Геннадий Евтушенко

Люди одной крови

Живым и павшим участникам Великой Отечественной войны посвящается

Жора Поляков возвратился из политотдела полка злой, будто с цепи сорвался. Накричал на ни в чём не повинного Петровича, отправил спать в медсанбат Наталью. Та ушла, так хлопнув дверью, что в хлипком шкафчике посуда задребезжала (тоже девка с характером). Поляков молча разделся и лёг спать. Да разве тут уснёшь? Разговор получился крутой. Начальник политотдела был мужик в общем неплохой, с понятием. Старый коммунист, ещё в Гражданскую воевал. Не орал на подчинённых, большого начальника из себя не строил, в тылах не отсиживался. Да и к Полякову относился по-доброму. Не раз защищал его от праведного гнева командира полка, когда тот чихвостил Жорку за то, что без надобности на рожон лезет. Поэтому с лёгкой душой и пошёл к нему Поляков. Даже и не думал, зачем его в политотдел вызывают. Мало ли? Проблем в батальоне миллион, хоть и значился он лучшим в полку. Ну, лучший ли – это в бою проверяется. А тут пока игрушки: занятия по боевой и политической, так сказать. Под Сталинградом бои день и ночь идут. За каждый дом дерутся. А их для чего-то другого, серьёзного придержали. Видать, контрудар готовится. Но это дело большого начальства. А пока его бойцы в учебные атаки ходят. Да на политзанятиях дремлют потихоньку. А чего особенного на них слушать? Все и так всё знают: надо бить фашистов. И бить изо всех сил. У одних родные погибли, у других – в оккупации. Кто знает – живы ли? Все и без политзанятий в бой рвутся. Да толку от этих политзанятий чуть – половина бойцов узбеки да киргизы из дальних кишлаков. По-русски два-три слова знают. Вот и дремлют на «политике». На других занятиях набегаются, к вечеру с ног валятся. Здоровьем-то из них, как заметил Поляков, мало кто отличается. Да ладно, кормят здесь неплохо, кое-кто даже вес набирает. Так что Поляков к дремоте на политзанятиях особо не придирался. И замполиту такую установку дал: пусть отдыхают, сил набираются, скоро они, силёнки, ох как понадобятся! А в политике они главное знают: надо Родину любить, фашистов ненавидеть и бить их, не щадя сил и самой жизни. А оно вот чем обернулось. Вчера майор молодой из политотдела армии был. Вроде парень ничего: побеседовал, поулыбался, а сам, видно, настучал, что бойцы ни бе, ни ме не понимают. Вот сегодня подполковник Рыжкин и врежет ему по самое некуда. И за бе, и за ме. Но разговор принял совершенно другой оборот.

Начинать беседу Рыжкин не спешил. Налил из большого медного самовара две кружки чаю, усадил Полякова за стол. Глянул исподлобья:

– Что, Иванушка, не весел? Что головушку повесил? Иль чуешь за собой грехи тяжкие?

Поляков молчал. «Чего самому нарываться? Пусть обозначит, зачем вызывал. А там видно будет. Может, и не стучал этот майор». Он хмурился, сопел, прихлёбывая несладкий чай. Рыжкин тоже молчал, легонько барабаня пальцами по крышке стола. Не знал, с чего начать. Разговор предстоял неприятный, а Поляков был боевой командир. Умелый, опытный. Но горячий. Как бы не вспыхнул, дров не наломал. Однако говорить было надо. Он вздохнул и неожиданно для самого себя не с того начал:

– Чтой-то ты чай без сахару пьёшь? Экономишь? Так сахар мой. Бери. – Он пододвинул блюдце с кусочками сахара ближе к Полякову. – Не стесняйся. Или куски большие? Вприкуску не любишь? Так у меня щипчики есть, щас враз куски уменьшим.

– Не, – покачал головой комбат, – я привык без сахара.

– Ну, ну – откликнулся Рыжкин. И вот тут-то и начал свою беседу. Ту, из-за которой и вызвал Полякова, а потом не знал, с чего начать. А оно-то, начало, просто само собой и пришло.

– О семье что-нибудь слышно? Может, не в оккупации жена? Может, успела эвакуироваться?

Поляков покачал головой.

– Может, и успела. Но это маловероятно. Немцы слишком быстро продвинулись и захватили Донбасс. Родители тоже в оккупации остались. Но они старенькие, а там и молодёжь рвануть не успела. Я с братом на связи, переписываемся. Он встречал наших, донецких, те знают. Так что надежды мало. – Он вздохнул. – Ничего, не зря мы тут грязь сутками месим. Не век нам обороняться. Пойдём в наступление, у фрицев только пятки засверкают. Освободим. И Донбасс освободим, и всю Украину освободим. Посмотрим, чья возьмёт.

Он глянул с надеждой на подполковника – может, проговорится насчёт наступления? Но у того были свои мысли и планы в этой беседе. Он участливым тоном спросил:

– Там ведь у тебя жена и сын?

Поляков кивнул. Он пока так и не понял, куда клонит Рыжкин. Думал, всё это вступление. Обычные штучки политработников. «В душу лезет. А потом – бах! – и почему на политзанятиях половина бойцов спит? Или почему рядовой Ширгазиев даже столицу своей родной республики не знает?» Он всё ждал основного вопроса. И дождался.

Рыжкин встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину, остановился напротив Полякова, и, сверля его взглядом, спросил:

– Так какого же ты хрена с этой Наливайко шуры-муры крутишь? – И повысив голос: – Да не шуры-муры, а живёшь с ней, как с женой? Это что? Двоежёнство или блятство?! – И, видя, что Поляков пытается встать, протестующе вытянул к нему руку. Продолжил: – Сидеть!!! Сидеть!!! Сиди и слушай! Я знаю. И все знают: не один ты такой! Но бывают же разные ситуации. Есть мужики холостые. Есть и женатые, но они как-то скрывают свои отношения. Не выставляются напоказ. А ты? Открыто живёшь с подчинённой. Вроде даже бравируешь этим. Смотрите, мол, какая у нас любовь! А ты женатый человек! Как ты, коммунист, докатился до такой жизни? Какой пример подаёшь подчинённым? Что они за спиной у тебя говорят?

– Ничего не говорят, – успел буркнуть Поляков.

– Как ты можешь толковать им о морали? – не обратив внимания на реплику комбата, продолжал подполковник. – У тебя просто права такого нет. И не будет, пока ты не прекратишь это безобразие. Сиди! – прикрикнул Рыжкин. Он снова прошёлся по комнате. Сменил тон. – В конце концов, давай посмотрим с другой стороны. Тебе давно пора полком командовать. Ты ж кадровый. У тебя за плечами и финская, и Бессарабия, и воюешь с первого дня войны. И хорошо воюешь. Да кто ж тебе полк даст при таком моральном облике? Или думаешь, война всё спишет? Я представление на комполка на тебя не подпишу. Не имею права. Как начальник политотдела и как коммунист. Хотя знаю: командир ты бы был хороший. Всё в тебе есть! Но не могу. А ты думал, как тебя сын после войны встретит? Что ты скажешь ему? И что жене скажешь? – Он покрутил пальцем перед носом Полякова. – Нет, война всё не спишет. Нет у неё такого права. Люди должны оставаться людьми. И на войне тоже. И жене твоей там, под немцем, нелегко живётся. Если жива ещё. Только мыслями о муже, небось, и держится. – Помолчал. Снова повысил голос: – А муж тут за другую юбку держится! Ну, кавалер, скажи что-нибудь в своё оправдание.

Он сел за стол, подперев голову руками. Уставился на Полякова. Тот молчал. Какое-то время так молча они и смотрели друг на друга. Первым не выдержал Рыжкин.

– Ну, комбат! Говори, говори! Я слушаю.

– Не в чем мне оправдываться. Люблю я Наталью. И всю жизнь любить буду. Это не шуры-муры. Тут уж ничего не поделаешь. А семья… Это совсем другая история.

И так эти слова были сказаны, что задели Рыжкина за живое. Что-то почудилось ему в них настоящее, жизненное, мужское. И горькое.

«Вот она, жизнь, – подумал он. – Видно, не всё так просто. Я-то думал, загулял лихой комбат. А не похоже». Он молчал, задумчиво крутил ложку в кружке с остывшем чаем, поглядывая на Полякова. Тот тоже не спешил. Обычно порывистый и шустрый капитан притих. Он думал о своём. О том, как лихо и весело всё начиналось, как быстро женился, служил, а теперь вот сидит в этой избушке под Сталинградом, думает о скором наступлении и не знает, что ответить немолодому Рыжкину. Кроме того, конечно, что уже сказал. А с Натальей он будет до смерти. Это уж точно. Да и смерть… Кто знает, где она поджидает его? До неё, как в той песне поётся – четыре шага.

Рыжкин, наконец, прервал молчание. Тон снова обрёл участливый, отеческий.

– Ладно, не дуйся. Что там за другая история с твоей женитьбой? Расскажи, если, конечно, хочешь. Насиловать не могу. А время есть. Может, чем и помогу. Я старый, много чего в жизни повидал.

Поляков колебался. Стоит ли ворошить то, что и так душу тревожит? Покоя не даёт? А, может, легче станет? Он покачал головой.

– Да что рассказывать? Наверное, не такая уж редкая история. Ну, слушайте. Я молодой шустрый был.

– Понятно, – не удержался Рыжкин. И, видя, как поморщился Поляков, поспешно добавил: – Ну извини, извини. Просто ты и сейчас шустрый, а уж в молодости… Больше не встряну. Продолжай.

– Товарищ подполковник…

Тут подполковник снова, несмотря на только что данное слово, вмешался.

– Давай так: я тебе сейчас не товарищ подполковник, а Михал Иваныч. Так и тебе, и мне проще будет. Согласен?

Поляков молча кивнул и продолжил:

– Так вот, шустрый я был и весёлый. И симпатичный. Девчата вокруг меня так и вились. Но я особого значения этому не придавал. Жил, как жилось. Вперёд не смотрел. Плыл по течению. Потом появилась моя Лиза. Ну, моей-то она стала позже. А сначала я обратил внимание на неё, потому что она была не похожа на других девчат. Не смеялась беспричинно, не смотрела на меня влюблёнными глазами, не старалась привлечь к себе внимание. В общем, очень скромная была девушка. Только изредка, как я приметил, стрельнёт в меня взглядом, и тут же испуганно озирается – не заметил ли кто. Не знаю, как другие, но я-то стреляный воробей был, я приметил. И мысленно выделил её среди прочих. Нужно сказать, что писаной красавицей она не была, но и не уродина. А понравилась она мне своим поведением, какой-то особенной девичьей стыдливостью да умом. На разные темы мы в компании говорили: то заводские новости обсуждали, то начальство наше заводское – всё же на виду – город маленький, то кино новое, да артистов: Крючкова, Орлову, других. А Лиза всё молчит. Но уж если скажет – как припечатает, никто возразить не мог. Умничка. Ну и начал я к ней клинья подбивать. Не сразу получилось. Непростая девушка. А уж когда получилось, такое море любви на меня опрокинулось, что захлебнулся я. Немного времени прошло, и я понял: нечем мне ей ответить – любви-то не было. Просто задело сначала – другие девчата за мной табуном бегают, а эта вроде влюблена, а виду не подаёт. Ну не то чтобы совсем она мне не нравилась. Девчонка неплохая была, и из общей массы выделялась. Нравилась мне. Но всё же не любовь с моей стороны это была. Тогда мне слишком уж доказать хотелось, что и эта в общем табуне за мной побежит. Одно слово, дурак был. А когда ближе её узнал, понял, что она действительно не такая, как все. Особенная она. Человек золотой. А толку что? Уважал я её, а любви не было. Что делать? Как тут жениться без любви?! Не мог я так жениться. И сказать, что давай, мол, расстанемся, я не мог вот так сразу. Луша у неё нежная, ранимая. Думаю, сделает ещё с собой что-нибудь. Не мог грех на душу взять. Пока мучился я в сомнениях, время прошло, а тут она и сообщает, что беременна. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Куда деваться? Подлецом я никогда не был. Так и женился. Прожили мы в согласии аж три месяца. Хорошо прожили, без скандалов. Всё-таки она женщина замечательная, и я к ней хорошо относился, не обижал. Но… без любви. Без любви. Понимаете? – Поляков чуть ли не заискивающе заглянул в глаза Рыжкина – понимает ли? – Короче, домой с работы не спешил. Лиза-то, умница моя, быстро разобралась, но молчала. Своей любовью жила да ребёнком будущим. А тут и повестка – в армию меня призвали. И понеслась: Дальний Восток, военное училище, финская война, Бессарабия и нынешняя, Отечественная. Вот теперь я здесь, под Сталинградом. С женой с тех пор не встречался, а сына, которого она родила вскоре после моего призыва, не видел вообще. Когда в армию уходил, сказал ей: «Прости за всё». Тогда она, может, и не поняла, о чём речь, за что прощения прошу. Ну а со временем, конечно, разобралась. Говорю же – умная девушка. Но в письмах (писала она мне до самой войны) ни словом не обмолвилась, не выразила своей обиды. Я ведь даже в отпуск домой ни разу не ездил. Материально, конечно, помогал – вопросов нет. А ездить – не ездил. Боялся, наверное, в глаза ей посмотреть. Да и сынульке тоже. Увижу, думаю, и вот она – снова семейная жизнь. А какая она, семейная, с нелюбимой женщиной. Всё равно один конец. Так что я и решил: рубить, так рубить сразу. Вот и получается, что женат я был всего три месяца, да и давненько это было. Не было б войны – давно бы развёлся. А так… Как это там у женщин – соломенная вдова? А я стал быть соломенный вдовец. Такие дела, Михал Иваныч, с моей женитьбой. Придёт время – разведусь, если, конечно, живы будем.

И без паузы:

– Закурить можно?

Рыжкин кивнул.

– Кури. Сейчас блюдце дам. Вместо пепельницы. На войне многие курить начинают, а я вот бросил. Уж две недели как. Думаешь, продержусь?

Поляков усмехнулся.

– Думаю, нет. Это от силы воли зависит. Но это пока мы здесь, в чистой избушке с вами разговариваем. А бои начнутся – кто ж устоит, когда друзья, близкие люди да и просто подчинённые гибнут? Это феномен будет.

– Спасибо, успокоил.

Он встал, покопался где-то в углу возле умывальника. Принес треснувшее блюдце.

– На вот. Травись. А Наталья твоя курит?

– Нет. Она хорошо воспитана. А тут главное – не начать. А начать я-то уж ей не позволю.

– Ладно. – Рыжкин встал, прошёлся по комнатёнке, снова сел, поднял глаза на комбата. Будто подменили его. Взгляд строгий, суровый. Это тебе уж не Михал Иваныч. Начальник политотдела полка, подполковник.

– Так что же мне с тобой делать? Историю занятную ты мне рассказал. Я тебя, может, и понял. Но это мы с тобой здесь, с глазу на глаз обсуждаем и рассуждаем. А как народу объяснить? И начальству? И Лычкину из особого отдела? Тоже интересуется, будь он неладен. По документам женатый ты человек, Поляков. И вести себя должен соответственно. Что хочешь сейчас делай, а уйти от этого мы никак не можем. Не могу я тебе приказать: брось ты свою Наталью! Но и афишировать, напоказ выставлять свои отношения прекрати. Где бы и как бы вы там ни познакомились! Пока как старший товарищ говорю. Нет – придётся привлекать! Тут уж от меня мало что зависит. Я не привлеку – меня привлекут. Да и тебе это надо?

Похлопал его по плечу. Другим тоном добавил:

– Потерпи, брат, потерпи. Скоро и Донбасс твой освободим – там видно будет.

«Значит-таки наступление, – обрадовался про себя Поляков, – действительно, там видно будет». Но вслух ничего не сказал. Затушил в блюдце окурок, встал.

– Разрешите идти, товарищ подполковник? Подполковник кивнул. Но не с добрым видом, как бывало, а строго. И уже вдогонку зло бросил:

– Иди. И не забывай наш разговор. Не в колхозе и не в шахте. Здесь армия, суровое время и суровые законы. Не поймёшь – по законам сурового времени ответишь! Иди.

Поляков вышел с тяжёлым сердцем. «Так это он Михал Иванычем только прикидывался. Так, вроде мужичок простачок. В душу залезть! А сам? Суровое время и суровые законы. Да хоть стреляйте – моя Наталья! И прятаться мне не от кого»!

Вот такой злой злюкой и заявился в свою хату.

Долго не мог заснуть. Вспомнились слова Рыжкина – где бы вы и как бы вы ни познакомились! Где бы и как бы!

В июле сорок первого с остатками своей роты он тащился по гладкой, как стол, степи южной Украины. От роты осталось человек пятнадцать. Куда шли? Поляков и сам не знал. На восток. Вот и все дела. Изредка их обгоняли такие же бедолаги. Иногда и они обгоняли другие группки военных. Все тащились в одну сторону. Где фронт, где штабы и командиры – никто не знал. Где-то там, на востоке. Туда и шли.

Солнце палило нещадно. Поляков приказал экономить воду – пока она плескалась во фляжках. Но сколько ещё идти по этому безбрежному морю полыни и пахучего степного разноцветья? На горизонте ни сёл, ни хуторков видно не было – степь до самого неба. Изредка злые слёзы бессилия наворачивались на Жоркины глаза. Он незаметно смахивал их, поглядывая украдкой на подчинённых – не заметил ли кто? Мокрая, просоленная потом гимнастёрка, уже не липла к спине – до того заскорузла. А конца-краю этому безбрежному полю не видать. Так и спали в чистом поле. Даже шинелек не было – постелить на землю. Да и надо ли было стелить: земля тёплая, за ночь не остыла. И сколько той ночи? К двенадцати улеглись, а в полчетвёртого подъём. Надо спешить – у фашистов техники о-го-го: отрежут на танках пути отхода, и до свиданья, мама, не горюй. К полудню на следующий день перешли по хлипкому мостику какую-то речушку. Скорее, не речушку даже, а ручей. Невдалеке и хатки стояли. Село, стало быть. Люди. Там, однако, и передохнуть можно, и перекусить – свои-то припасы закончились. Народ приободрился, в глазах потухший было блеск появился. «Может, и начальство, наконец, найдётся», – подумал Поляков. Вот здесь откуда-то и появился бригадный комиссар. Как из-под земли вырос. В пыльной, пятнами пропотевшей гимнастёрке. Высокий, чернобровый, с красными от бессонницы глазами.

– Стой! – Он поднял перед Поляковым руку. – Кто старший?

Жорка остановился.

– Я старший. Старший лейтенант Поляков, – устало добавил: – Командир роты.

Прибывший представился:

– Бригадный комиссар Брежнев.

Сопровождавший его лейтенант держал автомат наизготовку и зыркал глазами на подступивших вплотную людей Полякова. Тот окинул взглядом Брежнева, кивнул лейтенанту.

– Ты бы пушку свою опустил. Пальнёшь с перепугу, греха не оберёшься. Свои кругом, не бойсь.

Тот повёл стволом.

– Да я и не боюсь, а свои – не свои, посмотрим, а то…

Брежнев устало махнул рукой.

– Да брось ты, Петя. Не видишь – свои.

Кивнул на поляковских.

– Всё, что от роты осталось? Разбежались?

Поляков нахмурился. Недобро взглянул на комиссара.

– Таких не держим. Все, кто не полёг там, на поле боя, – он кивнул на запад, – здесь, со мной. А тех, что полегли, не надо трогать. Они свой долг сполна отдали.

Брежнев смутился. Но тут же взял себя в руки. Без церемоний дёрнул Полякова за рукав гимнастёрки:

– Давай отойдём.

И отвёл его в сторону метров на пять. Остановившись, снял фуражку, провёл пятернёй по чёрным волосам, смахнул пот со лба и начал вполголоса:

– Ты, я вижу, хлопчик боевой. Да и люди у тебя надёжные, в бою проверены. А ситуация такая: там, – он кивнул головой на восток, – в семи-восьми километрах рубеж обороны готовится. Там фашистов думаем остановить. Только время надо выиграть. Дня два. Сможешь? Жорка пожал плечами.

– Здесь? В чистом поле? И с кем? И чем? У меня ж людей нет. И оружие – один пулемёт без диска да винтовки с тремя патронами на брата. Он хотел продолжить, но Брежнев прервал его.

– Погоди, погоди.

Он так по-украински выговаривал букву Г, что Жорка неожиданно подумал: «Наш парень. Может, и с Донбасса». Эта мысль вдруг породила в нём чувство землячества с совершенно незнакомым человеком, так внезапно возникшим на его пути. Как в калейдоскопе, в сознании промелькнули зелёные улицы родного городка, весёлые посиделки с девчатами и такими вот, как этот комиссар, черноволосыми и чернобровыми парнями. Мысли о войне, о долге на какие-то мгновения улетучились. Он забыл о себе, о своих людях. Перед ним был просто свой человек, земляк, которому – кровь из носа – нужно было помочь. Видимо, выражение лица Полякова так изменилось, что Брежнев похлопал его по плечу.

– Эээ, ты чего?

Сразу всё вернулось: и война, и степь, и комиссар. А Брежнев заглядывает в глаза.

– Ну, ты как, в порядке?

Жорка тряхнул головой.

– В порядке. Простите, это от бессонницы.

– Бывает. Так вот слушай. Не самое плохое тут место. «Не кадровый, – снова подумал Поляков. – Кадровый бы о позиции говорил. Да в этом ли дело?».

А Брежнев продолжал:

– Тут слева, метрах в пятистах, лиман начинается. И ручей там пошире. Вряд ли они туда полезут. Здесь водная преграда, и посёлок на виду. Мосточек, какой-никакой есть. Здесь они двигаться будут. Здесь их и надо встретить. Боеприпасов я тебе подброшу. Это будет. И патроны, и гранаты. Пару пулемётов. А люди? Да пока мы с тобой говорим, человек десять мимо прошло. Собирай. Права я тебе… – Почесал за ухом, подумал. – В общем, права самые большие даю. Сейчас бумагу выдам, что ты начальник укрепрайона. Пойдёт? Любой народ останавливай, не гляди на звания – ты здесь теперь главный, понял? Но времени у тебя в обрез. Окапывайся. – Крикнул. – Петя! Есаулов! Быстро бумагу! Тут вот товарища, – вскинул голову, глянул на Жорку: – Как, говоришь, фамилия? – Услышав ответ, продолжил: – Товарища Полякова начальником надо назначить.

Пока он писал, Жорка лихорадочно думал, о чём ещё поговорить надо. «О чём? Ясно о чём»!

– Товарищ комиссар. Насчёт боеприпасов – это хорошо. Неплохо бы шамовки подбросить.

– Чего? – удивился комиссар.

– Чего. Кухню надо и пункт питания. Я тут вам к вечеру не роту – батальон соберу.

Брежнев махнул рукой.

– Само собой. И без напоминаний знаю. Всё тебе, старшой, будет. Ты только продержись. – Взглянул на него с надеждой. – Продержись, браток. От этого многое зависит. Продержись, ты сможешь.

Через пять минут его и след простыл.

К утру следующего дня у Полякова было уже человек пятьдесят. Комиссар слово сдержал: подвезли и боеприпасы, и три пулемёта, даже два ПТР, и кухню с продуктами. Кое-чем разжились в селе. Дело пошло веселее. Поляков пункт питания разместил в тылу на приметном месте. Отступавшие потянулись туда, как мухи на мёд. Кухня работала безостановочно. Но не беспорядочно. Сначала старшина собирал группу человек по пятнадцать-двадцать, их кормили, потом строили.

С каждой группой работу проводил сам Поляков. Простую работу: объявлял, что они зачислены в воинскую часть по защите укрепрайона, начальником которого он является. Желания ни у кого не спрашивается, укрепрайон надо удержать любой ценой – по личному приказу товарища Сталина.

Заканчивал просто и доходчиво:

– Если кто-то вздумает не выполнить этот приказ, застрелю лично. На месте.

Самое удивительное – подчинялись все, безоговорочно. Даже командиры более высокого звания, чем у Полякова. И о том, что сам товарищ Сталин приказал Полякову оборону здесь организовать, не спрашивали. А про филькину грамоту, что выдал ему Брежнев, Поляков и сам не вспомнил ни разу. К вечеру у него был уже батальон человек под триста. Окопы рыли весь день, и ночь ещё прихватили. Подготовили огневые точки, определили секторы обстрела. В общем, подготовились. Поляков больше командовал, разбирался с назначенными им командирами, а работами по организации обороны занимался пожилой майор Любавин, которого он же и взял к себе в заместители. Надо было спешить. Фашисты вот-вот появятся. Поляков и так удивлялся, что враг такую фору во времени им дал. «Вам же хуже», – бормотал он, почёсывая затылок.

– Что, что? – пытался уточнить Любавин.

– Да это я так. С фашистами толкую. Говорю, не спешат – себе, то есть им же, дороже. Встретим, как полагается: – И тут же, без паузы: – А зачем вы траншеи вперёд к реке копать приказали?

– Да на всякий случай.

Но, уловив удивлённый взгляд Полякова, добавил:

– Немчура, конечно, техникой богата. Танки непременно будут. А в ручей, он всё же не такой уж узкий, с ходу не полезут, тормознут. Вот тут их и бить надо будет. Из этих самых сап, которыми траншеи заканчиваются.

Поляков покрутил головой.

– Грамотно. Дай-то нам Бог.

– Вишь, прижало, и Бога вспомнил. Неверующий же.

– Неверующий. Но меня бабка в основном воспитывала. Незабвенная моя Екатерина Ермолаевна. Крепко верующая была. Та Бога часто поминала. Но, как говорила, не всуе.

– А родители что ж? Разбежались?

– Родители? Нет. Родители у меня в порядке. Только всё заняты очень были. То революцию делали, то промышленность восстанавливали, социализм строили. Ну а в последнее время Америку догоняли и перегоняли. Так что им не до меня было.

Любавин хмыкнул:

– Ну-ну.

Поляков посмотрел на запад, откуда супостат появиться должен был, и спросил Любавина:

– Товарищ майор, вот вы говорите немчура, а я на границе вроде с румынами воевал.

– Я тоже. А потом и немцы появились. Кто ж знает, какие у них тут дивизии воюют? Мне лично главное разведуправление об этом не докладывало.

Поляков вставил:

– Мне тоже.

– Ну вот. Последние, кого я видел, были немцы. Да нам хрен редьки не слаще. И тех и других бить надо.

Поляков согласился.

– И то верно. Будем бить, сколько силёнок наших хватит.

– Ты, Георгий, главное, не тушуйся. Все из мяса и костей сделаны. Только мы пожилистей. Сейчас они нас гонят, потому что их много. Много больше, чем нас.

А резервы подойдут – посмотрим, чья возьмёт. А чтобы резервов дождаться, мы должны их здесь придержать. Время нашим дать, понимаешь? Скоро мы их остановим, скоро. Пусть пока потешатся, пройдут вперёд. Обратно бежать дальше придётся.

– Тут главное, товарищ майор, чтоб не до Волги они тешились.

