Геннадий Евтушенко

Грехи наши тяжкие

Евтушенко Геннадий Михайлович

Родился в 1939 году в Украине. В 1957 году окончил школу в гор. Запорожье и поступил в военное училище. Более тридцати лет служил в Вооружённых Силах СССР. После увольнения из армии в 1989 году работал на руководящих должностях в спортивных и производственных организациях, занимался бизнесом. Имеет высшее юридическое образование. С 1972 года проживает в Москве.

Грехи наши тяжкие – третья повесть автора. Ранее изданы повести: «Служебный роман» (2012 г.), «Люди одной крови» (2013 г.)

Мои опущенные веки – Ни для цветка! —

Моя земля, прости навеки, на все века.

* * *

Когда-нибудь, прелестное созданье,

Я стану для тебя воспоминаньем.

Марина Цветаева

Самолёт не спеша вырулил на взлётную, остановился, слегка осев, чуточку помедлил и, как бы вздохнув, ринулся по полосе вперёд, быстро набирая скорость. Татьяна, сидевшая у иллюминатора, грустно смотрела на убегающую из-под шасси бетонную полоску родной земли, и сердце её защемило. Она глотнула подступивший к горлу комок и сжала в руке салфетку – слёзы подступили совсем близко. Так близко, что в любое мгновение готовы были брызнуть из глаз. Она крепилась и в эту минуту хотела только одного: чтобы Олег не заметил её состояния и не стал утешать. Вот тогда бы она точно разревелась. Тогда уж нельзя было бы оправдаться страхом перед полётом. Таня уткнулась лбом в холодное стекло иллюминатора и прикрыла веки. Самолёт плавно оторвался от земли и, круто забирая вверх и увеличивая скорость, ложился на курс.

Олег всё же заметил её состояние, тронул за руку, заботливо спросил:

– Ну что ты? Страшновато?

Но Таня уже справилась с приступом отчаяния. Она слабо улыбнулась мужу, протянула ему руку и шепнула:

– Немножко было. Но уже прошло. Всё в порядке. Олег спрятал её маленькую ладошку в своей широкой, слегка сжал её и, наклонившись, шепнул:

– Глупенькая, чего бояться? Ты же со мной. – Улыбнулся и продолжил: – Нам лететь ещё до-олго. До Америки-то. Попробуй поспать.

Татьяна молча кивнула и прикрыла глаза. «Наверное, правда нужно уснуть», – подумала она, вытянула ноги, но заснуть сидя в кресле не получалось, и Таня решила просто думать о чём-нибудь приятном. Однако о приятном думать не получалось. Получалось думать только об одном: почему Алексей так и не приехал в аэропорт проститься с ней? Конечно, она сама виновата. Нужно было не фасон держать, а позвонить. Подумаешь, слово дала никогда не искать с ним встречи. Так когда это было? Да и встречались они в последнее время не раз, хоть и не часто и не по её инициативе. А тут случай такой – едет в Америку на всю оставшуюся жизнь! Правда, она была абсолютно уверена, что мама ему или Лизе позвонит и сообщит об отъезде: в конце концов, не каждый день люди в Америку уезжают. Абсолютно уверена. Значит, не позвонила. Таня даже мысли такой не допускала: знал Лёша, что она улетает, и не приехал. Не может этого быть! Однако же не приехал… Конечно, не знал. Не позвонила-таки мама… Правильно говорят: «На бога надейся, а сам…», правильно. Вот и не попрощались… Она потихоньку, чтобы Олег не заметил, вздохнула и вскоре всё-таки задремала. Таня не почувствовала, как после набора высоты Олег осторожно опустил спинку кресла и бережно пристроил на неё Таню. Она только невнятно прошептала что-то во сне, отняла у Олега руку и слегка повернулась на бок.

Вскоре бортпроводница разбудила её, и сонная Таня выпила стаканчик яблочного сока, но потом устроилась поудобнее в кресле, попросила больше не будить её, и снова уснула. Ей снилась роща в осеннем лесу, пробивающиеся сквозь листву лучи неяркого осеннего солнышка и Лёша. Счастливый, радостный и очень в неё влюблённый. Она протянула к нему руки, но он вдруг стал удаляться, удаляться, постепенно превращаясь в маленькую фигурку. Таня хотела крикнуть: «Стой, куда ты?» – но голоса не было. И побежать за ним она не смогла – ноги, словно приросли к земле. «Куда же он?» – подумала в ужасе Таня. И проснулась. Полежала так некоторое время с закрытыми глазами, поняла, что это сон, и попыталась успокоиться. Но на сердце было как-то тревожно. К чему такой сон? «Нет, так не пойдёт. Нужно настраиваться на позитивный лад, – решила она. – Ну не пришёл и не пришёл. В конце концов, это было моё решение – расстаться. Правильное решение, – уговаривала она себя. – Так что ж Лёшу винить? У меня муж есть». Она украдкой взглянула на Олега. Он листал какой-то научный журнал. «Вот, – подумала Таня, – умник какой! И здесь с наукой не расстаётся». И она стала думать о муже. О том, как она его любит, о том, какой Олег добрый, внимательный, заботливый. Как ей с ним хорошо.

Ей и правда было так хорошо с Олегом, что она и Лёшу стала реже вспоминать. Иногда она сильно корила себя за это. Но что было – то было: Лёша медленно, но неуклонно уходил из её жизни. И никуда от этого не деться. Конечно, это не то, что «С глаз долой – из сердца вон». Но где он, Лёша? А Олежек – вот он, рядом. Всегда готов помочь, поддержать, ободрить и обогреть. Внимательный, бесконечно любящий её. Её – непредсказуемую, упрямую, а порой и неуправляемую. Это она знала.

Таня убеждала себя, что Олег и есть главная любовь её жизни. И всё вроде бы хорошо. Нет, не хорошо. Прекрасно. Прекрасно – вот правильное определение их отношений. Но в глубине души всё же затаились какие-то страшноватые для неё чувства. Затаились и порой тревожили. Они вдруг принимались нашёптывать ей: «А колокольчик-то не звенит… Не звенит…» Она пугалась, пытаясь избавиться от этого шёпота. И не могла.

Вот и сейчас: посмотрела на Олежку, полюбовалась им, а мысли к Лёше вернулись. Сразу вспомнилась последняя встреча. Она вздохнула. Как мало за прошедшие два года было этих встреч! По пальцам можно сосчитать. Но двадцать седьмого мая… Тут уж никуда не деться – папин день рождения. Хоть и стали папа с Лёшей редко общаться, но в день рождения… Без Лёши и Лизы никак. Праздновали скромно, на даче. И это было особенно тяжело. На даче, где прошли самые счастливые дни её жизни. Но она держалась. Да и Лёша был молодцом. Образцово-показательный папин товарищ. Друг детства. Только однажды чуть не сорвался. Когда рано утром, пока все спали, она пошла в лес прогуляться. Знала, что не надо. Не надо ворошить прошлое, а пошла. Вернее, ноги сами понесли её к месту, где довелось ей испытать самые глубокие, самые сильные чувства. Она не спеша шла по узкой тропинке к знакомой поляне, задевая ветки густого кустарника, росшего по обе стороны тропы, и стряхивая с них тяжёлые капли утренней росы. Потом что-то заставило её обернуться. И не зря – Лёша шагах в десяти следовал за ней. Таня испугалась. Она ведь твёрдо решила: к прежнему возврата нет. Но сможет ли она устоять, если он сейчас, на той самой поляне, обнимет её, прижмёт, как прежде, к груди? Таня жутко струсила, но нашла в себе силы покачать головой: не надо мол, не ходи.

Алексей понял, круто развернулся и быстро, почти бегом пошёл прочь.

Потом, ближе к вечеру, незаметно сунул ей в руку листок бумаги, шепнул:

– Только сейчас не читай. Спрячь. Почитаешь позже, когда-нибудь. Обещаешь?

Она зажала бумажку в кулачке, молча кивнула. Сердечко заколотилось. А сама подумала: «К чему бы это? – И тут же решила: – Прочту немедленно».

Это было стихотворение. Написано второпях, довольно корявым почерком (на коленях писал – поняла она), с исправлениями, зачёркнутыми словами и целыми строчками. Но всё же она разобралась. Удивилась. Ей казалось, что она всё о Лёше знает, всю его душу, до самого донышка. А тут нате вам – ещё и стихи пишет. Таня, конечно, виду не подала, что стихотворение прочитала. Но через несколько дней переписала его в ноутбук, а бумажку сожгла, как ни жалко ей было это делать. Бережёного бог бережёт, да и заповедь Лёшину Таня накрепко запомнила: горят на мелочах. Рисковать она не любила.

А стихи тронули её, дошли до сердца. Печальные слова. Печальные и прощальные. Она как-то сразу окончательно поняла: назад дороги нет. Таня это и раньше знала, но где-то глубоко-глубоко в душе теплилась искорка: ведь никто не знает, что будет, что нас ждёт. В себе она была уверена – выдержит, не даст слабины. А там – кто знает, как жизнь повернётся. Вот и не гас, теплился в ней тлеющий огонёк былой страсти.

Сейчас, когда лайнер с каждой секундой уносил её всё дальше от родной земли, от родителей, от Алексея, под сомкнутыми веками её глаз медленно проплывали Лёшино лицо и его стихи. Строчка за строчкой, строчка за строчкой…

Когда-нибудь, когда меня не будет,

Я прорасту зелёною травой,

И верю: твоё сердце не забудет,

Что я и был, и буду твой.

Я прорасту травой душистой с мятой,

Я прорасту цветами на лугу,

Но помнить буду я душою смятой,

Что с нами было: не забуду, не смогу.

Ты не горюй, я в чём-то продолжаюсь,

В траве, деревьях, полевых цветах.

Я клевером и лютиком качаюсь.

Я уже в вечности, я только в чьих-то снах.

Ты выбери позеленей поляну,

Я разноцветьем там стою,

Погладь траву, ведь ею я и стану.

Погладь. Как в прошлой жизни голову мою.

Тепло его любви согревало Танину душу. И слёзы навернулись на глаза. «Но почему он так написал, – думала она. – Молодой, здоровый, спортивный, полный сил мужчина. Надо же! «Когда меня не будет!» Всех когда-нибудь не будет. Сейчас-то зачем об этом писать? А он как будто прощался. Или папка уже тогда насчёт Америки рассказал ему? Ведь к тому времени вопрос с отъездом уже вовсю обсуждался и прочно на повестке дня стоял. Вот он и прощался».

Сон незаметно снова подкрался к ней. И вновь поплыла перед глазами та самая счастливая осень. И Лёша. И вновь они бродили по золотисто-красному ковру листвы, читали стихи, любовались осенним лесом. И вновь Лёша дарил ей багровый кленовый лист как символ его любви. И вновь они бежали в дом, чтобы поскорее утонуть в объятиях друг друга.

Олег отложил журнал, потёр переносицу – после бессонной ночи и его клонило ко сну. Он взглянул на Татьяну. Она, свернувшись калачиком в широком кресле, спала, сладко посапывая. По лицу её бродила счастливая улыбка. Она смешно причмокивала губами, кивала и поводила плечиком, как будто беседовала с кем-то во сне. Олег улыбнулся, нежно погладил её руку и уж совсем собирался заснуть, как вдруг лицо Татьяны исказила болезненная гримаса. Она вздрогнула всем телом, вскрикнула и вскочила со своего места, испуганно озираясь.

– Что? Что случилось? – бросился к ней Олег. – Что с тобой, милая? Что-то приснилось?

Таня побледнела и бессильно упала в кресло. Она как будто не понимала, где она, как сюда попала и что тут делает. Олег всё гладил её руку, тревожно вглядываясь в Танино лицо, шептал:

– Ну что ты, Танюша? Всё хорошо, всё в порядке. Это просто сон. Видишь, я с тобой. Мы летим. Всё нормально. – Он наклонился и поцеловал её в висок. Повторил: – Нормально. – Заглянул в глаза и, видя, что Таня постепенно приходит в себя, погладил по голове. – Успокойся. Спи. Это был просто дурной сон.

Таня постепенно приходила в себя. Она откинулась на спинку кресла, виновато глянула на Олега.

– Извини. Что, я громко кричала? Испугала? – Она повертела головой. – И других тоже? – Повторила: – Извини. – И продолжила шёпотом: – Сон-то мне снился хороший. Очень хороший. И вдруг сердце так кольнуло! Ну будто ножом по нему резанули! А потом сразу отпустило. – И, видя его тревожный взгляд, продолжила: – Нет, правда, отпустило. Ради бога успокойся, всё нормально. Полёт продолжается, я ещё посплю. Ты тоже откладывай свой журнал и спи. А то вон круги синие под глазами. – Таня погладила его по голове. – Мы ж в Америку летим! В страну успешных людей и белозубых улыбок. – Она подмигнула ему. – Давай будем здоровыми, уверенными и успешными! А пока – спать. – И добавила: – Не волнуйся, со мной всё в порядке.

Таня заворочалась, удобнее устраиваясь в кресле, и прикрыла глаза.

На самом деле ей не было так уж хорошо. Эта неожиданная резкая боль в сердце встревожила Таню. Она ещё никому не сообщила, что беременна. Срок был небольшой. Около месяца. Таня, зная своего мужа, решила пока ему об этом не говорить. А то начнутся сомнения, переживания, предложения: может, не нужно сейчас лететь, давай подождём, не надо рисковать…

И всякое такое. «А чем тут рисковать? – думала она. – Месяц – это почти что ничего. С этим сроком на Олимпийских играх выступать можно! Да и доктор заверил, что противопоказаний для полёта нет». Так что она с лёгким сердцем садилась в самолёт. А оно вон чем обернулось! Аж сердце сбой дало. Хотя не факт, что это с беременностью связано. «Ладно, – решила она, – было и было. И прошло. Вот приедем на место, устроимся, тогда всё и расскажу Олегу. А то у него сейчас и без меня забот полот рот. Волнуется страшно, только виду не подаёт». Таня украдкой взглянула на мужа и почувствовала волнение за него. «Милый ты мой, – подумала она, – не дрейфь, всё у нас получится. Ты ж у меня умница».

Самолёт, мерно гудя турбинами, словно плыл над Атлантикой, с каждой секундой приближая Таню к новой жизни. Оставляя за собой всё, что было.

Накануне

Машина медленно двигалась по вечерней Москве. Несмотря на довольно поздний час, было светло. В июле в Москве дни все еще длинные, ночи короткие. Пятница. Алексей старался миновать вылетные магистрали, по которым сплошным потоком москвичи выезжали за город. Ехали молча. Лиза, жена Алексея, устало откинувшись в кресле, дремала. Но когда почти у самого дома Алексей подвернул к бензозаправке, она встрепенулась:

– Куда? На заправку? Умоляю: домой! Только домой. Я так устала – сил нет! Да и есть хочу смертельно – с утра маковой росинки во рту не было. День был ужасный. Давай, давай домой.

– Бензин на нуле.

– Но завтра же суббота. Спешить некуда, заправишься. Или тебе меня не жалко?

Лешка кивнул:

– Жалко.

Со вздохом вырулил на проезжую часть и, с сожалением глянув на пустующую АЗС, двинул к дому. «Жаль, по уму надо бы на ночь заправиться. Вечно откладываю это дело на утро, а утром, как всегда, запара, – подумал он. – Нет, не дело это – ставить в гараж машину с пустым баком. Да ладно, завезу Лизу домой, потом мотнусь на заправку. Успею, делов-то? – Он взглянул на жену, ему и правда, стало жаль ее. – Вид не очень. Устала, бедняжка, вымоталась вся. Ничего, два дня на даче – отдохнет. Никаких дел, а то вечно придумает в субботу: то стирка, то уборка. Никаких дел, отдых. А там и отпуск скоро. Надо подумать, к какому морю ехать. Недельки на две. Минимум. Раньше-то меньше трех не отдыхали, а теперь и две за счастье». Он вздохнул. Так и подъехали к дому. Пока занес в дом пакеты с продуктами, купленными Лизой еще днем, поговорил по некстати зазвонившему телефону, парой фраз с Лизой перекинулся, попил водички, время и ушло. Вышел к машине и понял: никаких заправок, только в гараж.

Вечер прошел, как обычно: поговорили о том о сём, поужинали. Алексей отправился на диван к телевизору. У Лизы, несколько повеселевшей после еды, остались кое-какие дела на кухне. Хозяйка всегда дела найдёт. «Ну и двужильные наши женщины, – думал нередко Лёшка. – Лиза утром встаёт раньше меня, готовит завтрак, потом целый день на работе, успевает в обеденный перерыв в магазин за продуктами смотаться, домой вечером придёт – снова кухня! С ума сойти!» Думал он так, но менять ничего не пытался. Быт складывался годами. Вскоре Лиза присоединилась к нему, молча уселась на диван, придвинулась поближе к мужу, положила голову ему на плечо и через две минуты уже посапывала во сне. А Лешка сидел неподвижно, зная, как сладко ей сейчас, смотрел на экран без всяких мыслей, не вникая ни во что – всю эту телевизионную белиберду он не любил, просто хотел, чтобы жена его любимая отдохнула.

