали кости.

– Это еще что такое? Какой-то талисман…

Кольцо сжалось, врезаясь в мясистую плоть его шеи, выявляя плотную тьму внутри. Но и эта тьма сжималась, вдавливалась внутрь, пульсировала, пытаясь вытечь наружу. Два пылающих глаза недоверчиво воззрились на ошейник.

– Невозможно, – прокаркал Керригор.

Зарычав, он оттолкнул Сабриэль, и она упала на пол. Тем же движением он выдернул меч из груди: лезвие медленно высвободилось с характерным скрежетом: так скребет металл по твердому дереву.

Стремительно, как змея в броске, рука и меч прянули вперед – и клинок обрушился на Сабриэль, пронзив броню и плоть и глубоко вонзившись в деревянную половицу. Взорвалась боль; Сабриэль вскрикнула, конвульсивно сгибаясь вдвое, сжимаясь в комочек вокруг клинка.

Бросив девушку биться в судорогах, подобно пришпиленной букашке в коллекции насекомых, Керригор двинулся к Оселку. Затуманенным от боли взглядом Сабриэль видела, как Керригор, посмотрев вниз, отломал длинную зазубренную планку от одной из скамеек.

– Рогир, – выдохнул Оселок. – Рогир…

Со сдавленным криком ярости Керригор обрушил импровизированное оружие на свою жертву. Сабриэль закрыла глаза и отвернулась, соскальзывая понемногу в свой собственный мир, мир боли. Она понимала: нужно что-то сделать с распоротым животом, из которого фонтаном хлещет кровь, но теперь, когда погиб Оселок, она просто лежала, не двигаясь и не обращая внимания на кровотечение.

И вдруг Сабриэль осознала, что не почувствовала смерти Оселка.

Она вновь подняла глаза. Деревянная планка сломалась о броню юноши. Керригор потянулся за другим куском дерева, но тут серебряное кольцо соскользнуло на его плечи и стало опускаться ниже, счищая и соскабливая плоть, точно яблочную кожуру, выдавливая мертвый дух из прогнившего трупа.

Керригор с воплями отбивался, однако кольцо уже стиснуло ему предплечья. Прыгая, словно одержимый, он метался из стороны в сторону, пытался сбросить серебряный обод, но от этих его усилий лишь разлетались во все стороны куски мертвечины, пока не остался лишь бурлящий столп тьмы внутри серебряного обруча.

И вот столп схлопнулся, точно взорванный дом, и превратился в гору зыбучих теней, а серебряное кольцо засияло на ней, точно атласная лента. В серебре блеснул алый глаз – всего-навсего рубин, искрящийся под стать металлу.

На кольце вновь вспыхнули знаки Хартии, но Сабриэль уже не могла их прочесть. Взгляд не фокусировался, было слишком темно. Лунный свет, похоже, затмился. Однако она знала, что делать. Нужен Саранет… рука ее легла на бандольер, но шестого колокольца не было, равно как и седьмого, и третьего. «Что за вопиющая небрежность, – подумала Сабриэль, – что за легкомыслие… И все-таки я должна завершить сковывающее заклинание». Рука ее потянулась к Бельгаэру и уже собралась извлечь его… но нет, это же будет высвобождение… Наконец девушка выбрала Ранну, постанывая от боли, что причиняло даже столь легкое движение.

Для такого миниатюрного колокольца Ранна вдруг показался непривычно тяжелым. Сабриэль ненадолго опустила его себе на грудь, собираясь с силами. А затем, все еще лежа на спине, пронзенная собственным мечом, она позвонила в колокольчик.

Мелодичный, напевный звон Ранны прозвучал так утешительно, точно уют долгожданной постели. Звук этот эхом прокатился по залу и выплеснулся наружу, где последние уцелевшие еще бились с мертвыми. Все, кто его услышал, перестали сражаться и улеглись на пол. Тяжелораненые безболезненно соскользнули в Смерть заодно с мертвыми из свиты Керригора; те, кто пострадал не слишком серьезно, погрузились в целительный сон.

Гора тьмы, что некогда была Керригором, раскололась на два отдельных полушария, разделенные «экватором» – серебряным кольцом. Одно полушарие было черно как уголь, второе сияло белизной. Постепенно они таяли, превращались в две разные фигуры – двух котов, соединенных у горла, как сиамские близнецы. И тут серебряное кольцо разорвалось надвое – по кольцу на каждой шее, – и коты разъединились. Кольца утратили яркость, медленно изменили цвет и текстуру и стали двумя красными кожаными ошейниками, на каждом из которых висело по миниатюрному колокольчику – по крошечному Ранне.

Два котенка уселись бок о бок. Один – черный, другой – белый. Оба вытянули шеи, напрягли горло, и каждый выплюнул по серебряному колечку. Кольца покатились к Сабриэль, а котята зевнули, свернулись клубочком и задремали.

Оселок глядел, как кольца катятся в пыли… Серебро поблескивало в лунном свете. Они ударились в бок Сабриэль, но девушка не стала их подбирать. Обе ее руки все еще крепко сжимали Ранну, но колоколец молчал, покоясь на ее груди. Над Сабриэль возвышался ее меч, лезвие и рукоять отбрасывали на ее лицо тень креста.