Любавин удивлённо посмотрел на него.

– Ты что, Георгий? Километров с сотню-то ещё, может быть, и отдадим. А там – вперёд, на Берлин. Не сомневайся.

А Жорка и не сомневался. Не мог он тогда знать, насколько пророческими были его слова насчёт Волги.

Фашисты появились на рассвете. Три мотоциклиста подъехали к самой воде, побалабонили что-то по-своему, погазовали, крутанулись у берега и рванули обратно.

– Это хорошо, – шепнул Поляков. – Не заметили. Любавин кивнул.

– Тем лучше. Жора, подтяни поближе пулемёты с флангов. Они беспечно, колонной к ручью подойдут. Вжарим хором, человек с полета сразу положим. А там видно будет.

– Ладно. Дай команду пулемётчикам. Пошли связных. – И громко: – Командиры рот, ко мне!

Поставил задачу:

– Огонь открыть только после пулемётчиков и не палить в небеса. Нам нужен только прицельный огонь. Патроны беречь. Неизвестно, сколько нам этот рубеж оборонять придётся. Может, трое суток, может, пятеро.

В заключение добавил:

– Всё, товарищи командиры. Привал закончился. Мы их сначала, конечно, шарахнем, как следует. Но не обольщайтесь. У них сейчас сила. А у нас Родина за плечами. Стоять насмерть. Нам и продержаться надо всего-то два дня. Вопросы? – И сам ответил: – Вопросов нет. Тогда по местам. К бою!

Ещё около часа ждать пришлось. Наконец появились. Шли нестройной колонной. Беспечно, как на пляж у себя дома. Каски на ремнях, ворот нараспашку. Болтают о чём-то.

Поляков дал бинокль Любавину.

– На, глянь. Видишь, жарко им. Погодите, гады, это ещё не жарко – жарко будет впереди.

Подпустили почти до самого ручья. Тут Поляков и дал команду:

– Огонь!!!

Пулемёты дружно рявкнули и застучали в четыре струи. Бойцы открыли огонь из винтовок. И понеслось! Фашисты беспорядочной лавиной бросились назад. А вслед им летели и летели пули. Смерть настигала бегущих по всему полю. Никто не подбирал раненых. Солдаты падали, вставали, бежали дальше, ползли на четвереньках, пытаясь укрыться от огненного смерча. Никогда за всё время войны не видел Поляков такого панического бегства противника. Такого ужаса, охватившего огромную массу людей. Избиение продолжалось, пока последний солдат не исчез за линией горизонта. Всё поле за ручьём было устлано вражескими телами.

Поляков снял фуражку, вытер струящийся ручейками пот со лба.

– Ну вот, товарищ майор. С первой победой. А то всё пятились да пятились. Теперь и они хлебнули. – Он сжал кулак, погрозил им в сторону неприятеля. – Помните, гады! Это только начало. Били вас и будем бить. Дайте срок.

Любавин вздохнул.

– Да, дали им прикурить на первый раз. Слишком уж они расслабились. Думали – им здесь Европа. Елисейские поля! Шалишь, брат. Но и нам расслабляться нельзя. Теперь они пойдут по всем правилам военного искусства. Такие, Георгий, дела. Я пройдусь по окопам, поговорю с командирами, с людьми. Пулемётчиков на места поставлю. А тебе надо в тыл. Отсюда боем не покомандуешь. Там место подготовлено. Связных возьми. Одного старшины твоего Серобабы мало будет. Всё-таки фронт обороны у нас метров с четыреста. И, сам понимаешь, это мы их только пугнули. Это, брат, только присказка была. Сказка будет впереди. Может, и с танками. Так что – не расслабляйся.

Он кивнул Полякову и, согнувшись в три погибели, двинулся по мелкой, не в полную глубину вырытой траншее на правый фланг. Полноватая, нескладная фигура с трудом протискивалась в узкой траншее, то и дело, цепляясь за её стенки. И тогда сухая земля тонкой струйкой осыпалась на гимнастёрку Любавина. Поляков смотрел ему вслед, и сердце сжималось: Жорке было жаль немолодого уже майора. «Тебе бы сейчас внуков нянчить. А ты тут по траншеям ползаешь. С другой стороны, что б я делал без тебя? Счастье, что такой человек в тяжкую пору встретился. Были б все такие там, наверху, не сидели бы мы сейчас в окопах в этой степи». Испугавшись этой мысли, тут же отбросил её прочь и двинулся по траншее в другую сторону. Подготовить людей к новому бою. Настоящему и жестокому.

Начали немцы наступление через час. Двигались цепью, растянувшись почти по всему фронту обороны поляковцев. Впереди на равных промежутках – три бронемашины. Метров с двухсот они открыли огонь из пулемётов. Поляков обернулся к Любавину.

– Как там наши сапы?

– В порядке сапы. До ручья броники подпустят и ударят. А пулемётчики метров со ста пятидесяти начнут пехоту отсекать.

Ударили наши пулемёты. Защёлкали винтовочные выстрелы. Поляков поморщился.

– Рано винтовки начали. Не снайперы, с такого расстояния фиг попадёшь.

Любавин отозвался.

– Ну, не попадём, так попугаем. А там кто его знает – они к нам идут. Всё ближе.

Пулемётные очереди врага ложились у самых окопов. Голову не поднять. Поляков забеспокоился.

– Пора бы их и причесать.

Тут и жахнул правый ПТР-овец. Центральный бронетранспортёр встал как вкопанный. Экипаж полез на землю. Воспользовавшись тем, что его пулемёт замолчал, красноармейцы открыли прицельный огонь. Цепи, перешедшие было на бег, сразу поредели и залегли. Тут же удалось подбить и второй бронетранспортёр. Третий, не доезжая до ручья, тормознул.

– Ну, зараза, – шептал Поляков, – и тебе не долго осталось.

И точно, не прошло и пяти минут, как и он вспыхнул факелом. Немцы, даже на земле были видны как на ладони. Пулемёты молчали, зато остальные бойцы вели огонь, не спеша, выцеливая среди трупов живые мишени. Если кто-то из наступавших приподнимался, тут же вступал в дело пулемёт. И немцы не выдержали. Ползком-ползком попятились.

– А, не нравится?! – закричал Поляков. – Так мы вас и не звали! – Обернулся к майору. – Может, в атаку? Шуганём их до самой Бессарабии!

Тот осадил его.

– Не горячись. Ты ж не знаешь, что там дальше. Нам бы этот рубеж удержать. Ещё и полдня не прошло. Надо подумать, как людей покормить до следующей атаки. А то закрутится-завертится, до темна голову не поднимешь.

Поляков удивлённо посмотрел на него.

– Ну, товарищ майор, и нервы у вас! Как будто пятый год воюете! Я насчёт этого и забыл вовсе.

– Для этого я и есть у тебя. Чтобы не забывал. Я обедом займусь, а ты…

– А я по окопам пробегусь. Есть, поди, и раненые, и, может быть, убитые. Проверю людей.

И они занялись каждый своим делом.

На этот раз немцы готовились долго. К пяти часам ударила артиллерия. Снаряды ложились плотно. Вся позиция вмиг была изрыта. Но более пагубным был миномётный обстрел. Мины с противным воем падали с неба под прямым углом. И если попадали в траншею, амба – спасения не было. Огонь вёлся прицельный, по окопам. Вблизи НП Полякова ни один снаряд не упал. Он с болью смотрел на развороченные позиции своих бойцов. «Тут уж без раненых и убитых не обойтись. Верно майор сказал – какая там атака. Своё бы удержать». Он глянул на Любавина.

– Молотят, как будто здесь дивизия в обороне.

Тот откликнулся.

– А ты думал! Им сейчас вперёд надо. Любой ценой. А тут козявка какая-то путь преградила. Так что держись, Георгий, это только начало.

Поляков хмыкнул.

– Ладно. И мы не лыком шиты.

Показались немецкие цепи. Автоматчики шли, согнувшись, прижимаясь к земле, и на ходу вели огонь.

– В белый свет как в копеечку, – бормотнул Поляков. – Наши-то попрятались.

– Психология, – откликнулся Любавин. – Свой страх разгоняют.

– А мы им страху сейчас прибавим. Пусть только поближе подойдут. Ну что, вперёд? Артиллерия сейчас замолчит, своих бить не будут. Надо встретить.

– Встретим. Ты-то куда? – Он схватил за ногу выползающего из окопа Полякова. – Тебе отсюда командовать надо.

Поляков выдернул ногу.

– Успею накомандоваться. Вернусь. Надо посмотреть, что там у нас впереди делается, организовать встречу. Было бы кем командовать. Видишь, фрицы намолотили… Давай вперёд. Я налево, ты направо.

Потери были. Но меньшие, чем издали казалось. Бойцы уже вели огонь. Заговорили пулемёты. Немцы теперь передвигались короткими перебежками. Но передвигались. Упорно лезли вперёд.

Поляков, где ползком, где бегом – от воронки до воронки – двигался вдоль линии обороны. Не молча. Кого за плечо встряхнёт, кому подмигнёт, а кому и пару слов ободряющих бросит. Его удивляло спокойствие бойцов. Видимо, удачное отражение двух предыдущих атак вселило в них уверенность в успехе. А что? Броники сожгли, патронов хватает, покормили сытно, потери после артобстрела небольшие. Поляков приободрился. Пора пост на НП занимать. Он добрался до своей тоже выкопанной далеко не в рост траншеи, протиснулся в неё, обернулся, бросив взгляд на поле боя, подумал: «Ничего, немчура. Повоюем. Не так просто нас взять! Подавишься, не скушаешь!» И в это самое мгновение правофланговый пулемёт замолчал. Жорка бросился назад, припал к брустверу. В отчаянии ударил кулаком по насыпи. «Так и есть! Накликал!» Немцы на правом фланге приободрились, смелее стали продвигаться вперёд. Поляков быстро посмотрел по сторонам. «Кто? Ну, кто сможет? Кто успеет?» Рядом был только худенький необстрелянный связной Щеглов.

– Щеглов! Щеглов! – заорал что есть мочи Поляков, как будто Щеглов был не рядом, а за версту. – Из пулемёта можешь? Быстрее, можешь!?

Перепуганный Щеглов закивал:

– Могу, товарищ старший лейтенант, могу.

– Так что ж ты стоишь? Бегом к пулемёту!!!

Тот рванул с места, только земля из-под ног посыпалась.

«Ни хрена он не может», – решил про себя Поляков и двинулся в ту же сторону. Фашисты между тем на правом фланге осмелели. Всё быстрее они продвигались вперёд. Почуяв нашу слабину, туда же стали смещаться наступающие центрального сектора. Поляков добрался до ближнего пулемётчика. Лёг рядом.

– Справа цели видишь?

Тот кивнул:

– Вижу, товарищ командир, вижу.

– Так что ж не бьёшь?

– Щас подмогнём. Тут со своими не успеваю управиться.

Но огонь перенёс. Однако обороняющимся это мало помогло. «Так и знал – ни хрена этот Щеглов не умеет», – подумал Поляков. А немцы уже до самого ручья добрались. Теперь они, предчувствуя близкий успех, бежали кучно, в полный рост. Первые уже в воду ступили. Тут и заработал пулемёт. Ближних к нему как бритвой срезало. А потом и до остальных дело дошло. Там, на той стороне ручья, степь полого спускалась к воде. И залёгшие было фашисты, перед пулемётчиком были как на ладони. А он хладнокровно делал своё дело. Покончив с передними, перенёс огонь дальше. Никому пощады не было. Поляков приостановился. «Вот это да! Ну и Щегол! Ну, молодец! А я ругал его. Герой!».

Атакующие не выдержали. Мало того что лихой пулемётчик косил их, как капусту. Так ещё и второй, центральный, бил в том же направлении. Немцы попятились, попятились и побежали. Побежали сначала с правого фланга, ну а там уж стадные законы сработали: мало-помалу к ним присоединились наступающие в центре, а затем и все остальные. Красноармейцы спокойно вели огонь по бегущим, потери противника росли на глазах. Да кто их считал?

Поляков вздохнул. «Однако отбились. Вряд ли сегодня ещё полезут. Надо Щеглову спасибо сказать. Из молодых, да ранний. Удачно я его к пулемёту направил».

И он двинулся дальше – поощрить лихого пулемётчика. Щеглов стоял почти в конце траншеи. Лицо грязное, потное. Ворот гимнастёрки расстёгнут, ремень болтается где-то внизу впалого живота. А улыбка – до ушей. Увидел Полякова.

– Ну, как мы их, товарищ старший лейтенант?

Поляков молча обнял его, прижал к груди. Отстранился. Глаза горят.

– Молодец! Ну молодец! Что б мы, Щеглов, без тебя делали? Чуть ли не один с фашистами расправился!

Щеглов отступил. Радостно сообщил:

– Так, товарищ командир, это не я.

– Как не ты? Сам по себе он стрелял, пулемёт твой? Или с божьей помощью? Так Бога нет. Ты что, Щеглов, на радостях того? – Поляков покрутил пальцем у виска.

Улыбка Щеглова погасла.

– Не того я, товарищ старший лейтенант. Это вот она.

Связной отступил ещё на два шага назад и указал рукой на короткий ход в траншее, где и находилось пулемётное гнездо. Поляков подался вперёд, кинул взгляд на пулемёт. Там, в конце окопа, на самом его дне, сидела, поджав под себя ноги, девушка. Скорее, даже девочка. Чернявая, в стареньком голубом платьице.

– Она? – удивился Поляков.

Девушка молчала, испуганно глядя на него иссиня-чёрными, как у цыганки, глазами.

– Она, она, – затараторил Щеглов. – Я у ней только вторым номером был.

– Неё, – автоматически поправил Поляков.

А Щеглов продолжал:

– Наших-то сразу двоих побило. Видно, одной очередью. Вон они. – Он кивнул в конец основной траншеи, где прикрытые плащ-палаткой лежали тела пулемётчиков.

Поляков повернулся к девушке.

– Ну, кто такая?

Та неожиданно резво встала.

– Рядовая Наливайко! – И неуверенно добавила: – Наталья.

– Рядовая? – насмешливо протянул Поляков. – Откуда ж ты взялась, рядовая?

Девушка кивнула куда-то в тыл.

– Да из села вот, из Петровки. Я у них заночевать попросилась, а тут бой. Вот я и прибежала помочь.

Поляков усмехнулся.

– Вишь ты – прибежала помочь. – Посерьёзнел. – Ну, по правде говоря, помогла. Крепко помогла. За это спасибо.

– Служу трудовому народу! – вырвалось у Натальи.

Поляков пропустил это мимо ушей. Продолжил своё.

– Так, где ты с пулемётом так лихо управляться научилась?

– Я, товарищ старший лейтенант, на заставе родилась и выросла. Так что изо всех видов оружия…

– На заставе… И что там, на заставе?

– На заставе папка мой был старшиной. Там и росла. А в июне на побывку приехала. Батя чувствовал: вот-вот война начнётся. И отправил нас с мамой к бабушке в Крым. Война началась на второй день после нашего отъезда. Далеко не уехали – попали под бомбёжку, мама погибла. Что с папой – не знаю. Одна решила в Крым добираться. Вот до Петровки добралась. Дальше вы знаете.

– Да, история. Что же мне с тобой делать?

– Ничего не делать. Обмундировать. Я ж говорю – рядовая.

– Рядовая… – Протянул задумчиво Поляков. – А где Любавин?

– Задело его, товарищ старший лейтенант. – Доложил подоспевший командир роты.

– Сильно задело? – встревожился Поляков. Он сразу забыл о девушке.

– Да не очень. Руку. Кажись, сквозное. И бок слегка царапнуло. Только крови много потерял – еле уговорили на НП перейти. Перевязали кое-как. Санинструктора убили. Нету у нас больше медиков. Толком перевязку сделать никто не может.

– Я могу.

Это из угла, от пулемёта.

Поляков резко обернулся. Наталья. Конечно, она. Он покрутил головой.

– И из пулемёта ты можешь. И перевязать ты можешь. Тоже на заставе научилась?

– Никак нет. Три курса мединститута.

Жорка вскинул брови.

– Три курса? Когда ж ты успела? Тебе сколько лет? Наталья пожала плечами.

– Двадцать.

– Двадцать? – удивился Поляков. – Я б тебе и семнадцати не дал.

Наталья кивнула на поле боя, в сторону фрицев.

– В семнадцать я бы так не сработала.

– Да уж. А что ты так долго не стреляла? Нервы мне все извела. Я решил было: всё, придётся в рукопашную идти.

Вмешался Щеглов.

– Я кричу ей: давай, давай! А она молчит, только стволом влево, вправо водит. У ней нервов совсем нет.

– У неё, – снова автоматом поправил Поляков.

– Ну, у неё, – исправился Щеглов. – А потом как начала шарашить! Я вообще обалдел!

– Ладно. – И к Наталье: – Так что ж ты так долго не стреляла? Кино насмотрелась?

Та кивнула. Поляков почесал затылок.

– Ну, ну. Может, и правильно. Шуганула ты их здорово. Запомнят. А теперь давай-ка, Анка-манка, к раненым. Зачисляю тебя в батальон санинструктором. Но при случае про пулемёт тоже не забывай. Пулемётчики у нас нынче на вес золота. – Окликнул старшину. – Петрович!

Молчание. Жора окликнул громче.

– Старшина Серобаба!

Потом как на плацу – во весь голос:

– Старшина Серобаба!

Откуда-то из-за спин бойцов и командиров послышалось:

– Да тут я, тут. Иду.

Петрович протискивался в узкой траншее к командиру. Оттёр плечом ротного, молча встал перед Поляковым. Тот так зыркнул на него, что старшина быстренько застегнул воротник гимнастёрки, надел заткнутую за ремень вконец измятую фуражку и, приложив к ней руку, доложил:

– Старшина Серобаба по вашему приказанию прибыл. Поляков насупился. Помолчал, критически разглядывая подчинённого. Потом процедил сквозь зубы:

– Прибыл он. Осчастливил. Ладно, об этом потом поговорим. Принимай пополнение. Санинструктор батальона рядовая Наливайко. Проводи сначала к Любавину. Потом передай, что там у нас из медицины осталось: бинты, медикаменты и прочее. Обмундируй. Всё ясно?

Серобаба пожал плечами.

– Та ясно. Только чем обмундировывать? Размеры…

Поляков перебил его. Вскипел.

– Так что, не ясно? Вы…

Сдержался. А Серобаба уже всё понял.

– Ясно. Ясно, товарищ старший лейтенант. Слушаюсь! Всё будет сделано.

И к Наливайко. По-украински:

– Пишлы, пишлы, донька. А то гриха нэ обэрэшься.

Петрович схватил её за руку и быстренько увёл.

Так Поляков и познакомился с Натальей. С тех пор они не расставались.

Следующий день был самый тяжёлый. За всю войну самый тяжёлый. Фашисты всерьёз взялись за дело: и артиллерия с миномётами по ним били, и юнкерсы утюжили – и бомбили, и из пулемётов свинцовым дождём поливали. И атаки одна за другой наваливались. То слева, то справа противник пытался прорвать оборону. С утра до самого вечера не затихали жаркие бои. И всё же они выстояли. К вечеру в поле дымились восемь фашистских танков, а бойцов у Полякова осталось тридцать два человека. Погиб и Любавин.

Наступило затишье. Вся поляковская позиция была изрыта воронками. Сам он, в изорванной гимнастёрке, грязный, потный и прокопченный, сидел на пригорке и думал: «Что делать»? А что тут думать? Комиссар приказал два дня продержаться, шли уже третьи сутки. Да и как держаться? Людей, считай, нет. Боеприпасы на исходе, ПТР-овцы погибли, вместе со своими ружьями. Пулемёт один остался. Обороняться некому. А главное, задачу они выполнили.

Той же ночью отряд Полякова оставил позиции. Убитых похоронили в братской могиле на погосте в Петровке – старики сельские помогли. Поляков дал команду двигаться на восток, где уже занимался рассвет. Сам задержался, подошёл к стоявшем кучкой селянам.

– Ну что. Спасибо, отцы, за помощь. Простите, что уходим. Не наша вина. Вот они, – кивнул на свежую насыпь братской могилы, – за вас и за ваших родных жизни свои положили. Но знайте – мы вернёмся. Это только начало. Нет на земле такой силы, чтобы матушку-Русь на колени поставила. За всё ответят гады, за всё спросим! – Он поискал среди селян старика попредставительнее, и вручил ему несколько листов мелко исписанной бумаги. – Вот, дед, храни. Это список тех, кто в могиле этой в селе у вас остался. Вернёмся – памятник поставим. Чтоб все фамилии были. Лично проверю!

Старик кивал головой и моргал слезящимися глазами. Поляков отошёл было от него, потом возвратился.

– Дай-ка на минутку список. – Достал замусоленный химический карандаш, жирно обвёл фамилию Любавина. – Вот этого на первое место поставь. Он у них командиром был. Лихо дрался.

Дед вскинул голову.

– А не ты?

– Я – заместителем. Держись, дед. Дождись нас – не сомневайся, мы вернёмся.

Снял фуражку, оглянулся на могилу, пригладил волосы. На душе было тяжело. «Прощай, Иван Кузьмич», – мысленно попрощался он с Любавиным. За прошедшие три дня ни разу не назвал Жорка своего так кстати пришедшегося заместителя по имени-отчеству. Подумал: «Теперь ему уже всё равно. А как могли бы мы с ним ещё повоевать!».

Светало. Через два часа они были у своих. Встретили их неласково. Отвели в тыл, в большое село. Какой-то майор долго разглядывал документы, грозился разоружить. Орал на строптивого Полякова. Несколько успокоившись, втолковывал ему:

– Ну, пойми ты, голова садовая. Не знаю я, что с тобой делать. Люди у тебя – с миру по нитке. Сам – неизвестно откуда. Куда и как я вас зачислить могу? И потом: вас всё равно сначала проверить надо.

– Нас два дня фашисты проверяли. Видишь – тридцать два бойца. Я – тридцать третий. А было триста тридцать. Ты это понять можешь? Ты посмотри на них! – Он потряс кулаком. – Это чудо-богатыри. Они только что из ада вырвались. И оставили там, – он кивнул в сторону Петровки, – горы фашистских трупов. И восемь танков, между прочим. Ты-то сам хоть одного живого фрица видел?

Майор обозлился.

– Не видел, так увижу. Мы здесь тоже не в бирюльки играть собрались.

Поляков махнул рукой.

– Знаешь что? Ищи начальство. А мы двое суток из боя не выходили и ночь не спали. Товарищей хоронили. Сбегай в Петровку, проверь.

Повернулся к своим.

– Кто теперь командиром будет, не знаю. Но пока я. Видите дерево у хаты? – Махнул рукой в направлении большого тополя. – Вот давайте туда. Отдыхайте. Теперь мы все под ним поместимся, всем место найдётся. Оружия не сдавать.

Строй рассыпался. Люди побрели к тополю. Поляков повернулся к майору.

– Ну что, товарищ майор? Мы все на месте и ждём команды. – Наклонился к майору, почти прошептал: – Только без кипиша, майор. Ты думаешь, это так, шантрапа? С миру, говоришь, по нитке? Видел бы ты их в бою! Соколы! У каждого на счету по паре десятков уничтоженных фашистов. Это я тебе говорю! А как твои себя в бою покажут – это мы ещё посмотрим.

Майор кивнул на Наталью. И с ехидцей:

– И у этой?

– Нет, – протянул Поляков. – У этой не пара десятков. Тут, брат, сотнями считать надо. Она пулемётчица.

Жорка сидел под тополем на тёплой ласковой земле. Тишина. Где-то гудел шмель. Пели птицы. Как будто не было войны. Склонив голову на грудь, он задремал. Ему снился родной город, своя утопающая в зелени улица. Сад у дома и большой обеденный стол под вишней. И бабушка Екатерина Ермолаевна, подающая в большой зелёного цвета кастрюле борщ. Она поставила её на середину стола, приговаривая:

– Вот борщец, так борщец! Ешьте, детки, борщец.

А у Жорки рука не поднимается взять тарелку с красным, наваристым, аппетитным борщом. И Димка, младший брат, трясёт его за плечо.

– Товарищ старший лейтенант, возьмите борщец! Это ж борщец, так борщец! Товарищ старший лейтенант!

Поляков с трудом приподнял веки. «Откуда здесь Димка? И борщец?» А Димка за плечо трясёт всё сильнее. Поляков проснулся и мигом вскочил на ноги. Рядом стоял майор.

– Сморило? Понимаю. Там командиры прибыли. Пошли.

Часовой беспрепятственно пропустил их в большую избу. В комнате находилось несколько офицеров.

– Начальство, – сразу определил Поляков.

– Товарищ генерал, – начал майор.

В эту минуту один из присутствующих, склонившийся было над картой, обернулся. Он глянул на вошедших, глаза его широко раскрылись.

«Комиссар», – узнал его Поляков.

А тот, широко раскинув руки, сделал несколько шагов навстречу и воскликнул:

– Поляков! Поляков! Жив? Жив, родной ты наш! А я, грешным делом, уж похоронил тебя. – Он отступил на шаг. – Дай хоть посмотрю на тебя. И не ранен? Спасибо, брат. Спасибо! – И к генералу: – Вот, товарищ генерал, спаситель наш. Герой.

Генерал восторгов Брежнева не разделил. Видимо, не хотелось ему быть в роли спасённого старшим лейтенантом. Придирчиво осмотрел Полякова.

– А почему в таком виде?

Жорку передёрнуло. Хотел было ответить по-простому, по-шахтёрски, но сдержался. Вздохнул, отвёл взгляд. Помолчал, заглушая обиду. Успокоившись, сказал:

– Виноват, товарищ генерал. Только из боя. И с марша. Не успел привести себя в порядок. – Всё-таки не удержался: – И парадную форму надеть.

О том, как его встретили и как его майор мурыжил, Жорка промолчал. Генерал поморщился, но понял, что перегнул палку. Почти дружеским тоном продолжил:

– Ладно, ладно. Наслышан о тебе и твоих людях. Иди, отдыхай, приведи себя и личный состав в порядок. Через… – он глянул на часы, – через час жду с докладом. – И майору: – Обеспечить.

И отвернулся.

Вмешался Брежнев.

– Я не знаю, что тут у нас через час будет. И где мы будем. А старший лейтенант Поляков совершил героический поступок. Я бы сказал – подвиг. И мы от имени Советского правительства должны наградить его сейчас.

Генерал недовольно поморщился. Видно, не лучшие отношения складывались у него с бригадным комиссаром. Но тот кивнул адъютанту, и вскоре в руках у Брежнева был орден Красной Звезды. Он подошёл к Полякову.

– Извини, брат, что не в торжественной обстановке. Сам понимаешь – не до торжеств. – Прикрепил орден к просоленной потом гимнастёрке Полякова. Отступил на шаг. – Носи его с честью и достоинством. Заслужил. И ещё раз спасибо за службу Родине.