Так и прошёл вечер.

Телефон прозвонил ровно в четыре утра. Алексей тяжело проснулся, взял трубку.

– Это Лена. Ты слышишь? Таня улетает. В Америку. Навсегда. Вылет в семь пятнадцать. Из Шереметьево. Ты успеешь.

Все. Она отключилась. Алексей медленно положил трубку на аппарат. Посмотрел на Лизу, та мерно посапывала, свернувшись калачиком. В голове сумбур. «Улетает. Как же так? Улетает, а он ничего не знал. Такие вещи одним днем или неделей не решаются. Почему же Ленка раньше молчала? Правда, в последнее время они почти не общались. Ладно, бог с ней, с Ленкой. Таня улетает. Навсегда. Больше они никогда не увидятся. Надо ехать. Хоть на прощание взглянуть на нее. Хоть издали. Близко нельзя, можно выдать себя и ей жизнь испортить. Ехать, надо срочно ехать». Он быстро, но тихо, без шума, встал. Одежда, ключи от машины. Всё. На кухне оделся, выскочил из квартиры, бегом в гараж.

Было почти светло. И тихо. Даже птицы еще не пели. Но он этого не заметил. Теперь только скорость. Главное – скорость. Выгнал машину из гаража и рванул с места, только шины взвизгнули. Город уже не спал, но машин на улицах было мало. Внутренний голос шептал: «Не спеши, нарвешься на гаишника – больше времени потеряешь. Они это время любят. Но нога сама поджимала педаль акселератора, стрелка спидометра зашкаливала за сотню. – Вот и Ленинградка. Так, пробок пока нет, успею. Вылет в семь пятнадцать, таможка, регистрация, граница, часов в пять-пять тридцать пойдут на эти процедуры, должен успеть, времени еще навалом. – Перед кольцевой притормозил: пост ГАИ. – Не спеши, не спеши. Так, проехали. Теперь Химки, здесь можно поприжать».

Химки проехал быстро, поворот направо, вздохнул: «Всё, почти приехали. Еще чуть-чуть…» И внезапно – тишина… Машина какое-то время пробежала по инерции и, окончательно потеряв скорость, остановилась. Черт! Включил стартер, он сработал отлично, но двигатель не завелся. Раз, еще раз – никакого эффекта. В чем дело, в чем дело? В голове одна Таня, а тут машина встала! Ну, давай же, давай! Вспомнил: бак пустой! Мямля! Послушал вчера Лизавету, не заправился, какой же идиот! Не первый раз шел на поводу у жены, а потом расплачивался за то, что не сделал сегодня то, что мог бы сделать. Конечно, проще отложить какие-то дела на завтра. Но лучше ли? Вот и отложил! Жестокая расплата. Он подтолкнул машину к обочине, благо под уклон она легко скатилась, щелкнул брелоком, замки на дверцах отозвались сразу, и двинул рысцой по обочине в Шереметьево. Решил: «Голосовать рискованно, если не подвезут– точно опоздаю, а так наверняка доберусь».

Он бежал в среднем темпе, так, что бы дыхалки хватило. Ноги не подведут, в ногах он был уверен, а вот дыхалка… Давно не бегал, насчёт дыхалки уверенности не было, но ведь и выхода другого не было. «Ничего, – думал он, – добегу, воздух свежий, чистый, даже иномарки его не портят. Хорошо, что хоть раньше много лет бегал по утрам, вот пригодилось. Главное – успеть. А пока не сбиться с ритма: раз, два, три, четыре – вдох. Раз, два, три, четыре – выдох. Дыши ровно, ровно – успеешь. Вот он уже аэропорт».

Теперь, когда он был у цели, мысли его полностью переключились на Таню. «Уезжает. Как я буду жить без нее? Без ее глаз, улыбки, без ее легкой летящей походки? – Он горько усмехнулся: в последнее время у него только и была эта её легкая летящая походка. Все остальное было в далеком прошлом. В таком далеком, что и подумать страшно. Нынешнее же его счастье состояло в том, что он мог лишь изредка издалека видеть ее. – Сегодня, если успею, последний раз».

До него вдруг дошло: это действительно последний раз. Со времени звонка Лены прошло больше часа, и за это время у него была только одна мысль: успеть. До него не доходил весь ужас происходящего. А ужас заключался именно в этом: последний раз. Сердце сжалось. Тупая боль ткнулась ему в сердце и начала медленно пульсировать где-то там, внутри. Он удивился этим новым незнакомым ощущениям, но времени думать о них и анализировать не было. Да и не стоило. Всю жизнь он занимался спортом, бегал, играл в волейбол, баскетбол, у него был крепкий тренированный организм, и иногда возникающие то в одном, то в другом месте небольшие боли он переносил легко, будучи уверенным в своем совершенном здоровье. И, действительно, боли эти быстро отступали и забывались. Вот и сейчас он не придал значения этому внезапно возникшему дискомфорту, подумал только: «Вот и сердце по ней плачет».

На втором этаже, в зале вылета, народу было много. Алексей направился к центральному табло. Выход на посадку на нью-йоркский рейс была справа, туда он и двинулся. Сумасшедшая мысль все время преследовала его: плюнуть на все и всех и подойти. Это ведь последний раз! Но он гнал ее, гнал изо всех сил. Конечно, на Лену и Тольку наплевать: переживут, а вот Таня… Тане дальше жить со своим Олегом. Как она себя поведет?

Сумеет сдержаться? Да и за себя он не ручался. А рисковать нельзя. Олег ревнив до безобразия. Один взгляд, одно движение может испортить ей жизнь.

Алексей медленно пробирался сквозь толпу улетающих и провожающих, постоянно натыкаясь на чемоданы, баулы, сумки, осторожно раздвигая плечом чьи-то чужие плечи и спины, бесконечно повторяя: «Простите, извините», и, наконец, увидел их. Всю семью: Таню, Лену, Толю, Олега, его родителей, нескольких друзей Тани и Олега. Они стояли у самого таможенного поста. Прощались. Это были последние слова, последние поцелуи. Таня стояла к нему спиной, обнимая Лену, а та заплаканным лицом все прижималась к щекам дочери, невидящими, полными слез глазами смотрела сквозь колышущуюся толпу, а губы что-то беззвучно шептали и шептали в ушко Татьяны. Что она могла сказать ей в эту минуту? Все было уже сказано, говорено-переговорено тысячу раз. Но материнское сердце не позволяло ей молчать и не давало сил оторваться от своей кровинушки, от доченьки, единственной, родной, красавицы, самой лучшей, самой прекрасной, самой, самой, самой…

Алексей снова услышал свое сердце. В груди давило, и это было непривычно. Боль не сильная, но неприятная появилась где-то внутри и сердечко ритмичными толчками напоминало о себе: есть, есть, есть… Обычно Алексей и не чувствовал своего сердца: есть оно или его вообще нет. «Странно, – подумал он, – в такую минуту я ничего не должен чувствовать, а я чувствую. Странно. Может, я уже и не так люблю Таню?» Но в то же мгновение он увидел, как Таня оторвалась от матери и обернулась. Сердце так садануло, что он схватился рукой за грудь. Напряженный взгляд Татьяны был направлен, казалось, прямо на него, но вот он померк, равнодушно скользнул по толпе, и она отвернулась.

«Не увидела, – понял он. – Без очков не увидела. Наверное, просто почувствовала мой взгляд, или мне хотелось, что бы почувствовала. Но не увидела. Может, к лучшему».

Алексей осторожно выглядывал из-за плеча огромного грузина, столбом громоздившегося перед ним. Лена всё плакала, Анатолий топтался у неё за спиной, как боевой конь, рвущийся в атаку, но сдерживаемый сильной рукой кавалериста. Олег, уже простившийся с родственниками, терпеливо ожидал окончания этой грустной процедуры и рассеянно поглядывал по сторонам. Таня всё не уходила. «Ждёт? Может меня ждёт? Тешь, тешь себя надеждой». Эти тщеславные мысли переплетались в голове Алексея с горьким чувством разлуки. Когда второе захлёстывало, сердце начинало давить сильнее, и он со страхом думал: «Вот шлёпнусь сейчас в обморок, всем весело будет! Дамочка эта, что слева стоит, заорёт, толпа расступится, а Юрьевы всей семьёй бросятся к нему. Первая – Татьяна. Упадёт к нему на грудь. Зарыдает, запричитает… Тьфу, дурь какая! Придёт же в голову! Танюшка уезжает, а он тут дурью мается, фантазии разводит»!

Таня к этому времени оторвалась, наконец, от матери и утонула в крепких отцовских объятиях. Высокий, широкоплечий Юрьев прижал к себе тонкую девичью фигуру дочери, на мгновение замер, поцеловал её куда-то в висок и легонько оттолкнул от себя. Что-то коротко сказал. Алексей настолько хорошо знал своего друга, что и без звука понял его слова: «Всё, иди. Удачи, и помни нас». Таня ещё раз обернулась, скользнула взглядом по толпе и, взяв Олега под руку, шагнула к посту таможни.

«Вот и шагнула в другую жизнь, – подумал Алексей. – Всё. Теперь всё. И навсегда». Он ещё постоял немного, подождал, пока Таня с Олегом пройдут таможенный пост, и, тяжело повернувшись, побрёл к выходу.

Выйдя из толпы, последний раз обернулся, но увидел только голову и поднятую вверх руку Юрьева, махавшего куда-то в глубину уже чужого пространства. Теперь спешить было некуда.

Аэропорт жил своей жизнью, машины подъезжали, уезжали. Люди шли на посадку, большей частью молчаливые, сосредоточенные, деловито катили чемоданы на колесиках, тащили за руки сонных детишек, поглядывали на часы. «Успеете, родные, все успеете. Без вас не улетят». А из зала прилёта, вываливалась толпа весело гомонящих людей. Прибывшие оживлённо делились впечатлениями со встречавшими. Здесь то и дело слышались возгласы, смех. Хлопали дверцы машин, в воздухе витала голубоватая дымка выхлопных газов. Но Алексей всего этого не замечал. Он вышел из аэропорта и побрёл по обочине к своей машине.

Вот и всё. Таня улетела. Чувство было такое, будто жизнь закончилась. Умом-то он понимал, что не закончилась. У него есть жена, сын, внуки, понимал, что будет, как и раньше, ходить на работу, встречать и любить жену, играть с внучатами, обсуждать и решать какие-то проблемы с сыном и невесткой, общаться с друзьями, но всё это для себя он уже определил другим словом – «существование». А жизнь закончилась. Таня, а с ней и жизнь, улетела в далёкую и неизвестную страну АМЕРИКА. Алексей подошёл к тому месту трассы, откуда виден был взлёт самолётов. До них было далеко, и определить тип самолёта было невозможно, но видно было, что самолёты были большие, тяжёлые и лететь могли долго и далеко.

Сердце снова дало о себе знать, и Алексей присел на обочину, прямо в вонючую от выхлопных газов траву, и стал смотреть на самолёты. Взлётной полосы он не видел. Не видел, как самолёты разгоняются, отрываются от земли, сначала плавно, а потом резко взмывают в небо, но всё же это были взлетающие лайнеры, и один из них увозил его Танюшку, его жизнь, в другую, неведомую ему жизнь, в Америку. Конечно, он знал, что были случаи, когда и из Америки люди возвращались. Ощущение, что США – это какое-то чудо заморское и рай земной давно прошло. Но сейчас Алексей был почему-то уверен, что Олег, а значит и Таня, не вернутся. И именно это сейчас было главным. Теперь надо было учиться жить без неё. Правда, последние два года они практически не общались. Только иногда он тайком караулил её у дома или работы и осторожно шёл за ней какое-то время, вздыхая и вспоминая былые времена. Сердце сладко сжималось. Но подойти – ни-ни. Слово он держал. И всё же это была жизнь. Просто он знал, что она рядом. Так часто бывает у любимых: живут в одной квартире, за вечер и двумя словами не обмолвятся, но им этого и не надо. Достаточно того, что они знают: вторая половинка здесь, рядом, и это наполняет жизнь особым смыслом. Слова не главное. Главное – это ощущение родного человека рядом с тобой, осознание возможности в любую минуту подойти, обнять, прижаться, поцеловать, поделиться самым сокровенным и знать, что тебя поймут, – вот эта возможность и ощущение этой возможности больше, чем слова и поступки, и составляют счастье личной жизни. У Алексея давно уже не было никакой возможности не только обнять и поцеловать Таню, но и подойти к ней. Конечно, изредка они встречались у Юрьевых, но общение это было холодным, чужим и тягостным для него. Тем не менее, в эти годы он всё время ощущал, что она где-то здесь, рядом, в одном городе, и он мог изредка видеть её. Это было его счастьем. И он безмерно дорожил им.

И вот теперь он сидит на обочине и смотрит на взлетающие самолёты. Один из них увозил его счастье. А как всё начиналось? Память быстро открутила назад двадцать три года. Он сидел тогда на партсобрании и, как обычно, читал книжку. Терпеть не мог он эти собрания и пустопорожнюю болтовню. Не слушал штатных ораторов, считал собрания потерей времени, но это был безусловный атрибут того, советского бытия. В тот день, не успел он прочесть и пару страниц, как ему передали записку из приёмной. Содержание было кратким: «А. С. срочно к телефону». Что бы это могло быть? Долго он голову не ломал. Срочно, так срочно. Поднял голову, поймал взгляд председателя собрания, жестами показал ему: «Одна минута, к телефону», писать записку в президиум с просьбой отпустить на минуту не имело смысла. Председатель согласно кивнул, Алексей тихонько пробрался к боковому проходу и на цыпочках вдоль стены проскользнул к выходу. Рита, секретарь ректора, ожидала его с трубкой в руке.

– Там какой-то генерал строгий, говорит, срочно Сидорова к телефону. Срочно! Ну, вот я и решилась вас с партсобрания вызвать.

Лёшка улыбнулся.

– За то, что с партсобрания вызвала, спасибо, развеюсь, ну а с генералом разберёмся. Он назвался?

– Да, только слышимость плохая, я фамилию толком не разобрала. Не то Юрин, не то Юркин, какая-то такая.

Но Лёшка и без неё уже понял, кто звонил: его давний, ещё с детства, друг Толька Юрьев. С первого класса они сидели за одной партой, были не разлей вода. Вместе гоняли мяч во дворе, бегали на речку, а потом и на свидания. Бывало, влюблялись в одних и тех же девчат, ссорились, мирились. У обоих не было ни братьев, ни сестёр, они сами были как братья, а может быть, и больше, чем братья. По окончании школы судьба развела их: Юрьев поехал в мореходку – мечту своего детства, а Лёшка поступил в институт здесь же, в Москве. Долгие годы они виделись лишь изредка, когда Анатолий приезжал в отпуск. Он стал моряком-подводником и всё скитался по морям-океанам, а потом военная судьба возвратила его в родные пенаты, домой, в Москву, в академию. Друзья вновь стали неразлучны. Оба женились и теперь дружили семьями. Юрьев нередко звонил Алексею в рабочее время и, если трубку брал не Сидоров, срочно просил его к телефону, представляясь генералом или адмиралом. Лёшка сердился.

– Нужно быть, а не казаться!

Юрьев парировал:

– Скучный ты человек, Сидоров! Как и твоя фамилия. Был бы, в конце концов, хотя бы Сидор[1]! Это я понимаю. Нужная вещь! А то Сидоров! Очень уж ты правильный! Всё знаешь: что хорошо, что плохо. Что полезно, что вредно! Например: мясо – вредно!

Лёшка сердился.

– Ну что ты хреновину гонишь?

– Ладно, малый назад. Насчёт мяса погорячился. Но жить надо веселее. В этой жизни и показаться иногда не грех. И вообще – для тебя же стараюсь! Представляешь: тебе адмирал звонит, а ты берёшь трубку и говоришь: «Привет, Толян!» Разговариваешь, как с равным! А то и послать можешь! А товарищи по работе слышат, как ты разговариваешь с адмиралом, и что думают? Я ж тебе авторитет поднимаю! Да и к телефону тебя звать – бегом бегают! Так что ты мне за это генеральско-адмиральское шоу ещё должен! А адмиралом я всё равно буду, не волнуйся, дай срок.

Поэтому-то Алексей сразу и понял, кто звонит. Но Толька сейчас далеко, на Тихом океане. У них там ночь. Что бы это могло быть?

Он взял трубку, нарочито серьёзным голосом сказал:

– Сидоров. Слушаю.

– Слушай, Сидоров, – сказала трубка, – собирайся быстрей и дуй в роддом. Ленка родила. Дочку.