В сознании Оселка вспыхнуло детское воспоминание. Чей-то голос – голос гонца, – обращенный к матери:

– Ваше величество, мы несем скорбные вести. Абхорсен мертв.

Эпилог

Смерть показалась холоднее, чем когда-либо прежде. Сабриэль задумалась, почему бы это, и поняла, что по-прежнему лежит – лежит в воде и течение уносит ее. Она попыталась было воспротивиться, но тут же расслабилась.

– «Для всех и каждого, для всего на свете настает срок умереть», – прошептала она.

Мир живых с его заботами остался далеко-далеко. Оселок выжил, и Сабриэль порадовалась этому – насколько вообще способна была что-то почувствовать. Керригор побежден, он в плену, даже если по-настоящему и не мертв. Ее миссия исполнена. Скоро она минует Девятые Врата и обретет вечный покой…

Что-то схватило ее за руки и лодыжки, рывком выдернуло из воды и поставило на ноги.

– Твой час еще не пробил, – прозвучал голос. Ему откликнулось эхо полусотни голосов.

Сабриэль заморгала: ее обступило множество светящихся человеческих фигур, парящих над водою. Больше, чем она могла сосчитать. И это были не мертвые духи, но что-то другое – вроде того посланца, фантома матери, приходящего на зов бумажного кораблика. Очертания их, пусть размытые и нечеткие, не оставляли места сомнениям: все эти фигуры были облачены в темно-синие одежды с узором из серебряных ключей. Все до одного – Абхорсены.

– Ступай назад, – хором повелели они. – Ступай назад!

– Не могу, – всхлипнула Сабриэль. – Я мертва! У меня нет сил…

– Ты – последний Абхорсен, – зашептали голоса. Сияющие силуэты подступили ближе. – Ты не можешь пройти этим путем, пока другой не явится тебе на смену. У тебя достанет силы. Живи, Абхорсен, живи…

Внезапно она и впрямь ощутила в себе силу. И силы этой хватило, чтобы не то ползком, не то вброд выбраться из реки и выскользнуть обратно в Жизнь. У самой границы ее лучезарный эскорт отстал. Один из Абхорсенов – возможно, ее отец – легко коснулся руки Сабриэль, а в следующий миг она вышла из владений Смерти.

Прямо над нею смутно белело чье-то лицо: это Оселок встревоженно склонился к ней. Тишина взорвалась звуками – откуда-то издалека донесся резкий, пронзительный звяк колокольцев, на диво неуместный. Сабриэль не сразу опознала в нем сигнал скорой помощи: из города на полной скорости мчались санитарные машины. Присутствия мертвых она больше не чувствовала, ровно как и никакой сильной магии, ни Свободной, ни магии Хартии. Ну так что ж, Керригора больше нет, а до Стены – почти сорок миль…

– Живи, Сабриэль, живи, – бормотал Оселок, сжимая ее ледяные руки.

Глаза ему застилали слезы, и он не сразу заметил, что у девушки дрогнули веки. Она улыбнулась, затем поморщилась – боль вновь дала о себе знать. Посмотрела из стороны в сторону, гадая, скоро ли Оселок заметит, что она очнулась.

Тут и там в зале снова зажегся электрический свет. Солдаты тушили масляные фонари. Уцелевших оказалось гораздо больше, чем Сабриэль ожидала. Они занимались ранеными, разбирали кирпичные завалы и даже выметали пыль и могильный прах.

Но погибли многие, очень многие… Сабриэль вздохнула, пытаясь на расстоянии прочувствовать потери. Полковник Хорайс пал на ступенях снаружи; вот магистра Гринвуд; вот Эллимир, подруга Сабриэль, погибшая без вины; еще шесть школьниц и почти половина всех солдат…

Взгляд Сабриэль скользнул ближе, к двум спящим котятам и двум серебряным кольцам на полу рядом с нею.

– Сабриэль!

Оселок наконец-то заметил! Она посмотрела на него и осторожно приподняла голову. Пока девушка была без сознания, он вытащил меч, а несколько ее школьных подруг наложили целительные заклинания: на первое время сойдет. О собственной ноге Оселок так и не позаботился – и кто бы удивился!

– Сабриэль, – повторил он, – ты жива!

– Да, – отозвалась Сабриэль, сама тому удивляясь. – Жива.

Примечания

1

Мильные столбы, или мильные камни, – распространенные в Европе со времен Римской империи ориентиры, вехи, расставленные вдоль дорог на равном расстоянии. Расстояние, соответственно, равнялось миле, однако длина мили в разное время и в разных странах была разной. В настоящее время самой распространенной является британская миля, равная 1609 м. Вероятно, в этой книге расстояния указаны именно в таких милях. (Примеч. ред.)

2

Накидка на доспехи с гербом владельца. (Прим. перев.)

Content

Гарт Никс
Сабриэль

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Эпилог

Примечания