Просто так сказал, без пафоса. Наверное, поэтому сердце Жорки сжалось. Он вдруг по-мальчишески растрогался и почувствовал, что слёзы вот-вот предательски навернутся на глаза. Позору не оберёшься! Ему захотелось закричать: «Да я!!! Да мы!!! Мы готовы! Зубами будем грызть гадов!» Но он быстро подавил в себе этот всплеск эмоций. И слёзы, так и не навернувшиеся на глаза (слава богу!), не выдали его состояния. Ответил по уставу:

– Служу трудовому народу!

Генерал тоже доброжелательно пожал ему руку.

Через полчаса земля содрогнулась: немецкая авиация нанесла бомбовый удар. Вслед за ним на наши позиции обрушился шквал артиллерийского огня. И пошло, как у Лермонтова: «Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…».

С тех пор военные дороги Полякова и Брежнева не пересекались. Жорка никогда ничего даже не слышал о нём. Хотя вспоминал нередко.

Он долго ворочался на жёстком матрасе. Только ближе к утру забылся тревожным сном. Проснулся от позвякивания посуды. Приоткрыл один глаз. Ещё сквозь пелену сна приметил Наталью. Подумал: «Снится она мне или вправду прибежала?» Пока он размышлял, Наталья уже заметила, что он проснулся – у, глазастая баба! – Вставать жуть как не хотелось, да было поздно.

– Вставай, вставай. Каша стынет. Да в штаб пора. Труба зовёт.

Пришлось вставать. Он сел на кровати.

– Ты чё пришла? Я ж тебя вчера отправил. Дел по службе, что ли, нет? Давай, дуй в свой медсанбат.

– Щас! Разбежалась! Вставай давай и ешь. Раскомандовался. Домостроя у нас не будет, не надейся. Вот за порог выйдем – там командуй. – Говоря это, Наталья наполнила кашей алюминиевую миску, сверху бросила кусок масла, отрезала краюшку хлеба, аккуратно пристроила всё это на столе. Посмотрела на Жорку. – Ну, идёшь? Или тебе теперь в койку подавать? И кофе? – Развела руками. – Так нету.

Он недовольно засопел. А что делать? Ссориться, что ли? Так ни оснований нет, ни охоты. Да и не заслужила Наталья никакой ссоры. И упрёка тоже не заслужила. Он поскрёб свои взлохмаченные волосы, кинул взгляд на галифе – брюки лежали далековато, а он, хоть и жил с Натальей больше года, ну никак не мог щеголять перед ней в кальсонах. А Наталья! Что за женщина! Бес в юбке! Уже всё уловила. Легонько, как будто невзначай, пододвинула к нему табуретку с галифе и отвернулась к рукомойнику. Руки ей, видите ли, срочно помыть надо. Поляков усмехнулся, быстро оделся, сел к столу.

– Эээ, а руки сегодня мыть не будем? И умываться? Так дело не пойдёт. Так ты и подчинённых гигиене не обучишь.

Это упоминание о подчинённых тут же всколыхнуло в памяти вчерашний разговор с Рыжкиным. Настроение испортилось. Он вздохнул. Отодвинул кашу. Задумался.

Наталья подошла сзади. Обняла.

– Что, разговор вчера тяжёлый был? Ну не всегда ж тебя по головке гладить, лихой ты мой командир. Терпи. Всё хорошо – тоже не хорошо. А перемелется – мука будет. Ты только помни – я всегда с тобой.

Она наклонилась и поцеловала его в висок. Он съел пару ложек каши, подумал – рука с ложкой так и повисла в воздухе – снова отодвинул тарелку.

– Понимаешь, разговор о нас с тобой был. Раз я не разведён, не имею права с тобой жить! Понимаешь? Встречаться тайком где-нибудь на сеновале – это, пожалуйста! Сколько душе угодно! А вот жить вместе – это разврат. Конечно, он другое слово сказал. Ну, и как тебе постановочка?

Зная характер Натальи, он ожидал бурной реакции. Но её не последовало. Натуля была спокойна.

– Ну и что ты разволновался? Я давно этого ожидала. Не волнуйся.

Она задумалась. А Жорка уже кипел.

– Как это не волнуйся? Как не волнуйся?

Наталья тронула его за плечо.

– Подвинься-ка, от стола подвинься.

И ловко села ему на колени, прижалась. Не глядя ему в лицо, тихонько начала:

– Я тебе давно хотела сказать: пусть успокоятся, скоро так и так нам придётся расстаться.

Поляков какое-то время молчал – оторопь взяла. Потом выдавил:

– Как расстаться? Почему? Ты… Ты что говоришь?

Она погладила его волосы.

– Дурачок. Ты что подумал? Я беременна. На фронте рожать не буду. Так что…

Он не дал ей договорить. Вскочил вместе с ней и закружил по комнате. Радость распирала душу. Осторожненько положил на кровать и принялся целовать её, приговаривая:

– Солнышко ты моё, радость моя, жизнь моя, ненечка (и откуда такое слово вспомнилось?).

Счастливая Наталья смирно лежала на кровати, прикрыв свои чёрные-пречёрные очи. Улыбка блуждала на её лице. Никогда в жизни она не была так счастлива.

Обцеловав всю Наталью, Поляков встал.

– Нате вот вам всем! Видели? – кричал он, кружась по комнате. Над головой держал огромный, какой только мог скрутить, кукиш. Кому он его показывал? Немного успокоившись, присел на кровать. Кивнул на живот.

– Так сколько уже?

– Четвёртый месяц. Скоро уж видно будет. Растёт животик.

Жорка махнул рукой.

– А, пусть смотрят, завидуют. – Помолчал. – Четвёртый, говоришь? Это ж где мы сподобились?

Наталка прыснула.

– На сеновале. Помнишь, летом в Андреевке? – Она покачала головой и залилась колокольчиком. – Видно, Рыжкин твой толк в этом деле знает.

Поляков разулыбался. Всё теперь ему в розовом цвете чудилось!

– Может, и знает. Да бог с ним. Ты мне только пацана роди. Полководцем будет!

– А если девку, так что – не примешь?

– Девку? Тоже хорошо. Любить буду смертельно! Представляешь: маленькая такая, в платьице ситцевом, ножки ровненькие, попочка сладенькая. Кокеточка такая. Красоточка. Да я уже люблю её – сил нет! А пацан… Мало ли до Берлина сеновалов? Какие наши годы? Сделаем! – Посерьёзнел. – Рожать к бабушке Вере твоей отправлю. А куда ещё? Она теперь в Самарканде. Там спокойно. Войны нет. А ты, пока здесь, не лезь на рожон – теперь за две жизни отвечаешь!

– Это уж как получится. Сам знаешь. Давай-ка собирайся быстрее, уже опаздываешь.

Целый день ходил Жорка, как будто принял с утра – весёлый. Ни разу голос даже не повысил. А вечером его снова вызвал Рыжкин. Пошёл к нему Поляков с тяжёлым сердцем. «Снова будет в душу лезть. Рассказать ему, что ли? Может отстанет»? Так ничего и не решив, зашёл к подполковнику. Но тот о вчерашнем и словом не обмолвился. Походил по привычке по комнатёнке, заложив руки за спину, и начал.

– Тут разведка доложила, – глянул на Полякова и осёкся. – Да не напрягайся, не напрягайся. Разведка – это я образно. Узнал, в общем, что на днях начальство большое здесь будет. Сам понимаешь, это только между нами. Никому ни гу-гу. Понял? Так вот, товар лицом надо показать. Какие у них вопросы, я не знаю. Будут ли на занятиях твоих – тоже не знаю. Может, им не до этого. А знаю я точно, что чем бы они ни занимались, а как бойцы строем с песней ходят, это они увидят. Сегодня и я видел. И скажу тебе – на поминках пьяные лучше поют. Надо что-то делать. Строевая песня – это ж твоё лицо как командира! Ну! Что скажешь?

Поляков вздохнул.

– Да что тут говорить? Сам знаю. Запевалу бы мне. А из кого выбирать? У меня в батальоне процентов шестьдесят, а то и поболе, акыны из Средней Азии. Они вообще по-русски два-три слова знают! А вы – песни петь, запевала. А наших я всех проверил – нет талантов. Хоть сам запевай, да я тоже не особо того – петь умею.

– Всё это я знаю. Но ты всё-таки займись этим вопросом ещё раз. Сам проверь. А вдруг прорежется что-то. Понял?

– Понял, – без энтузиазма кивнул Поляков. – Разрешите идти?

Довольный тем, что Рыжкин не стал припоминать вчерашний разговор, Жорка быстро ретировался. У себя в штабе он собрал подчинённых командиров, старшин рот и приказал сегодня же каждого бойца проверить на предмет наличия вокальных данных.

– А с узбеками и остальными нерусскими тоже разобраться: вдруг среди них запевала найдётся. Главное – чтобы голос был. А слова мы с ним выучим. Да попроще будьте – не в Большой театр солиста ищем.

На следующее утро замполит доложил: нет толкового запевалы. Надо искать на стороне.

– Ладно, – махнул рукой Поляков. – Нам главное – бойцов к бою готовить. А песни после петь будем.

Ближе к обеду, когда Поляков проводил в поле занятия по тактике, к нему вдруг прибежал запыхавшийся Петрович. Он был возбуждён, глаза горят. Остановившись метрах в пяти от командира, стал махать ему рукой: подойди мол! Сердце у Полякова ухнуло куда-то вниз. «С Натальей что-то». А тут ещё Петрович зашептал:

– Сергеич! Сергеич!

Это означало крайнюю степень взволнованности старшины. Хоть и был он на двадцать лет старше Жорки, и служили они вместе ещё в довоенную пору, называть командира по отчеству Петрович решался только в крайних случаях. И наедине. Поляков, приблизившись к старшине, только выдавил, как выдохнул:

– Наталья?

Тут у Петровича вообще челюсть отвисла. Он, будто совсем обалдел. Глаза выпучил.

– Наталья? Что Наталья? – замахал руками. – Да Бог с тобой. Наталья. В порядке Наталья. И, видя, как к бледному лицу командира приливает кровь, поспешно добавил: – Прости ты меня, дурака грешного. Прости, Сергеич.

Поляков медленно приходил в себя.

– Ну ты даёшь, Петрович. Чуть не ухайдокал командира. Ну, что у тебя?

– Товарищ капитан, не поверите! Большой театр. Настоящий большой театр.

Поляков потряс головой.

– Петрович, что ты мелешь? Какой Большой театр? Ты вообще о чём?

– Ну не хотите Большой, так Малый. Тоже сгодится. Скока служу, такого не слышал.

– Слушай, старшина, тебя по команде смирно поставить? Ты можешь толком, по-военному, доложить, что случилось?

– Так я ж докладую: там маршевая рота прибыла. В нашем селе у них сутки отдыха. Завтра дальше, в Сталинград уходят. А запевала у них – ну чисто из Большого театра. Не только в армии – я вообще такого не слыхал. Это я и хотел вам срочно доложить. Вот, – закончил он со вздохом.

– Ладно. – Поляков глянул на часы. – Так где им место выделили?

– На другом конце села. Где ещё? Всё ж занято.

– Вот и отлично. Значит, в столовую через всё село идти будут. Послушаем этого солиста.

Ближе к обеду Поляков занял позицию где-то посередине села. Так, чтобы и не светиться особо, и пройтись за строем, послушать хвалёного запевалу. Ждать пришлось недолго. Колонна только показалась на дальнем конце улицы, а Поляков уже расслышал звонкий голос запевалы. И слова такие знакомые, издали разобрать было можно.

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд,

Чтобы с боем взять Приморье —

Белой армии оплот.

Селяне высыпали к плетням у своих хат, рядом с красноармейцами семенила ребятня. Некоторые старались попасть в ногу со строем. Получалось плохо, но пацаны старались. Поляков оглянулся. Недалеко от него, у ворот своего дома, стояла молодая девушка и тихонько подпевала солдатам.

«И её за душу взяло, – подумал Поляков. И с сожалением: – Когда мы с песнями идём, народ у заборов не толпится. Что ж – всё понятно. Этому парню и правда, в Большом петь надо, а не здесь, в строю. И ведь уже завтра он вообще в пекло попадёт. И не видать Большому этого солиста. Надо думать, как его вырвать – вот задача».

Он ещё постоял немного, высматривая запевалу. Наконец увидел: высокий черноволосый парень. Худощавый. Впрочем, как и остальные. Больше ничего рассмотреть не удалось: запевала был в середине строя.

«Ладно, – самоуверенно подумал Поляков, – ещё насмотрюсь».

В офицерской столовой он быстро вычислил нового капитана. Потолкался на раздаче, выжидая, когда место освободится, и ловко подсел к нему. Бросил, как старому знакомому:

– Привет.

И принялся за еду. Общая трапеза сама по себе как-то сближает людей, а здесь – не просто ж они с улицы пришли – у всех было общее дело – война. И совершенно незнакомые люди быстро сходились. Как будто сто лет в одной компании. Жорка дал паузу минут в пять, потом спросил как бы между прочим:

– Надолго к нам?

Капитан исподлобья глянул на него, сдержанно ответил:

– Это ты у начальства спроси.

– Да ладно, не темни. Все и так знают – завтра в Сталинград.

– Ну так что ж спрашиваешь?

– Да так, для завязки разговора.

– А разговаривать о чём хочешь?

«Так я тебе сразу и сказал», – подумал Поляков. А сказал то нехитрое, что заранее подготовил.

– Лицо у тебя больно знакомое. Раньше мы с тобой нигде не пересекались?

Капитан несколько секунд внимательно разглядывал Жорку, потом, пожав плечами, сказал:

– Нет, не припомню. А там кто его знает? Всё может быть.

Жорка приободрился. «Уже хорошо. Не послал сразу, значит, поговорим». Он быстро дохлебал пустоватый суп и поспешил за окончившим обед капитаном.

Неяркое осеннее солнце пробивалось сквозь низкие тучи и пятнами ложилось на стылую землю. Ветер, сырой и холодный, пробирался под гимнастёрку Полякова и холодил тело. После тёплой столовой на улице было неуютно и зябко. «Пора уж и шинельку одевать, – подумал он. – Зимой крепко запахло. Того и гляди снег выпадет». Жорка поёжился и осмотрелся. Капитан стоял у входа в столовую под одним из клёнов, рядком высаженных вдоль здания. Он курил, по-фронтовому пряча папиросу в ладони. Поляков прикурил у капитана, с удовольствием выпустил дым колечками. Общее курево тоже сближает. Кивнул на капитанскую грудь с двумя медалями.

– Вижу, не первый год воюешь?

– Да какой первый? В финскую начинал.

– В финскую? Так мы, брат, с тобой один снежок топтали. Видишь, – он поддел на своей груди медаль «За отвагу», – тоже финская.

Капитан оживился.

– Так и моя «Отвага» финская. – Может, там и виделись? Ты где воевал?

– Я линию Маннергейма штурмовал. Как баран закрытые ворота. Мы ж как думали: пукнем, и финны сдадутся! А они такое нам устроили! Мама не горюй.

– Не говори. Я, правда, Маннергейма не штурмовал. Мы севернее шли. Ты про местечко такое Суомуссаями слышал?

Поляков задумался.

– Нет, что-то не припомню.

– Крепко тебе повезло. Наступать мы там пытались. Конец декабря, начало января. А нас с Украины в летней одежонке туда бросили. Мороз. Градусов двадцать, а может, и все тридцать. Всё равно холодно. Представляешь, в лесу на севере? Сугробы чуть ли не по пояс. И одна дорога узкая. Вот там и застопорили нас финны. Целую дивизию застопорили. Ни вперёд, ни назад. А они-то у себя дома. На лыжах. Налетят, постреляют и исчезнут – как будто и не было их. Там тысячи замёрзли, и столько же в плен попало. Так вся дивизия и накрылась медным тазом. Мне и ещё немногим вырваться удалось. – Он наклонился к Полякову. Почти шёпотом продолжил: – А комдива нашего Виноградова и его замов расстреляли. Так что ничего удивительного в том, что ты о Суомуссаями не слышал, нет. Мы ж только о победах трубим. А там позор был. – Он покрутил головой. – Такой позор! А мне вообще повезло – со многими, кто оттуда живой выбрался, чекисты разбирались. А меня сразу в другую часть перебросили. Там я и медальку свою первую получил. Это уже потом, когда эту самую линию Маннергейма прорвали. Там уже «уря-уря» – все герои.

Поляков оглянулся. Вокруг никого. Всё же наклонился к капитану.

– Ты что так разговорился? Знаешь, за такие речи можно и загреметь кое-куда. Ты меня и знаешь-то минут пятнадцать.

– Ну и что? Я в людях разбираюсь. Есть такие, что проверяй да проверяй. И ни фига не проверишь. Некоторых видно сразу: подлец. А с тобой… Знаешь, есть такой английский писатель – Киплинг. Читал?

– Киплинг? – Поляков задумался на минуту. Покачал головой. – Нет, не читал. Вот Джек Лондон, Вальтер Скотт, Марк Твен. Или там Стивенсон – этих читал. А Киплинга что-то и не слышал. Так что он, этот Киплинг?

– Этот Киплинг в одной своей книге, «Книга джунглей» называется, замечательную фразу сказал. Немыслимо ёмкую, очень хорошую фразу. Звучит она так: мы с тобой одной крови. Понимаешь? – Он замолчал на несколько секунд, поднял руку с вытянутым указательным пальцем и, переводя его с Жорки на себя и обратно, повторил: – Мы с тобой одной крови. Понимаешь? Это как пароль. Я это понял сразу. Потому и откровенничаю.

Поляков кивнул.

– Понял я, понял. – Повторил задумчиво: – Мы с тобой одной крови. Здорово. Интересно, где ты этого Киплинга выкопал?

– Где выкопал? Да я его на английском читал. У меня мама филолог, английский с детства заставила выучить. Он мне как второй родной. Но сейчас это не имеет никакого значения.

– Может, сейчас и не имеет. А вообще завидую. Здорово. А папа тоже филолог?

– Нет. Папа историк. Но тоже преподаватель. Они в университете работают.

– Здорово. А мой батя рабочий. Токарь. Больше сорока лет уже стажа. А мама… Мама у меня… Четырнадцать детей родила. – Вздохнул. – Правда, четверо только до взрослой жизни дожили. Остальные… – Махнул рукой. – И работала при этом всю жизнь. Когда только успевала? Ладно, не будем о грустном. Насчёт одной крови – это ты здорово сказал. Запомню. А вот насчёт твоей медали не прав ты, совсем не прав. Не дали её тебе, а наградили. И заслуженно. Уже тем ты её заслужил, что из котла вырвался. И воевать продолжил. Да и когда это «уря-уря» было, пулю от «кукушки» запросто мог схлопотать. Так что, всё правильно. Но всё же о том, что ты мне рассказал, особо не распространяйся. Интуиция вещь хорошая, но может подвести. Усёк?

– Да усёк я, давно усёк. Не треплюсь направо и налево. А насчёт одной крови с тобой – нутром сразу почувствовал. Это без ошибки. А уж когда выяснилось, что в Финляндии оба были, и дерьмо это финское из одного котла хлебали, тут все вопросы сами собой отпали. Вот и пооткровенничал. Считай, мы с тобой земляки. – И переменил тему. – А ты «Звёздочку» за что получил? – Он кивнул на орден Полякова.

– Это в июле сорок первого. Под Одессой. Чуть больше года прошло. А кажется, вечность.

Поляков был очень доволен. «Надо же! Чтоб в финскую, считай, вместе воевали. Теперь он мой. Никуда не денется». Протянул капитану руку.

– Ну что, земеля? Давай знакомиться. Поляков Георгий, командир батальона.

– Никулин Сергей. Пока командир маршевой роты. Что в Сталинграде дадут, не знаю.

– Там вакансии быстро появляются. Но если нас здесь столько времени маринуют, значит, силёнки там ещё есть. Не из последних сил ребята бьются. – И без паузы: – Слушай, где ты запевалу взял? Артист.

– Его и правда, в армейский ансамбль приглашали. Война помешала. Хлебнул этот парнишка. Сначала под Киевом в окружение попал. С боями выходил. Повезло. Потом окружение под Харьковом. Слышал? – Придвинулся к Полякову. – Там тоже мясорубка та ещё была. Десятки тысяч пленных и убитых. Понял?

– Десятки тысяч? – недоверчиво переспросил Поляков. – Сам считал?

– Сам не сам – после войны узнаем, если доживём. И то не факт. Ты про финскую много знал бы, если б там не был? Ну вот. А Мишка под Харьковом был. Чудом вырвался. Хоть и раненый. Снова повезло. А ко мне из госпиталя попал. Запевала – запевалой. Но он же и вояка опытный. Сейчас мне такие люди вот как нужны! – Он провёл ребром ладони по шее.

– Мишка, говоришь? А фамилия?

Никулин улыбнулся.

– Кутузов.

Теперь настала очередь улыбнуться Полякову.

– Не Илларионыч?

– Вот тут промашка вышла: Иванович он.

– Да, занятно. – И после паузы – Дважды, говоришь, повезло. Может, не стоит судьбу искушать?

Никулин вопросительно глянул на Жорку. А тот невозмутимо продолжил.

– Оставь ты его мне.

– С ума сошёл? Это вообще невозможно. В дезертиры его сразу запишут. С меня по всей строгости спросят. Да он и сам не останется – не такой парень.

Помолчал. Потом бросил недобрый взгляд на Полякова.

– А ты не так прост, капитан. Не зря разговор затеял. Земеля, земеля. А сам на запевалу настроился. – Зло добавил: – Вам здесь ещё долго песни петь!

У Полякова ни один мускул не дрогнул. Ничего, ещё не вечер. Похлопал Никулина по плечу.

– Не серчай, Серёга. Нет, так нет. Это я так. А что до наших песен, так, сколько мы бы их тут ни пели, а до Берлина ещё ох как далёко! И дорог, и войны, и песен. Всем хватит. А насчёт хлопца этого, Кутузова, я так, к слову. Сам рассказал, что дважды ему крупно повезло. Вот меня и зацепило. – Махнул рукой. – Забудь. – Помолчал. – Ладно. Мне пора. Давай вечерком посидим. По граммульке примем. Кто знает, увидимся ещё? Нет?

Никулин расслабился, пожал плечами.

– Не возражаю. А насчёт песен… Прости, погорячился.

– Бывает. Уже простил. Давай, до вечера. Старшину за тобой пришлю. – Подморгнул: – Всё чики-чики будет. Пока, Серёга.

На том и расстались.

Вечером после ужина в расположении маршевой роты появился старшина. В чистенькой выглаженной гимнастёрке, начищенных хромовых сапогах, и вообще как с картинки. Подошёл к дежурному.

– Вызови капитана Никулина.

Тот мотнулся куда-то в глубь помещения. Через пару минут появился молодой высокий тощий лейтенант. Надменно глянул на старшину.

– Капитан Никулин занят. Что передать?

Старшина строго, несколько придирчиво взглянул на лейтенанта и медленно, с расстановкой (знай, мол, наших) сказал:

– Товарищ лейтенант. Я из штаба. – Указал глазами куда-то наверх. – Мне приказано сопроводить туда капитана Никулина. К Полякову. Срочно доложите. Я жду.

Своим тоном старшина сразу сбил налёт надменности с лейтенанта.

Через десять минут Никулин с Петровичем уже шли по сельской улице.

– Ну, товарищ старшина, вы своей строгостью всех моих подчинённых перепугали.

Петрович пожал плечами.

– Как учили.

– Давно с Поляковым?

– Давненько. Ещё в довоенную пору судьба свела. Ну и с первого дня войны вместе. Почитай, как братья, хотя он мне по возрасту в сыновья годится. Добрый командир. И о бойце позаботится, и в бою спуску не даст. А главное – умный. Вот так-то.

Стол Наталья накрыла шикарный. Картошки отварила, селёдку с луком красиво на большую тарелку выложила, яички варёные чем-то вкусным сдобрила. Петрович откуда-то огурчиков солёных принёс. А из мяса – тушёнка. Ешь – не хочу. Да бутылка настоящей водки. А спирт – в захудалом хозяйском графинчике. Тоже: пей, хоть залейся!

Петрович разлил водку по стаканам. По первому выпили, как полагается, за победу. Потом за Сталина. Потом за тех, кто на передовой. Петрович наливал, разумеется, по половинке. Но для Никулина и это была доза. Глаза посоловели, в движениях появилась неуверенность.

«Удар не держит, – понял Поляков. – Надо тормознуть, а то вся операция провалится». Мигнул Петровичу – мол, не спеши.

Жора подвинулся к Никулину, приобнял его.

– Я вижу, ты вроде кадровый, а интеллигенция из тебя так и прёт! Как же ты, потомок историко-филологический, в армию попал? Романтики захотелось?

Никулин икнул, махнул Петровичу:

– Наливай! – И Полякову: – И романтики тоже. Я тебе говорил – родители преподавали в университете. Хотели, чтобы и я… это… тоже в преподаватели. – Никулин не заикался, но речь слегка нарушилась. – Я, знаешь, пай-мальчик был. В школе– одни пятёрки… Одни… Драться?.. Ни– ни. Пацаны дразнили. В общем, хиляк был. Ну, некоторые в таких случаях ломаются, другие в спорт идут: разное там… борьба, бокс. А я не пошёл. Мне, понимаешь, учиться нравилось. Борьбой заниматься некогда было. Но потом решил кардинально – в армию! В военное училище! Вот… И поступил.

– Как же ты поступил? Говоришь, хиляк был?

– Хиляк. В смысле, силёнок не было. А здоровье-то в порядке. И потом – в аттестате одни пятёрки. Я один такой в училище поступал. Мне и в институт любой без экзаменов все двери открыты были. А тут училище… Без вопросов. А мышцы – дело наживное. Быстро накачал.

– А родители? Как же они?

– Они? Если б узнали, Жорик, я б тут не сидел. Сбежал я из дома. Сбежал, а объявился, когда форму надел и присягу принял. Понял, Жорик? Ну ты наливай, наливай. Я не пьяный.

Поляков поморщился.

– Вижу. – Кивнул Петровичу: – Наливай. – И показал пальцами: чуть-чуть. Снова обратился к Никулину: – Что это ты мне за имя придумал? Жорик. Терпеть не могу. Мне и Жора не нравится. Откуда родители его взяли? Блатное какое-то. А у нас семья рабочая, блатных сроду не было.

– Чего ж блатное? Основателя Москвы тоже звали Жора. Гордиться надо.

– Какого основателя? Основателя звали Юрием. Надо было тебе не в армию идти, а, как родитель, в историки. Знал бы.

– Да? Давай выпьем. За женщин.

Он встал.

«Не качается», – отметил про себя Поляков.

– За любимых наших женщин, – продолжил Никулин. – Им бы детей рожать, а они воюют. Или в тылу пашут и за себя, и за нас, мужиков. Чтоб было нам, чем воевать. Вот за них, за всех. И за их прекрасную представительницу Наталью. – Никулин протянул руку к Наталье, чокнулся с ней и лихо выпил. Глянул в пустой стакан – мало, мол. Но ничего не сказал. Закусывать не стал, а занюхал корочкой хлеба.