Лёшка обалдел.

– Как родила? Рано же ещё?!

– Рано, рано! Никто и не ожидал! А она взяла и родила! Семимесячную. Лиза её в роддом отвезла, думала – на сохранение, а она – бах – сразу и родила!

– А ты откуда знаешь? Я здесь – и не знаю, а ты знаешь.

– Да какая разница, откуда я знаю? Ну что ты телишься? Это я фиг знает где, а ты в Москве! Бери Лизу, она, небось, тоже не знает, что подруга уже мамой стала, и жмите к Ленке, всё узнаете, что там да как, а утром я тебе позвоню, расскажешь. Всё, давай.

И он отключился. Лёшка даже поздравить его не успел. Вот дела, так дела. Все, конечно, знали, что Лена беременна, ждали её ребёнка, но срок-то ещё не наступил! Вроде всё протекало нормально, ничего не предвещало досрочных родов. Правда, Юрьевы были женаты уже три года, а детей всё не было. Врачи говорили, что у обоих со здоровьем всё в порядке, но всё было, как было. А месяцев семь тому назад, когда они в очередной раз завалились вчетвером в «Славянский базар» и начали заказывать выпивку, Лена вдруг говорит:

– Мне белого сухого.

Ну, сухого так сухого. Заказали, а когда официант отошёл, Толя нежно так, по-отечески, спрашивает жену:

– Ты здорова? Может, и в ресторан мы напрасно пошли?

Дело было в том, что их компания, и мужчины, и женщины, прочим напиткам предпочитала водку.

Поэтому-то неожиданное заявление Лены и озадачило присутствующих. А Ленка обвела всех своим вечно загадочным взглядом и спокойно так сказала:

– Здорова-то я, здорова, но, кажется, немного беременна.

Какое-то время все сидели с открытыми ртами и смотрели на неё. Неужели? Неужели свершилось? Первым вышел из оцепенения будущий отец. Огромный Юрьев шумно отодвинул стул и бросился к жене. Оббежал вокруг стола, склонился к ней, обнял своими огромными ручищами так, что Лена сразу потонула в его объятиях, счастливо улыбнулась, зажмурилась и пропищала оттуда, изнутри, из Юрьева:

– Ну, отпусти, теперь со мной нужно нежно обращаться, осторожно. Беречь и лелеять. Пылинки сдувать. Заботиться и всё для меня делать. А я тебе за это сына рожу.

– Ладно, – сказал Юрьев, – я с тебя и так пылинки сдуваю. Один раз в день. Теперь буду чаще. Потом сел на место.

– Неужто правда? Дождались. Напьюсь. Сегодня обязательно напьюсь. И вас приглашаю. А ты, – это уже к жене, – один глоток. Ещё родить надо! Так что пей поменьше, ешь побольше – сына кормить надо!

Они еле дождались, когда принесут выпивку, и тут же Юрьев заказал ещё. Выпили по первой без закуски, а потом и напились – будь здоров. Только Ленка за весь вечер один глоток из своего бокала отпила, а остальное время смотрела на них своими огромными счастливыми глазищами, молчала и не останавливала весёлую пьющую компанию.

Все эти семь месяцев Толя её буквально на руках носил, написал ей распорядок дня, повесил его на видном месте, как на корабле, и требовал неукоснительного соблюдения. Заваливал свою любимую овощами, фруктами и цветами, сам убирал квартиру, мыл посуду и даже гладил.

Лена чувствовала себя хорошо, беременность переносила легко, почти без токсикоза, во всём слушалась мужа, рекомендации врачей выполняла неукоснительно, и вот на тебе – семимесячная, да ещё девка!

На партсобрание Алексей и не подумал возвращаться. Позвонил Елизавете, сообщил ей новость, договорился о встрече и полетел в роддом.

Никуда их, конечно, не пустили. Ни Лену, ни ребёнка они не увидели, только узнали, что роды прошли нормально, мать и дитя здоровы. Написали Лене записку, передали цветы, потусовались под окнами и пошли отмечать событие.

Лёшка вспомнил, как тогда ходил каждый день к роддому, как увидел первый раз в окне второго этажа бледное, но счастливое Ленкино лицо и крохотную Танюшку, как забирал молодую маму с дочкой из роддома, как бурно отмечали они это событие. Правда, имени тогда у ребёнка ещё не было. Толька почему-то решил, что будет обязательно мальчик, как Лена и обещала, и сама была в этом уверена. Поэтому и имена у них в запасе были только мужские. Анатолий хотел назвать сына Сергеем, по своему отцу, Лена – Юрием. Алексей сказал, что ему всё равно – вы родители, вы и решайте, а он ребёнка с любым именем любить будет. Только Лиза сказала:

– Не спешите, ребята, с именем – родится-то девушка.

Толька рассердился.

– Типун тебе на язык!

Но Лиза как в воду глядела, девка и родилась. А Толька совсем не расстроился:

– Девка так девка! Ещё больше любить буду. Представляешь, – говорил он Лёшке, – хорошенькая такая будет! В коротком платьице, ножками топ-топ-топ…

А вырастет – мужики с ума сходить будут! А пацан – следующим заходом. Какие наши годы!

Следующего, правда, не случилось. Зато дочка удалась на славу. А имя Алексей ей дал. Дискуссии по поводу имени продолжались не один день. Родители Лены надеялись на имя бабушки – Лениной мамы, но деликатничали. Второй-то бабушки не было и им казалось, что в память о ней Анатолий захочет дать новорожденной имя своей мамы. А Толя с Леной не хотели их обижать и имя дать нейтральное. Но попробуй выбери!

Перебрали вместе с Лизой кучу имён – всё не то. Лёшка долго молчал, потом ему надоело это пикирование, и он решительно сказал:

– Ладно, мальчики и девочки, помучились и хватит. Будет Таня.

И все почему-то сразу согласились. Почему Таня? Он помнил, что когда-то в его детстве очень популярной была песня, которая начиналась словами «Татьяна, помнишь дни золотые?». Эти слова завораживали Алексея. В то время песни запрещённых Вертинского и Петра Лещенко записывали на рентгеновских снимках и продавали из-под полы. Дома Алексей эти песни слышать не мог, родители были законопослушны, но у некоторых приятелей такая возможность была, и Лёшка слушал их с замиранием сердца. Автора «Татьяны» Лёшка не знал, но песня в душу ему крепко запала. Может быть потому, что очень уж красиво под гитару пел её Алька Золотонос – жил в одном дворе с Лёшкой такой великовозрастный парень. Летними вечерами, возвращаясь со свидания, он выносил во двор гитару, садился в палисаднике на лавочку и пел романсы. Пел он, как говорится, с душой. Здесь были «Журавли», «Татьяна», «Как в нашу гавань заходили корабли», «Брызги шампанского» и другие песни того же репертуара. Вся дворовая пацанва собиралась вокруг Альки и с замиранием сердца слушала его. Многие из этих песен в другом месте услышать было просто невозможно. Лёшке больше всего нравилась «Татьяна». И когда Алькин репертуар заканчивался, он неизменно просил его ещё раз спеть «Татьяну». И Алька пел. Песня завораживала Алексея, романтическая его душа туманила глаза, он отворачивался от ребят, пытаясь скрыть наворачивающиеся слёзы, а воображение рисовало необыкновенно красивую Татьяну, с длинными распущенными волосами и грустными глазами. Был он парнем мечтательным, сентиментальным и ему часто представлялся образ песенной Татьяны в реальной жизни. Он любил её, жалел, мысленно разговаривал с ней, и вообще мечтал встретить такую Татьяну и прожить с ней всю жизнь. Само это имя казалось ему загадочным и романтичным. Интересно, что в жизни у него не было ни одной знакомой Татьяны. Может, родители в те годы редко называли так своих дочерей? Наверное, для него это было и к лучшему. А то попалась бы Алексею какая-нибудь знакомая Татьяна, да совсем не такая, какой он себе представлял девушку с этим именем, и пропала бы вся магия и имени, и образа. Но не попалась. В дальнейшем, боясь разочарований, он сторонился девушек и женщин с таким именем. И вот на тебе – случай. Поэтому до какого-то момента Лёшка и не принимал участия в выборе имени новорождённой. Но с самого начала знал, что звать её будут Таней. Так всё и случилось. После очередной жаркой, но неудачной дискуссии по поводу имени новорожденной, он сказал:

– Ладно, мальчики и девочки, помучились и хватит. Будет Таня.

И все почему-то сразу согласились. Так Таня стала Таней.

Девочка росла крепенькой и здоровой. В восемь месяцев стала на ножки и пошла. Непоседливая – жуть. Глаз да глаз за ней нужен. Белокурая бестия.

– Ну держись, мужики, – говаривал Анатолий, подбрасывая свою красавицу к потолку. Лена сердилась, а Танька заливалась весёлым смехом.

Сидоровы частенько гостили у счастливых родителей, и маленькая Татьяна не слезала с колен Алексея. Лена сердилась.

– Не балуй мне ребёнка!

На что Алексей обычно отвечал:

– Вы родители, вы и воспитывайте, а мне и побаловать можно. Не каждый день видимся.

Никаких памперсов тогда не было, Алексей не раз уходил от Юрьевых обписанный, а Лена с ехидцей замечала:

– Говорила тебе, не балуй ребёнка. Вот и будешь теперь обписанный ходить!

Но Лёшка не обращал на это внимания. Таня была чудо-девка, и все в ней души не чаяли. А уж как Толя её любил – словами не перескажешь. Лена притворно вздыхала и говаривала:

– Кто я теперь? Уж и не знаю. У мужа на первом месте дочка, на втором Сидоров, а я прачка да поди-подай.

Пелёнками и правда была завалена вся ванная и балкон, а стирала и гладила их Лена, казалось, круглые сутки.

Время шло, Таня росла, Юрьевы и Сидоровы дружили. Сын Алексея и Лизы Денис был уже большим и не требовал к себе особого внимания. Учился он неплохо, занимался спортом, почти всё лето проводил в спортивных лагерях, а во время учебного года дома не засиживался. После школы, наспех перекусив, бежал на улицу к ребятам, потом на тренировку. Занимался мало, но учился хорошо, во всяком случае, без троек. Ни Алексей, ни Лиза не докучали ему нотациями, не заставляли сидеть над уроками и были редкими гостями в школе. Они считали, что Денис растёт нормальным парнем – честным, неравнодушным, сильным. Его рассказы о несправедливости и предвзятости некоторых учителей воспринимали с пониманием и не читали длинных нотаций о морали и нравственности. Они знали, что всё, о чём Денис рассказывает, бывает. И не только в школе. «Проза жизни» – так они это называли и готовили сына к взрослой жизни без иллюзий и приукрашивания действительности. Страна катилась к перестройке, и Денис уже видел явные противоречия между тем, что говорилось в школе, и тем, что было на самом деле. С детской прямотой и принципиальностью он задавал порой такие вопросы Алексею, что нередко ставил его в тупик – как отвечать? Уже всё или почти всё кругом было ложь и обман. Вот и найди здесь такую серединку, такой ответ, чтобы сын и честный был, и рос патриотом своей страны, а не за бугор с малолетства глядеть начал.

Трудно было, ох трудно. Денис нажимал на родителей.

– Вот если страна наша такая хорошая и всё в ней самое лучшее, что же вы с мамой только иностранные шмотки носите?

Простой вопрос, а попробуй ответь правильно! Частенько приходилось юлить и отвечать, что, мол, подрастёшь – узнаешь, а пока учись хорошо.

Иногда после посиделок с Юрьевыми на кухне и кухонной болтовни Денис с серьёзным видом говорил Алексею:

– Пап, по-моему, тебе надо выйти из партии, зачем тебе такая партия?

– Зачем? Попробуй выйди!

Это теперь легко рассуждать. А тогда? Семью-то кормить надо! Приходилось отшучиваться:

– Вот когда ты войдёшь, я выйду.

– А я и не войду. Я даже в комсомол вступать не буду. У нас только подлизы и блатные вступают.

– Да ты до комсомола ещё не дорос! А насчёт подлиз и блатных… Откуда ты знаешь?

– Знаю! Думаешь, я маленький? В школе всё видно. Да и ребята постарше много чего рассказывают. И во дворе пацаны говорят.

– Ладно, подрастёшь, посмотрим, а пока учись лучше.

Юрьевы тоже любили Дениску. Анатолий нередко, потрёпывая чуб Дениса, говаривал:

– Ты, Дениска, на девчат не очень заглядывайся. Тебе невеста вот растёт, – кивал на крохотульку Таню. Показывал большой палец. – Во жена будет!

Алексей прикрыл глаза. «Что это я жизнь перебираю? От Танюшкиного рождения до Дениски? Помирать собрался? Или думать больше не о чем? – Вздохнул. – Решай лучше, как жить дальше. Без Тани». Он смотрел на лётное поле, покрытое лёгкой утренней дымкой. Невысокое солнце ещё не грело, но земля не успела остыть за короткую летнюю ночь. На сочной траве, густо покрывшей землю, поблёскивали капельки росы. От придорожных столбов на землю ложились косые тени, и в этой тени росинки были крупнее, мелкая травка клонилась под их весом. Где-то рядом крутился шмель, и жужжание его крыльев периодически заглушало шум проносившихся мимо автомобилей. А самолёты всё продолжали взлетать, и Алексей до боли в глазах всматривался в их силуэты. «Вон оно как получилось. Толя, хоть и шутя, всё сватал Танюшку Денису. А в жизни? Денис давно женат и со своей Любушкой воспитывает двоих детей. А Таня стала моей любовью. Моей любовницей». Ему не нравилось это слово! Ненавидел его! Но куда деваться? Как это ещё назвать?

Как? Никак! И это при разнице в тридцать лет! Любовь к Тане была его сладким счастьем и тяжёлым, жутким бременем жизни. Вот он – тяжкий грех. Он чувствовал себя виноватым перед Лизой. Виноватым перед друзьями. Быть любовником их дочери! Уму непостижимо! Но он был им. Оправдание себе он, конечно, нашёл. Как же без оправдания своего греха? Как же без него? И он считал, что это оправдание прощает его грех. Оправдание старое как мир. И имя ему – любовь! Да, он грешил. Грешил, но во имя любви. Безумной, безудержной любви. Он уговаривал себя, что такая любовь всё прощает. Не бегал же он, в конце концов, за каждой юбкой. Да он вообще ни за какой юбкой не бегал! И не изменял Лизе. А тут вот любовь накрыла его с головой. Как цунами. И никуда не смог он от неё деться! Лёшка перебирал в памяти свою жизнь с Лизой и не мог не сознаться себе, что иногда проскальзывала у него мыслишка о других женщинах. Проскальзывала. Обратив внимание на какую-нибудь симпатюльку на улице, загорался, бывало: «Вот я бы её… Вот я бы с ней бы…» Но на этом всё и заканчивалось. Даже бывая в отпуске без Лизы в санаториях и домах отдыха, где сам воздух, казалось, пропитан флиртом, он не мог ей изменить. А какие женщины крутились там вокруг него! Не потому что он был красавец, нет. Просто многие и ехали на юг оторваться, отвлечься от будней, от забот, от мужа, наконец. А тут вроде вот он, нормальный мужик. Давай, парень! И вдруг – облом. Однажды одна такая дамочка сказала Лёшке со злостью: «Я бы таким мужикам путёвки вообще не давала!» Окинула его ненавидящим взглядом и отошла. До окончания отдыха она его демонстративно игнорировала, а до этого была так мила… Сосед Лёшки по комнате, тридцатилетний здоровяк, как-то не выдержал, спросил:

– У тебя что, жена такая красавица, что ты здесь равной ей не найдёшь?

Лёшка пожал плечами.

– Дело, понимаешь, не во внешней красоте, хотя жена у меня действительно красивая. Ещё и в душе. А она у неё большая. И ещё красивее, чем внешность. – Помолчал немного, потом продолжил: – Думаешь, мне никогда не хочется с какой-нибудь куколкой покувыркаться? Хочется. Но как представлю себе любимую мою половинку – всё! Не могу. Хоть танец живота голые девки передо мной плясать будут – не смогу. Такие, брат, дела. Так что не обессудь, сегодня вечером на танцы снова без меня…

Тот покачал головой.

– Да… Интересно бы на неё взглянуть.

Так до Тани всё и продолжалось.

Алексей постарался переключить мысли на что-то иное. Лёг на спину. Посмотрел в небо. Над ним простиралась бесконечная голубизна. Ни облачка. Лежать бы так и лежать. Без мыслей, без желаний, без чувств. Но как без мыслей? Медленно они уводили его в прошлое. В молодость. Беззаботную и счастливую. Любовь… Он любил и был любим. Да, жизнь была… Правда, и тогда жизнь была неоднозначной. Жизнь, сотканная из парадоксов. В магазинах продуктов почти не было, шаром покати, зато холодильники дома у всех битком набиты. Промтоваров навалом, а купить нечего. Только с чёрного хода. Главная система: ты – мне, я – тебе. Зато в ресторане вдвоём на десятку хорошо посидеть можно было. А главное, что было хорошо, – уверенность в завтрашнем дне. Это и позволяло жить беззаботно. Задуматься серьёзно о той жизни его заставила одна малознакомая немка.