Поляков только головой покачал. А Никулин продолжил.

– Так вот, товарищ капитан. Чтобы вы не стыдились своего имени, знайте, что Юрий и Георгий – это одно и то же. А в летописях по отношению к Долгорукому имя Юрий даже не упоминается. Там его называют просто Гюрги. Но это по-старославянски. А по-нашему – Георгий! Так что в истории я тоже немного разбираюсь. Не зря отличником был, и в семье историков и филологов вырос. Кстати, когда у тебя день рождения?

– Шестого мая.

– Вот. Тёмный ты человек. Это день святого Георгия Победоносца. Родители твои, хоть и были простые рабочие, знали это. Поэтому и назвали тебя таким великим именем. Посему предлагаю тост: давайте выпьем за Георгия, Георгия Победоносца – прекрасного человека и командира!

Выпили. И снова Никулин не закусил.

Поляков не вытерпел.

– Серёга. Так не пойдёт. Мы видим, что мужик ты крепкий и выпить можешь, но закусывать надо.

– Ладно, – согласился Серёга. И не закусил.

А между тем видно было, что он поплыл. Наталья встала, хотела выйти. Но ставший неугомонным Никулин остановил её.

– Нет, постой. Никуда ты не пойдёшь. Мы выпили за тебя, выпили за Георгия. Теперь я предлагаю выпить за вас обоих. Вместе. Вы – такая пара! – Он закатил глаза, покачал головой. – Такая пара! Вы, ребята, должны быть вместе! Непременно!

Казалось, он окончательно захмелел.

Поляков похлопал его по плечу.

– Спасибо, брат. Мы и так вместе. Считай, что сегодня у нас свадьба. Скромная, фронтовая, но свадьба.

– Свадьба? – Сергей моргал широко раскрытыми глазами. – Так за это надо выпить! – И крикнул: – Горько!

– А мы что делаем? Мы и пьём.

Все выпили. Голова Никулина упала на грудь. Поляков потряс его за плечо.

– Э, не спать!

Тот вскинулся. Тряхнул головой.

– Я говорю – горько! Вы целовались?

Поляков и глазом не моргнул.

– А как же? Но для тебя можем ещё.

Он подошёл к Наталье. Кивнул Никулину:

– Считай.

Жорка прижал к груди любимую, их губы встретились. Петрович стыдливо отвернулся. Конечно, он всё знал про командира и Наталью, а вот, как они целуются, видел первый раз.

Никулин взбодрился. Досчитал до десяти и снова пригорюнился.

– Свадьба. А я без подарка. Жуть. Что же делать?

Наталья подала голос.

– Серёженька, так Георгий просил у вас подарок. А вы отказали.

– Просил? А я отказал? – Выпрямился. – Это я ему отказал. А вам… Всё, что пожелаете, клянусь!

– Это вы только говорите. А до дела дойдёт…

– Слово офицера. Всё, что пожелаете.

– Всё? А Кутузова?

– Кутузова? Ха!.. Хоть гдас! Немедленно! Пошли! Он с трудом встал. Поляков с Петровичем переглянулись. Наталья подошла к Никулину.

– Серёж, ты серьёзно? Ты ж будешь в ответе.

– Серьёзней не бывает. А в ответе завтра все будем. В Сталинграде. Было б кому отвечать. А вам – подарок! Помните Серёгу Никулина.

Поляков встал.

– Сергей, ты, правда, серьёзно? Не по пьяни? Жалеть не будешь? – Ему стало не по себе. Он сразу забыл, что именно он и спланировал операцию по завладению запевалой, что так и хотел напоить капитана и выудить у него согласие на умычку Кутузова. Что весь вечер искал подход к решению вопроса. Но чем дольше они сидели, тем больше нравился ему капитан и тем ближе он был к тому, что бы отказаться от своего замысла. А тут Наталья. Раз!!! – И всё решила. «Какие они бесчувственные, эти бабы, – первый раз недобро подумал Поляков о Наталье и первый раз обобщил её со всем женским родом. – Вот рассказал ей о замысле. И всё! Как танк – задачу надо выполнить! И ведь выполнила. И по фигу ей этот Никулин. Его история, и неприятности, которые у него могут быть». – Он вздохнул.

– Может, отставим?

– Нет, – покачал головой Сергей. – Не отставим. Не думай, не такой уж я и пьяный. И, – он покрутил указательным пальцем перед носом Полякова. – Запомни: не для тебя, для Натальи отдаю лучшего бойца. Да там, в Сталинграде, – он кивнул головой в сторону фронта, – и запевать будет некогда. И ещё: это для Мишки. Как мы с тобой говорили: два раза он смерти в глаза смотрел, уцелел чудом. Случится третий – без меня. Понял?

Он поднял глаза на Полякова.

– Понял, – кивнул тот.

– Тогда давай холодной воды. И побольше. Умыться. И на голову мне полей – ломит.

Дальше всё пошло как по писаному: Кутузова подняли, передали Петровичу. На прощание Никулин крепко пожал ему руку. Отвёл в сторону, тихо, по секрету, сказал:

– Видишь, какая история. Отобрали тебя для выполнения особого задания. Очень секретного. Для начала побудешь в распоряжении капитана Полякова. Вроде простой солдат. Вживайся и жди указаний. Понял?

Тот кивнул.

– Ну, бывай. Удачи.

Всё же не удержался, обнял Михаила. Потом развернул лицом к Петровичу, легонько подтолкнул.

– Иди.

Два капитана: высокие, стройные, чем-то похожие, словно братья, стояли на обочине сельской дороги и смотрели вслед растворяющимся в ночи фигурам: долговязой крепкой Михаила и маленькой ссутулившейся Петровича.

– Ну что, – повернулся Поляков к товарищу. – Пора и нам. Может, приведётся ещё встретиться, буду рад. Удачи тебе, Серёга. А за Кутузова – спасибо. Век не забуду.

– Да ладно тебе. Дело житейское. Береги Мишку. И Наталью свою береги. Удачи. Даст Бог – свидимся.

Они пожали друг другу руки, и пошли – каждый в свою сторону. Каждый своей дорогой, навстречу своей судьбе.

Ни Поляков, ни Никулин не знали и не могли знать, что их фронтовые дороги больше не пересекутся. Не знали и того, что в боях за Сталинград отдадут свои жизни почти все бойцы и командиры маршевой роты, той же ночью убывшей на фронт. Тогда они не могли знать и того, что Георгий Поляков в мае сорок пятого оставит свою подпись на стенах рейхстага, а гвардии полковник Никулин не доживёт до светлого праздника Победы: он будет убит немецким снайпером при взятии Будапешта в декабре 1944 года.

Петрович привёл Кутузова к изолятору медсанбата – большой хате на отшибе села. Буркнул:

– Жди. – И вошёл внутрь.

Скоро он появился снова, уже с Натальей. По дороге рассказал ей о легенде с особым заданием. Наталья придирчиво осмотрела Михаила, обернулась к Петровичу.

– Товарищ старшина, вы свободны. – И Михаилу: – Здесь больных два человека. Вы третий. Сейчас сразу спать. Завтра с кровати не подниматься, с больными не разговаривать – у вас высокая температура. Я всё время буду здесь. Все вопросы только ко мне. Всё понятно?

Кутузов пожал плечами.

– Вопросов нет. И температуры тоже нет – видно же.

– Это не ваша забота. Вы в палате будете один. Ясно?

– Ясно. А вас как зовут?

– Военфельдшер Наливайко.

– А имени нет?

– Пока нет. А там видно будет. – Она кивнула на дверь. – Пошли. Поздно уже, спать пора.

Но как тут уснёшь? Михаил пытался осмыслить случившееся. День прошёл нормально. Обычный армейский день. Ничего не предвещало перемен. Он уже смирился с мыслью, что завтра – Сталинград. Завтра бой. Поглядывал на товарищей – с кем придётся воевать в одном окопе? Оборонять один дом? Может, хлебать из одного котелка? Или идти в разведку. Обстрелянных бойцов было мало. Капитан Никулин равномерно распределил их по отделениям, так что ему, как одному из самых опытных, придётся воевать рядом с молодыми. И не просто воевать, а присматривать за ними. Приободрять, подсказывать в бою. А какая в бою подсказка? Там, может, и головы не поднять. Главное, чтоб не побежали. Вот задача. А выбирать, с кем рядом воевать, не приходится. Это уж как повезёт. Эти думы о завтрашнем дне не отпускали его. И, как он понял, всех других тоже. Он привык к этой мысли о завтрашнем бое, и она хоть и не отпускала его, но и не тяготила. Будь, что будет. И под Киевом, и под Харьковом потруднее было: там в окружении дрались, а здесь как-никак свои кругом – так что сдюжим. А оно вот чем обернулось. Рота утром в Сталинград уйдёт, а он здесь, в чистой кроватке останется. Нехорошо. Может, сбежать? А куда? Причём если об особом задании что-то говорили, значит, с особым отделом связано. А с ним не пошутишь и от него не убежишь. Да и определил его сюда сам Никулин. А он мужик серьёзный. Интересно всё же, что это за особое задание? Во что вживаться? Почему ни с кем не разговаривать? Одни загадки. Эта подруга, военфельдшер, мелкая сошка. Ничего не знает. Ей приказали – она выполняет. Может, завтра этот самый капитан Поляков появится? Он-то должен знать. Однако, если из маршевой роты выдернули, дело серьёзное. Может, в разведку направят? Глубинную. Слышал о такой. Или читал. Но там же профессионалы. Туда людей долго готовят. А из него какой разведчик? Хотя сейчас война, всякое может быть.

Так, ни до чего не додумавшись, Михаил и уснул.

Весь следующий день провалялся в койке. Даже еду ему в палату приносила сама военфельдшер Наливайко.

Строгая. Ни слова лишнего. На третий день утречком пришла в хорошем настроении. Взглянула на него, улыбнулась. Протянула зеркальце.

– Взгляни.

В маленьком зеркальном квадратике вся физиономия Кутузова не помещалась. Пришлось разглядывать себя по частям. Михаил смотрел и диву давался: вроде бы два дня отдыхал, посвежеть должен был, а из зеркала на него смотрел какой-то небритый мужик со впалыми щеками и унылым потухшим взглядом.

– Ну как? – поинтересовалась Наталья.

– Ужасно, – передёрнул плечами Кутузов. – Побриться-то можно?

– Можно. Только чуть позже. Не сегодня. Ты ещё денька два поболей. Зато разрешаю медперсоналу помочь. Аров нарубить, воды принести. Ну, ещё кое-что. В общем, что попросят, то и делай. Но не забывай – ты больной. Вроде и хочешь помочь, но не всё можешь. Понял? И с ребятами больными разрешаю пообщаться. А как сюда попал – не помнишь. Сознание потерял. Очнулся в палате. С памятью плохо. О маршевой роте ни гугу. – Похлопала по плечу. Дружески. Совсем другой человек. – Усёк?

Михаил кивнул.

– Понятно.

А Наталья продолжила:

– Только не переигрывай. Ты нормальный парень. Но вот беда случилась. Сам не знаешь, как это всё произошло. Поскорее бы вырваться отсюда. И к концу дня вроде бы полегче тебе стало. Только память не возвращается. А так – поскорее бы в строй.

Михаил снова кивнул.

– Понял я, понял. Сыграю. А вы до войны не в театре работали?

Наталья улыбнулась.

– Ты знаешь, вся жизнь – театр. А мы в ней актёры. Впрочем, некоторые – режиссеры.

– Как вы?

– Ну, я – на любительском уровне. Понимаешь, война и жизнь заставили. Теперь можешь называть меня Наталья Александровна. Только без свидетелей.

– Обязательно по отчеству? Вы ж вроде даже младше меня?

– Ну, Кутузов! Не пропадёшь! Тебе как мёд, так и ложку! Потерпи. Пока «товарищ военфельдшер», наедине – «Наталья Александровна», а до «Наташи», как говорится, семь вёрст, и все пёхом. Пройди, а там посмотрим. Всё.

На следующий день Наталья снова зашла к Кутузову. Что-то тянуло её к этому парню. Посидели, поговорили. Михаил рассказывал ей о своей довоенной жизни, о начале службы. А потом и о начале войны. Как он её, эту войну окаянную, начинал. Как воевал под Киевом, как отступал вместе с командующим генералом Кирпоносом. Как тот погиб, а ему удалось спастись и выйти из окружения. Рассказывал и сам удивлялся, что доверился этой почти незнакомой девушке. Потому что рассказывал такие вещи, о которых поклялся, поклялся самому себе, никому и никогда не рассказывать. Делясь с Наташей воспоминаниями, хмурился и темнел лицом, снова переживая события августа и сентября сорок первого. Изредка улыбался нечаянной радости редких удач того горестного времени. Больше года прошло с тех пор, а он в первый раз так подробно, без утайки рассказывал обо всём, что ему пришлось тогда испытать. Рассказывал, потому что верил ей. И потому что видел, как Наталья Александровна переживает боль его утрат.

А она слушала Михаила и вспоминала бои у села Петровки близ Одессы, где и она с Поляковым билась насмерть. И устояла. Вспомнила братскую могилу, в которой хоронили они погибших своих товарищей.

Непрошенная слеза скатилась по её щеке к подбородку. Наталья совсем по-детски, как девчонка, смахнула её ладошкой.

Михаил прервал рассказ. Сочувственно посмотрел на Наталью, как на ребёнка. Принял слёзы на свой счёт. Подумал: «Вот, и сам что-то расклеился, и девочку до слёз довёл», а вслух сказал, и получилось ласково-ласково, как будто по-отечески:

– Ну что вы, Наталья Александровна? Что вы? Это же давно было. Вот он я. Живой и здоровый. А те, что погибли… Что ж– это война. Тут уж ничего не поделаешь. Тогда они, а завтра, может, я. Война… Она без крови не бывает.

Наталья покачала головой:

– Не надо. Не погибай. Не хочу.

И быстро, почти бегом, вышла из палаты.

А Кутузов долго смотрел на захлопнувшуюся дверь и думал: «Какой же всё-таки чудесный человек, эта Наташа! Слушала, будто вместе со мной через всё это прошла!». А потом лёг на спину и принялся мечтать, как он будет дружить с Натальей, как они будут любить друг друга, а после войны поженятся.

На следующий день Михаил узнал, что Наталья Александровна жена комбата Полякова. Попереживал, попереживал, но вскоре успокоился. «Ну не женой, так, может, сестрой будет, – решил Михаил. – Главное – до победы дожить».

Наталье Михаил тоже понравился. Давненько она не встречала такого красноармейца: умного, сильного, мужественного. «А сколько он пережил, – думала она. – Нет, с такими ребятами не пропадём. Не одолеть нас фашистам». Вечером рассказала обо всём Полякову. Тот выслушал внимательно, сказал:

– Знаю. Мне Никулин о Кутузове говорил. Без подробностей, конечно. Добрый хлопец. Придёт время – командиром будет. Этот не подведёт.

Прошло ещё три дня. Вечером Наталья накормила ужином припозднившегося, как обычно, Георгия. Села и сама попить чайку. Не спеша налила заварки в старенькую, с трещиной и с цветочками на боку, хозяйскую чашку, добавила кипятку. Осторожно попробовала – горячий! Но блюдце брать не стала. Подула на него, сложив губы трубочкой, и слегка отодвинула от края: пусть остынет. Сама, подперев голову руками, стала смотреть, как Жорка укладывается. Он, уже почти раздевшись, почувствовал её взгляд, смутился (снова перед женщиной в кальсонах щеголяю), сел и быстренько прикрылся одеялом. Наталья, глядя с любовью на него, усмехнулась.

– Что ты всё прячешься? Я тебя и без кальсон видела.

– Ну, то без кальсон. То другое дело. А в кальсонах гусары перед дамами не щеголяют, – поправил одеяло. – Ты гусаров видела?

Наталья покачала головой.

– Нет, не видела.

– Так смотри. Вот он перед тобой.

Помолчал и добавил серьёзно.

– Когда я в одних кальсонах, не смотри. Стесняюсь.

Наталья снова улыбнулась:

– А когда без кальсон, можно?

Он махнул рукой. Быстро улёгся, ловко юркнув под одеяло.

– Да ну тебя. Пей чай быстрее да ложись. Устал я сегодня.

«Каждый день ты устаёшь, милый ты мой, любимый человек, – думала Наталья, глядя на Жорку. Вздохнула. – А что поделаешь? Война. Но с другой стороны, если б не эта проклятая война, мы бы и не встретились». Она перевела взгляд на Полякова и покраснела. Вдруг сообразила, зачем её Жора торопит. И, чтобы скрыть смущение, сказала просто так, первое, что пришло в голову:

– Что ты так смотришь?

Он улыбнулся:

– Смотрю, какая ты красивая. В жизни таких не встречал!

Наталья покраснела ещё больше, уткнулась носом в чашку. Кто бы знал, как приятно было слышать эти слова?! Ей очень хотелось, что бы он повторил это ещё раз, но не напрашиваться же… И она просто сказала:

– Да ладно тебе. Нашёл красавицу. Давай не обо мне, о Кутузове поговорить надо.

– А что о нём говорить? Или разговоры, какие пошли?

– Разговоров пока нет. Что надо ждать, когда пойдут? Я ведь насчёт него дня на три договаривалась, а уже шестые сутки прошли. Как бы его в дезертиры не записали. А меня в пособники. Или в любовницы. Народ-то у нас разный. Надо что-то решать.

Поляков сел в кровати:

– Да, решать надо. Только не думай, что я забыл. Тут не сегодня-завтра пополнение должно прибыть. Петрович в штабе полка с писарем строевой части договорился впихнуть его в список прибывающих. Сделаем – комар носа не подточит. Только скорее бы пополнение это прибыло.

– Ну, день-два мы ещё продержимся. А писарь этот, Маркелов кажется, человек надёжный? Дров бы с ним не наломать. Ты же знаешь: чем меньше народа в деле, тем спокойнее.

Поляков почесал макушку:

– Ну ты, Наталья, даёшь! Откуда слова такие? Народ в деле! Какое дело у нас? Вот в бой пойдём – будет дело. А пока… – Он помолчал. – Да не волнуйся ты! Маркелов земляк Петровича, не сдаст. К тому же Петрович почти полную канистру спирта ему оттарабанил! Будь спок! – Ещё помолчал. – Ладно, завтра в штабе уточню насчёт пополнения. Тогда и решим. А пока давай быстрее пей свой чай, уже остыл небось. И в койку.

На сердце у Натальи вдруг стало легко, свободно, как-то радостно. Она взмахнула своими ресничками, как маленькими опахалами, сказала:

– Я сейчас, быстренько.

И правда, быстренько допила остывший чай.

Часов в десять следующего дня Петрович зашёл в канцелярию и доложил Полякову о прибытии в полк пополнения. Жорка нахмурился, бросил равнодушно:

– Ну, прибыло и прибыло. Там в штабе полка поделят, что-нибудь и нам перепадёт.

А сам кивнул ему незаметно, выйди, мол, и подожди за дверью. Поговорил ещё минут пять с начальником штаба Алиевым и вышел к Петровичу. Тот маялся на крыльце и, как шпион в плохом кино, воровато оглядывался по сторонам. Вышли на сельскую улицу. Серобаба всё играл в шпионов.

– Да не суетись ты! – прикрикнул на него Поляков. – Что мы, преступники, что ли? – потом добавил: – Но осторожность надо соблюдать. Поэтому слушай сюда. Сам в штабе не крутись, нечего там светиться. С Маркеловым договорился? – И, не ожидая ответа, продолжил: – Вот и ладушки. Маркелов мужик серьёзный, не подведёт. Теперь слушай дальше. Наталье там тоже нечего светиться. Пусть нового врача, прибыл в санбат недельки две назад лейтенантик медслужбы молодой, попросит отвести Кутузова в строевую часть. Не откажется, он с Наташки глаз не сводит – хоть на дуэль вызывай. Пусть на наш батальон поработает. А сам… Как я сказал, сам в штаб полка не суйся, но руку на пульсе держи. Чтоб всё под контролем. Понял?

Серобаба обиделся:

– Дак я ж… Я ж… Сергеич, шо ж я?.. Я ж розумию. Я ж…

Поляков махнул рукой:

– Розумиешь, розумиешь. Давай дуй быстрее к Наталье, а то пополнение прибыло, а Кутузов ещё в изоляторе медсестрам попки гладит.

Тут прибежал дневальный. Доложил, что Полякова начальник штаба полка вызывает. Жорка кивнул Петровичу. Ну вот, мол, и началось.

С начальником штаба Александром Боровиковым у Жорки были почти дружеские отношения. Они были одногодки, военные дорожки их и раньше пересекались. Оба считали себя настоящими вояками, за что и уважали друг друга. Майор был один. Встретил Жорку приветливо. Усадил его и сразу к делу.

– Слушай, пополнение прибыло. Пятьдесят два человека. Я, было, обрадовался, а документы стал смотреть – обалдел. Они ж из Сибири прибыли, я и думал: сибиряки. Эти, думаю, помогут. А прислали знаешь кого? Нет? – он дал паузу. – Зеков!

– Как зеков? – не понял Поляков.

– Очень просто. Настоящих зеков. Ну, не убийц, конечно. Но из лагерей. Отобрали желающих кровь за родину пролить из тех, у кого сроки небольшие да преступления не тяжкие. И – нате вам, пожалуйста! Так вот, пока остальные комбаты не прибыли, – он глянул на часы, – совещание через десять минут. – Пока мы вдвоём здесь, скажи: тебе нужно такое пополнение? У тебя батальон в отличие от других полностью укомплектован, личный состав проверен. Нужно его отребьем разным разбавлять?

Жорка думал недолго. Отказаться от пополнения было невозможно. Да и не стоило. Поэтому сразу и ответил:

– Сань, тут, как ни крути, а в бою ни один штык лишним не бывает. И укомплектован батальон полностью только до первого боя. Сам знаешь. А люди – везде люди. И эти, что прибыли, не убийцы. И потом, они ведь сами на фронт захотели. Так что человек десять-пятнадцать готов принять. По человечку по отделениям распределю, так и отделений моих на всех не хватит. В бою все пригодятся, а если какой отморозок попадётся – перевоспитаем.

Боровиков почесал за ухом. Пожал плечами.

– И то, правда. Ну, считай, с тобой я совещание уже провёл. Свободен.

Они пожали друг другу руки, и Поляков ушёл. Его подмывало зайти в соседнюю хату, где размещалась строевая часть, глянуть, не привели ли Кутузова. Но он быстро подавил это желание и скорым шагом направился к себе.

Привёл в батальон пополнение старшина первой роты Безуглов. Поляков прошёлся вдоль строя вновь прибывших. Солдаты были одеты в новые шинели. На ногах сапоги. Только Кутузов, стоявший первым в шеренге, в ватнике и ботинках с обмотками.

– А этот, откуда? – небрежно кивнул на него комбат. – Почему не по форме?

– Так такого в строевой части дали, – доложил Безуглов. И тихонько добавил: – вроде справный хлопец, пригодится.

– Ну, ну, – бросил Поляков. А про себя подумал: «Ещё как пригодится». Придирчивым взглядом прошёлся по строю. «Не так плохи наши дела, – думал он, глядя на обмундировку новобранцев. Оглядел их лица, – люди как люди. Ничем от моих не отличаются. Может, кое-кто и получше будет. Посмотрим». Он остановился напротив последнего, самого маленького бойца. Этот как раз выглядел несколько иначе. Беспокойные вороватые глазки бегали влево-вправо. Он крутил головой, переминаясь с ноги на ногу.

– Фамилия? – спросил Поляков.

– А? – вздрогнул солдат. – Чья? Моя?

– Нет, моя! – разозлился Жорка. – Моя – Поляков. Ваша как?

– Моя – Нечипай, – ответил тот с запинкой.

Поляков хмыкнул:

– Вижу, что не Чапай. Правильную фамилию вам дали. Впрочем, это мы в бою посмотрим: Чапай или не Чапай.

Нечипай не смутился. Улыбнулся, сверкнув золотой коронкой на переднем зубе:

– Посмотрим. Нечипай службу знает. Не подведёт. А наступление скоро?

Поляков нахмурился:

– Вижу, товарищ Нечипай, в армии вы не служили. Нечипай покачал головой:

– Не…

– Вот то-то и оно. Если бы служили, таких вопросов бы не задавали. Когда в наступление пойдём? Скоро. Точнее я и сам не знаю. Только запомни: наступление это не «уря, уря». Это тяжёлая работа. И делать её надо умеючи. Так что будем учиться.

Он прошёл к середине строя. Спросил:

– Кто в армии служил, поднять руку!

Подняли пятеро.

Поляков вздохнул:

– Ну вот. Остальных с нуля учить будем.

Повернулся к стоящему здесь же Алиеву.

– Этих пятерых распределить по ротам. Вот этого, – ткнул пальцем в сторону Кутузова, – в первую. С остальными организовать начальную подготовку. Срок – десять дней. А там посмотрим. Всё.

Обернулся к строю.

– Вопросы?

Вопросов не последовало.

Жизнь в батальоне шла своим чередом. Поляков не спешил с запевалой. И у Кутузова потекла обычная солдатская жизнь. Подъём, зарядка, завтрак, занятия по боевой и политической и так далее. Всё как у всех. А он всё ждал. Когда же начнётся это самое особое? Капитан Поляков внимания на него не обращал, да и видел он комбата в основном издали. Ребята приняли его хорошо. На фоне молодых необстрелянных его хоть сразу в командиры определить можно было. Да и по общему развитию Михаил заметно выделялся: три курса института – это вам не семь классов в кишлаке.

Через неделю капитан Поляков появился на занятиях по тактике. Бойцы ходили в учебную атаку. Один раз, второй. Поляков подозвал старшего лейтенанта Сорокина – командира первой роты. Сделал несколько замечаний по ходу занятий. Потом кивнул в сторону Кутузова.

– Ну как новичок?

– Хороший парень. Побольше бы таких. – Помолчал. – Повезло нам с ним. Надо сержантское звание присваивать и назначить командиром отделения. Есть у меня вакансия, сами знаете. Этот сразу потянет.

Поляков покачал головой.

– Не спеши. Он без году неделя у тебя в роте, а ты сразу – командир отделения. Занятия занятиями, а главная проверка в бою. Понял?

– Это ясно. Но уже видно: этот парень не подведёт.

Поляков всё хмурился. Ворчал.

– Видно ему. Мне не видно. – С деланной неохотой согласился. – Ладно. Давай его сюда. Поговорю, потом решать будем.

Отошёл в сторону. Удовлетворённо подумал: «Так. Пока всё идёт по плану. Напрасно переживал. И Петрович с Маркеловым не подвели, и Наталья в медсанбате сработала отлично. – На минутку переключился на неё. – Что за девка! Золото. Вот повезло тебе, Поляков, так повезло! Надо же, что б в одном человеке столько всего хорошего набралось! Редко бывает. Ну, смелая и пулемётчица – это ладно. А вот что бы была хитрющая умница – это редкость. Человек бывает скорее или умный, или хитрый. Разные качества. Ясно. И совмещать их редко кому удаётся. А тут – нате вам! Не говоря уже, как женщина…».