– Вы так весело и хорошо живёте, – сказала она, – потому, что не знаете, как плохо вы живёте.

Постигнуть смысл этих слов он смог позже. Гораздо позже. А пока жили, как жили. Толька после службы на Дальнем Востоке возвратился в Москву, поступил в военно-политическую академию. Родителей к этому времени он похоронил и теперь жил один в большой двухкомнатной квартире. Конечно, у Сидоровых он был частым гостем, нередко и вообще переходил на пансион к Елизавете, тащил кучу продуктов, водку, они устраивали общий стол, допоздна засиживались на кухне, сплетничали о жизни, политике и политиках, наконец, угомонившись, укладывались спать. У Юрьева по этому случаю была персональная, как он говорил, раскладушка. Естественно, что Юрьев для Сидоровых был близким человеком. Ведь и Лиза знала Анатолия давно, сначала по рассказам Алексея об их детстве, бесконечных приключениях в школе и дома, а потом, когда Толя приехал в отпуск, состоялось и очное знакомство. Он сразу понравился Лизе. Высокий широкоплечий блондин с огромными голубыми глазами. «Ален Делон и Жан Маре в одном флаконе», – смеясь говорила о нём Лиза. Нельзя сказать, что Анатолий был очень разговорчив и весел в компании, больше молчал и скорее поддерживал общий разговор, чем был заводилой, анекдоты и приключения разные из своей морской жизни рассказывал редко, но смеялся над шутками товарищей охотно и очень заразительно. А если что-нибудь рассказывал сам, то с лёгким юмором и будто слегка подсмеивался над собой и своими недостатками, никогда не выпячивая достоинства. Поклонниц у него было море, и менял он их довольно часто. Был влюбчив и девушек своих идеализировал, оттого нередко приходилось и разочаровываться. Но влюбчивость – не любовь, поэтому и расставался он со своими пассиями довольно легко и заводил новые связи. Деньги тратил не задумываясь, а оказавшись на мели, переходил на пансион к Сидоровым. Частенько оставался и ночевать у друзей. Воскресным утром любил повозиться с маленьким Дениской, ползал с ним по ковру, возил машинки и, пристроив малыша на колени, смотрел с ним «АБВГДейку». Хитрюга Денис по максимуму использовал дядю Толю, хотя тому с утра да с похмелья бывало нелегко угодить маленькому другу. Однажды Лиза, готовившая завтрак на кухне, удивилась внезапно возникшей в квартире тишине. Обычно-то возня на ковре сопровождалась урчанием моторов, смехом и возгласами Дениски и Толи. А тут тишина. Минута, две, пять… Удивлённая и несколько взволнованная Елизавета на цыпочках подошла к большой комнате, заглянула и увидела странную картину: на ковре, среди игрушек лежали рядышком на спине с раскинутыми в стороны руками и закрытыми глазами мужички и почти не дышали. Удивлению её не было предела.

– Эй, орлы, в чём дело?

Дениска приоткрыл один глаз, глянул на маму и шепнул:

– Тсс… мы в пляж играем, не мешай.

«Да, укатали сивку крутые горки», – усмехнулась она, а вслух только сказала:

– Ну-ну…

И тихонько удалилась на кухню.

Много лет прошло, но до сих пор в семье Сидоровых, если кто хотел прилечь отдохнуть, говорил «пойду в пляж поиграю». Но вообще-то нрав у Юрьева, особенно после принятия горячительного, был довольно буйный. Захмелев, он готов был резать правду-матку любому в глаза, а то и пустить в ход руки. Поэтому более спокойный и рассудительный Сидоров в таких случаях бдительно присматривал за другом, стараясь предупредить ссоры и скандалы, которыми Юрьев мог испортить любую, даже самую распрекрасную вечеринку. Трудно было назвать кого-нибудь из их общих знакомых, кто бы хоть однажды не попал выпившему Юрьеву под горячую руку. Нередко обиженные им люди нажимали на Алексея: «Чего ты с ним дружишь? Салдафон, грубиян, ведёт себя, как свинья! Гони ты его!» Но Алексей сглаживал эти углы и частенько говаривал, что людей надо оценивать, прежде всего, по достоинствам, а недостатков у всех хватает. Юрьев был преданным другом, готовым поделиться последним рублём и последней рубашкой. Главное же его достоинство состояло в порядочности. С ним можно было говорить о чём угодно, не задумываясь, хорошо это или плохо, выгодно или невыгодно, более того – ему можно было рассказать о самом сокровенном и знать, что он поймёт, не сдаст и не предаст. А если Юрьев и бывал в чём-то не прав, то можно не сомневаться – это ошибка, о подлости и речи быть не может. А ошибка, что ж? Все ошибаются, и об этом не раз прямо в глаза говорили они друг другу. И всё обходилось без обид. А те, с кем приятно посидеть за столом, выпить, поболтать о том, о сём, посмеяться, чаще всего не друзья – приятели. И всё, что орал им пьяный Юрьев в глаза и при свидетелях, почти всегда было чистой правдой, только говорить её вслух не принято. И Лёшка продолжал с этими людьми общаться – не бирюком же жить. Да и достоинства у каждого из них свои были, за что он их по-своему и ценил. Никому и никогда не мог простить только подлости и предательства. К сожалению, и такое в его жизни бывало. И это было то, чего не было и не могло быть у Юрьева. Именно это и решало всё в их отношениях.

Солнышко уже взошло, но ещё не слепило глаза и не грело. Лёшка прищурился, глянул по сторонам. Хотелось тишины и покоя. Но какой покой у дороги? Машины не проезжали – пролетали чуть ли не у самой головы. Он подвинулся подальше от проезжей части. Прикрыл глаза. Голова была ясная. Подумал:

«Как прошла жизнь? Конечно, она ещё не прошла, но всё же… Сколько всего было…» И Толька практически всегда был рядом. Рядом… Или немного впереди? – Он задумался. – Почему впереди? В школе я всегда учился лучше. Отличником, конечно, не был. Но моей нормой было «четыре – пять». А Толька тянул с «три» на «четыре», причём, трояков было больше. А то и «пару» схватит. Вечно у учителей с ним проблемы были. Хотя на второй год ни разу не остался. – Алексей взъерошил волосы, не спеша пригладил их, вздохнул, вспомнил: – Однажды весной, перед окончанием девятого класса, состоялся у меня с Анной Лазаревной, любимой нашей классной, разговор, который запомнился надолго. Она спросила, кем я хочу быть? А мне и ответить было нечего – сам не знал. Пожал плечами, так и сказал:

– Не знаю.

А она как-то печально взглянула на меня и говорит:

– Вот– вот, не заешь. А друг твой?

Я усмехнулся.

– Друг? Друг – морская душа. Моряком будет.

– Видишь – друг знает. И не только знает, но и реально идёт к поставленной цели – занимается в школе юных моряков. А ты?

– Да не хочу я быть моряком! Он хочет – пусть и будет. А я на суше как-нибудь устроюсь.

Анна Лазаревна вздохнула.

– Вот-вот, устроюсь… Пора, Лёша, взрослеть, а не как-нибудь устроюсь! – Она разволновалась. – Пойми ты, не в море дело, а в том, что тебе давно следовало определиться, кем быть и готовиться к новой жизни. Глазом моргнуть не успеешь – год пролетит. А ты – как-нибудь… – Анна Лазаревна покачала головой. – Хороший ты парень. И учишься хорошо, учителям с тобой легко. Были бы все такие, как ты, нам, педагогам, жизнь бы раем казалась. Только, понимаешь, жизнь жизнью, настоящей жизнью, делают люди целеустремлённые, такие, как друг твой Толя Юрьев. А остальные только следуют за ними. Подумай над этим. – Она помолчала, потом продолжила. – Я бы хотела, чтобы ты был среди тех, первых. – Потрепала меня по плечу. – Пора становиться мужчиной. – Вздохнула. – Ты читал, конечно, Каверина. «Два капитана». У главного героя этого романа девиз был: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Этот девиз не Каверин придумал, а английский поэт Теннисон вложил в уста героя одного своего произведения. Но дело, конечно, не в том, кто его придумал, а в сути. Я бы очень хотела, чтобы ты следовал этому девизу, и был среди тех, кто ищет и не сдаётся.

Она погладила меня по голове, как маленького ребёнка, и ушла. А я всё стоял у окна и думал о сказанном. Этот разговор долго не выходил у меня из головы. «Может и мне в моряки податься – засомневался я. – А что? Моряки – герои революции, Гражданской войны и Великой Отечественной. Пойду с Толькой в моряки, а там посмотрим».

Но вовремя одумался, понял: не море меня прельщает, а красивая форма да подвиги морских киногероев. А само море для меня – это так: морской пляж и прибрежные волны, в которых приятно покувыркаться.

На дружбе с Толькой это, конечно, никак не сказалось. Хочет Юрьев стать моряком? Пусть станет. Мы оставались неразлучны. Хотя бывали в дружбе и трещинки. Из-за девушек чаще всего. Как назло, влюблялись мы в одни и тех же! Взять хотя бы Верку Замойскую! Первая красавица в школе была. Кто только из ребят за ней не ухаживал, а она нас выбрала. Только кого именно: меня или Тольку сразу не разобрать. Вот и повадились мы по вечерам втроём гулять. Странные это были прогулки. Бродили по малолюдным улицам. Верка – между нами. Молчала всю дорогу, изредка только вздыхала, ойкала или смеялась – в зависимости от того, что я рассказывал. А я «барабанил» не умолкая. В то время телевидения практически не было, о компьютерах и интернете даже в фантастических романах не писали. Оставались только книги. И я не читал – глотал их! Даже по вечерам, когда мама спать укладывала, ухитрялся читать под одеялом с фонариком. Так что мне было о чём поведать моим друзьям, не столь увлечённым литературой. О чём я только не рассказывал?! О любви Спартака и божественной Валерии, о приключениях капитана Блада, о Денисе Давыдове, королеве Марго, Марии Антуанете и гадалке Марии Ленорман, предсказавшей ей смерть на плахе, об отношениях Пушкина с Анной Керн. Всего и не упомнить. Но очень уж старался – хотел Верке понравиться, потому что уверен был: люблю её на веки вечные. Толька молчал всю дорогу. Бывало за вечер и звука не проронит. А чем вечера эти заканчивались? Они меня проводят (по пути домой мой подъезд первый) и идут в Толькин целоваться! Я, правда, об этом гораздо позже узнал, когда мечты мои о Веркиной любви рассеялись, как дым в ветреную погоду. – Лёшка сел, посмотрел на восходящее солнышко, прищурился, улыбнулся, подумал: – А ведь не сразу Толька мне о поцелуйчиках в своём подъезде рассказал! Честно это было или нет? С другой стороны, он не мешал мне стелиться перед Веркой. Полную свободу дал. Дерзай, мол. Ну а то, что тогда она его выбрала, это не Толькины – мои проблемы. Вообще мы, мужики, только пыжимся, щёки надуваем, а выбирает всегда женщина. Что ж мне сейчас, через десятки лет, его вину искать? Не было её, не было – и точка. А потом Верка меня враз отшила! И как ни странно, я тогда легко это пережил, только вздохнул с облегчением – как будто тяжкий груз с плеч свалился!

Были мы, помнится, в начале мая на Волге. Ну и поехали на лодке кататься. Вернее, на шлюпке приличных размеров. Втроём, конечно. Дул свежий ветерок, гнал по Волге мелкую рябь, вода ледяная. Бррр… Мы-то с Толькой гребём, греемся. А Верка на корме кутается в кофту, поскуливает, но от речной прогулки не отказывается – характер демонстрирует. Плывём, значит. Вскоре буксир показался с баржами на прицепе. Толька сразу вопросительно глянул на меня. Я его без слов понял, согласно кивнул. Верка и не заметила, что мы вот так, безмолвно, договорились прицепиться к этому каравану и вверх по течению на халяву прокатиться да удаль свою молодецкую девушке показать. За баржей и ветерок не так дует, может, и Верка согреется, Друг мой перебрался на нос шлюпки. Цепляться можно было за лодку, тянущуюся на тросе за последней баржей, но это было слишком просто, и Толька выбрал другой вариант, более сложный, зато эффектный. Опыт у нас был, Я подгрёб почти вплотную к борту судна и выбрал вёсла – куда ж их девать? А Толька должен был ухватиться за баржу и, перебирая руками её борт, медленно осаждать наше плавсредство к корме. Но всё пошло не так. Юрьев, зацепившись за судно, зачем-то стал ногами на борт нашей лодки, она резко клюнула носом и вода мощным потоком хлынула прямо нам под ноги… Верка заорала как резаный поросёнок. Крен был такой, что я понял: вот-вот перевернёмся, толком ничего сообразить не успел, заорал благим матом:

– Бросай борт!

Но Толька вместо этого запрыгнул на баржу. Шлюпка сразу выпрямилась, воды в ней оказалось не так уж много. Но она потеряла ход, прошла по инерции метра два-три и стала. А Толька на барже поплыл дальше. Я успел только увидеть его безумные, полные ужаса глаза. Мелькнула мысль: «Куда его увезут? Где потом искать?» А он уже рванул по палубе к корме, стараясь держаться на уровне качающейся на волнах лодки. Но палуба вот-вот закончится! И что тогда? В этот момент Верка истошно заорала:

– Прыгай!

Между баржей и лодкой было уже метров пять-шесть! И Толька прыгнул! И попал. В шлюпку! Завалил меня, я больно ударился рукой и головой о днище. Но до того ли было? Было только одно: ощущение огромного счастья. Счастья, от того, что он в лодке, от того, что всё закончилось так удачно. А то, что у меня локоть опух и голова три дня болела – пустяки.

Это происшествие имело и другие, более важные для меня последствия. Дня через три Верка спросила меня:

– А ты бы смог так прыгнуть?

Её не интересовало, по чьей милости шлюпка чуть было не перевернулась, почему Толька не просто бросил борт баржи, а запрыгнул на неё. Ей, видите ли, интересно было узнать: смог бы я так, как Толька прыгнуть! Я взял её за руку и, конечно, не стал говорить о том, почему другу моему прыгать пришлось, а сказал, что для точного ответа нужно побывать в Толькиной ситуации. Без этого, мол, говорить можно что угодно. На словах все мы герои. Но Верка слушать меня не стала, со злостью руку выдернула и выпалила:

– Вот ты всегда такой! Интеллигентишка закаканый! – Скорчила гримаску мерзопакостную. – Всё у тебя надо проверить-выверить. А у него времени на проверки не было! Понял? Не было! И он прыгнул! Вот поэтому я его и люблю! А ты бы до самого Чёрного моря думал: прыгать или не прыгать? Я тебя – ненавижу!

Меня почему-то даже не задели её слова. Я только сказал:

– Волга, между прочим, впадает в Каспийское море. А ты – дура.

Повернулся и ушёл. Что-то щёлкнуло во мне, переключилось. И закончилась моя любовь к Верке. Вот тогда Юрьев и рассказал про поцелуйчики. Виновато взглянул, положил руку мне на плечо.

– Не переживай. – Покачал головой. – Точно тебе говорю: Верка не твой кадр.

Я его руку сбросил, улыбнулся.

– Конечно не мой. С чего ты взял? Я и не переживаю. Понятно: она – твой кадр. А насчёт ваших обжимансов ты мог бы мне и раньше рассказать.

Он виновато посмотрел на меня.

– Конечно, должен был. Да с духом не мог собраться. А потом: ты ж по вечерам такие интересные байки нам рассказывал! Не мог я от этого отказаться!

– Ладно, кончай ерунду пороть. Я особо по Верке не тоскую. Как-то сразу всё перегорело. – Взглянул на него. – И тебе, мой друг, скажу откровенно, согласен – не мой она кадр. Но и не твой. Пустая она. Кроме ножек стройных и мордашки ничего в ней нет. А тебе, как моряку, она тем более не подходит. Ты в море на полгода, а она куда?

Толька поморщился, почесал затылок.

– Да знаю я, что она мне не пара. Знаю, а завязать не могу. Тянет меня к ней, как муху на мёд! Каждое утро говорю себе: «Всё, пора кончать. Сегодня последняя встреча». А увижу – обо всём забываю. И так изо дня в день.

– Волю тебе, капитан, надо воспитывать. Волю. А то толку из тебя не выйдет!

И действительно, ничего хорошего у Тольки с ней не получилось. Он после школы уехал в мореходку, а Верка через год замуж выскочила. Так и закончилась их любовь.