Неизвестно, сколько бы ещё философствовал Поляков, смакуя умственные, хозяйственные и женские достоинства Натальи, а это он страсть как любил, но в этот момент его рассуждения прервал доклад подбежавшего Кутузова. Поляков с наигранным равнодушием махнул ему рукой.

– Ладно. Хорошо, что прибыл. – Кивнул в сторону. – Давай отойдём.

Отошли метров на десять. Конечно, Жорка не собирался открывать ему карты. Ещё чего? Солдат он и есть солдат. Пусть служит. И спасибо скажет, что отодвинул его от третьего раза. Надолго ли? Это уж как карта ляжет. Все мы здесь заложники судьбы. Кому туз в масть, а кому перебор. Обернулся к Кутузову.

– Ну что? Как на новом месте?

Михаил пожал плечами.

– Нормально.

– Вызова ждёшь?

– Жду. Только не знаю куда.

– Вот и я не знаю. В этом деле я тоже солдат, – хитрил Поляков. – Как и ты. Мне приказали принять тебя – я принял. Приказали, чтобы до вызова, твоего вызова, служил, как все – я выполняю. А когда и куда тебя вызовут, этого мне не сообщили. У них там свои расклады. А у меня батальон. Так что служи пока, как и все служат. Командир вот хвалит тебя. Хлопочет, чтобы в звании и должности повысили. Я вообще-то не против. Но без указаний сверху не могу. Так что не обессудь. А так ты молодец. Иди служи. Будем вместе указаний ждать.

Кутузов вздохнул.

– Всё я понимаю, товарищ капитан. Только на душе муторно. Ребята ушли в Сталинград. Бьются там, умирают. А я? Шёл, шёл вместе с ними, а перед самым боем вроде в кусты. Они-то что обо мне думают? Дезертир! Струсил! Мне как с этим жить?

– Вон ты о чём. Ты солдат, красноармеец Кутузов. И думать тебе об этом не положено. Получил приказ – выполняй. У каждого своя доля. Или, как говорил великий украинский поэт Тарас Шевченко, свой шлях широкий. А насчёт «бьются и умирают» подожди. Придёт и твой черёд. Не дай бог, конечно, умереть. Но ты знаешь, сколько ещё до Берлина? Вёрст тыщи три, да ещё с гаком. Так что навоюешься. Или ты сомневаешься, что до Берлина дойдём?

Поляков пытливо посмотрел в глаза Михаила. Тот даже отшатнулся. Торопливо ответил.

– Нет, нет, товарищ капитан, что вы.

Капитан с укоризной глянул на него.

– Никак нет! – чётко поправился Кутузов.

– Другое дело. Вопросы?

– Вопросов нет. Разрешите идти?

Поляков кивнул.

– Иди. Да, о маршевой роте, Никулине и прочем ни слова. Понял?

– Так точно.

– Если понял – уклончивый ответ. Всем уклончивый ответ. Сам что-нибудь придумай. Ну а если офицеры будут допытываться, даже большие начальники – ко мне отсылай, я разберусь.

Жорке нравился этот парень. Всю неделю он внимательно следил за ним. И уже понял: запевала запевалой, но и солдат он был прекрасный. Поляков прошёлся по жухлой траве. Иней, с утра накрывший землю, ещё не отошёл – поблескивал на травинках в косых лучах неяркого солнца. С поля донеслось нестройное «ура»: бойцы шли в очередную учебную атаку. «Слабо кричат, – подумал он. – Ничего, в бою припрёт – во всю глотку орать будут». И вернулся в мыслях к Кутузову. «Прав ротный – в командиры его надо бы двигать. Не то что с отделением – он и со взводом справится. А там как знать. Только спешить не надо. – Откровенно говоря, хотел Поляков его поберечь. Командир отделения что? В первой атаке лечь может. А так, – думал комбат, – пусть при мне побудет, связным, например. С другой точки на бой посмотрит. Да и надёжный он. Не подведёт. А дальше, глядишь, на офицерские курсы направлю. Это уже, братцы, другой коленкор. А запевала? Запевала это хорошо. Через пару дней запоёт. Только сколько нам времени тут петь осталось? А пойдём вперёд, не до песен будет. Может, до самой победы не до песен. Однако странно: такой песенник, а не прорезается. Ничего, поможем».

После обеда вызвал Серобабу.

– Что-то, товарищ старшина, я песен хороших не слышу.

Старшина удивлённо глянул на него. Потерял дар речи, челюсть отвисла, и Петрович несколько мгновений открытым ртом ловил воздух. Наконец сумел произнести:

– Так я ж… Так я ж сам дывуюсь: выкралы хлопця петь, а деж ти писни? Вы тилькы скажить – я зараз.

Петрович так растерялся, что перешёл на украинский. Это свидетельствовало о его большом душевном волнении.

Поляков засмеялся.

– Петрович, успокойся. Сам говоришь – выкрали. Из маршевой роты выкрали. – Он сделал ударение на маршевой роте. – Под трибунал захотел?

Петрович только головой помотал.

– Ни, нэ хочу.

– Ну вот, и я не хочу. Поэтому паузу взял. Теперь, думаю, время пришло. Ты там покрутись возле его взвода в свободное время. Не может быть, чтобы он не прокололся, не запел. Обязательно запоёт. Делать что-нибудь будет – и запоёт. Это как пить дать. Вот тут и бери его голыми руками. И ко мне. Понял? Всё-то тебе, Петрович, объяснять надо. Разжевать, и в рот положить. Ну!

Петрович обиделся, засопел.

– Вы, товарищ капитан, того… Вы не того, я ж команды ждал. Как без команды? Я ж в курсе дела…

– Ладно. В курсе дела, – ворчал Поляков. – Раз в курсе – выполняй. Только с умом, чтоб комар носа не подточил.

К старшине вернулось обычное состояние. Он справился с волнением, а, главное, понял, что командир вовсе и не ругал его, а так, подзавёл слегка. Приободрился.

– Не подточит. Петрович службу знает.

– Знает? Так что ж ты всё ещё здесь?

Старшина вмиг испарился.

После тактических занятий первый взвод первой роты чистил оружие. Кутузов, закончив чистку, аккуратно смазывал винтовку. И, прав был Поляков, тихонько мурлыкал себе под нос «Синий платочек».

– А ну, а ну, що це за писни ты спиваешь? – неожиданно раздалось за спиной.

Михаил обернулся. Старшина Серобаба. И как он тут оказался? Минуту назад никого не было. Кутузов замялся.

– Да это я так… Не обращайте внимания. Случайно на ум взбрело…

– Ни, ни, – разыгрывал простачка Петрович. – Дюже душевная песня. Я такие песни страсть как люблю. Пишлы в хату. – Он взял Кутузова за руку и повёл в дом.

– Давай спивай. – Сам сел на табурет и кивнул ему: – Давай, давай, я слухаю. – Ещё и повернулся к нему ухом.

Пауза затянулась. Серобаба рассердился.

– Я кому говорю: пой! Потихоньку пой, что б никто не услышал. Или тебя к начальству вести?

– Да что петь?

– Ну, хоть «Синий платочек», хоть что другое. Что хочешь пой. Много песен знаешь?

– Знаю много, только до песен ли сейчас?

– Вот сейчас как раз до песен. Пока ещё. Скоро будет не до них. Тогда петь и не будем. Ну?

Михаил тихонько запел. Петрович делал вид, что слышит Кутузова первый раз и, как истинный ценитель, удовлетворённо кивал головой. После второго куплета сказал:

– Всё, хватит. Пошли.

– Куда пошли?

– На кудыкину гору. Со мной пошли. Ставь винтовку в пирамиду, а я пока командира извещу.

Поляков с начальником штаба планировал работу на завтрашний день, когда появился старшина. Доложил о прибытии вместе с Кутузовым. Многозначительно посмотрел на Полякова. Добавил:

– Надо послушать.

– Послушать. Где ж мы его слушать будем?

– Та где ж? В поле выйдем и послухаем.

Поляков покрутил головой.

– Ну ты даёшь, Петрович! Так прямо сейчас и пойдём в поле петь.

– А когда? Вы приказали – я выполнил. Что ж тянуть? А завтра уже с места с песней шагом марш. И хлопчик за дверью стоит, ждёт. – И для начштаба. – Я случайно услышал, как он поёт. Соловей! Пошли, товарищ капитан. Оцените. Старшина Серобаба трепаться не любит.

Пошли. В чистом поле заставили-таки Кутузова спеть в полный голос, после чего Михаил и был назначен штатным запевалой. На обратном пути Поляков очень естественно хвалил Петровича за столь ценную находку и благодарил случай, который в нужный момент привёл того в первую роту на чистку оружия.

На следующий день в первой роте занятий не было – была спевка.

Выпал снег. Сразу стало чисто, как будто дворники невидимые поработали. Ветви деревьев серебрились, и воздух был лёгкий и прозрачный. Жорка был рад свежему снегу. Вспомнилось детство. В Донбассе не так уж часто снежок радовал глаз и душу. А когда выпадал, у ребятни был праздник. Тут вам и снежки, и обязательно снеговик. Расслабился Поляков. Лёгкий морозец приятно холодил щёки, но руки не зябли. На сердце было легко и приятно. Он шёл бодрым шагом и радовался. Радовался хорошей погоде, радовался тому, что скоро отцом станет, радовался тому, что у него есть Наталья, предстоящему наступлению, наконец, Кутузову. «А снег к добру, – думалось ему, – немец снега не любит, а нам в самый раз. Хотя этот ещё стает, рановато для настоящей зимы. А там кто знает, пока морозец держится. Может, и в наступление по снегу пойдём».

Потом, тоже с удовольствием, подумал о Рыжкине. «Вот сейчас я его ошарашу, – шептал он сам себе. – Ошарашу, так ошарашу. А то "поёте, как на поминках". Сейчас, товарищ подполковник, мы покажем вам, как мы поём. Потом скажете, на поминках или не на поминках поют бойцы первого батальона».

У школы, где был организован пункт питания, говоря попросту, столовая, стояла группа офицеров. Среди них Поляков разглядел и Рыжкина. Подошёл, тронул за рукав.

– Товарищ подполковник, можно вас на пару слов?

Рыжкин недовольно поморщился.

– Секреты? Здесь сказать не можешь?

Поляков отрицательно покачал головой.

– Нет. Сугубо конфиденциально.

Рыжкин отошёл в сторону, но Полякову этого было мало. Он потащил подполковника по обочине дороги в сторону расположения своего батальона. Тот хмурился, но шёл. Наконец остановился. Недовольный.

– Куда ты меня тащишь? И вообще, я политработник, а секретные разговоры больше в особом отделе ведут. Ты не ошибся?

Поляков потемнел лицом.

– Не ошибся. Что вы меня при каждой встрече особым отделом пугаете? У меня ни с ними, ни до них дела нет. А вообще, мы прибыли на место.

– Ладно, ладно. Не ершись. Так, к слову пришлось. А если прибыли, давай выкладывай свои секреты. Зачем звал?

– Другое дело, товарищ подполковник. Сейчас узнаете. Минуту.

Он незаметно, за спиной, дал отмашку командиру первой роты, которая стояла на изготовке шагах в двадцати от них. В ту же минуту подразделение двинулось вперёд, и воздух разрезал звонкий голос запевалы.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой,

Выходила на берег Катюша

На высокий берег, на крутой.

И тут грянула вся рота, с подсвистом.

Эх! Выходила на берег Катюша

На высокий берег, на крутой!

Морщинки на лице Рыжкина разгладились. Он стоял, повернувшись к марширующей роте, приложив руку к краю шапки, с каким-то помолодевшим, просветлённым лицом. Проводив взглядом удаляющуюся колонну, кивнул ей вслед.

– Это и есть твой секрет?

– Ну да. Хотел, чтобы вы, не отвлекаясь, послушали и оценили. Вы же приказали подготовить песню. Вот, подготовил.

Рыжкин радостно покачал головой.

– Молодец. Где молодец – там молодец. И когда успел? Видишь, и запевалу нашёл! А то: нет запевалы, нет запевалы. А как припёрло, сразу нашёл! Здорово рота поёт. Ох, здорово! А запевала!.. Вот это запевала. До сих пор голос в ушах звенит. Кстати: а где ты его нашёл? Ведь, и правда, не было его у тебя в батальоне.

«Вот и началось, – подумал Поляков. – Не зря я увёл тебя в сторонку. – И похвалил себя: – Не дурак ты всё же, Поляков. Соображаешь». А вслух сказал:

– Да какая разница, товарищ подполковник? Вы приказали, я сделал. Документы в порядке.

– В порядке, говоришь? Вы приказали? Это как понимать? В подельники меня берёшь? А ну выкладывай: откуда запевала?

Поляков поближе подвинулся к Рыжкину, даже наклонился к нему. Зашептал доверительно.

– Михал Иваныч, кому нужны такие подробности? Я ж говорю: документы в порядке. С пополнением боец прибыл. Кому какое дело? И зачем волну гнать? Не в тыл, не на курорт прибыл. Воевать. И вы ни при чём. Главное – вопросов не задавать. Каждый день солдаты прибывают и убывают. А мы со дня на день в наступление пойдём. Кто ж считать будет: откуда и куда? А боец он, кстати, отличный. И опытный – с первого дня войны на фронте.

Рыжкин покрутил головой, вздохнул.

– С тобой, Поляков, не соскучишься. Ладно, пусть поёт. Волну, как ты говоришь, гнать не будем.

Посмотрел внимательно на комбата. Добавил:

– А в пополнении его не было. Я с этим народом знакомился, беседовал.

И, видя, что Поляков собирается что-то сказать, опередил его:

– Я сказал, пусть поёт. Надеюсь, с головой у тебя всё в порядке. Чтоб без криминала.

Поляков вздохнул: ну и ладушки. И переменил тему.

– А как насчёт начальства? Будет песни слушать?

– Кто его знает, начальство? У них семь пятниц на неделе. Может, и будет. Да ты, я вижу, готов. Так документы на парня в порядке? Ну, будь здоров.

И ушёл.

Начальство так и не появилось. А может, и было, да Полякову об этом не доложили. Он и не жалел. Каждый день, слушая Кутузова, Жорка радовался, и сердце его замирало, как у новобранца. Мысленно он подхваливал себя: «Вот молодец я, так молодец!» С песнями Кутузова и народ в батальоне повеселел. Пели в строю задорно, поглядывая по сторонам: там теперь у плетней народ с улыбками и надеждой провожал строй поляковских красноармейцев. Как-то верилось: с такими людьми фашиста непременно одолеем. И у Полякова теплело на душе, укреплялась мысль: хорошо бы сберечь этого парня. Он твёрдо решил, что после наступления отправит его на офицерские курсы. Несколько раз Жорка вызывал к себе запевалу, беседовал с ним о семье, о жизни, о службе. И каждый раз убеждался, что не ошибся в нём. Несмотря на огромную разницу в их положении: комбата и рядового бойца, вспоминая с благодарностью Никулина, думал: и с этим мы одной крови.

После небольшой подготовки остатки прибывшего пополнения распределили по ротам. Нечипай попал в первую. Оказался он парнем неглупым и общительным. Нередко по вечерам народ собирался послушать байки из его богатой событиями жизни. Нечипай был родом из Одессы. И начинал он свои рассказы, как правило, с фразы «У нас в Одессе», в связи, с чем очень скоро получил прозвище «Одесса», на которое охотно откликался. Одесский юмор, вперемешку с воровским жаргоном, помогал бойцам отвлечься от тяжёлых будней прифронтовой жизни. Слушая нескончаемые криминальные истории, замполит хотел было приструнить Нечипая, но ротный придержал его:

– Да пусть треплется. Он же безвредный. А людям иногда и расслабиться надо.

Но однажды в болтовне своей Одесса зарвался. Чуть было в особый отдел не угодил. Как-то вечером после тяжёлого дня красноармейцы отдыхали. Кто письмо родным строчил, кто подворотничок пришивал, некоторые и книжонки, какие в хате нашлись, читали. А человек десять собралось около Одессы в ожидании новой истории. Нечипай же вслух мечтал о том времени, когда освободит родной город.

– А там и до Берлина рукой подать, – разошёлся он. Потом добавил: – Мне, вообще-то не в Берлин, мне в Париж надо. Там от Берлина до Парижа недалёко будет? – обратился он к старшине Безуглому.

– Да кто его знает? Я в тех краях не бывал. А тебе, зачем в Париж?

– Цаца одна там, по слухам, проживает. Мишки Японца жена. А саму зовут Циля. Так вот, хочу я, как честный фраер, с могилы мужа землицы ей передать.

– А кто такой этот Мишка Японец? – заинтересовался Безуглый.

Окружающие их бойцы навострили уши – ждали от Одессы очередной байки. Одесса обвёл присутствующих насмешливым взглядом. Жалкие, мол, вы людишки. Не знаете даже, кто такой Миша Японец. Помолчал, покрутил головой. Потом многозначительно молвил:

– Мишка Японец – это ж король Одессы! Король, – он поднял указательный палец, – равных ему не было! И нет!

– Ну и где ж сейчас этот король? – спросил кто-то из бойцов.

– Сейчас? И этого не знаете? – Снова осуждающий взгляд по сторонам. – Сейчас он где-то там, – Одесса задрал голову, кивнул на потолок. – Его ещё в девятнадцатом котовцы шлёпнули. Нихто и не знает, где могилка его. А Циля рванула в Париж. И, говорят, неплохо-таки там устроилась. Вот и хочу я навестить Цилю и землицы с могилки мужа передать.

Безуглый пожал плечами.

– Что ж ты передашь, если не заешь, где его могилка?

– А она шо, знает? Где-нибудь около Одессы копну и передам. Пусть над родной землёй поплачет. Говорят, крепко она Мишку любила. Всё легче будет. А там, глядишь, и меня к делу пристроит.

Безуглый сплюнул:

– Тьфу на тебя! Ничего у вас, урок, святого нет! Земля с могилы мужа – это ж, это ж…

Он не находил слов.

– Да шо вы так волнуетесь? Ну, с могилы – не с могилы… – Одесса пожал плечами. – Так всё одно– с Одессы. Родная земля… Так от ты мне скажи, – это уже к Кутузову, – далёко Париж от Берлина?

Михаил нахмурился:

– Это в тысяча восемьсот пятнадцатом году после победы над Наполеоном русские в Париже были. А сейчас нечего нам там делать. Так что ты зря не трепись. А то не в Париж, а в лагерь свой обратно загремишь. Оттуда до Парижа далековато будет. Да и Циля твоя вряд ли в Париже сейчас проживает. Там теперь фашисты, а они евреев не жалуют. Так что любовь Мишкина, небось, в Америку уже рванула, если не в концлагерь. А Японец твой налётчиком был. И нечего тут романтику бандитскую разводить.

Без последствий этот разговор не остался. Пришлось не только Сорокину, а и Полякову выгораживать Нечипая. Двое суток просидел он на губе. Вернулся как нахохлившийся петух. Но довольный, что легко отделался. Подошёл к Кутузову, дёрнул за рукав:

– Слышь, хорошо, что остановил ты меня вовремя. А то б я ещё такого наплёл… Язык без костей. Треплюсь невесть о чём. Знаю, шо остановиться надо, а не могу. Так ты это… присматривай за мной. А то и до Одессы не дотяну. Не то шо до Берлина. Лады?

Кутузов похлопал его по плечу.

– Лады, – помолчал. – Тебя как звать-то?

Нечипай удивлённо глянул на него:

– Так Одесса ж.

Михаил вздохнул:

– Это кликуха твоя Одесса. А имя настоящее у тебя есть?

Одесса пожал плечами:

– А как же? Александр я, – и добавил: – Сашко.

– Сашко… Саша, значит. Ладно, Саша. Присмотрю. Только ты сам от меня далеко не отрывайся, – помолчал. – А сидел ты за что?

– Так щипач я. И батя щипачём был. Это у нас вроде наследственное.

Кутузов поморщился:

– Щипач – это карманник?

– Или? Тонкая профессия, скажу я тебе. А у меня вообще пальчики музыкальные.

Он поднял руки и повертел своими «музыкальными» пальчиками. Продолжил:

– Уважают. Вся Одесса меня знает.

Михаил вздохнул, с сожалением глянул на Сашку:

– Уважают. Блатные да ворюги разные, может, и уважают. Только здесь не Одесса. И не зона. Так что забудь. И ремесло своё поганое забудь, и сказки разные блатные. Здесь уважение совсем другими делами завоёвывают. Понял?

– Да понял я, понял. Только, если другой жизни у меня не было, тогда как? У меня ж что? Малина – тюрьма, тюрьма – малина.

Он вздохнул, грустно глянул на Михаила. Добавил:

– Такие, брат, дела.

Михаил потрепал его по плечу:

– Ничего, Сашка. Перемелется – мука будет.

Они взглянули в глаза друг другу. Такие разные, а что-то вроде бы их и роднило. Кутузов усмехнулся, спросил:

– Ты вот всё по малинам и тюрьмам. Ну и сидел бы себе где-нибудь в Сибири. Что ж ты на фронт рвался? Или всё лучше, чем зону топтать?

Одесса задумался, лицом посуровел, сразу стал как будто старше. Помолчал, потом сказал:

– Вот ты говоришь «зону топтать». Конечно, не самое приятное это дело – зону топтать. Но, понимаешь, это наша зона. Советская. Понимаешь? Надо будет – ещё потопчем. Только нашу, родную. А фашистам ни хрена не отдадим. Ни зоны, ни Одессы. Понял? Шоб румыны с фрицами по моей Молдаванке гуляли, а я в Сибири отдыхал? Да не бывать этому. Хоть урки мы урками, но за Одессу, а если хочешь, и за всю страну постоять можем. Тут мы все: и урки, и не урки – в одном строю. Понял?

Мишка молча кивнул.

После отправки Кутузова в строевую часть полка какое-то беспокойство поселилось в душе Натальи Наливайко. Чего-то ей не хватало. Она заглядывала в опустевшую палату и вспоминала Михаила: его лицо, чуть насмешливый взгляд, уверенные рассуждения. Как будто он знал что-то недоступное её пониманию. Общаясь с Кутузовым, Наталья всем своим видом старалась показать, что она здесь – старшая. Вроде бы ей это удавалось. Но в глубине души при Кутузове она казалась себе такой девчонкой! А гонор свой показывала для храбрости. Даже с Поляковым у неё было не так. Ну, конечно, Поляков свой, родной! На него дома и прикрикнуть можно. А этот… Как с другой планеты. Когда он спросил, можно ли её Наташей называть, у неё сердце оборвалось. «Конечно, конечно, можно», – хотелось ей сказать, но смогла удержаться, достойно ответить. А что? Знай наших! Правильно ответила.

А вот теперь взгрустнула. Очень уж хотелось увидеться с ним, поговорить. Чем-то запал Михаил ей в душу. Издали Наталья, конечно, видела его пару раз. Но это, понятно, не то. Ругала себя. «Что это я, дура, влюбилась, что ли? Но у меня же Жорка есть!» Вспоминая Полякова, Наталья сразу успокаивалась. «Какой Кутузов? Жора, Жорочка, Георгий! На всю оставшуюся жизнь! Самый любимый, самый дорогой мой человек». Однако смутная тревога не покидала её, мысли о Кутузове нет-нет, да и возвращались к Наталье. Она всё сравнивала Жору и Михаила. Разные они. Жорка резкий, порывистый, жёсткий. Суровый. Она восхищалась его смелостью, решительностью, быстротой принимаемых решений. И готовностью в тяжёлые минуты самому ринуться в самое пекло, личным примером заразить бойцов, поднять их в атаку, рвануть с винтовкой наперевес в штыковую. Не раз за прошедший год приходилось ей бывать рядом с Поляковым в бою. Наталья преклонялась перед ним, перед его мужеством и отвагой. Но это в бою. А дома совсем другой человек. Как ребёнок. Наивный, добрый. И… тут Наталья покраснела. Даже оглянулась. Как будто кто-то мог прочитать её мысли. Потому что подумала Наталья, какой он бывает нежный и ласковый. Тепло сразу разлилось по её телу. Наталье приятно было думать о Полякове. Очень уж не хотелось расставаться с этими благостными мыслями. Но что поделаешь? Война…

А Михаил серьёзный, обстоятельный. А рассказывал о своих военных приключениях так, что дух захватывало! Так и слушала бы! Сурово говорил. Но иногда припоминал и смешные истории. И такое там бывало! Тогда скорбные морщинки на его лице разглаживались, и он светился озорной, почти мальчишеской улыбкой. Страшное и смешное рядом! Частенько он иронизировал над собой, не геройствовал. Когда было страшно, рассказывал, как дрожали его коленки, как не мог он дрожащими пальцами свернуть самокрутку. И это делало его простым и близким человеком. «Какие они разные, – думала Наталья, сравнивая Жорку с Михаилом, – а в то же время в главном одинаковые. Как родные братья».

Наконец нашла она оправдание и своему желанию поговорить с Кутузовым: «Ничего странного в этом нет. В конце концов, не зря же и я руку приложила к зачислению Михаила в Жоркин батальон. Приложила и бросила на произвол судьбы. Полякову не до него, и так забот полон рот. А вдруг не всё так хорошо складывается? Ведь как бывает: тихо, тихо, а потом – бац! Ну, миленькие, идите сюда! Как это красноармеец Кутузов из маршевой роты исчез? Почему в Сталинград не попал, где каждый человек на вес золота, а в тылу песни распевает? Кто позволил?» Распалила так саму себя Наталья и подумала: «Встречусь с Михаилом, поговорю с ним, выясню всё и успокоюсь». Так она себя уговорила и причину для встречи придумала.

Через несколько дней сержант Наливайко вечером, когда бойцы все на месте и отдыхают, прибыла в расположение первой роты для согласования с Сорокиным времени и места медицинского осмотра личного состава. Конечно, бойцы видели военфельдшера Наливайко много раз. Но то было днём, во время занятий или в столовой. То другое дело. А вечером… В расположении роты… Это уже вроде и не военфельдшер, вроде другой человек – женщина. Просто женщина. Истосковавшиеся по женской ласке мужички сразу притихли. Шумок прошёл: «Пошла, пошла… Чо ей ночью надо?» Хоть и не ночь ещё, но тут и в семь темно. А дело к девяти. «Чо ей надо?».

Сорокин удивился было визиту, но вопрос решили быстро, и он проводил Наталью до выхода, попрощался. Взглянул на подчинённых, строго взглянул: цыц, мол! Что уставились? Бойцы успокоились. Не пошёл провожать, значит, правда, по делу приходила. Ничего интересного.

А Кутузова Наталья не увидела. Расстроилась, но как-то и успокоилась: «Нет так нет». Как камень с души упал. Подошла к калитке, здесь он её и окликнул:

– Наталья Александровна!

А разговаривать-то оказалось не о чём.

– Как дела? Как освоился? Как ребята? Как командиры?

– Всё хорошо. Ребята хорошо. Командиры хорошо. Уважают. Служба идёт.

Так вот поговорили минутку ни о чём, и она ушла.

Побрёл к дому и Михаил. Он был раздосадовал. Думал-думал о встрече с Натальей, встретились, а говорить нечего.

Он не заметил, как стоявший в окружении сослуживцев метрах в десяти от них Одесса, восхищённо глядя вслед Наталье, протянул:

– Вот это цаца… Куда там Циле Мишкиной…

С этими словами тихонько отошёл он в тень сада, легко перемахнул через хлипкий штакетник и бесшумной воровской походкой устремился за Натальей. А она, как и Михаил, была расстроена разговором с ним. И когда на плечо ей легла мужская рука, радостно обернулась:

– Миша?!

И тут же радостная улыбка сменилась удивлением – прямо перед ней расплылось в ухмылке незнакомое мужское лицо.

– Не Миша я, не Миша. Но тебе будет даже лучше, чем с Мишей.

Она хотела закричать, но он уже закрыл ей рот ладонью, бормоча:

– Тихо, ципа, тихо. Всё хорошо будет. Хорошо. Не шуми только. А то плохо будет.

Он тяжело дышал, одной рукой зажимая ей рот, а второй судорожно сжимал подол форменной юбки, стараясь задрать её к поясу. Наталья пыталась вырваться, но боец, хоть и был небольшого роста, оказался крепким парнем. Больно двинул её плечом в грудь, прижав к забору, так что она пошевелиться не могла, и пытался поцеловать в губы. Наталья уклонялась, крутила головой, с ужасом глядя в его обезумевшие глаза. Наконец каким-то невероятным усилием ей удалось повернуться к нему спиной. А он, обхватив её сзади, с силой сжимая груди, страстно шептал в самое ухо:

– Ну шо ты, ну шо ты? Ципа, ну в сам деле? Ну шо ты? Хорошо будет! Ну…

Не успел Одесса закончить фразу. Какая-то неведомая сила схватила его за шиворот, оторвала от земли и развернула. Сашка и не сообразил сразу, что произошло. Увидел только ствол огромного тополя, стремительно наезжающего на него. Так со всего маху и въехал Сашка в этот тополь. И сполз вниз по стволу, размазывая по белой коре кровь и сопли. И остался лежать кулем у его подножия.

Наталья медленно повернулась. Михаил. Она, ошарашенно глядя ему в глаза, выдохнула:

– Ты?..

Тряхнула головой. Больше ничего сказать не смогла. А Кутузов уже улыбался. Смущённо. Как будто сам виноват был в чём-то.

– Я это, я. Не бойтесь, всё уже прошло.

Она и не боялась. Но опомниться сразу не смогла. «Как это случилось? И негодяй этот? И Миша… Вот уж счастье, что рядом оказался. Но как? Мы же попрощались». Впрочем, размышлять об этом было некогда. Она почему-то принялась оправдываться:

– Я не виновата. Он сзади так подкрался… Так тихо, неожиданно… А то бы… Я бы… – Она запуталась, замолчала.

Михаил покивал:

– Понятно, понятно. Наталья Александровна, вы не расстраивайтесь. Всё бывает. В семье не без урода.

Наталья смущённо поправляла сбившуюся юбку и, не глядя на Михаила, постепенно приходила в себя. Наконец сказала:

– Спасибо тебе, Миша.

Он пожал плечами, ответил:

– Да не за что. Вы бы и сами справились. Я только помог немного. – А сам подумал: «Счастье, что решил догнать Наташу и поговорить с ней. Бог знает, что мог бы натворить здесь этот раздолбай».

Наталья глянула на лежавшего под деревом Нечипая. Осторожно спросила:

– Ты не убил его? Вроде не шевелится.

Кутузов оглянулся. Хотел было подойти к Сашке, но передумал. Обернулся к Наталье.

– Не убил. Одесситы, они живучие. Оклемается. Сейчас займусь им.

У Натальи глаза округлились:

– Что, снова бить будешь? Не надо. Прошу тебя, не надо.

Михаил усмехнулся:

– Да я и не думал, – кивнул в сторону Нечипая: – Из тюрьмы да в строй. Года три женщину не видел.

А тут такая красавица. Вот и потерял голову. Так-то он парень ничего, только дури много.

Наталья всё мимо ушей пропустила. Только слово «красавица» стегануло так, что кровь в виски ударила. И сразу почему-то к Жорке захотелось. Окунуться в его шершавые и горячие ладони. А вслух сказала:

– Ну ладно, нашел красавицу.

И покраснела так, что побоялась, что он и в темноте это заметит.

Мишка хотел сказать, что красота не только внешняя, но и внутренняя бывает, да вовремя спохватился – понял, как ей приятно насчёт красоты слышать. Смутился. Сказал:

– Вам, наверное, пора. Муж заждался. Идите, я здесь разберусь, – помолчал и добавил. – Да… здесь ничего не было. Верно?

Наталья уже полностью пришла в себя. Шепнула, кивнув ему:

– Верно. Так я пошла?

– Ну да. Идите.

Но уйти просто так она не могла. Шагнула к нему, встала на цыпочки и, притянув за шею Мишкину голову, чмокнула его в щёку. Почему-то против ожидания и не смутилась даже. Сердечко не ёкнуло. А отступив на шаг и смело глядя ему в глаза, сказала:

– Теперь наедине можешь называть меня Наташей. Кутузов улыбнулся:

– Слушаюсь, товарищ военфельдшер, наедине называть вас Наташей. – И добавил, – на войне всё быстро проходит.

– Что быстро проходит? – не поняла она. Кутузов снова улыбнулся:

– Да семь вёрст пёхом.

– А… это. Да, тут всё быстро. Ну пока.

Наталья помахала ему рукой, резко развернулась и ушла.

Кутузов обернулся к Нечипаю. Тот уже сидел под деревом. Кровь из носа всё ещё сочилась. Он глянул вслед удаляющейся Наталье, потряс головой, пробормотал:

– Ты шо, сдурел? Чуть не ухайдокал на хрен! А хто ж немцев бить будет?

Михаил разозлился.

– Ты мне тут дурочку не гони! – Передразнил: – Немцев бить! Тут не немцев, тут тебя бить надо!

Нечипай, утирая нос рукавом шинели, пробормотал:

– Хто ж знал, шо она твоя баба? Михаил замахнулся на Одессу:

– И-и… Кто ж знал! Дурак ты, Сашка! Какой же ты дурак! При чём здесь «чья она баба»? – Он слегка постучал кулаком по лбу Нечипая. – Она – сестра милосердия!.. Вот пойдём в атаку, может быть именно она, под огнём, на себе будет тащить тебя с поля боя! Собой рискуя, тебе, оболтусу, жизнь будет спасать. А ты? Ты, сучонок, хотел её изнасиловать. Ты хоть понимаешь, что это значит? Да если я расскажу ребятам, что здесь случилось, тебя в первом же бою свои кокнуть могут. Не понял? Сестра на фронте – это ж святое.

Одесса принялся отнекиваться.

– Да знаю я, какое это святое. Рассказывали. На позицию девушка, а с позиции…

Кутузов не дал ему закончить, закипел. Врезал пощёчину. Крепкую. У Сашки только голова дёрнулась. Он схватился за щёку, заскулил.

– Шо богуешь, шо богуешь? Здоровый вырос? Сам говорил: в атаку пойдём… оглядывайся. У нас в Одессе…

Кутузов прищурился:

– У вас в Одессе? Что у вас в Одессе? В спину стреляют? Ах ты гнида!

Нечипай стушевался. Испуганно глянул на Михаила, снова утёрся рукавом шинели. Потупившись, сказал:

– Та не. То я так, с дуру. И насиловать никого я не собирался. Так, тело женское… это… ну, почуять. Помять, что ли.

– Помять… – покачал головой Михаил. Ему стало жаль Сашку. «Несчастный парень, – подумал он. – А ведь сам просил присмотреть за ним. Вот я и присмотрел. Теперь воспитывать надо. Да дурь выбивать. Не кулаками, конечно». Он примирительно сказал:

– Ладно… На позицию, с позиции. Все живые люди. И всем хочется. Но надо-же по-людски.

Одесса оживился:

– Видишь, и я думал: всем хочется.

– Ага. Ты что ж, не понял, что ей с тобой не хочется? Насильничать надо было?

– Так я ж говорю: не собирался я насильничать! Решил, что она, как все бабы, для виду ломается.

– Знаешь ты много про всех баб, – ворчал Кутузов. – Много ты их видел?

– Да было, – пробормотал Сашка.

Михаил снова нахмурился. Повторил:

– Ты дурку-то не гони. Оно сразу видно: для виду или не для виду. Так что запомни: ещё раз увижу – голову оторву. Понял?

Сашка оживился:

– Понял-то я, понял. Только ты меня на понял не бери. Тебе, выходит, целоваться с ней можно, а мне и глянуть нельзя?

Кутузов вздохнул:

– Ну что с тебя возьмёшь? Ты хоть знаешь, чья она жена?

– Ну? И чья?

– Гну!!! Бати нашего. Полякова!

У Сашки глаза чуть из орбит не повылазили:

– Да ты шо? А шо ж ты с ней целовался?

Михаил покрутил головой:

– Ты видел? Не я с ней целовался, а она меня поцеловала. В щёку. За то, что спас её от одного придурка. Понял?

Одесса с хитрецой глянул на него. Ухмыльнулся.

– Ага. Только не сразу она тебя поцеловала. Не поблагодарила. А на прощанье. Так что смотри мне, братан.

И он погрозил Мишке пальцем.

Михаил подал Сашке руку:

– Ладно, вставай и пошли. А то нас скоро искать с собаками будут. А тебе ещё умыться да шинель в порядок привести надо.

На полпути Кутузов остановился. Развернул Сашку лицом к себе и сказал:

– А поцеловала она меня, как брата. Ясно? Поляков муж ей, а я брат. Понял?

Одесса закивал:

– Понял я, понял.

А сам подумал: «Видели мы таких братьев». Но ничего не сказал.

А через несколько дней началось то, чего они так долго ждали и к чему упорно готовились: наступление.

Девятнадцатого ноября в семь тридцать утра гром тысяч орудий прокатился над степью. Войска Юго-Западного и Донского фронтов пошли на прорыв вражеской обороны.

Перед наступлением Полякова била нервная дрожь. Никак не мог он её унять. Вроде бы всё подготовлено: вовремя вышли на рубеж атаки, задачи ротам поставлены, боевой приказ отдан, проходы в оборонительных заграждениях сделаны, в бойцах и командирах уверен, а руки дрожат. Временами судорога пробегает по всему телу. Время перед атакой течёт медленно. «Скорей бы уж», – с надеждой думал Поляков. Над полем стлался густой туман. Пошёл снег, не очень бойкий. Сугробов пока не намело, и Жорка думал с удовлетворением, что по такому чуть заснеженному полю идти и бежать будет легче, чем по грязи или сугробам. А видимости никакой. Оно и хорошо – пока фашисты нас разглядят, а мы – вот они, уже у ваших траншей. Он оглянулся, связные на месте. Кутузов от первой роты. «Не хотел, паршивец, – как-то по-хорошему подумал о нём Поляков. – Ему всё в первые ряды надо. Думает, около комбата тыл глубокий. Посмотришь, какой это тыл». Проверил связь с ротами. В порядке. А сигнала к атаке всё нет. Артиллерия пока утюжит передний край. И хорошо, пусть утюжит, нам меньше достанется. Мелькнула мысль: «Может, фрицы уже рванули с передовой?» Но тут же её отогнал: «Не надейся». Для Полякова все фашисты фрицы. На самом деле он знал, что перед ними оборону держат румыны. «Эти вояки могли и рвануть, – с надеждой подумал Жорка, – хотя это вряд ли». Артиллерия перенесла огонь в глубину обороны. И сразу вперёд пошли танки. А за ними – и сигнал атаки. Роты двинулись вперёд. Дрожь моментально сама собой улеглась. «Ну, с богом!» – мысленно шепнул он сам себе и громко скомандовал:

– Вперёд!

Легко выпрыгнув из траншеи, Поляков со своим немногочисленным штабом двинулся за наступающими цепями. Защёлкали выстрелы, застучали пулемёты. Но, как и предполагал Поляков, было поздно. Атакующие выскочили из тумана перед самыми траншеями врага. Бойцы рванули вперёд и с криками «УРА» ворвались в первую траншею. Румыны сразу побежали. У Полякова потерь практически не было. Теперь его солдаты, пристроившись в хорошо оборудованных ходах сообщения, вели огонь вслед удиравшему неприятелю. Туман не рассеивался, и скоро бежавшие румыны скрылись из вида. А бойцы всё стреляли им вслед.

– Прекратить огонь! – заорал свалившийся в траншею Поляков. – Почему остановились? Кто дал команду? Вперёд! Вперёд за Родину! За Сталина! Вперё-ё-ё-д!!!

Он выскочил из траншеи и сам бросился вперёд, продолжая что-то кричать в полной уверенности в том, что его батальон пойдёт, побежит за ним. И правда, солдаты с криками «УРА» бросились за ним. Он слышал их хриплое дыхание, топот их ног, команды командиров. Они бежали рядом с ним, обгоняли его. Полякова охватил порыв бесшабашной удали, силы молодецкие откуда-то взялись, а внутри бушевало чувство благодарности к своим подчинённым. «Не струсили, рванули навстречу пулемётам. Орлы!» Чуть впереди легко бежал Кутузов, временами оглядываясь – не далеко ли оторвался? «Прикрывает», – с благодарностью подумал Жорка. Его догнал запыхавшийся Алиев.

– Жора! Жора! Товарищ капитан! – Он, наконец, поравнялся с комбатом. – Тормозни. Тормозни! Связисты не успевают. Связь с ротами потеряем. Куда несёшься? Надо обстановку уточнить.

Поляков остановился, тяжело дыша.

– Да что тут уточнять? Вторая линия обороны где-то здесь. Взять с ходу надо, пока фрицы не очухались. Потом всё уточним.

Начальник штаба тоже тяжело дышал.

– Да ты так разогнал ребят, что без тебя возьмут.

Он сел прямо в снег и связался с первой ротой. Коротко приказал доложить обстановку. Выслушал и повернулся к Полякову с посветлевшим лицом.

– Ну, что я говорил? Они уже во второй траншее. Чай будут пить.

У Полякова вытянулось лицо. Алиев испугался.

– Да шучу я, шучу. Какой чай? Пошли, они там закрепляются, команду ждут.

– Чего там закрепляться? Думаешь, контратака будет? Рано ещё. Они пока драпают. Если контратака, то попозже. А нам отдохнуть слегка – и вперёд. Давай быстрее в траншею, я оттуда командиру полка обстановку доложу.

И они двинулись вперёд.

Передышка была короткой. Переговорив с командиром полка и получив от него указания, Поляков вызвал командиров рот. Развернул перед ними карту.

– Вот, – ткнул в неё пальцем. – Какой-то посёлок Вертячий. Это направление наступления, а ближайшая задача – хутор Донской. По данным разведки, он хорошо укреплён. А взять его надо – кровь из носа. Это ключ к Вертячему. Слушай боевой приказ.

Донской с ходу взять не удалось. Несколько атак захлебнулось под сплошным пулемётным огнём противника. Телефон, казалось, разорвётся от звонков начальства. Командир полка орал так, что каждое слово было слышно метра за два от аппарата. Алиев сочувственно поглядывал на комбата. Поляков тоже кричал в трубку. – Тут у них дзоты через каждые пятьдесят – сто метров стоят! Надо авиацию или артиллерию подключить. Иначе людей без толку потеряю, а задачу не выполню!

– Я те дам – не выполню! Какая авиация? Подними голову – в тучах застрянешь! Артиллерию тоже не скорректируешь по цели. Это что – первые дзоты у тебя на войне? Думай и принимай решение. Даю тебе час времени. Больше не могу. Не возьмёшь этот чёртов Донской – пеняй на себя.

Поляков бросил трубку.

– Алиев! Баринов! Ко мне!

Начальник штаба и замполит и так стояли рядом. Комбат обратился к ним вполне официально.

– Слушай боевую задачу. Создать группы по два-три человека на каждый дзот. Опытный боец – в каждую группу. Не хватит опытных бойцов, возглавить одному из командиров взводов. Обойти дзоты справа, слева, по обстановке и уничтожить. На рожон под пулемёты не лезть. Алиев – в третью роту, Баринов во вторую. Вопросы? Нет? Выполнять. – Повернулся к связисту: – Первую.

Сорокину задачу поставил по телефону. Решил: этот опытный, разберётся.

Минут через сорок вторая и третья роты пошли вперёд. Поляков удовлетворённо хмыкнул. Получилось. Но тут открыл огонь вражеский дзот на левом фланге. В полосе наступления первой роты. Да сразу палить начал из двух амбразур, так что перекрыл огнём поле перед всем батальоном. Снова атака захлебнулась. Жорка схватил трубку.

– Первый! Первый!

Связи не было.

– Кутузов! Пулей к Сорокину! Пулей! Через двадцать минут приказ не выполнит… – Он замялся. – Сам знаешь!

Мишка съехал головой вниз в воронку к своему ротному. Сразу не смог говорить – запыхался. Когда, наконец, слегка отдышался и открыл рот, Сорокин махнул рукой.

– Знаю…

Кутузов так и застыл с открытым ртом. А Сорокин продолжил:

– Знаю. Комбат приказал наступать. Дзот уничтожить.

– Он…

– Знаю. Любой ценой. Командир полка приказал.

– Ему…

– Тоже знаю. Трибунал. Наступление срываем. А что делать? Что делать, Кутузов? – Он приблизил своё лицо почти вплотную к Кутузову и вроде на полном серьёзе спрашивал того: что делать? – Видишь, поле ровное, как стол? Чуть ли не полроты на нём полегло. А толку? Вон дзот впереди. Шпарят из двух пулемётов. И всё это поле у них, как на ладони. Две группы посылал к этому дзоту. Без толку. Тоже полегли. Думаю я, думаю, Кутузов. Давай, жми обратно к Полякову. Скажи, мол, сейчас пойдёт первая рота умирать. Лучше уж здесь, в бою. Чем там. – Он кивнул в тыл роты. – Свои кокнут. Иди, Кутузов, приказ передал и иди. От греха подальше.

Михаил выглянул из воронки. Перед ним и правда, простиралось ровное, как стол, поле. Метрах в двухстах небольшой холмик. Оттуда время от времени бледно-жёлтыми злыми огоньками вспыхивали и потрескивали пулемёты. Бойцы первой роты лежали, стараясь плотнее вжаться в мёрзлую землю. Где мёртвые, где живые? Всё замерло. А идти вперёд надо. Как идти? Как? Если смерть поджидала на каждом шагу. Да на каком шагу? Пулемёт откликался на любое движение, и очередь прошивала землю перед залёгшими бойцами. Головы не поднять. Решение пришло само собой. Без раздумий, без сомнений. Мозг его сработал как-то автономно – и обстановку оценил, и способ действия выработал.

– Товарищ старший лейтенант, – обратился Кутузов к ротному. – Пару-троечку гранат – уговорю я эту паскуду.

– Ты что? Мне Поляков голову снимет!

Мишка только укоризненно посмотрел на него.

– Э, что это я? – спохватился Сорокин. Крикнул: – Хайрулин! Хайрулин! Давай гранаты.

Передавая гранаты Кутузову, заглянул ему в глаза. Казалось – в самое нутро. С надеждой спросил:

– Сумеешь? – И добавил: – Сумеешь. Я знаю – сумеешь. Только зря не подставляйся. Понял? Осторожненько. Осторожненько. – И совсем не к месту. – А то Поляков мне голову снимет.

Кутузов сунул две граната в карманы, одну – за пазуху.

– Не волнуйтесь, товарищ старший лейтенант, уговорю я его, как девушку.

Сжал кулак, как испанские республиканцы, потряс им в воздухе, выбрался из воронки и пополз влево. Ротный закричал ему вслед:

– Эй, куда ты? Дзот не там! Куда ты?

Кутузов тормознул, лёжа, неудобно обернулся. Злобно бросил назад, в лицо Сорокину:

– А куда? Под пулемёты?

С внезапно возникшей ненавистью к ротному подумал: «Вот так и гробят людей. Всё им в лоб надо! Неплохой вроде командир, а ума нет. Да что с него возьмёшь: командиром на войне стал. Ребята говорили – до войны агрономом был, так агрономом и остался». Михаил полз, плотно прижимаясь к земле. «Не спешить, только не спешить. Тише едешь – дальше будешь, – уговаривал он себя. И тут же: – Дальше будешь или дольше будешь? В смысле – жить? – Чертыхнулся. – Самое время о филологических изысках думать. Сейчас думать надо, как его взять! Сначала – не зарываться. Не зарываться. Полевее, чтобы хоть в поле прямого зрения не попасть. Сейчас это главное». Реденький снег не спеша сыпал на поле. Кружился в воздухе, а внизу снежинки, подхваченные слабой позёмкой, стлались по мёрзлой, ещё не успевшей укрыться снегом, земле. Впереди метрах в десяти перед собой Михаил увидел небольшой холмик. К нему он и двинулся в надежде осмотреться и решить, как действовать дальше. Но приблизившись, вздрогнул. То, что он принял за холмик, было телом убитого красноармейца. «Кто-то из наших, из тех, кто до меня пытался тут пройти, – понял он. – Значит, ещё левее брать надо». И, словно в подтверждение его мыслей, у самого тела покойника землю прошила пулемётная очередь. «Точно, надо быстрее убираться отсюда», – молоточком стучало в висках, но какая-то неведомая сила заставила его задержаться. Он неловко, лёжа, перевернул тело бойца. Всё лицо, вернее то, что от него осталось, было залито кровью. Только нижняя часть сохранилась. И то, что увидел Кутузов, заставило его содрогнуться. Сквозь заиндевевшие синие губы, искажённые предсмертной судорогой, матово светилась золотая коронка. Сердце его сжалось. «Нечипай», – понял Кутузов. Он уткнулся лицом в край бушлата товарища, стиснул зубы. «Вот тебе, Сашка, и Одесса с Молдаванкой, и Париж с Цилей». Делать здесь больше было нечего. Михаил двинулся дальше. Он взял левее и пополз к дзоту, думая о том, что зачерствел душой на войне и уже не рвётся она на части при виде погибших товарищей. Только кажется, что не кровь, а ненависть течёт в его венах и заполняет всё тело. Каждую клеточку.

По мере приближения к цели Кутузов всё обдумывал способ уничтожения дзота. «Интересно, как у них там, в этой землянке, с вентиляцией? Труба в крыше, или с открытой дверью воюют? Лучше бы труба. Милое дело. Ладно, посмотрим». Так, прикидывая в уме способ действий, Михаил добрался до линии дзота. «Сейчас, – решил он, – спешить совсем не надо. Если воюют фрицы с открытой дверью, то должны тылы охранять. Хоть время от времени выглядывать будут». Теперь он, преодолев несколько метров, замирал, внимательно приглядывая за тыльной частью огневой точки. И не зря. Вскоре там показалась фигура солдата. Кутузов не шевелился. А когда тот исчез, он продвинулся чуть вперёд и взял дверь на прицел. Расстояние до дзота было не более пятидесяти метров. «Не промахнусь», – с удовлетворением подумал он, успокоил дыхание и стал ждать. В дзоте, видно, нервничали. А то: линии обороны уже не было – сбежали. Один их дзот и держался. Боязно. Вскоре в проёме двери показался солдатик. Именно солдатик. Кутузов разглядел его безусое в прыщах лицо. Жалости не было. Он даже подумать ни о чём не успел – нажал на спусковой крючок. Хлопнул выстрел. Фашист упал. Кутузов быстро передёрнул затвор – вдруг выскочат на помощь? Но, видно, народу в дзоте было раз-два и обчёлся. Убитого за ноги затащили вовнутрь, и дверь захлопнули. Тут уж не зевай: Мишка вскочил на ноги и что есть мочи бросился к огневой точке. Шагов за десять увидел трубу, на ходу выхватил из-за пазухи гранату, рванул чеку и, опустив её в узкую пасть дымохода, скатился с крыши дзота. Внутри ухнуло, крыша на мгновение вздыбилась и упала на место. Пулемёты замолчали. Кутузов тяжело дышал. «Ну что, суки, получили? Мало вам? – Он достал вторую гранату. – Для надёжности. Принимайте! – И послал её вслед за первой. Упал на крышу. Внизу бухнуло, и Мишку подбросило вместе с крышей. Он сел. Мелькнула мысль: – И испугаться не успел. Что ж наши не наступают?» Ему казалось, что прошла вечность с того момента, когда он разделался с этим проклятым дзотом. На самом деле, это были мгновения. Но он этого не мог осознать. Его вдруг охватило чувство обиды. «Ну что ж они? Я старался, рисковал, уничтожил, наконец, этих гадов, а они медлят!» Кутузов вскочил на ноги и заорал, что есть мочи:

– Ребята! Вперёд! За Родину! За Сталина!

А ребята уже бежали. Он слышал накатывающееся на него «ура», видел напряжённые лица товарищей по оружию. Радостное возбуждение победы охватило его, что-то подступило к самому горлу. Вот они – свои, родные уже рядом. Мишка повернулся лицом к врагу, закричал «ура-а-а» и рванулся вперёд. И тут что-то кольнуло его в бок. Несильно кольнуло. Он сделал ещё один шаг, и тело вдруг стало невесомым. Ему казалось, что он ещё бежит, но как будто по облакам. А ноги потеряли опору. Они проваливались в эти самые облака, и он, как ни старался, не мог сдвинуться с места. Фигуры обгонявших его бойцов, становились всё расплывчатее, постепенно скрываясь в неизвестно откуда взявшемся мареве, потом это марево стало темнеть и темнеть, пока разом не превратилось в сплошную темень. Силы оставили его, и Кутузов неловко упал лицом в серый, прокопченный пороховыми газами, снег. Больше он не слышал ни автоматных очередей, ни накрывшего степь победного «ура», ни тяжёлого дыхания бежавших прямо над ним бойцов. Тяжёлая, тёмная мгла накрыла Михаила. И мир для него померк.

А наступление успешно продолжалось. Батальон Полякова овладел хутором и двигался дальше. Только к вечеру, выбив фашистов из ещё одного населённого пункта, пехота остановилась. Поляков ждал указаний. За танками они всё равно не поспевали. Да там, на броне другие подразделения двигались. Батальону было приказано до утра отдыхать и ждать указаний. Поляков тяжело вздохнул – нелегко эти двое суток дались. Бросил начальнику штаба:

– Распорядись. Разберись с личным составом: убитые, раненые. Особенно командиры. Живым отдыхать. Организовать охранение и питание. Петровича ко мне. Всё, действуй. – И без паузы: – Куда это Сорокин запропастился? Что он, Кутузова навек себе оставил? Так объясни ему, что это мой связной. Пусть лично мне доложит. – Устало добавил: – Совсем с ног валюсь. Двое суток на ногах. Где мои семнадцать лет? Помню, в ту пору к девкам бегал, и по трое суток не спал. А тут…

Алиев ухмыльнулся.