Лёшка снова улёгся на живот, стал думать о Тольке. Вот это друг. Вот это навсегда. И никакая Верка нам не помеха. Вспомнилось, как однажды днём Алексей с Лизой и маленьким Дениской отправились в Сокольники полакомиться шашлыком. У Алексея в тот день образовался выходной, у Лизы занятия начинались только в обед, ну а Дениска вообще был свободен, как ветер. Народу в это утреннее время в шашлычной почти не было, и Сидоровы, что называется, гуляли. Шашлык был прекрасный, мороженое ещё лучше. Взрослые, несмотря на то, что Лизе нужно было на работу, а Алексею за руль своей «шестёрки», позволили себе по бокалу сухого. Все веселились, Лёшка строил рожицы Дениске, тот заливался смехом, Лиза потешно морщила свой носик, пыталась утихомирить мужичков, но наконец, сама не выдержала и залилась колокольчиком. Глаза у неё были счастливые. Не часто им удавалось так беззаботно посидеть в кафе. Дома, конечно, было не то. Но всему хорошему приходит конец. Когда время истекло, Лиза с Дениской двинулись к выходу, а Алексей к кассе. Уже протянув деньги кассиру, Алексей повернулся к выходившей из кафе жене и спросил:

– Ты сумочку взяла?

– Да, – ответила она и вышла с Дениской на улицу.

Алексей поспешил за ней. Подбросил Лизу к музыкальному училищу и, попрощавшись с женой, обернулся к Денису.

– Ну, куда двинем? Кино или зоопарк?

Дениска долго не думал.

– Зоопарк.

И они поехали в зоопарк. У самого зоопарка Алексей вспомнил, что сумочку свою с документами и деньгами у Лизы так и не забрал. Он принял вправо и затормозил, почесал затылок, вздохнул, огорчённо глянул на сына и виноватым голосом протянул:

– Да, малыш, такие вот дела… В зоопарк мы сегодня уже не попадём.

Дениска поднял на него глаза.

– Почему? Мы же уже почти приехали.

– Приехать-то приехали. Да денег у меня в кармане нет. Деньги все в сумочке, а сумочку мою после кафе мы у мамы не забрали. Такие вот дела.

Ладно, поехали к маме на работу, заберём сумочку и в кино ещё где-нибудь рядом с домом успеем. А зоопарк – в другой раз. А можно и снова в Сокольники на аттракционы, по-моему, это тебе больше, чем кино и зоопарк, нравится. Верно?

Мальчишка радостно кивнул:

– Верно.

Дениску такой оборот дела явно устраивал, и они тронулись. Но почти сразу Алексей притормозил.

– Да, сынуля, надо маме позвонить, чтобы на месте была, а то и без аттракциона останемся.

Он вышел из машины и, нащупав в кармане двушку, затрусил к автомату. В кабинке он пробыл недолго. А, когда вышел, Дениска понял, что и на аттракционы они сегодня не попадут. Алексей молча сел в машину, положил руки на руль и задумался. Дениска, видя выражение его лица, молчал. То, что услышал от жены Алексей, расстроило бы кого угодно. Сумочку-то в кафе она взяла, только свою. А Лёшкина с деньгами, а главное, со всеми документами осталась на соседнем стуле. Лёшка прикинул: паспорт, служебное удостоверение, водительские права, техпаспорт на машину. Многовато. Деньги-то, чёрт с ними, да, в общем, их и немного было, это вообще дело наживное, а вот документы… Мороки теперь не оберёшься. Надежды на то, что сумочка всё ещё дожидается его на том же стуле – никакой. Тем не менее, в Сокольники нужно было ехать. А вдруг? И они поехали. В шашлычной, как и два часа назад, было тихо и почти безлюдно. Между столами бродила всё та же уборщица – старушка божий одуванчик. Алексей кинулся к своему столику. Естественно, ни на стуле, ни под столом сумочки не было. Старушка бесцветным голосом прошелестела, что за соседним столиком сидела какая-то шумная компания, да быстро ушла. А она никакой сумочки не видела. Буркнула и поплыла неспешным шагом в свою каморку. Алексей почти не сомневался – её рук дело, но как докажешь? Расстроенный вернулся домой. Дениска притих, вопросов не задавал. Молча разделся, помыл руки и уселся в углу с книжкой в руках. Лиза тоже истерик не закатывала. Когда Алексей позвонил ей из дома на работу, она уже переварила ситуацию, посоветовала:

– Позвони в отделение милиции в Сокольниках, может, документы подбросят или выбросят, кто-то найдёт, сдаст. А нет, будем ждать, увидишь – сами позвонят. Скорее всего, сынок этой старухи из шашлычной.

Она не очень ошиблась. Только звонил не сынок, а немолодая женщина. Это случилось через пару дней около двенадцати ночи. Наплела какую-то историю о посещении шашлычной, драке из-за сумочки, какого-то кольца, потерянного в этой драке и прочую белиберду. Когда Алексею надоело слушать этот бред сивой кобылы, он перебил её:

– Короче, Склифосовский! Сколько?

Пауза. Потом:

– Семьсот.

Неслабо. Почти три зарплаты. Теперь он держал паузу, потом сказал:

– Я подумаю. Позвоните завтра.

Лиза, с напряжённым лицом, сидевшая рядом, спросила:

– Ну что? Сколько? Почему ты не согласился сразу?

– Звонила женщина. Не старушка. Семьсот.

Лиза присвистнула, чего с ней никогда не бывало, задумчиво сказала:

– И в портмоне у тебя была сотня, неплохие аппетиты. Но нужно было соглашаться. Найдём деньги. А если не перезвонит? Представляешь, сколько времени и сил отнимет вся эта беготня с оформлением новых документов? Да ещё на работе неприятности из-за этого будут.

– Да всё понятно. Никуда она не денется– позвонит. Чую, женщина простая, не богатая. А здесь шанс – такие деньги урвать. Да у нас и денег таких дома нет, нужно будет подзанять. А если бы встречу на сегодня назначила?

Лиза покачала головой.

– Если бы да кабы… Тогда бы и думали. Время потянуть всегда можно. Ладно, чего уж теперь будем ждать.

Потянулись томительные дни. Сидоровы нервничали. Когда они решили, что ждать больше нечего, и Лиза пару раз успела упрекнуть мужа за то, что не согласился с предложением женщины сразу, раздался звонок. В час ночи.

– Это я. Ну что, вы решили? – Голос у женщины был взволнованный, видимо, ей этот звонок тоже не просто дался.

– Решили. Где и когда встречаемся?

– А возмездие будет?

«Совсем безмозглая», – подумал Алексей. Но, несмотря на злость и ситуацию, усмехнулся и сказал вполне серьёзно:

– Будет. Возмездие будет обязательно, – постарался при этом не вкладывать в интонацию двойного смысла. – Так, где и когда?

– Через час, станция Ховрино, – коротко ответила она и повесила трубку.

Алексей покрутил головой, посмотрел в настороженно-ожидающие глаза Лизы.

– Через час. В Ховрино.

Та всплеснула руками, глаза её округлились.

– Пусть она подавится сотней и твоими документами! В два часа ночи в Ховрино темень – глаз коли! Там у тебя и эти семьсот отнимут! Да ещё… – Она не стала продолжать, что ещё, а сказала, как отрубила: – Не пущу!

Сопротивление, впрочем, было недолгим.

– Ладно, – смирилась она, – только я поеду с тобой. Тут спорить было бесполезно. Всё же Алексей сказал:

– Ну чего тебе ехать в такую даль среди ночи? Да я и не собираюсь ехать один. Тольке сейчас позвоню, а тебе-то там что делать?

Лиза оживилась.

– И как это я сама об этом не подумала? – И продолжила, теперь уже повеселее: – Да, мать, стареть начала… А поехать – всё равно поеду.

Алексей набрал знакомый номер.

– Да, – сонным голосом ответила трубка, – слушаю.

– Ты мне нужен. Срочно, сейчас.

Юрьев не удивился, не спросил – зачем.

– Где и во сколько?

– Через пятнадцать минут у метро «Проспект мира», жду в машине.

По дороге Лёшка коротко поведал другу о случившемся. Толька внимательно выслушал его. Покачал головой. Сказал:

– Ну что ж, бывает. А Лиза, зачем едет?

– Как зачем? Министр финансов. Контроль.

– А нужен? Это если б получать! А операции по отдаче денег у нас и без министра проходят великолепно.

Договорились, что Лёшка встречаться будет один, а Толька для подстраховки выйдет на платформу и будет держаться поодаль, изображая постороннего пассажира.

Лёшку встретила женщина средних лет, бедно одетая и испуганная. «Дать бы тебе в морду и сумочку забрать», – подумал Сидоров. Но женщина выглядела, мягко говоря, совсем неважно. Она показала на маячивших в дальнем конце платформы двух деток: мальчика лет десяти и девочку лет семи. Вздохнула, несмело улыбнулась.

– Одна я, а кормить и воспитывать надо. А там, в шашлычной, мы с компанией были. И из-за вашей сумочки драка вышла. Я…

Лёшка не дал ей шанса легенду дешёвую продолжить, перебил, насмешливо взглянув на неё:

– В шашлычной мать работает?

Женщина испуганно посмотрела на него, сжалась вся, молча кивнула и протянула ему сумку. Алексей проверил содержимое. Всё на месте, кроме денег, конечно.

«Ладно, – подумал он, – авось не пропьёт, не похоже. Будет детишкам на молочишко». – Протянул деньги вымогательнице:

– На, получи своё возмездие.

Круто повернулся и быстро, чтобы не передумать, пошёл к выходу. Потом притормозил, поджидая Тольку, неспешно двигавшегося с другого конца перрона. В это время из подземного перехода вышли молодые люди. Трое. Один довольно высокий, крепкий. Двое других поменьше, но тоже не хлюпики. «Не к добру», – подумал Алексей. И точно: ребята преградили ему дорогу.

– Закурить не найдётся? – Это самый мелкий.

– Не курю. – Он попытался пройти мимо. Но упёрся в верзилу.

– Нехорошо людей обманывать. По глазам вижу – куришь. В барсетке вон, – он кивнул на сумку – небось «Мальборо»? Зажимаешь? Давай проверим.

Он угрожающе насупился и стал медленно надвигаться на Лёшку. В голове Лёшкиной мелькнуло название фильма, хотя он и не видел его: «Бей первым, Фредди». И он что было сил ногой врезал верзиле промеж ног. Тот кулем свалился на платформу. «Добить», – мелькнуло в Лёшкиной голове. Но добить он не успел. Ничего он не успел. Ребята были, видать, неплохими дворовыми бойцами, не растерялись. Лёшка тут же получил такой удар в глаз, что и ребята эти, и платформа кубарем в здоровом глазу завертелись и кругами пошли. Хорошо, что успел отступить. Чем бы это закончилось, трудно сказать. Да Толька подоспел. Схватил одного за шиворот, встряхнул хорошенько.

– Ну что? Втроём на одного? Нехорошо.

Здоровый, здоровый Толька был, а переоценил свои силы. Ребята были не промах. Тот, которого Юрьев держал, изловчился и так лягнул его ногой в живот, что Толька разжал руку и выпустил налётчика. А тут и верзила встал. И Юрьеву:

– Ты бы, дядя, шёл своей дорогой. А то и тебе напихаем. Давно не били?

– Что? Ах ты, шантрапа! А ну брысь отсюда!!!

– Щас. – Верзила лениво отвернулся от Тольки, сделал небольшой шажок и вдруг, круто обернувшись, ударил Юрьева в лицо. Тот отшатнулся, но не упал. Ещё бы! Сбить с ног такую махину не так просто. Налётчик явно переоценил свои силы. Толька отступил на шаг, потёр ушибленное место.

– Ах ты, сука! – Глаза его налились кровью. Он поднял кулаки.

Но и пацаны были не из трусливых. Двое атаковали Юрьева. Третий двинулся на Алексея. Лёшка сразу оценил: самый слабый. «Напрасно вы так, ребята, – мелькнуло в голове. – Таких мы делаем на раз». Он сделал ложный замах левой и, когда тот клюнул на этот финт, изо всей силы врезал справа. Тот вскрикнул и согнулся, а Лёшка, не давая ему опомниться, снизу, двумя руками выпрямил его и тут же вторично правой завалил.

– Отдыхай, гадёныш.

Он видел, что Тольке приходится не сладко. Никак он не мог попасть ни в одного из нападавших. Тот, что поменьше, был, видно, опытным бойцом. Он занял позицию прямо перед соперником и умело уклонялся от его ударов. А верзила всё пытался зайти сзади. Юрьев медленно отступал, пока не прижался к перилам. А тут и Лёшка подоспел.

– Хорош, – прохрипел Толька, – теперь мы этих красавцев быстро сделаем.

Лёшка бросился на помощь другу, но внезапно получил сзади удар в ухо и упал. Быстро перевернулся, вскочил на ноги. Удар нанёс его противник. «Быстро же он отошёл! Говнюк я, надо было добить! Теперь начинай по новой!» Теперь Лёшка и Юрьев стали спиной к спине и отбивались от наседавших бандитов. Драка шла с переменным успехом. Клубок их тел вертелся по всему перрону. В это время из перехода показался ещё один паренёк. Худощавый и, судя по одежде, из той же компании.

«Теперь кранты, – подумал Лёшка. – Не устоять. И тут же с тоской: – Жаль, я этого гада тогда не добил. Были бы шансы».

Но новенький сразу в драку не полез, а стал бегать вокруг них, выкрикивая:

– Кого меньше? Кого меньше?

Наконец разобрался. Лёшка и не видел удара. Заметил только, как верзила сделал вдруг два неуверенных шага назад и сел на задницу. Уличный боец, как его прозвал для себя Лёшка, на мгновение отвлёкся, и Толька, наконец, попал в него. Тот рухнул как подкошенный. Третий, не зря Алексей определил его в слабаки, попятился задом, задом, потом повернулся и – бежать. Но Лёшка догнал, ловко подсечкой сбил с ног.

– Стой, падаль! Куда? – И изо всей силы ударил ногой в лицо. Аж самому жалко стало. Всё же успокоил себя: – «Ни хрена! Заслужил! Втроём на одного нравилось?!» Злость буквально душила его. Тот, закрыв лицо руками, лежал, навзничь не шевелясь.

Победители собрались в кучку в центре.

– Так чё они хотели? – спросил спаситель. – Денег?

– Вина и женщин. Чего же ещё? Вот получили… Спасибо тебе. Вдвоём тяжеловато было.

– Да ладно. Таких козлов учить надо. Хотя горбатого…

«Горбатые» зашевелились. Верзила и боец подошли к слабаку, подняли его на ноги, потащили к подземному переходу. На Лёшку и компанию старались не смотреть. Но Юрьев краем глаза наблюдал за их перемещениями. Он метнулся к гопникам, преградил дорогу.

– Куда? Вон ваш переход. – Он кивнул на лестницу в конце платформы. – Вам на ту сторону.

– С чего это? – верзила оскалился. – Нам туда. – Он указал рукой на подземный переход. Осмелел и добавил: – Мы ещё не закончили.

Юрьев чуть не задохнулся.

– Что??? В руке у него что-то блеснуло.

Лёшка сразу и не понял – что. А верзила понял, отшатнулся. Но было поздно. Толька со всего маху всадил ему в рот ствол пистолета. По подбородку верзилы заструилась кровь.

– Не закончили, говоришь? Сучонок! Так я тебя сейчас кончу!

Боец бросил подельника. Поднял руки. – Всё, ребята. Всё. Мы всё закончили. Не надо.

Он схватил за плечи верзилу и оттащил от Тольки.

– Мы уходим. Уходим.

Они двинулись к наземному переходу. Верзила шёл, наклонив голову, и держался обеими руками за лицо. Видно, зубы ему Толька всё же выбил.

– Э! – окликнул их Лёшка. Кивнул на третьего:

– А этот мешок с дерьмом забыли?

Когда троица удалилась, незнакомец спросил:

– А что ж ты раньше не стрелял?

– У них же оружия не было. Даже ножей. Парень покачал головой.

– Ну, ну… Джентльмены… Уважаю.

В этот момент к перрону подошла электричка. Он кивнул на неё.

– Моя. Ну мне пора. Приятно было познакомиться. Лёшка успел спросить:

– Тебя как зовут?

– Витёк. – Он вскочил в вагон через уже закрывающиеся двери, успев махнуть рукой.

– Ну бывайте, пока.

Толька крикнул вслед уходящему поезду:

– Если что – заходи!

Друзья с минуту молча смотрели вслед удаляющейся электричке. Потом Юрьев негромко сказал:

– Есть ещё люди. А ведь мог отвернуться. Не заметить, так сказать.