– Так то, Жора, к девкам. А тут за фашистами. С огоньком. Другое дело.

– Да… Тут дело другое. Немцы, румыны, венгры. Половину Европы Гитлер против нас собрал. И все фашисты. Но у нас большей частью, кажись, румыны. Мало я их под Одессой бил, так тут добавил. Правда, там и они нам подбросили. Век не забуду.

Начальник штаба ухмыльнулся.

– В этой войне все, кто против нас, – фашисты. Так что не сомневайся. – Помрачнел. – А насчёт Сорокина не переживай. На месте он. Доложить боится.

Поляков прищурился.

– Чего боится? Что и о чём доложить боится? А ну выкладывай.

– Кутузов пропал.

Поляков опустился на завалинку. Спросил шёпотом:

– Как пропал?

Алиев сел рядом. Вздохнул.

– Вчера первая рота у Донского тормознула. Дзот там был. Всю роту держал, а с ней и батальон наш.

Поляков вскинул брови.

– Это ты мне рассказываешь?

– Тебе, тебе. Слушай дальше. Не мог Сорокин ничего с ним поделать. Две пары бойцов посылал уничтожить эту гадюку. Погибли. А тут Кутузов. Сам вызвался. Ну и забросал этот дзот гранатами. Считай, подвиг совершил. Обеспечил успех. Взяли мы Донской. А потом глядь – Кутузова нет. Сорокин сначала думал, что он к тебе вернулся, не до поисков было. Только утром спросил меня. Так и выяснили, что пропал. Я по всем каналам проверял, и через Наталью тоже: где он может быть? Может, ранен? Не нашли. То ли землёй присыпан где-то лежит, то ли в тыл в бессознательном состоянии отправили, кто теперь знает?

Поляков встал, прошёлся. За полтора года войны он многое повидал, многих потерял. Сердце зачерствело, не плакало над каждым убитым. Но были люди, которые запали в душу. И были они ему особенно дороги, и эти потери он переживал тяжело. Часто вспоминал Любавина. И повоевали они вместе всего ничего – три дня. А он до сих пор частенько вспоминал майора, и всё примерял его к сложным ситуациям в своей жизни, думал: а что бы сказал Иван Кузьмич, а что бы сделал? Как будто советовался с ним, и свою жизнь строил по Любавину.

Быстро почувствовал Жорка особое расположение и к Кутузову. Слишком уж тот выделялся из общей массы.

Всем выделялся: и умом, и знаниями, и поведением. А уж опытом военным и смекалкой! Командирам фору даст! Не зря его и Никулин сразу приметил. Как он мне говорил? Мы с тобой одной крови. Вот и Кутузов был с нами одной крови.

Поляков задумался. «Что это я его хороню? Может, жив ещё? Мёртвым Кутузова никто не видел».

Алиев, пригорюнившись, так и сидел на завалинке. Жорка спросил:

– И Наталью к поискам, говоришь, привлекал? – Покачал головой. – Мне ничего не сказала.

– Да расстраивать не хотела. А потом, может, думала, что найдётся. Чего заранее волну гнать? Да ещё в такой обстановке.

– Ну, ну. Только что-то подсказывает мне, что это маловероятно. Сердцем чую. – Помолчал. – Потери большие?

Алиев вздохнул.

– Точных данных пока нет. Но на глазок скажу: меньше, чем я ожидал. Только у Сорокина этот дзот сучий покосил много. Если б не Кутузов, боюсь, что нам бы с тобой самим этот Донской брать пришлось.

Поляков прошёлся вдоль хаты, заложив руки за спину. Остановился напротив начштаба, покачал головой.

– Да, жаль хлопцев. А Кутузов, говоришь, и жизни ребятам спас, и успех наступления обеспечил? – Помолчал. – Вот и представь его к званию героя.

Алиев пожал плечами.

– Ну, если найдётся, представим. Как скажешь, подписывать всё равно тебе.

Поляков завёлся.

– Что ты условия ставишь? Найдётся – не найдётся! Он подвиг совершил? Совершил. Вот и готовь ходатайство в штаб полка! Я подпишу!

– Да не горячись ты. Подпишу… А если он и правда без вести пропал? Не знаешь, что будет? Не только не наградят, а ещё и по шапке дадут! Тебе дадут! В первую очередь! А потом уж мне. Да и Наталье! Думаешь, никто не знает, как он у нас очутился? Тут, брат, шила в мешке не утаишь. Пока хорошо, все и хорошо. А потом… Сам знаешь, что значит без вести… А главное – звезду и вручать-то некому! Так что…

Поляков вздохнул.

– Ладно… Развёз… Может ещё и найдётся Кутузов, тогда и решать будем. Пошли спать. Я хоть пару часиков кемарну. С утра снова вперёд. – Покачал головой, – снова на линию огня. Завтра будет день – будет пища. Дай бог самим живыми остаться.

Утром батальон двинулся дальше. Танки уже проторили дорогу на Калач, так что дело шло споро. Приходилось подавлять только отдельные очаги сопротивления фашистов, но с этим справлялись быстро. И двадцать третьего ноября батальон Полякова в районе Калача встретился с бойцами Сталинградского фронта, наступавшего с юга.

Усталые, грязные и небритые, но счастливые бойцы палили в воздух из винтовок и автоматов. Обнимались и плясали от радости. Плясали, потому что победили, потому что сердца переполняла гордость за то, что преодолели всё, разбили фашиста, замкнули кольцо окружения, наконец, просто за то, что остались живы.

Теперь можно было немного передохнуть.

Передышка была небольшой, но достаточной, чтобы привести себя в порядок и выспаться.

Кутузов так и не нашёлся. Скрепя сердце Поляков приказал представить его к награде орденом Красного Знамени посмертно.

Вечером встретился, наконец, с Натальей. Она была измучена вконец. Тяжелораненых отправляли в тыл, остальных нужно было устраивать в палатках, перевязывать, успокаивать, кормить, поить. Да и просто в ласковом слове ребята нуждались. Так что и после боя дел у Натальи было – не продохнуть. Поляков с любовью смотрел на неё. Под глазами синяки, впалые щёки, на лбу морщинка. Он погладил её волосы, прижал голову к груди, осторожно коснулся губами её губ. Участливо спросил:

– Устала?

И тут же подумал: «Глупый вопрос. Не видно, что ли?».

Но Наталья вопрос глупым не считала. Сейчас она просто нуждалась в ласке, в участии. И была благодарна Жорке за внимание. Прижалась к нему, легонько покивала головой. Боже мой! Как она его любила. От нежности к нему на глазах блеснула и покатилась по лицу слезинка. Она потёрлась щекой о Жоркину щёку, и он почувствовал её состояние, ответил на её движение. Потом немного отстранился, прошептал:

– Ничего, ничего, моя любимая. Всё проходит, пройдёт и это. Всё будет хорошо.

А она кивала головой и тоже шептала:

– Я знаю, знаю. Всё будет хорошо.

Когда она немного успокоилась, Поляков спросил:

– Что Кутузов? Удалось что-нибудь узнать?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет. Как в воду канул. Вроде всё на глазах у сотен людей было. А потом…раз– и исчез. Я сделала всё, что могла. И безрезультатно. Ни среди раненых, ни среди убитых. Или в воронке какой-то землёй присыпало, или уж в братской могиле. – Она тяжело вздохнула. – В общем, нет его.

Помолчали. Потом Наталья задумчиво сказала:

– А знаешь, он смерть свою как будто чуял. Перед тем, как из медсанбата в штаб полка отправляться, долго мы с ним разговаривали. Рассказывал он мне о своей довоенной жизни, о военной. Как из окружения выходил. Сколько там народу полегло. Душевно так рассказывал.

Вспомнила и я наш бой под Петровкой, и братскую могилу, что мы там оставили. Чуть было не заплакала. А он взглянул на меня, говорит: «Это война. Что ж плакать? Вчера они, завтра я». Видишь, так оно и случилось. Жалко. Хороший парень был.

Поляков нахмурился. Сурово сказал:

– Я тут одному товарищу разъяснил – никто Кутузова мёртвым не видел. Так что давай не будем думать о худшем. Всё! Закрыли тему.

Но никаких сведений о Кутузове раздобыть больше не удалось. Так и похоронили они его в своих сердцах.

Хотя с майором Боровиковым Жорке о Кутузове поговорить пришлось.

На следующий день после разговора с Натальей, начальник штаба полка вызвал Полякова. Вид у него был неприступный, вроде и не друзья они вовсе. Положил перед Жоркой им же подписанный наградной на Кутузова. Спросил:

– Твоя работа?

Поляков искоса глянул на представление. Буркнул:

– Не видишь, что ли? Моя.

Боровиков поджал губы.

– Ну, и где этот Кутузов?

Поляков сел за стол, с досадой взглянул на начальника.

– И ты туда же? Он подвиг совершил? Совершил. Да если бы не он, неизвестно, где бы мы с тобой сейчас были! Человек обеспечил выполнение боевой задачи не только батальона – всего полка! На глазах у сотен людей! Погиб смертью героя! А награды не заслужил. Это как? Честно?

Боровиков поморщился.

– Ты на совесть не дави. Смертью героя, говоришь? И написал: посмертно. Посмертно… Ты его хоронил? То-то же. Было бы так, и к герою бы представили.

Он помолчал. Встал, обошёл вокруг стола, сел рядом с Жоркой.

– Знаю я всю эту историю с Кутузовым. Знаю, что боец был мировой. Знаю. И подвиг его ценю. Но я и тебя знаю. И Наташку твою знаю. Только никак ты не поймёшь, что живём мы не на облаках, а на земле грешной. Классный он парень, Кутузов твой. Но не повезло ему – без вести пропал! Не понимаешь, что это такое? Есть у нас ребята – начнут копать, так такое накопают! И то, что в окружении был два раза, и то, что вместо Сталинграда в медсанбате отсиживался, а теперь вот ещё и без вести пропал! Чуешь, чем пахнет? А тебе штрафбатом не пахнет? А Наливайко? – Он помолчал. – Всё я знаю и понимаю. Была б моя воля – и золотой звезды не пожалел бы. А так… Извини. Из-за простоты твоей и горячности хорошие люди пострадать могут. А Кутузов… Жив ли, кто знает.

Боровиков прошёл на своё место, взглянул на Полякова. Тот пригорюнился. Подумал о начальнике штаба: «А ведь прав Сашка. Жаль, конечно, Кутузова. Да ведь и правда, может, уже и нет его в живых, а хорошие люди могут пострадать. И откуда он всё о Кутузове знает? Наверняка Маркелов расстарался. Хорошо, если только Сашке доложил. Вот сука!» Поляков вконец расстроился.

А Боровиков помолчал, побарабанил пальцами по столешнице, понял, что готов Жорка принять его позицию и решил смягчить удар. К тому же, в душе он был полностью согласен с Поляковым, но опыт работы в штабе полка и общения с большим начальством научили его трезво смотреть на жизнь и воспринимать её такой, каковой она была на самом деле. То есть реальной, а не сказочной. Выдержав паузу, он примирительно сказал:

– Жора, я тебя отлично понимаю. Согласен, что Кутузова надо наградить. А вдруг жив? Но давай снизим планку. Наградим, скажем, орденом Славы. Прекрасный солдатский орден. А жив будет– и до героя доберётся! К ордену Славы народу много представлять будем. Никто никого проверять не будет. Получишь сам его орден. Если жив – вручишь лично. А нет – после войны родных разыщешь, им передашь. Лады?

Жорка с облегчением кивнул. Подумал: «Хоть так, и то хорошо».

Боровиков легко встал, на прощание крепко пожал руку. Не хотел до поры, до времени сообщать приятную для Полякова новость, да не удержался.

– А тебя, могу пока только по секрету сказать, к майору представили. Готовь магарыч. – Похлопал его по плечу. – Ну, бывай.

На том и расстались.

Передышка в боях была короткой. Их ещё ожидали тяжёлые кровопролитные бои. Не один месяц они отражали наступление армии Манштейна, рвавшейся на выручку окружённым фашистам под Сталинградом. Выстояли. Только второго февраля сорок третьего года закончилась Сталинградская эпопея полным разгромом трёхсоттысячной группировки врага и пленением командующего фельдмаршала Паулюса.

Но впереди ещё были годы сражений. Годы горьких потерь и славных побед. К концу войны грудь полковника Полякова украшали три ордена Красной Звезды, два Красных Знамени, орден Отечественной войны и множество медалей.

В 1946 году он прибыл для дальнейшего прохождения службы в Запорожье. Конечно, с женой и дочуркой. Родила Наталья Жорке таки дочку Олечку. Родила у бабушки в Самарканде, а уже через полгода вновь прибыла на фронт к мужу. Правда, оформили они брак только по окончании войны, но это уже формальности. Никто Полякова больше не попрекал фронтовой женой. Понимали – это серьёзно. А вот сеновала до конца войны у них больше не случилось. Зато в Запорожье дело за этим не стало – Наталья вскоре понесла.

А жили в жутких условиях – комнатушка девять метров в коммуналке. И не роптали. В разрушенном войной Запорожье с жильём было туго. Рабочая сила была брошена в основном на восстановление промышленности. Тут фронт работ был необъятный: и Днепрогэс, и Запорожсталь, и Днепроспецсталь, и титано-магниевый комбинат. Перечислять запорожские промышленные объекты можно очень долго. А жильё строили в основном пленные немцы. И не шибко торопились. Так что с этим было туговато. Но Поляковы жили, не тужили. Жили, как все в то время. Полковник с утра до ночи на службе. Наталья по хозяйству. Соседи попались дай бог каждому: женщины не скандальные, мужики работящие, не пьющие. Повезло. Олечка была общей любимицей. Была она девочкой, как по Жоркиному заказу: шустренькая, весёлая, хорошенькая. Наталья сама её одевала, и на улице многие оглядывались на кроху-модницу. Золотые руки были у Натальи.

Как-то вечером в октябре, уже в постели, Наталья спросила:

– А ты слышал? Говорят, нам нового секретаря обкома назначили?

– Да было что-то такое. Только не назначили. Официально считается – избрали. А тебя это каким боком колышет? И кто говорит?

– Кто говорит… На базаре бабы говорят. А у них сведения из первых рук. Это точно. И какая разница: избрали или назначили?

– Никакой. Так тебе-то что? Знакомиться пойдёшь?

– Я не пойду. А тебе бы не грех и сходить.

– Это ещё с какой радости? Знаешь армейский закон – держись подальше от начальства? Надо будет, оно само вызовет.

– Это, смотря какое начальство. Что ж ты не спрашиваешь, кто у нас новый секретарь?

Жорка хмыкнул.

– Ну и кто?

– Кто, кто. Угадай.

– Делать мне больше нечего. Давай спать, мне вставать рано.

Он лёг на бок, прикрыл глаза, а Наталья вроде спать не собиралась. Она повернулась к нему, пощекотала за ухом, прошептала:

– Ну спи, спи. А новый секретарь – Брежнев.

Полякова как пружиной подбросило. С губ сорвалось:

– Иди ты!

Наталья поджала губы.

– Товарищ полковник! Кто так с женой разговаривает? Вы настоящий полковник или урка?

Полковник уже лежал на спине. Задумчиво протянул:

– Интересно… интересно. Знаешь, я ведь его на фронте частенько вспоминал. А вот встретиться больше не пришлось. Даже ничего не слышал. Слава о нём, как говорится, по фронтам, вроде Жукова или Рокоссовского, не гремела. Каким он стал? Тогда, в сорок первом, когда мы отступали и брели по степи незнамо куда, он был в порядке. Небось, до генерала дослужился. Хотя какая ему разница? Генерал, не генерал. Секретарь обкома – это тебе повыше генерала будет. Интересно, помнит ли сорок первый?

– Ты не хитри сам с собой. Интересно, помнит ли он тебя? – сделала Наталья ударение на последнем слове.

Поляков вздохнул.

– Конечно, и это интересно. Пять лет прошло. Пять с гаком. Конечно, не пятнадцать. Зато, какие годы! Сколько всего: и событий, и людей. И сражений! Немудрено и забыть. Ладно: поживём – увидим.

– Э нет, мой милый. «Поживём – увидим» – не твоя формула. Полковник Поляков такие дела в долгий ящик, помнится, не откладывал. Полковник Поляков шёл и видел. Так что давай собирайся и завтра же на приём.

– Так прямо и завтра?

– Так прямо и завтра.

– И что я ему скажу?

– Тебе бы шашкой махать – это, пожалуйста. Это ты знаешь. А что сказать – не знаешь. «Здравствуйте» скажешь. А там видно будет. Как пойдёт.

– Ладно, – вздохнул Жорка. – Давай всё же спать. Утро вечера мудренее.

Но в эту ночь он долго не мог заснуть.

На входе в обком Поляков показал строгому милиционеру партийный билет и, миновав небольшой вестибюль, поднялся по широкой лестнице на второй этаж. В приёмной было много народа – сесть негде. «Неудачно, – подумал он. – Видимо, совещание будет. Не до меня ему сейчас». Он потоптался у входа, хотел спросить у секретаря, когда товарищ Брежнев освободится, но та опередила его. С приветливой улыбкой спросила:

– Вы на совещание, товарищ?

Поляков отрицательно покачал головой.

– Нет, я по личному. Секретарь изменилась в лице.

– По личным вопросам товарищ Брежнев сегодня не принимает. И вообще у нас приём по записи. Вы записаны?

Присутствующие заинтересовано переводили взгляды с Полякова на секретаря и обратно – разговор шёл на расстоянии. Поляков почувствовал себя неуютно. Но сдаваться не собирался. Он подошёл к столу.

– Простите, как вас зовут?

– А какое это имеет значение? – Она чувствовала себя хозяйкой.

Поляков наклонился к ней. Многозначительно посмотрел и тихо, почти шёпотом, сказал:

– Наверное, имеет. Так как мне вас называть?

Секретарь пожала плечами.

– Ну, допустим, Вера Сергеевна. Всё равно приёма нет. А Поляков продолжил тем же тоном заговорщика:

– Так вот, Вера Сергеевна. Вы перед совещанием доложите Леониду Ильичу, что здесь полковник Поляков. Так и доложите: Поляков. Больше вам говорить ничего не нужно. – И строго добавил: – Вам всё ясно?

Вера Сергеевна, хоть и считала себя здесь самой главной, смутилась. «Кто их знает, этих полковников. Может, он и не армейский вовсе, а из органов», – подумала она. Почему-то оглянулась по сторонам и с робостью в голосе неуверенно сказала:

– Так совещание же, товарищ полковник.

– А вы перед совещанием. Перед, понимаете? И не по телефону. Не по телефону. – Он кивнул на дверь. – Зайдите.

Жорка шёл ва-банк. «Если помнит– примет сразу. А нет, так нет. Терять мне нечего. Жаль будет, конечно. В лихое время мы с ним встретились. Такое не забывается».

Между тем Вера Сергеевна зашла к шефу. В приёмной повисла тишина. Присутствующие невольно стали свидетелями сцены, разыгравшейся между молодым полковником и хозяйкой приёмной. Теперь они с интересом ждали развязки. Не прошло и минуты, как дверь кабинета секретаря обкома открылась. На пороге стоял Леонид Ильич. Он быстро обвёл взглядом присутствующих и, увидев Полякова, шагнул к нему, широко распахнув объятия.

– Поляков! Жив?! Жив! Полковник!

Они обнялись. Крепко, по-мужски. Потом Брежнев немного отстранился, на глазах его блеснули слёзы. Он, не стесняясь, смахнул их рукой. Сказал:

– Фронтовой товарищ. С сорок первого не виделись. Извините. Мы минут на пять совещание задержим. Не возражаете?

Кто ж возразит? По приёмной прошелестел лёгкий шумок – не возражаем мол, товарищ секретарь обкома. Вера Сергеевна вжалась в стенку и широко открытыми глазами смотрела на происходящее – слёз своего шефа она ещё не видела. Видно, не просто знаком был Брежневу этот полковник!

Леонид Ильич немного отстранился от Полякова, взглянул на его грудь, удовлетворённо покачал головой.

– Вижу, хорошо воевал. А? – Он обернулся к присутствующим. – Как вам?

Народ одобрительно зашелестел, зацокал языками. Брежнев ногтем указательного пальца постучал по Красной Звезде. Спросил:

– Моя?

И Поляков по-военному ответил.

– Так точно, Леонид Ильич! Та самая, что вы мне в сорок первом вручили.

Брежнев повернулся к присутствующим, кивнул на Полякова.

– Видали? Вручил! Этот хлопчик в сорок первом под Одессой собрал человек сто отступавших и трое суток держал оборону против целой дивизии. А? Скромник! Ты тогда, Поляков, не Красную – Золотую Звезду заслужил! Да время не то было. А жаль, она б тебе и сейчас не помешала.

Он шагнул к раскрытой двери своего кабинета, взмахнул рукой.

– Проходи, Георгий.

Поляков прошёл в кабинет, ошарашено думая: «Ни фига себе! И имя помнит. А я сомневался». Не знал тогда Жора, насколько сентиментален был Леонид Ильич, и что в июле сорок первого он, в порыве восхищения подвигом Полякова, превысил свои полномочия, наградив его орденом. Получил за это бо-ольшой нагоняй, а потом собственноручно задним числом писал на него наградной. Так что, события тех дней, Поляков, и не только фамилия, но и имя его надолго врезались в память Брежнева.

Днём поговорить толком им, конечно, не удалось. Зато тем же вечером они отвели душу.

Наверное, у Брежнева была комната отдыха, наверняка и в обкомовской столовой был зал для гостей и высокого начальства, но Леонид Ильич ожидал Полякова в кабинете. Вера Сергеевна (сама любезность), казалось, всю жизнь только Жорку и ожидала. Увидев его, расплылась в улыбке и сразу провела в кабинет шефа. Брежнев разговаривал по телефону, кивнул ему и глазами указал на стул. Вера Сергеевна усадила Жорку на место и тихонько вышла. На столе водка, коньяк, закуски. Небогатые, но всё же не тушёнка. Много овощей, фрукты. Леонид Ильич, закончив разговор, сел напротив.

– Ну что, Жора, водка, коньяк?

– Я по-фронтовому, предпочитаю водку.

– Согласен, наливай.

Сидели они не долго, может, час или полтора. Брежневу ещё на завод надо было ехать. Работал он много, времени в обрез. Но они успели поделиться воспоминаниями о войне. Леонид Ильич больше расспрашивал и слушал. О себе говорил мало. А Поляков рассказывал ему о своих фронтовых дорогах, о Наталье, об Олечке, о службе в настоящее время. Брежнев слушал с интересом. Рассказал Жора и о том, что Наталья снова беременна, что ждёт он пацана и будет растить себе смену. Он всё думал о том, как бы сказать насчёт квартиры. Рассказать, что родители постарели, и они с Наташей хотят забрать их к себе. Как и старенькую Наташину бабушку, которая всё ещё ютилась где-то в Самарканде, поскольку дом её в Крыму разбомбили, и ехать туда не имело смысла. Несколько раз он порывался перевести разговор на эту тему, но в последний момент нужные слова будто застревали в горле. Боялся, что Брежнев решит, что именно из-за квартирного вопроса он и пришёл к нему. А это было не так. Он пришёл к нему, как к боевому товарищу, человеку, с которым свела его судьба в самое тяжёлое, самое смутное время войны. Ведь именно тогда, в те двое суток, когда с небольшой горсткой людей он сдерживал наступление полка, а может быть, целой вражеской дивизии, бил фашистов и видел, как они бегут, и родилась его несокрушимая вера в победу. И именно это было важно для него.

Прощаясь, Брежнев спросил:

– Георгий, может быть, просьбы какие-то есть? Ты говори, не стесняйся. Поможем, заслужил. Квартира, детский сад, может, что другое?

И снова Поляков не смог сказать, что, конечно, и квартира нужна, и детский сад. Чуть ли не с ужасом подумал: «Что скажет Наталья?», потому что вместо этого он покачал головой и ответил:

– Нет, Леонид Ильич. Не беспокойтесь, всё в порядке. Живём, как все. Всё нормально. Спасибо.

Брежнев как-то подозрительно глянул на него.

– В порядке, говоришь? Ну, ну.

И они распрощались.

Домой Поляков не спешил. Оттягивал ту самую минутку, когда Наталья станет спрашивать его насчёт квартиры. Как именно он спросил, и что именно Брежнев ответил. Георгий понимал жену, её заботу о семье. Он только не знал, как объяснить ей, что не мог он ничего ни просить, ни тем более требовать у Брежнева. Вспомнил Любавина, вспомнил Никулина. Эти бы не просили. И Мишка Кутузов не просил бы. А что же я? Я ж с ними одной крови. «Да и Наташка моя такая же, – думал он. – Просто время сейчас другое. И её понять можно: как наседка, о семье заботится. Были б мы вдвоём – и не заикнулась бы. А тут Оленька, Ванюшка на белый свет просится (они твёрдо решили: если мальчик родится, в честь Любавина Иваном назвать), родители – и всё это Натальины заботы. Я-то что? Ушёл затемно и пришёл затемно. А дом на ней». Вот из-за этих дум он и не спешил домой. Заявился поздно, с недовольным видом. А когда Наталья попыталась что-то сказать, он отвернулся, бросил краткое «потом». Она и не стала заводить разговор ни о квартире, ни о Брежневе. А утром Поляков рано ушёл на службу. Наталья надулась. Несколько дней они почти не разговаривали. В доме поселилась напряжённая тишина. Даже Оленька притихла.

А через неделю – как гром среди ясного неба! Бах! Получите ордер! И Поляковы въехали в трёхкомнатную квартиру в новом доме.

Жизнь пошла другая. И заботы другие. Сначала, как водится: ремонт, мебель, занавесочки, скатерочки, салфеточки – с ума сойдёшь! Только купили всё, расставили, развесили – в роддом пора. Рожать. Родила Наталья мальчонку – три с половиной кило! Не нарадуешься! А новых, хоть и счастливых, забот сколько? А тут и бабушка Вера из Самарканда приехала. Хорошо, что старушка шустрая оказалась: не в тягость, а в помощь. И на базар сбегает, и в магазин, и приготовить может, и пелёнки простирнуть. А места в трёхкомнатной! Это ж после девятиметровки! Хоть в футбол играй! Наталья, как вспомнит коммуналку, так и попрекает мужа.

– Что ж ты мне сразу не сказал, что с Брежневым обо всём договорился? Сходи поблагодари!

– Щас! Только за бутылкой сбегаю.

На самом деле к Брежневу он сходил. Договорился с Верой Сергеевной о времени, когда Леонид Ильич будет свободен, и сходил. Вера Сергеевна встретила его, как родного. А Брежнев хорошо, но суховато – спешил, как обычно. Но минут пять уделил. На прощание сказал:

– Эту квартиру не я тебе дал, а город выделил. Кому ж ещё выделять? Ты заслужил. И нечего меня благодарить. Извини, ехать на стройку надо, люди ждут. А ты не стесняйся. С Верой связь держи. Будет у меня время – с удовольствием посидим, былое вспомним и по чарке выпьем.