– Да, помог, – поддержал друга Алексей. – Но и силёнки позволили. Боксёр, что ли? Как он этого здоровяка уложил! Я и удара не заметил, а тот уже на заднице. А ты что же? Пистолет в кармане, а сам руками против двоих машешь? Пальнул бы в воздух, и делу конец!

– Пальнул, – передразнил его Юрьев. – Из чего палить? Это ж зажигалка! Морячок один только вчера придарил. Ну, я и захватил на всякий случай. – Он усмехнулся. – Хотя, честно сказать, когда драться начали, я про неё и забыл.

– Забыл, – проворчал Лёха, – а мне вон фингал поставили, чуть глаз не выбили. А он забыл. Теперь Лизавета не отпустит, пока не узнает, что да как. Ну-ка глянь, не очень светится в темноте?

Толька присмотрелся, прищурился.

– Светится. Но не очень. От подонков отбились, отобьёмся и от Елизаветы.

Так, с шуточками-прибауточками, друзья двинулись к машине.

Елизавета в темноте сразу ничего и не приметила. Поехали. Потом только спросила, почему великолепная операция по отдаче денег затянулась.

– Клиент запоздал, – небрежно бросил Лёшка.

Лиза внимательно посмотрела на его затёкший глаз и сказала:

– Ну-ну. Живы – и то хорошо.

Юрьев улыбнулся. Слава богу, без разборок.

И они поехали к Сидоровым пить водку.

К утру пьяхонькая Лизавета признала – у женщин такой дружбы не бывает!

Так они жили. А потом появилась Лена. Высокая, стройная, как и Юрьев, голубоглазая. С ней было легко. Она сразу вошла в новую компанию, вела себя просто и естественно. Так, как будто они знали друг друга сто лет. С любовью относился к ней и Дениска, называть сразу же стал просто Лена, в отличие от Толи, которого, хоть и считал родным, обычно называл «дядя Юрьев», может, в шутку, а может, просто потому, что дядя Юрьев был очень большим. Но, главное, Лену сразу приняла Лиза. Это была настоящая удача. Известно, если жёны не воспримут друг друга – всё! Любую мужскую дружбу разобьют! Сначала-то удастся пару лет по праздникам или другим значимым для них датам за одним столом посидеть, потом встречи будут всё реже и реже, потом общение по телефону, а дальше… редкие встречи мужчин и скупая беседа типа:

– Как дела, друг?

– Нормально. А ты как?

– Тоже нормально.

– Ну, бывай.

Вот и все дела… Нет, гиблое это дело, если жёны друг дружку не воспринимают. Ну, настоишь ты, чтобы друга с женой пригласили, а толку!? Женщины между собой почти не общаются, компании не получается, а уйдут друзья, жена заводит: и то у неё не так, и это не эдак. Какое уж тут удовольствие от встречи? Так и пропадают потихоньку отношения. А жену в чём упрекнёшь? Насильно мила подруга не будет!

К счастью, у Сидоровых с Юрьевыми этого не случилось. Весёлая и жизнерадостная Елена сразу понравилась Елизавете. Хотя у Юрьева сначала были опасения на этот счёт. Он хорошо знал Лизу, знал и то, что эта весёлая и радушная хозяйка, любительница компаний и танцев, была ревностной хранительницей семейного очага. Она была любима мужем и нисколько не сомневалась в этом, но женщин, положивших глаз на Лёшку, отваживала от дома решительно и быстро. В этом смысле она жила по принципу «бережёного бог бережёт». Заметив что-то такое-эдакое за подругой, буквально на следующий день Лиза находила в ней массу недостатков, терпеливо и подробно изо дня в день излагала их Алексею, а в скором времени подруга с горизонта вообще исчезала.

Лена с Лизой быстро, практически сразу, стали подругами. Сидоровым пришёлся по душе весёлый нрав, простота в общении и детская непосредственность Елены. Ну, просто взрослый ребёнок! У неё не было полутонов. Всё было чёрное или белое, в крайнем случае, розовое. Этому цвету она отдавала предпочтение. Её восхищению окружающим миром можно было только завидовать. То и дело в её речи слышались восклицания. «Ой, вот я видела такое… такое!!!» – все ждут действительно чего-то «такого», а она рассказывала обыденную в общем-то историю, мимо которой сотни людей проходят, не замечая ничего необычного, но только не Лена. Она всегда подмечала что-то особенное, понятое только ей. Восхищалась чьим-то внешним видом, поступком, цветком, отблеском заката, набегающей волной, да и мало ли ещё чем! И это восхищение она не могла оставить в себе. Ей обязательно хотелось, чтобы это увидели или узнали и окружающие. Поделиться с ними. Чтобы и они порадовались вместе с ней. Как будто этот рассвет или закат принадлежал ей, а она дарит его всем. Лена была наивной и солнечной женщиной. Всё принимала всерьёз. И близко к сердцу. Ребёнок – ни дать ни взять!

На третий день после свадьбы Тольки и Лены у Сидоровых раздался звонок. Алексей взял трубку. Звонил Юрьев.

– Приезжай срочно! Проблемы.

И отключился. Лёшка помчался к другу. Тот встретил его обескураженный и злой. Молча проводил Лёшку в комнату. Там царил беспорядок. Повсюду были разбросаны Ленины вещи, сама она сидела в уголке дивана и плакала.

– Вот, полюбуйся, – кивнул на неё Юрьев, – уходить собралась.

– Да, уходить, – запричитала в углу Лена. – Ты меня не любишь, нисколечко не любишь, не думаешь обо мне.

– Да я сейчас в магазин сбегаю, сто бутылок этого кефира тебе куплю! – кипятился Юрьев.

Алексей ничего не понял: куда уходить, какой кефир?

Он переводил взгляд с одной на другого, но помалкивал, ждал, пока ситуация хоть немного прояснится.

Лена снова запричитала, теперь обращаясь к Лёшке:

– Видишь, видишь, он думает – всё дело в кефире! Да не нужен мне этот кефир! Иди, покупай и хоть залейся им! Видишь, он не понимает! Он совсем ничего не понимает, до сих пор не понял! Ну как я могу с ним жить, если он меня не любит?!

И снова Алексей ничего не понял. Любит – не любит. Кефир какой-то. При чём здесь кефир? Из-за чего ссора? Развод? Из-за кефира? Абсурд. Что-то не укладывалось в голове Сидорова.

Со временем ситуация прояснилась. В этот вечер Анатолий неожиданно рано пришёл домой. В холодильнике одиноко маячила бутылка кефира, которую Юрьев с удовольствием и опорожнил. А вскоре появилась и Лена с полными сумками продуктов. Но перед приготовлением ужина решила выпить чашку кефира, которого в наличии не оказалось.

– Как ты мог? Как ты мог? – возмущалась она. – Ты же знал, что я приду, приду голодная, видел, что холодильник пустой, и не оставил мне ни глоточка этого несчастного кефира? Ты подумал обо мне? Нет, не подумал! Ты думаешь только о себе! Разве можно так жить? Что, любовь – только слова? Или поцелуи? Раз ты не думаешь обо мне, значит, не любишь, а раз не любишь – зачем вместе жить?

Насилу Лёшке удалось её успокоить. Потом уж они разбирались без него. Слава богу, это была чуть ли не самая большая их размолвка за долгие годы жизни.

И Лёшка с Еленой как-то сразу поняли, что они родственные души, потянулись друг к другу. Они всегда были рады встрече, обнимались, целовались. Как, впрочем, и Лиза с Толькой. Это было у них в порядке вещей. Им было хорошо вчетвером. Обычно после небольшого возлияния друзья заводили музыку и танцевали. Конечно, Толя с Лизой, Алексей с Леной. И Лена, прижавшись к Лёшке в танце, всё шептала и шептала ему что-то на ушко. Со стороны можно было подумать, что в любви объясняется, на самом же деле она, как всегда восторженно, рассказывала ему, какой Толя хороший, и то он делает лучше всех, и это, только скромный чересчур, как не военный. Какой-то особой скромности за Толькой Сидоров, правда, не замечал, но с Леной охотно соглашался.

Так и текла их жизнь: работа, забота, суббота. Дети росли. Танюшка пошла в школу, Денис поступил в военное училище. «Как-то незаметно жизнь промелькнула», – подумал Алексей. Апатия охватила его. Ничего не хотелось делать, никуда не хотелось ни идти, ни бежать. Не хотелось даже вставать с этой тёплой земли. Как жизнь устроена: сначала мечтал скорее стать взрослым, потом не мог дождаться окончания школы. В восемнадцать решил дожить до тридцати и застрелиться – зачем жить дальше? Всё, что судьбой предназначено, уже будет сделано, старики только мешают жить умным, молодым и энергичным. А потом, после тридцати, годы замелькали– замелькали и мыслей дурацких уже не возникало. Жить оказалось всё время интересно.

Он любил и был любим, воспитывал сына, таскал его по театрам и музеям, водил в спортивные секции, сам бегал по утрам, за что от соседей получил кличку Лось, имел прекрасного, преданного друга, а главное, у него была Лиза. Любимая, ласковая, заботливая и… тут слов уже не хватает. Он любил театр, кино, футбол, свою квартиру, наконец, – маленькую уютную бонбоньерочку – так они с Лизой называли своё жилище. Ну не было у них большой квартиры, не получилось. Но та, что была, отделана со вкусом, по его эскизам, с раздвижными дверями и корольской, как называл её маленький Дениска, мебелью. Он любил Тольку с Леной, их совместные посиделки, любил тот быт, что его окружал, любил, в конце концов, свою работу. Всё это он любил. Потом появилась Таня. Маленькая такая крохотулька. Он часами возился с ней. «Возился, возился и завозился! Как это случилось?» – думал он. Юрьев всё мотался по военно-морским базам: то на Тихоокеанском флоте, то на Северном. Только через десять лет семья возвратилась в Москву. Юрьев был уже полковником, то бишь капитаном первого ранга. Должность у него была высокая – как-никак, служил в Генштабе. Лена возвратилась на работу в музыкальное училище, а Таня поступила в университет. Всё как будто вернулось на круги своя. Только Дениска был теперь далеко от дома, да Таню Сидоровы почти не видели – её закружила студенческая жизнь, Москва. Вечерами, по субботам, воскресеньям, когда друзья собирались на свои посиделки, Тани никогда с ними не было – у неё теперь был свой круг общения. После дальних странствий она в полной мере наслаждалась столичной жизнью, новыми друзьями, навёрстывая упущенное. Юрьев иногда ворчал:

– Совсем загуляла девка.

Но Лена его не поддерживала.

– Ничего, пусть погуляет, а то совсем одичала на твоих военно-морских базах. Одни корабли да причалы. Там-то она домоседкой была – всё учебники штудировала. И добилась своего – школу с медалью окончила, в университет без всякого блата поступила. Пусть теперь погуляет, с головой у неё всё в порядке, авось в подоле ляльку не принесёт.

– Ты хоть раз дочку толком покажи, – возмущался Алексей, – а то мы в дом, она из дому. Крёстный я ей или не крёстный?!

– А ты ей свидание назначь, там и рассмотришь, – смеялся в ответ Толя. – Она у нас уже взрослая и самостоятельная, в доме и ремнём не удержишь! Не интересно ей со стариками!

– Ну да, – вздыхал Лёшка, – на днях полтинник разменяю, где уж мне за Танькой угнаться. Не придёт она ко мне на свидание.

– Сразу видно – не моряк, – смеялась Лена. – Ты попробуй, а вдруг?

– Ладно, не совращай мне мужа, – это уже Лиза. – Видишь, седина пробивается. – Она любовно погладила Лёшкину голову и поцеловала его в висок. Продолжила: – Как известно, седина в бороду, бес в ребро. Ещё накличешь.

Они посмеялись. Лёшка сказал:

– Моряк я или не моряк, а свидание назначил бы. Но по телефону вроде неудобно, а воочию, мало того что вижу её раз в год, так и то: не успею рот открыть, чтобы поздороваться, а её уж и след простыл – убежала к молодым на свидание. – Он покачал головой. – Ну и шустрая. Ветер!

А потом всё изменилось. В одночасье.

Как-то Сидоровы с Юрьевыми были на юбилее у общих знакомых. Народу в тесной квартирке было немало, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Весело, красивые тосты, хорошая компания. Выпили, потанцевали, снова за стол уселись, ещё выпили. Шумно, как на еврейской свадьбе. Звон бокалов, постукивание вилок, просьбы подать то или иное блюдо, все говорят, уже и нет общих тостов, люди пьют компанийками – кто за общим столом, кто на кухне, кто-то танцует, а кто-то курит на балконе, кто-то взгрустнул, кто-то развеселился, в общем, всё как обычно. Сидоровы и Юрьевы сидели, рядышком. Толя, большой любитель вкусно поесть, погрустневшим взглядом окидывал стол: почти всё замели, закусить нечем. Хозяйка услышала: «Как нечем?» Метнулась на кухню, тут же возвратилась с нарезкой, солёными огурчиками.

– Вот, нате вам, – поставила перед Юрьевым. – Но не забывайте – ещё горячее будет.

Взгляд Толи посветлел:

– Не волнуйся, и горячее уберём!

И к Алексею командным голосом:

– Наливай!

Лена подтолкнула его в бок:

– Тише, не на палубе.

Но рюмочку подставила. И в этот самый момент, когда Алексей наливал Юрьеву, из передней позвали:

– Толя, Лена, на выход, к вам пришли. Юрьевы недоуменно переглянулись:

– Кто бы это? – И начали вставать из-за стола, но Лиза их придержала:

– Сначала выпьем.

Они дружно опрокинули по рюмке, Лена на ходу прихватила кружок колбаски, а Толя и не поморщился – старый морской волк, и Юрьевы двинулись к выходу. Ещё из комнаты они увидели, кто к ним пришёл.

– Танюха, – закричал Юрьев, – какими судьбами?

«Каким это ветром её сюда занесло?» – удивился Алексей.

Оказалось всё просто. Таня забыла ключи от квартиры и, зная, где найти родителей, пришла за ними, за ключами то есть. Алексей слышал, как Лена стала уговаривать Таню остаться, перекусить, а потом вместе идти домой.

– Тань, оставайся, дома сегодня и поесть нечего, а здесь вкусненько. Мы недолго, полчасика посидим и пойдём. Ну что ты там одна делать будешь?

Юрьев молчал, Таня не соглашалась. К просьбам Лены присоединилась сначала хозяйка дома, потом хозяин, а потом и другие подвыпившие гости. Они хором начали скандировать:

– Ос-та-вай-ся, ос-та-вай-ся!

Это была уже не просьба, а пьяный хор. Таня нахмурилась. Оставаться в этой взрослой подвыпившей компании ей никак не хотелось. Она молчала, подбирая слова, такие слова, чтобы никого не обидеть и вместе с тем, чтобы эти взрослые дяди и тёти поняли, что она должна уйти, что оставаться ей незачем и что вообще это невозможно. Но слова такие сразу не находились, Таня была несколько ошарашена напором взрослых и немного растерялась. Лёшка, до сих пор сидевший на своём месте, не спеша вытер губы салфеткой, встал и так же не спеша двинулся в прихожую. Он был слегка навеселе и, может быть, от этого появился в коридоре с самоуверенной и безмятежной улыбкой. Татьяна стояла, прижавшись спиной к входной двери, и обводила подвыпившую компанию округлившимися глазами. Она так и не нашла нужных слов, только повторяла:

– Нет, нет, я пойду.

И всё жалась спиной к обитой красным дерматином двери.

Алексей притормозил на выходе из комнаты. «Однако, – подумал он, разглядывая Таню, – какая красивая девка выросла! И совсем взрослая! Во время летит! – Укорил себя. – Крёстный называется! Она уже два года в Москве, а я будто и не замечал её! Но хороша, хороша!».

Татьяна и правда выглядела прекрасно. Длинные каштановые волосы обрамляли слегка продолговатое лицо. Высокий лоб, большие серые с зеленоватым оттенком глаза, чувственные губы, чуть заметная ямочка на аккуратном подбородке. Почти нет косметики. Девственная красота. Костюм подчёркивал стройность фигуры. «Да, выросла девка, хоть картину рисуй. Девочка на красном фоне!» Лёшка остановился на мгновение, как самолёт перед взлётом, потом решительно двинулся вперёд.

Таня увидела его ещё в комнате, в том месте, где она, комната, была как бы продолжением прихожей, и на сердце у неё неожиданно потеплело. Успела только подумать: «Как хорошо, что он пришёл, – и сама удивилась этой мысли. За всё время в Москве она Лёшку почти не видела и практически не вспоминала, а сейчас вдруг обрадовалась ему. Как-то расплылись в сознании окружающие их люди. – Вот мой рыцарь, он-то меня и спасёт». Она улыбнулась и принялась рассматривать Алексея, как будто других людей здесь не существовало. Он был в красивом тёмно-синем костюме, голубой рубашке с расстёгнутым воротом и приспущенном галстуке. Уверенный и решительный. Прошёл в коридор, разгрёб руками задний ряд, негромко, но решительно извиняясь:

– Минуточку, минуточку.

И все вдруг замолчали, расступаясь перед ним. А Лёшка спокойно прошёл к Тане по образовавшемуся коридору, улыбнулся и сказал:

– Привет.

И поцеловал в щёчку.

– Привет, – улыбнулась она.

Алексей мягко взял её за руку, как в детстве – ладошка в ладошку, сказал:

– Пошли.

И повёл в комнату. И Таня молча пошла с ним.

Кто-то ляпнул:

– И увели девушку в стойло.

Они не слышали. Алексей подвёл Таню к столу, усадил на свободное место рядом с собой.

– Немного поешь, немного выпей. Родители против не будут. Ты уже большая девочка. И расслабься, ни на кого не обращай внимания. – И после небольшой паузы: – Только на меня.

Юрьев удивлённо глянул на друга:

– Ну ты даёшь!

А тот тоном хозяина пригласил:

– Все к столу! Есть тост!

Все потянулись к столу. Но тост он так и не сказал. Пока народ с одной стороны стола рассаживался, с другой успели налить и выпить. Время общих тостов прошло, а Лёшка и не настаивал, ему хватало своей компании, ближнего, так сказать, круга. Притихшая Татьяна выпила с ними бокал вина, немного перекусила и молча сидела рядом с Алексеем, опустив глаза в тарелку. Лена изредка с интересом поглядывала на неё. Вид у Татьяны был задумчивый. Казалось, в ней идёт какая-то внутренняя борьба, что-то она переосмысливает, пытается преодолеть сумбур, возникший в голове, но у неё это плохо получается. Нет ясности мысли. Внезапное, ещё не ясное волнение зародилось в ней, сдавило грудь, и она удивлённо думает: «Что это? Что со мной?» Так и не разобравшись в новых, охвативших её, чувствах, обычно бойкая и шустрая Таня притихла и сидела молча, как увядший цветок. Родители не трогали её, Алексей молчал. В нём тоже бурлили новые чувства. «Вот какая она стала, Танюшка. Тот самый белокурый цыплёнок с озорными глазками и розовым бантиком. Примерная первоклассница, образцово-показательная девушка в школьной форме. Впрочем, она и тогда была симпатичной девочкой. Правда, фигурка угловатая, длинные тонкие ножки, ни грудки, ни попки. Толька всё горевал, что не в него дочка, вся в Ленку. А Лена что? Красавица. Он, помнится, и тогда говорил, что, мол, и слава богу, что в Лену. Тоже красивой, как мама, будет. А мясо нарастёт, смотри – ножки ровненькие, на загляденье. Вот и выросла, вся в Лену, только волосы потемнели. А глазищи-то, глазищи! Не зря о таких говорят: как озёра! И одета с иголочки. Ну, это уж папа старается. У моряков шмотки покупает. Да, теперь и не знаешь, как вести себя с Танькой. Была девчонка, стала невеста. Видно, от ребят отбоя нет. Потому-то и не видел её столько времени, небось всё по свиданиям бегает. Мне и не подойти». Алексей был в некоторой растерянности и потому молчал. Чувствовал, что ведёт себя неправильно, а перебороть возникшее смущение не мог. Потом вспомнил: «А как я увёл её из толпы?! И усадил рядом с собой? И ведь сидит, сидит милая смирненько. Нет, хорош я был, хорош, – похвалил он себя. – Но дальше-то что? Сейчас обязательно нужно что-нибудь сказать. Что-нибудь умное. От первой фразы иногда всё и зависит. – Потом спохватился. – Какая первая фраза? О чём это я? И что зависит? Я же её из роддома забирал, грудную нянчил! В конце концов, не я ли её крёстный отец? Что-то я поплыл. С чего бы? Да и первую фразу я ей уже сказал. Я сказал: "Пошли", и она пошла. А дальше что»? Он как будто онемел, не мог выдавить ни слова. Хотя чувствовал, что обязан заговорить с ней. Ведь это он привёл её за стол, усадил и вот теперь она сидит рядом с ним. И как будто одна. Лёшка вдруг представил, как ей плохо. Одна молоденькая девочка среди почти незнакомых ей пожилых подвыпивших людей, которым нет до неё никакого дела. Их охотничий азарт за право усадить девушку за стол, вспыхнувший там, в коридоре под воздействием хмельных паров, давно пропал, они вели свои неспешные беседы, пили, закусывали и как будто забыли о ней. Это Алексей отбил у них добычу, теперь это его девушка, он увёл её, пусть он и развлекает, да и родители рядом. Но родители почему-то молчали, молчал Алексей, и Таня чувствовала себя совсем чужой на этом чужом юбилее. «Но Лёша. Лёша? Почему он молчит?» – Возмущалась она тихонько про себя. С той самой минуты, нет, секунды, когда сегодня она увидела его в глубине комнаты, что-то ёкнуло в груди, какое-то неясное чувство вдруг проснулось, выпорхнуло наружу, сердечко заколотилось, заколотилось. Она не успела с этим разобраться, а уже шла послушно за Алексеем… А теперь он сидит рядом будто чужой, и она молчит, растерянная и оглушённая смятением чувств.

Кто-то объявил перерыв, и гости не спеша стали покидать насиженные места за столом. Одни перешли в кухню за уютный кухонный столик, другие вышли на лестничную площадку покурить, кто-то завёл музыку. Из соседней комнаты послышались звуки танго, и гости парочками потянулись туда. Алексей вздохнул с облегчением, тронул Таню за локоть.

– Пойдём?

Она молча кивнула, Алексей галантно помог ей встать, и они бочком-бочком, протискиваясь в узком проходе, вышли из-за стола.

– Не увлекайся, – шутливо шепнула Лиза мужу. Лена молча проводила их взглядом. Алексей неожиданно для самого себя подмигнул Анатолию, тот только покачал головой.

По комнате плыла мелодия танго. Таня попыталась было принять классическую позу, но Алексей отрицательно покачал головой, положив руки на талию девушки, и она послушно пристроила свои руки у него на груди. В танце Танюшка была невесома, послушно угадывая каждое его движение, она, как бабочка, легко порхала рядом с партнёром. В полумраке комнаты медленный ритм танго настраивал на романтический лад. Алексей слегка наклонился к Тане, тонкий аромат её волос на миг опьянил его. Он прижал Танюшку к себе и провёл губами по мочке уха. Его порыв оказался слишком интимным, и он тут же пожалел об этом, ожидая негативной реакции. Но Таня, слегка отстранившись, взглянула на него и… убрав руки с груди Алексея, обняла его за шею и прижалась к нему. Алексей почувствовал упругость её груди и торопливое биение сердца. Кровь ударила в голову, он машинально крепко обнял Таню и зарылся лицом в её волосы. Всё произошло настолько стремительно, что Лёшка не успел сообразить, что же он делает. Однако Таня, казалось, не потеряла хладнокровия. Она слегка отодвинулась от партнёра. Но Алексей нутром почуял, что как-то неохотно, вынужденно Таня сделала это. Он понял, что просто «так было надо». Опустив руки на талию девушки, Лёшка едва заметно погладил Таню ладошками, и в ответ уловил ласковый взгляд её зеленоватых глаз. Девушка чуть заметно качнула головой и шепнула:

– Не здесь.

У Лёшки голова кругом пошла. «Не здесь… Не здесь… Значит, в другом месте, не прилюдно, можно? А что можно? Это же Танька, ребёнок?» Голова то ли от хмельного, то ли от этих слов, или от внезапно возникшей близости с Таней закружилась. Всё и все пропали. Была только она. Вот тут, в этот самый момент, что-то как будто щёлкнуло в нём. Что-то включилось. И он понял вдруг, что танцует с ним не зеленоглазая любимая малышка, а молодая красивая девушка, с которой ему хотелось танцевать бесконечно. Хоть до утра.

Но танец всё же закончился, и он, как в тумане, проводив Татьяну до двери, кивнул ей и выскочил на балкон. Путаные какие-то мысли бестолково бились в его голове, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Он жадно вдыхал напоённый вечерней прохладой воздух, стараясь сбросить с себя охватившее его очарование. Лёшка и не заметил, как кто-то пристроился рядом. Повернул голову – Лиза! Она тронула его за плечо.

– Ну что, женишок, освежиться вышел?

Он сразу понял, что Лиза всё видела, оправдываться было невозможно и неправильно. Он пожал плечами, с деланной наигранностью ответил:

– А что, не гожусь? Я ещё парень хоть куда! И Танька хороша. По мне – в самый раз!

– Знаю я, что хороша. Только не по Сеньке шапка! – Она погрозила ему пальчиком. – Так что не увлекайся!

Алексей сделал вид, что обиделся.

– Ну что ты городишь? По Сеньке – не по Сеньке… Она же ребёнок! И почти родственница! Нашла, к кому ревновать! Тоже мне – придумала…

Лиза усмехнулась.

– Ну да… ревновать! Ещё чего не хватало! А насчёт ребёнка – это как сказать… Девочки быстро взрослеют. Лена по секрету со мной поделилась: этот ребёнок уже гуляет вовсю. Так что ты поосторожней, а то и опомниться не успеешь…

Лёшка перебил её.

– Ну что ты, в самом деле? Ерунда всё это. А насчёт погулять… Так когда ж ей гулять, если не в восемнадцать? – Помолчал. – Ладно, пошли танцевать. А то музыка сейчас закончится, и снова за стол. Дышать и так нечем. Пошли, скинем грамм по двести.

И они пошли в комнату. Лёшка незаметно облегчённо вздохнул.

Перерыв вскоре закончился, все потянулись к столу. Лёшка, шепнув Лизе: «Я сейчас», снова вышел на балкон вдохнуть свежего воздуха. Его не отпускала эта Танина фраза «Не здесь». Она вертелась в голове, не давая думать ни о чём другом. «Не здесь… Получается, что Танька чуть ли не свидание мне назначает? Здесь нельзя, значит, найди место, где можно? Если ты, конечно, мужик! А как это иначе понимать? Но это же Таня! Танюшка. Ребёнок. Да ещё ребёнок самых близких мне людей. И с ней свидание? С ума сойти! Невозможно». Так он стоял, пока Лиза не окликнула его от двери, укоризненно покачав головой. Потом недовольно добавила:

– Очарованный, околдованный? Пошли уже, а то Толя без тебя пить не может, а хочется.

Лёшка вздохнул, оторвался от перил, на которые наваливался всей грудью, и пошёл к столу.

Сразу заметил, что насчёт того, что Толька без него пить не может, Лиза погорячилась. Заметил он и то, что Таня теперь сидит на другом месте, рядом с мамой, и перед ней стояла его, Лёшкина, рюмка. И не пустая. Таня взглянула на него и сказала:

– Ну, вот и наш маэстро танго прибыл. Он давно обещал тост сказать. Так что ждём. – Она взяла его рюмку и, обернувшись к нему, с улыбкой добавила: – Ну, говори. А я обещаю: выпью до дна!

По её зарумянившимся щекам Алексей понял, что она водочки уже хватанула. Может быть, и не одну рюмку – слишком смелая стала. Он сел на своё место, недовольно пробурчав:

– Уже и на минуту отлучиться нельзя! Спаиваете ребёнка! – Глянул, скрыв недовольство, что теперь между ним и Таней заняла место Лиза, и продолжил: – И отсадили от меня, чтоб контроля не было!

На самом деле, на душе у него было как-то тепло и радостно.

Юрьев заметил:

– Ладно, контролёр, наливай.

Лёшка улыбнулся и бухнул себе водки в фужер, рюмка-то у Тани осталась.

– Ну, заставляете выпить – будем пить. – Кинул взгляд на застолье. Гости, хотя говорили вроде бы вполголоса, но как будто все одновременно, и в комнате стоял настоящий гвалт. Он продолжил: – Вот, все по своим компаниям устроились. Так что тост только для нас. – Поднял свой фужер. – За наших, подчёркиваю, наших прекрасных дам! Мужчинам можно пить сидя.

Захмелевшая Татьяна не выдержала и пискнула:

– А женщинам – до дна!

Так и выпили. А дальше… дальше Лёшку понесло, как Остапа в Васюках. То ли захмелел он после фужера водки, то ли Таня на него так подействовала, но на него нашло вдохновение, и Лёшка беспрестанно удачно шутил и блистал остроумием. Вообще-то в жизни он не был остроумным. Чаще всего на шутки друзей, а зачастую и острые выпады сослуживцев и разного рода начальников редко мог ответить быстро и достойно, и только спустя некоторое время, переваривая в голове эти шутки и выпады, легко находил остроумные и разящие ответы. К сожалению, они уже никому нужны не были. Ведь ложка дорога к обеду! Лёшка вообще не отличался быстротой реакции в принятии решений. Мог блеснуть эрудицией, но не остроумием, в компаниях больше молчал, чем балагурил, а авантюризм в поступках был исключён полностью. Но в какие-то минуты жизни острота реакции и даже некоторая агрессивность в спорах, то есть совершенно не характерные для него качества, вдруг просыпались и начинали бить ключом. Какой-то бесёнок вселялся в него, и он буквально взрывался и разговорчивостью, и остроумием. Правда, случалось это крайне редко, но друзья-приятели надолго запоминали эти деньки и его выходки. А вообще Алексей не любил ни больших собраний, ни больших компаний, а различные официозы терпеть не мог. На таких мероприятиях он был ещё более молчалив, чем обычно, общался только с близкими людьми и терпеть не мог длинных и цветистых тостов. Люди, мало знающие его, но слышавшие об Алексее немало хорошего, удивлялись: «За что же любят этого молчуна? Так, ординарный парень». И только со временем меняли своё мнение. А Алексей, в общем-то, был равнодушен к мнению посторонних. Он знал, за что друзья ценят его и за что он ценит их. Девизу «Быть, а не казаться» Алексей стремился следовать всю жизнь, показуха была ему чужда. Поначалу от Лизы Лёшке нередко перепадало за пассивность, нежелание лишний раз подойти в компании к нужному человеку, сказать нужный тост, подольстить начальству. Она убеждала его:

– Ты же умеешь красиво говорить, выступил бы, лишний раз обратил на себя внимание, тебя бы лучше оценили…

– Меня и так ценят. Человека определяют дела, а не слова. Какими бы красивыми они ни были. Это только дуракам лесть нравится. И кошкам.

Лиза качала головой.

– Ты как будто в другом мире живёшь, – и добавляла. – Наверное, за это я тебя больше всего и люблю.

Он прижимал Лизу к себе и целовал её глаза.

Вот и на этой вечеринке было немного знакомых. В основном люди, с которыми юбиляр работал. С некоторыми из них Алексей изредка встречался и раньше, но это была не их компания, и он помалкивал. Общался в основном с Лизой и сидевшими рядом Юрьевыми, пил немного, в общих разговорах, зачастую касавшихся производственных тем, не участвовал. Лиза, усмехнувшись, шепнула ему на ушко:

– Тут, как всегда: выпили – о работе, на работе – о женщинах.

Радости во всём этом было мало, Лёшка томился и думал о том, когда можно будет отчалить домой. Поначалу он вяло отреагировал и на появление Тани. Юрьевы возвратились в Москву уже несколько лет назад, но Таню он видел только мимолётом. Он в дверь к ним, она из двери – на очередное свидание. «Раз она так, и мы будем так!» – И почти вычеркнул её из своей жизни. Поэтому, услышав её голосок, сразу и не пошёл посмотреть на дочку Юрьевых, а тем более уговаривать её остаться. А когда эти уговоры затянулись, и Лёшке буквально скучно стало одному за столом, он лениво поплёлся в прихожую и там увидел то, что увидел – прекрасную и совершенно растерянную незнакомку. Ему стало жаль девушку. И он привёл её за стол. Правда, после первого порыва Алексей несколько растерялся. Татьяна сразила его красотой и взрослостью. Конечно, он спас её, увёл из толпы, но, что дальше? Как вести себя? Всё же он был обижен на Таню. И притих. Но вот прошёл первый танец, как первый бал. И этот танец, и поведение Тани, и эта фраза «не здесь», не только всё поставили на свои места, но и заставили его совершенно по-новому взглянуть на свою крестницу. Он сразу простил ей всё: отчуждение, холодность, свидания… Он понял, что в нём возродилась любовь к Танюшке. Вместе с тем он был в смятении: не мог вот так, с ходу, разобраться в своих чувствах. Кого же он любит: маленькую девочку Танюшку, которую он забирал из роддома, катал в коляске, которой покупал погремушки и порой водил в школу, учил с ней первые буквы и рисовал подаренными им же красками папу и маму? Или девушку, прикосновение груди которой словно обожгло его сознание, и которая чуть ли не назначила ему свидание? Уж точно не для того, чтобы домики красками рисовать! Пытаясь замаскировать своё непонятное ему самому состояние, Лёшка и маханул этот фужер водки. А дальше понесло. Он перестал думать о том, чтобы поскорее закончилось это застолье, развеселился, после первого тоста сказал ещё какой-то, и вечер покатился легко и свободно, Лёшка острил, рассказывал анекдоты, вспоминал весёлые истории из своей жизни, своего с Толькой детства, пил, не хмелея. На всех присутствующих произвёл, как говорится, впечатление. В конце концов, друзья последними покинули гостеприимный дом. С Юрьевыми долго не расставались, раскрасневшаяся Елизавета приглашала всех к себе продолжить застолье, но не уговорила. На прощание Лёшка всех расцеловал, а Танюшке пригрозил пальчиком:

– Не пропадать!