Впрочем, встретиться им больше не довелось. Вскоре Брежнев уехал работать в Днепропетровск.

А потом в трёхкомнатной появились и родители Жоркины: Сергей Фёдорович и Антонина Николаевна. Наталья и тут не расстроилась: это ж родители. Хлебнули горя в оккупации. А места всем хватит. Отношения в большой теперь семье сложились хорошие. Старикам Наталья сразу понравилась, и они стали называть её дочкой, а она соответственно их папой и мамой. Баба Вера сначала было поджала губы: вроде обидно стало за дочку, но потом мудрость подсказала: правильно повела себя Наталка. Любовь хранит семью. Пусть так и будет. Кроме того, она видела, что родители Георгия искренне полюбили жену сына, и ничего показного в их отношении к ней нет. А сама баба Вера быстро нашла общий язык с Антониной. Сергей Фёдорович пошёл работать на завод «Коммунар» по своей специальности – токарем. Это всех устроило: и человек при деле, и дома не толкается, и денежки кое-какие зарабатывает. Жизнь потихоньку вошла в своё русло: каждый занимался своим делом, знал своё место, и из этого складывалась нормальная семейная жизнь. Всё устоялось, всё утряслось.

А к концу года Поляков получил письмо от брата. Не на домашний адрес, а в воинскую часть. Сердце ёкнуло: что-то случилось. Димка к этому времени служил в органах МВД в Средней Азии, всё у него вроде бы было хорошо. Письмо он написал длинное: о службе, о жизни в Таджикистане, о детях. Жорка быстро проглатывал странички, спешил добраться до сути – неспроста письмо на службу прислал. А, вот оно, главное: сынулька часто болеет, врачи настоятельно рекомендуют сменить климат. С начальством вопрос в принципе решён. Но куда ехать? Как он, старший брат, посмотрит, если Димка будет проситься в Запорожье? «Да, – почесал за ухом Поляков. – Ясное дело. Жильё он сразу не получит. Значит, к нему, в трёхкомнатную. Трёхкомнатная квартира! Это ж роскошь! Она ж безразмерная! А в ней уже живут семеро. И приехать хотят ещё пятеро! Брат с женой Лизой, двое детей и Лена – взрослая Лизина сестра. Итого двенадцать! Даже для трёхкомнатной многовато. Но брат же! Что же делать, как же быть? – Жорка совсем растерялся. – Нет, то, что брату помочь надо – это ясно. Без вопросов. Но двенадцать! Что ж это – на полу покатом спать? Или поместимся? И Брежнева уже нет. Да и не пошёл бы я к нему за новой квартирой. И так помог. Выше крыши». Два дня Жорка мучился. А отвечать что-то надо. Без Натальи, ясное дело, не решишь. А как к ней с этим подступиться? Вот тебе и квартира. Трёхкомнатная. Роскошь. А сколько всего навалилось на неё с этой квартирой?! И без квартиры с Ванюшкой хлопот немало. Теперь хоть самим в те самые девять метров возвращайся, а эту родственникам отдавай. Но делать нечего. Вечером он с Натальей улёгся, когда все уже спали. Наталья сразу спросила:

– Что-то ты, муженёк, второй день смурной какой-то ходишь. На службе неприятности? Давай-ка выкладывай, что случилось?

– Ничего на службе не случилось. На службе порядок. А вот… – Он замолчал.

– Ну?

Жорка вздохнул.

– Письмо от Димки получил.

Наталья приподнялась, повернулась, опёршись на локоть, встревожено спросила:

– Случилось что? С Лизой? С детьми? Да не тяни ты, говори.

Жорка снова вздохнул.

– С Лизой и детьми всё в порядке. Видишь, тут такое дело. Переводят Димку из Средней Азии. На Украину. Есть возможность в Запорожье переехать.

Он снова замолчал, ожидая её реакции. А Наталья, не замечая его замешательства:

– Ну? Так в чём дело? – И, поскольку он молчал, продолжила: – Так в чём дело, я не пойму.

– Ну в чём, в чём. Квартиру ему сразу не дадут, хоть он и в МВД теперь служит. А нас и так семеро.

– Т-а-а-к, – протянула Наталья. – Дожилась. Дожилась и дождалась.

«Началось, – с тоской подумал Поляков. – Получу сейчас по полной программе. – И тут же решил: – Пусть, что хочет говорит, а Димку с семьёй заберу».

Наталья села в кровати, подбоченилась.

– Вот я и говорю: дождалась! Два дня муж мучается, потому что думает, что жена его стерва! А? Ты, – она ткнула его пальцем в грудь, – ты, мой муж. Как ты мог подумать такое? Нет, ты мне скажи: как ты мог? Это ж твой брат! Да мы не двенадцать – мы здесь и двадцать поместим, если нужно будет! Или забыл, как в одном окопе помещались?

И он вдруг вспомнил, как увидел её первый раз – маленькую, чёрненькую, в стареньком голубом платьице, под пулемётом. Разом в сознании промелькнули годы войны: бомбёжки, атаки, короткие застолья в землянках и чужих избах, горечь потерь и счастье побед. И всегда рядом была она, Наталья. И счастье любви вдруг наполнило его, полилось через край. Он бросился к Наталье, прижался к её тёплой, будто материнской груди, и слёзы благодарности сами собой полились из его глаз.

А она гладила его по голове и успокаивала.

– Ну что ты, милый… Что ты, мой любимый… Дурачок мой родной…

Он всё всхлипывал и не мог остановиться, как будто это был не воин, много раз смотревший смерти в лицо, посылавший на смерть сотни своих бойцов и сам не раз, ходивший в атаку. А она всё гладила и гладила его, как ребёнка. И мир, окружавший их, растворился в ночной тиши. И они остались одни, совсем одни. И, казалось, сами растворились в этом мире любви и благодати.

Так их стало двенадцать.

Пошёл год. Однажды Жора позвонил домой и распорядился:

– Натуля, я скоро дома буду. Поставь в большой комнате стол, чтобы все поместились. Повод есть. Накрой и рюмочки приготовь – выпьем. Наталья удивилась, но расспрашивать не стала, сделала всё, как муж велел. Вечером все уселись за стол и с нетерпением стали ждать: что за повод такой появился – среди недели праздник устраивать?

Жора встал, поднял рюмку и произнёс целую речь.

– Знаете, журналисты любят красивые слова, разные лозунги и привлекательные заголовки к своим заметкам. Мы к ним привыкли, и внимания особого не уделяем. И я сегодня взял запорожскую нашу газету, пробежал глазами, ничего особенного сначала не заметил, хотел отложить в сторону, но потом обратил внимание на одну заметочку, маленькую такую заметочку, пятьдесят лет в строю, называется. Вспомнил я книгу Игнатьева, это генерал, ещё с царских времён генерал, он книгу с точно таким же названием написал. Ну, думаю, ещё один пятьдесят лет прослужил. Заинтересовался. Что ж это за генерал. Оказалось – это и не генерал вовсе, а токарь. Представляете, человек пятьдесят лет токарем проработал! Это тоже, знаете ли, не фунт изюму! И, оказывается у этого человека самый большой рабочий, я подчёркиваю – не чиновничий или какой-либо ещё там, а рабочий, у станка, стаж в нашем городе. Мне только стыдно, очень стыдно, что я узнаю это из газет, потому что имя этого человека – Поляков Сергей Фёдорович!

За столом прокатилось удивлённо-восхищённое «о-о-о» и «ах, ах»! – все стали смотреть на виновника торжества, а Жора продолжил:

– Прости, папа. Мы все тебя поздравляем и очень любим.

Он поднял руку с рюмкой.

– За рабочего человека Сергея Фёдоровича. За тебя, папа!

Он подошёл к отцу, они чокнулись, поцеловались и выпили. И все потянулись к Сергею Фёдоровичу, все целовали его, а дети прижимались и норовили остаться рядом, как бы говоря: «Это мой дедушка». А дедушка смущался, щуря старческие глаза, и всё повторял:

– Ну что ж такого? Это жизнь, все работают.

Семья развеселилась и, что называется, разошлась – праздновали до часу ночи.

Следующий день был воскресенье. После обеда Жора пригласил Сергея Фёдоровича пройтись по улице. Погулять. Тот удивился, но молча набросил на себя курточку и вышел вслед за сыном. Немного отойдя от дома, Жорка присмотрел в тихом месте лавочку и пригласил отца сесть отдохнуть.

– Да я не притомился, – заметил Сергей Фёдорович. И замолчал, ожидая, о чём же хочет поговорить с ним сын, – не зря же увёл его из дома. Посидели молча.

– Ну, ты что, Георгий, – не выдержал старик. – Я понимаю, дома народу много, не поговоришь. Случилось что? Ты говори, не стесняйся.

– Да я не стесняюсь. Стыдно мне, что о родном отце из газет узнаю. Раньше не нашёл времени поговорить с тобой. Как ты в молодости жил, как с мамой познакомились, как вы в Питер попали, а потом в Донбасс?

Сергей Фёдорович покачал головой.

– Долгая это история, сынок. За раз всю жизнь не пересказать. Ты ж не забыл? Мне семьдесят. А себя не вини. Мальчишки прошлым своих родителей никогда не интересуются. А ты, когда из мальчишек вырос, сразу в армию, потом война. Так что у тебя до сих пор и возможности не было прошлым моим поинтересоваться. Поговорим. А коротко, дело было так: я был бедняк, а у мамы твоей была семья, хоть и крестьянская, но зажиточная. Работал я в этой семье батраком. И полюбили мы с Тоней друг друга. Крепко полюбили. Да кто ж ей разрешил бы за батрака бесштанного замуж пойти? А мамка твоя в молодости страсть, какая шустрая была. Бежим, говорит, из дома, раз счастья нам тут нет. И сбежали мы с ней в Питер, там и поженились. Там я и на завод пошёл работать, грамоте научился. Только климат питерский Антонине не подошёл. Она всё болела. И детишек рожала, а они всё в младенчестве помирали. Сильно мама переживала. Без родительского благословения поженились, мол, вот боженька и карает. А как уехали мы на юг, в Енакиево, так дела у нас на поправку пошли. И Тоня болеть перестала, и детки, здесь рожденные, выросли. Ты, Димка, Оля и Сашенька. Да судьба, видишь, такая: братья всю войну прошли и здоровы, а сестрички ваши обе погибли.

Он смахнул набежавшую слезу. Помолчал. Посидел, прикрыв глаза ладонью, из-под которой тонкими ручейками сбегали скупые старческие слёзы. Вытер их, прошептал:

– А какие девушки были. Фашисты проклятые. А теперь чего уж? Даже могилок не сыщешь.

Жорка не удержался, погладил отца по голове. И сам готов был заплакать. Он хорошо помнил сестёр и любил их. После войны пытался узнать места их захоронений. Старшая, Оля, была в подполье, попала в гестапо. Где и как она погибла, осталось неизвестным. Её именем и назвал Жора свою дочь. А младшая, Саша, во время эвакуации попала в эшелоне под бомбёжку. Где-то в степи под Орлом и лежит в братской могиле. Точного места захоронения установить не удалось.

После нескольких минут молчания он спросил Сергея Фёдоровича:

– Так ты и в Питере токарем работал? А во время революции?

– Во время революции мы уже в Донбассе были. Там и пережили и революцию, и Гражданскую.

– А в Первую мировую ты не воевал. Почему?

– Так бронь была. Я ж на металлургическом заводе работал, ценный рабочий кадр. Не призывали. Да и со слухом у меня смолоду проблемы. А революция… Тут такое дело. В Питере агитаторов революционных было море. Кружки разные, собрания. И я ходил. И Ленина слушал, и Мартова, и Баумана, других разных. Сам орал на собраниях «Долой царя!» И, когда на Донбасс приехали, в авторитете был. Избрали меня председателем рабочей кассы взаимопомощи. Это высокая должность была. Но среди рабочих у нас тогда единства не было: тут тебе и большевики, и меньшевики, и эсеры, и анархисты, и бог знает ещё кто. Поэтому решили: председатель рабочей кассы – беспартийный. Так я ни в какую партию и не вступил. А потом, когда началась диктатура, красный террор, белый террор, разные зелёные и голубые, то Петлюра, то Махно, то Маруся-атаман, сказала мне твоя мама Антонина: «Ты рабочий человек, вот и работай! А в политику не лезь – у тебя четверо по лавкам!» Я и не лез. А потом уж, когда Ленин написал, что каждая кухарка государством управлять сможет, я сильно засомневался. И что мировая революция скоро будет, и что коммунизм скоро построим. – Он покачал головой. – Ни мировой революции, ни коммунизма при нашей с тобой жизни, ни при детях и внуках наших не будет. Поэтому-то вопрос с партией и отпал. Он поднял голову, пристально взглянул на сына. Продолжил:

– Вот ты коммунист. Большевик. Веришь, что коммунизм скоро построим?

Жорка пожал плечами.

– Ну а как же? Не завтра, конечно. Но построим.

– Ну, если веришь, это хорошо. Работай и служи честно. А я сомневаюсь. И с тобой на эти темы не говорил, чтобы тебе не навредить. А то скажешь где чего лишнего, и вся твоя служба, и подвиги твои военные – коту под хвост. И ты пострадаешь, и семья без куска хлеба останется. Вот так-то. А у меня совесть перед семьёй и, если хочешь, перед страной, чиста. Я свои пятьдесят лет честно у станка оттрубил. И сделал для страны, ты уж извини за высокий слог, больше, чем эти партейцы, что с трибун не слазят да всё о скором коммунизме россказни рассказывают. А коммунизм… По диалектике он когда-нибудь, конечно, настанет. Только очень не скоро. Коммунизм – это ж идеальное общество. И человек в нём должен быть идеальным. А ты идеальных людей встречал? – Он посмотрел на сына. И, не дождавшись ответа, продолжил: – Вот и я не встречал. Марксисты решили, что идеальных людей воспитать можно. А я думаю – нельзя. Каким природа, или Бог там человека создал, таким он по сути своей уже тыщи лет и остаётся. Тут воспитанием только подправить чуть можно. А этого для идеального маловато. Вот, если человек каким-либо образом переродится, и суть его изменится, тогда другое дело. Но это не скоро будет. Я так думаю.

Жорка сидел с открытым ртом. Он-то считал отца малограмотным. А тут нате вам: и высокий слог, и диалектика, и мировая революция.

Сергей Фёдорович ещё раз взглянул на сына. Понял его состояние, улыбнулся.

– Я ж тебе говорю: Ленина слушал. И много книжек в молодости, да и потом прочитал. Которых теперь нет и не будет. Кое в чём разбираюсь. А ты большевик, им и оставайся. Чтобы жить нормально, нужно во что-то верить. Вот бабушка твоя Екатерина Ермолаевна в Бога верила, я смолоду в демократию верил, ты в коммунизм веришь. И верь! А, главное, ты в семью свою верь. В Наталью верь. Она у тебя золотая. Верь и дело своё честно делай. А жизнь, она со временем всё по своим местам расставит.

Помолчали. Потом Жорка спросил:

– А мама? Она ж тоже всю жизнь занята была?

– А что мама. Мама всю жизнь добросовестно работала. Ты не думай, если мы с ней в скорый коммунизм не верим, так мы контра какая-то. И социализм, который сейчас у нас, мама твоя вместе со всей страной строила. И тебя коммунистом воспитала. Никогда зёрнышка сомнения в тебе не зародила. А что – социализм и коммунизм идеи хорошие. Как их в жизнь воплотить – вот вопрос. Но это уже не мне с Тоней решать. Вам да вашим детям и внукам, как говорится, карты в руки. А главное не это. Главное – быть честными и порядочными людьми. Но это ты, спасибо Богу да мамке твоей, хорошо знаешь.

Они ещё посидели с полчаса молча, каждый думая о своём: Сергей Фёдорович о не зря прожитой жизни. Жора – переваривая то новое, что узнал о своём отце, и, сознавая, что это новое совершенно перевернуло его представление о нём. Жорка казнил себя за то, что на протяжении не такой уж короткой своей жизни, не смог установить с отцом близких отношений, практически ничего не знал о его прошлом. Не мог понять, что за внешней простотой скрывается сложная, полная драматизма жизнь и, что совершенно для него неожиданно, – глубоко интеллигентная и грамотная личность. А он-то думал, что отца ничего, кроме станков да старых книжек по истории, не интересует.

– Ну что, пошли? – Сергей Фёдорович тяжело встал и двинулся к дому. Уже на ходу заговорил: – Нормальный ты у меня парень. А вот грамотёшки не хватает. Книжки нужные надо читать. И учиться тебе надо, парень, учиться. На занятость свою не кивай. – Он неожиданно строго, как много лет назад, в детстве, посмотрел на него. – Вот в этом же году, чтобы и поступил. В академию свою или институт. Это уже как получится. И не откладывай.

Жорка улыбнулся – давненько не слышал он отцовских наставлений, да ещё таким тоном. Приобнял отца.

– Ладно, па. Поступлю.

Домой они возвратились какие-то обновлённые, счастливые, как будто вдохнули в них новые силы. Вечером, за ужином оба были оживлены, шутили, задирали женщин, подтрунивали над ребятнёй. Наталья только удивлённо поглядывала на них и дивилась – откуда вдруг такое веселье. Лиза тоже удивлялась: с чего бы это? А Антонина Николаевна авторитетно заявила:

– А вы не заметили, что этих красавцев почти целый день дома не было? Я думаю, к девкам молодым на пару бегали. А? – подмигнула мужчинам. – Мой-то лет на десять помолодел сразу. Смотри, Наталка, как бы мой твоего не совратил!

Все прыснули, а потом так расхохотались, что стены задрожали.

Димка сказал:

– Видно, пора нам разъезжаться по своим квартирам. А то тут и до греха недалеко. Разлучить надо эту парочку!

Антонина Николаевна покачала головой.

– Нет. Пока рано. Нас здесь двенадцать. Вот появится тринадцатый – тогда и разъедемся. Сон мне такой вещий приснился. Сбудется. Скоро.

Димка обвёл всех взглядом.

– Слышали? Кому что ещё приснилось? Завтра с утра все ко мне! По очереди сны будете рассказывать, а я – записывать. Потом проверим, у кого сон вещий, у кого нет.

Так в веселье и закончился этот вечер.

А Жора утром задумался: может, и правда процесс надо ускорить? Подтолкнуть слегка. Через пару дней он встретился с давним приятелем журналистом. Поговорили.

– Знаешь, – втолковывал Поляков товарищу, – старики у меня замечательные. Но двенадцать человек в одной квартире многовато. А Сергей Фёдорович человек заслуженный. Думаю, в нашем городе он один с Владимиром Ильичом знаком был. И с Крупской, и с Калининым, да и со многими другими. Напиши хорошую статейку, может, и обратят на старика внимание. Правда, об этом уже была заметочка. Но, действительно, заметочка. Пять строк. Напиши нормально. В конце концов, страна должна знать своих героев. Верно?

Приятель кивнул.

– Верно. Материал хороший. Побеседую с батей твоим и обязательно напишу. А что же он так: с Лениным встречался, а всю жизнь в простых рабочих ходит?

– Видишь, тут дело какое. В революционном движении он активно участвовал. Был даже членом ленинского Союза борьбы за освобождение рабочего класса. Но по характеру своему он пацифист до мозга костей. Идеалист, понимаешь? Ему революция нужна была только демократическим путём. Выборы, голосование и всякое такое. Так что в это дело особенно не углубляйся. Как бы вместо славы беду не накликать. Но, как Сергей Фёдорович мой говорит, он у станка социализм строил долго, упорно и добросовестно. В общем, ты знаешь, как написать.

На том и порешили. Выпили по чарке, пожали друг другу руки и, удовлетворённые встречей, разошлись.

Через недельку Семёнов, такова была фамилия журналиста, побеседовал в профкоме завода с Сергеем Фёдоровичем, а на следующий день – нате вам, пожалуйста! Бомба! В местной газете целый подвал на второй странице был посвящен старому токарю. Оказывается, Сергей Фёдорович Поляков, тот самый, что у токарного станка пятьдесят лет простоял, с самим Лениным Владимиром Ильичом знаком был! И с Крупской вместе чай пил! И с Бауманом проблемы революционные обсуждал. И много ещё чего нового узнали из газеты запорожцы об Октябрьской революции, Гражданской войне и становлении советской власти на Украине. И всему этому живой свидетель был – токарь завода «Коммунар» Поляков Сергей Фёдорович.

А вскоре пригласил Сергея Фёдоровича сам директор завода, долго беседовал с ним, а в заключение сказал, что рассматривается вопрос о выделении ветерану отдельной квартиры.

Вечером Димка посмеивался над матерью.

– Ну что? Как твой вещий сон? Тринадцатого пока нет, а квартира, считай, в кармане.

Потом строго посмотрел на Лизу и Наталью.

– А, может, я ошибаюсь? А ну колитесь! Может, будет тринадцатый, а?

Женщины зарделись. Наталья замахала руками.

– Мне с Ванькой хлопот не оберёшься. Пока не до тринадцатого.

А Лиза, воровато оглянувшись, не слышат ли дети, шутливо бросила мужу:

– Ты бы поменьше по ночам жуликов ловил, почаще дома спал. Может, и был бы тринадцатый. А так… – Она развела руками и добавила почему-то по-украински, хотя была чистокровная русская: – Пробачьтэ.

И снова смех. В тесноте, да не в обиде. Весело жили Поляковы.

А через месяц Димка пришёл домой радостно-возбуждённый. И к жене.

– Так говоришь, по ночам жуликов ловить не надо? Ну, ищи себе нового мужа. Который по ночам дома спит. А я, – он помолчал, обвёл всех победным взглядом и продолжил: – А я найду себе другую, не такую горячую и требовательную… и поеду с ней… – Снова пауза. И победно: – В новую квартиру!

С этими словами он выхватил из кармана ордер и потряс им над головой!

Лиза так завизжала, что все вздрогнули, и стёкла в окнах задребезжали, а она бросилась мужу на шею и повисла на нём, покрывая Димку поцелуями. При этом Лиза бормотала что-то совершенно непонятное и невообразимое. Впрочем, смысл разобрать было можно: она его ценит, любит, преклоняется. И детей любит, и родителей любит, и брата вместе с его женой и детьми любит, и сестру свою любит, и вообще всех любит, и пусть он продолжает жуликов ловить, а она будет всё ему прощать и любить всю жизнь. Насилу оторвали Лизу от мужа. Все поздравляли Димку, а он стоял посреди комнаты радостный, смущающийся от свалившегося на него счастья и несколько помятый железными объятиями жены.

Отметить это дело решили в субботу.

В семь вечера семья сидела за празднично накрытым столом. Все, кроме Лены. Но ждать её не стали. Говорили тосты, ели, пили. Все радостные, возбуждённые. Обсуждали новые квартиры, варианты переездов, покупку новой мебели, кухонной утвари и множество других вещей. Охотно смеялись и подшучивали друг над другом. Потом Димка вдруг о Лене вспомнил.

– Где ж это девка наша застряла? Вот егоза! Знала же, что торжество у нас семейное! Голову оторву! Нет, голову трогать не буду. В новую квартиру не возьму. Где шляется, там пусть и живёт!

Тут неожиданно Лиза голос подала.

– Может, так и будет.

Враз все замолчали. Ну ни дать ни взять, – немая сцена. Все молча уставились на Лизу. Первым опомнился Димка.

– Что ты сказала? – чуть ли не шёпотом спросил он. Поскольку Лиза всё молчала, он потеребил её за рукав кофточки.

– Ты говори, говори. Что за новые новости. Сестра замуж собралась, а в семье никто ничего не знает. Да и какой замуж? Она ж девчонка сопливая! Кто её возьмёт, и кто ей разрешит? Я ещё жениха не видел!

Лиза поджала губы.

– А кто у тебя разрешения будет спрашивать? А знакомиться? Так у тебя ж времени из-за жуликов твоих на это нет!

Димка поморщился.

– Завела пластинку. А кто на неделе прилюдно в вечной любви клялся?

– Я клялась! И что? Тебе некогда, а я всё знаю. Хороший человек. С положением. В Москве живёт. В Запорожье к сестре в отпуск приехал. Постарше нашей Ленки. Ну и что? Вон Жора тоже старше Натули, а как живут?! Тут главное любовь, а не возраст вовсе. Вот.

Димка вздохнул.

– Ладно, разошлась. Это и без тебя понятно, что любовь главное. И что Ленка влюбилась, понятно. Непонятно только – в кого? Ты хоть видела его?

– Не видела. Пока. Но скоро увидим. Сейчас они придут.

И все замерли в ожидании. Как будто сейчас, в эту минуту, дверь откроется, и войдёт Лена со своим избранником. Так, в тишине, прошло несколько минут. Наконец Жора сказал:

– Ну придут и придут. Тогда и будем знакомиться. А пока семейный вечер продолжается! Димка! Наливай с той стороны, а я налью с этой.

Наполнили рюмки. Жора высокопарно обратился к отцу.

– Сергей Фёдорович! Сегодня мы собрались в основном в вашу и Димкину честь. Так ваш сын дюже шустрый – уже три тоста сказал, а вы пока отмалчиваетесь. А ведь вы здесь главный! – И снизил тон. – Прошу, папуля. Несколько слов.

Сергей Фёдорович встал. И в эту минуту в прихожей раздался звонок. Резкий, требовательный. Такой, что все вздрогнули и, конечно, как по команде, обернулись к двери. Лиза шустренько побежала открывать. Ясное дело, Лена. Семья с напряжением ожидала: каков же он, её избранник? Атмосфера напоминала электрический заряд. Все переживали за Ленку, и всем было ну очень любопытно взглянуть на жениха.

В комнату вошёл высокий темноволосый мужчина. Не писаный красавец, но мужественное, волевое лицо сразу вызывало симпатию. Ни смущения, ни растерянности не наблюдалось. Только лёгкая, доброжелательная улыбка. Такая особенная уверенность, что пришёл он в хороший дом, где ждут его друзья и товарищи. И всем своим видом он как бы говорил: вот он я, пришёл к вам с миром и открытой душой. Из-за его спины немного испуганно выглядывала Лена. А жених уже улыбался и неспешным взглядом обводил присутствующих. Внезапно глаза его расширились, в них мелькнуло удивление. Он даже отшатнулся, сделав шаг назад, как бы не веря своим глазам, но удивление тут же сменилось восторгом, он покачал головой и ошеломленно прошептал:

– Товарищ капитан…

А Жорка шумно, с грохотом отбрасывая стул, уже вскочил и заорал что было мочи:

– Запевала!!! Миша!!! Живой!!!

Они бросились друг к другу.

Все как будто застыли и в изумлении, молча, как в немом кино, смотрели на эту встречу.

Только Антонина Николаевна совсем не удивилась, покачала головой и тихонько прошептала:

– Вот и тринадцатый.

Content

Геннадий Евтушенко
Люди одной крови