Та в ответ улыбнулась:

– Ни за что! Не думала, что во взрослой компании веселее, чем с нашей молодёжью.

Чмокнула Алексея в щёку, помахала ручкой и скрылась в подъезде.

Дома Лиза заметила:

– Вижу, Танька произвела на тебя впечатление.

Он покачал головой.

– Ничего не скажешь. Красавица. Как-то раньше не замечал.

Лиза, очень довольная поведением мужа в компании, забыла о своей ревности. Пожала плечами.

– Не замечал… Да ты её почти не видел. Симпатичная девочка и одета со вкусом. Ленкина рука чувствуется, да и Толик старается. Шмотки не дешёвые. Ну и на здоровье. Сколько ей? Восемнадцать? Правильно ты сказал: самое время погулять и покрасоваться. Толька говорит, что учится хорошо, голова на месте. Значит, в коня корм.

В эту ночь Сидоров долго не мог заснуть. Всё ворочался, вставал пить воду, лежал на спине, закинув руки за голову. Лиза ворчала:

– Перебрал муженёк. Давай обнимай меня покрепче и спи наконец.

Лёшка повернулся на бок, прижался к жене и действительно быстро уснул.

А Таня с этого вечера стала непременным участником их посиделок. И не только в узком кругу. Она ходила с родителями на все встречи и во все компании. Во всяком случае, на все те, в которых принимали участие Сидоровы. Ничего в жизни как будто не изменилось. Работали, решали разные жизненные проблемы, отдыхали. Но Алексей всё чаще ловил себя на мысли, что он постоянно думает о Татьяне. Он вспоминал о ней в самые неподходящие моменты: на работе во время совещаний, в транспорте, дома. Иногда вдруг представлял её в той или иной ситуации, примеривал на её суждение свои поступки: «А что бы Таня сказала? Понравилось бы ей?» Часто он жалел, что Тани нет рядом в те моменты, когда ему что-то нравилось, восхищало. «Жаль, что Танька этого не видит. Вот бы радовалась». Его пугало то, что раньше он так думал о Лизе. Теперь – прежде всего о Тане. Когда он влюбился в Лизу, ему постоянно её не хватало. Нужно было, чтобы она всё время находилась рядом. Чтобы и радовались, и печалились они вместе, одновременно. Он любил свой дом, уют, умение Елизаветы создать обстановку для отдохновения души, её способность принять в доме любых гостей, вкусно их накормить и быть при этом душой компании. Любя и ценя мужа, Лиза создавала все условия для его отдыха после рабочего дня, мелкие бытовые вопросы решала сама и не требовала его ежеминутного внимания. Она любила и знала, что любима.

И вот теперь Лёшку беспокоило то, что этого казалось мало. Перед глазами постоянно стояла Таня. Он стал задумчив. Бывало, даже сидя за столом с Лизой, вспоминал вдруг о Тане, ложка останавливалась на полпути до рта, и глаза смотрели сквозь Лизу и оконные стёкла, куда-то в неведомую даль. Лиза вскидывалась, с испугом спрашивала:

– Лёша, что с тобой? О чём ты думаешь? Неприятности?

Он вздрагивал, возвращался к реальности, рассеянно отвечал:

– Ничего, ничего, всё в порядке. Просто задумался. Проблемы на работе. Не волнуйся, прорвёмся.

Но эта ситуация всё больше заботила его. Он прекрасно понимал, что между ним и Таней ничего быть не может. По определению. Не может быть, потому что этого никогда быть не может. Ни-ког-да. Точка. И чем больше он думал о том, что этого не может быть, тем отчётливее понимал: что-то будет. «Старый дурак! На сладенькое потянуло. Ты хоть подумай, что она дочь твоего друга, считай, брата, что хотя бы из-за этого какие-либо отношения кроме дружеских невозможны. Ну молодая, красивая, умная, неординарная…» Какая ещё? Много можно перечислять – какая. Скорее всего просто молодая, поэтому и кажется такой – разэтакой. А ты старый. Старый хрыч! А Лиза? Она заслужила, чтобы ты на старости лет за молоденькой юбкой ухлестнул? И что ты вообще с Таней делать будешь? Нашёлся Нью-Воробьянинов! Киса!!! Нет, даже если не сможешь преодолеть это чувство, и Таня ответит, как ты сможешь смотреть в глаза другу? А что смотреть? Смотреть не придётся, друга ты потеряешь… Нет, не потеряю, друга я не предам ни за какие юбки. Или…

Алексей не замечал ни времени, ни взлетающих самолётов… Воспоминания нахлынули на него новой волной…

Это была чистенькая сауна, человек на шесть. Удобные кожаные кресла в предбаннике, холодильник, хрустальная посуда, телевизор, городской телефон. По тем временам всё круто, очень круто. Заведовал этим хозяйством давнишний Толькин приятель, отставной моряк. Попасть сюда со стороны было просто не реально. Здесь отдыхали только очень влиятельные люди. Но для Юрьева хозяин время выкраивал. Толя объяснял это просто: в одной лодке плавали. Алексей представил огромную субмарину подо льдом Северного полюса, всё понял и лишних вопросов больше не задавал. В тот день Юрьев позвонил Алексею на работу.

– Привет. Есть предложение. Нам сауну дают. С пяти и до не хочу. Идём?

– Или.

– Встречаемся без пяти у входа.

– Замётано. До встречи, пока.

Пить в бане они не любили. Попариться, похлестать веничком, а потом потереть друг друга этим же веничком с пахучей мыльной водой, с душком распаренного дуба, потереться-растереться докрасна – это да, это они любили. А потом чай. Толька заваривал его нежно, умело, колдовал над разными сортами, особым способом перемешивал, ополаскивал кипятком заварной чайничек, который, между прочим, приносил с собой, осторожно ссыпал в него свою секретную чайную смесь, держал паузу, а затем тоненькой струйкой заливал кипячёной водой. Не булькающим кипятком, а горячей водой, температуру которой, как он говорил, нутром чуял. Давал настояться, потом, приоткрыв крышку чайника, осторожно втягивал в себя аромат заварки и озабочено бормотал:

– Не готов ещё, подожди, не гони.

Лёшка и не гнал. После нескольких таких процедур Анатолий удовлетворённо хмыкал:

– Ну вот, всё! Теперь готово. Давай кружку.

В кружку чай он наливал тоже по-своему, высоко поднимая чайник над посудинкой. Затем выливал чай обратно в чайник. И так три раза. Это он «женил» чай. Только после этого священнодействия чай был готов. Интересно, что дома он этого не делал никогда. Только в бане, и только с Лёшкой. Алексей называл этот ритуал «чай на подводной лодке», хотя не знал, заваривал ли на подводной лодке чай каперанг Юрьев. А водку после бани друзья шли пить к кому-нибудь из них домой.

Но в этот раз Юрьев сразу достал и поставил в холодильник пару бутылок водки, удовлетворённо хмыкнул и сказал:

– Сегодня чаем будем запивать.

Лёшка промолчал. Запивать так, запивать. Он видел, что Юрьев старался быть весёлым и безмятежным, но что-то было не так. Расспрашивать не стал – попаримся, выпьем, сам расскажет. Для этого и звал.

Не успели раздеться, заглянул Юра – хозяин сауны.

– Вижу, вы сегодня без веничков. Вот возьмите. – Он протянул пару дубовых и добавил многозначительно, с серьёзным видом: – Из резерва Совета министров.

Толя деланно удивился, округлив и без того свои огромные глаза:

– Ну ты даёшь! Я и не подозревал, что в Совете министров есть резерв веников! Спасибо!

Юра задерживаться не стал и, пожелав крепкого пара, удалился. С ними он никогда не парился, всё норовил начальству парку поддать, выпить с этим самым начальством, наивно полагая, что в бане все равны. Так это ведь только поговорка такая, это ведь так только, кажется, особенно, если хочется. Впрочем, в общей, городской бане может быть так и есть. Но здесь, в элитной… Каждый сверчок… и так далее.

Попарились друзья в этот раз на славу. И бутылочку распили, ещё попарились, ещё одну распили, сидели, закутавшись в простыни в глубоких кожаных креслах. Лёшка чувствовал, что ему уже хватит, а Толька – как стёклышко. Недобрал. «Серьёзный разговор, – думал Сидоров, – раз не начинает. – Он видел, что друг мается, хочет ему что-то рассказать, да всё решиться не может, не знает, с чего начать. – В чём же дело?» Тревога начала подкатывать к сердцу. Но торопить не стал. Подошёл к телефону, по внутренней связи набрал дежурного.

– Юрий Иванович здесь? Нет? Жаль. Будь другом, подойди к сауне.

Через пару минут в дверь осторожно постучали. Лёшка выглянул, на пороге стоял средних лет опрятно одетый мужчина. «Дежурный», – понял Алексей. Негромко сказал:

– Слушай, друг, у нас горючее закончилось, а у вас, я думаю, НЗ должно быть. Нам бы только бутылочку. Одну.

Дежурный улыбнулся.

– Есть НЗ. Не вы первые.

И достал из внутреннего кармана широкой куртки литровую бутылку столичной.

– Службу знаешь, – не удивился Алексей. Взял бутылку, – расплатимся на выходе.

Дежурный замялся, переступая с ноги на ногу, потом нагловато глянув на гостя, не громко, но твёрдо сказал:

– Лучше бы сразу. А то потом забудете, а мне вас дёргать за руку несподручно. Да и смена у меня скоро, а у вас время не ограничено, – и добавил уже чуть смущённо: – Юрий Иванович сказал.

Лёшка пожал плечами.

– Ну сразу, так сразу. – Мокрыми руками достал из пиджака портмоне, расплатился, кивнул дежурному. – Спасибо.

Тот взял деньги, широко улыбнулся: «Не за что» и исчез, как испарился. Лёшка пожал плечами, у него остался неприятный осадок. Но до того ли было? И бутылка не радовала. Его больше тревожил Толька.

Он открыл бутылку, бухнул другу почти полный стакан, себе налил треть. Толя глянул на него удивлённо, но ничего не сказал, залпом выпил водку, закусил кружочком огурца, поглубже устроился в кресле, раскинув руки по подлокотникам, вздохнул и начал:

– Ну слушай. Хреновые у меня дела с Ленкой. Видишь, как получается: квартира есть, дача есть, машина есть, барахла полный дом, дочку-красавицу вырастил, на службе порядок, каперанга, сам знаешь, досрочно получил. А главное – любовь есть, всё есть! – Вздохнул, пожал плечами, скривился как-то весь, потом продолжил, как выдохнул: – Секса нет… Не перебивай, – заметив движение Алексея, повысил голос, – и никогда не было.

Лёшка молчал. Помолчал и Анатолий, снова вздохнул.

– Ну не то, что никогда не было. Было, конечно. Вроде бы всё нормально. Сколько лет прожито. Как будто всё путём, всё, как у людей. Не секса не было, кайфа от секса не было. И нет, – поправил он себя. Поморщился. – Не то говорю. Понимаешь, когда совсем молодой был, горячий, сперма из глаз пёрла, только себя и чувствовал, только бы себя удовлетворить, о Ленке не думал, да ей и хватало, не в этом дело. Трах-бах – и готово! Доволен, как слон. Всё прекрасно. Потом уж, со временем всё изменилось. Не знаю, как у тебя, но для меня это трах-бах не главным стало. Главной стала женщина, Ленка. Начал я её чувствовать. И главным стало – ей кайф этот доставить, чтобы ей хорошо было. А потом уж о себе думать. А с Ленкой это редко получается. Почти никогда. Понимаешь, нет у неё сексуального таланта.

Ну всего Лёшка ожидал, только не этого разговора. Вообще друзья, несмотря на самые близкие отношения, полную откровенность и доверие, о женщинах никогда не говорили. Как-то само собой выработалось у них табу на эту тему. Поэтому он и был озадачен Толькиной откровенностью. Не знал, что сказать. Начал мямлить.

– Как нет таланта? Она же такая красивая, весёлая. А как поёт, танцует. Не может быть.

– Может, не может… – Раздражённо перебил его Юрьев. – Тут же не о песнях с танцами речь! Конечно, тебе этого насчёт Ленки знать не дано. Это можно ощутить и оценить только в постели. А что ты можешь оценить?! Она же моя жена, моя! Не твоя! Поэтому тебе этого никогда не узнать! Только от меня. Вот и слушай. Да, красивая, фигуристая, что грудь, что попа, ножки, как на картинке, ума палата, а в постели – ноль. Ну не ноль конечно, но близко к этому.

Вот говорят, что у всех баб всё одинаково: что у королевы, что у доярки. Хренушки! Иная доярка в этом деле королеве сто очков форы даст. Да что доярка? Вон императрица наша матушка Екатерина. Безродная, безграмотная прачка солдатская до императорского трона добралась! – Он поднял вверх указательный палец и, задрав голову, посмотрел куда-то в потолок. – До императорского!.. И не последнюю роль в этом взлёте постель сыграла! А царицу Евдокию Пётр в монастырь отправил! Как тебе этот шахер-махер? А ты говоришь – одинаково! Не одинаково!

Лёшка пожал плечами.

– Да ты так затарабанил, что я не то, что сказать – подумать ничего не успел.

Юрьев, с усмешкой глянув на него, продолжил:

– Не успел… Ты много чего не успел! Ну что ты на меня так смотришь? – Он укоризненно глянул на друга. – А насчёт Ленки… Всё ей Бог дал, а этого не дал! У одной талант петь, у другой танцевать, у третьей и то и другое. Вот и в постели нужен талант, или, в крайнем случае, способности. Это ж не просто – ноги раздвинуть! Талант нужен! Вот и думай: одинаково у всех или не одинаково. Об этом я тебе и толкую. Сначала-то, как говорил уже, не разбирался я в этом. Хоть и не семнадцать лет, а из похода придёшь, полгода без женщины – тут бы поскорей, да погорячей, да много-много раз. А потом, когда поостыл, другого захотелось. Больше любви, больше ласки. Понимаешь, больше её счастья, чем моего! Я всё ей в глаза заглядывал: хорошо ли ей! А в ответ – ноль! Она как будто работу тяжкую выполняет. Лежит без движения и баста! Ждёт, пока я закончу, потом двигаться начинает, а мне-то уже не в кайф. Потом иду в ванную, как оплёванный. И так из года в год… Надеюсь, у тебя с Лизой не так. – Он снова помолчал. – А про Лену… Ты-то на неё, как на королеву, смотришь. А если бы всё знал, смотрел бы иначе. Но, друг, тебе этого знать не дано. – Он покачал головой, повторил: – Не дано!..

«Дано, ох как дано»… – В хмельной голове Сидорова отчётливо всплыл тот вечер в Бабушаре. Он хотел броситься к Юрьеву, рассказать, как было дело, что всё получилось случайно, и он не хотел этого… Совсем не хотел!… Но тормоза всё же сработали. Пьяный был, а тормоза сработали. Зачем ворошить старое? Давно это было. Очень давно. И время успело заглушить те страшные угрызения совести, что мучили его не один год. Время лечит. И вот теперь, через столько лет, Юрьев, сам не зная того, нанёс ему удар. Удар по совести.

Лёшка прикрыл глаза, сбрасывая наваждение той ночи и окончательно подавляя в себе идиотский порыв, признаться в своей подлости. «Нет, я не могу, не имею права рушить Толькину семью, делать несчастным и его, и Лену, да и Таньку тоже. А моя семья?».

Он тряхнул головой, спросил:

– И что это ты надумал?

– Да ничего я не надумывал. Не в этом дело. – Он назидательно, как строгий учитель, помахал указательным пальцем перед Лёшкиным носом. – Если по-настоящему любишь женщину, любишь её за всё: и за её прекрасные глазки вместе с ножками, и за недостатки. Это сначала на глазки и всё такое, смотришь. Но это ещё не любовь. Любовь, настоящая любовь, позже приходит. Вот когда и недостатки полюбишь, тогда только, считай, и пришла настоящая любовь.

Причём недостатки эти, может, больше любишь, чем достоинства. Потому что в нашей, русской, любви неизвестно чего больше: восхищения или жалости. Не про все я Ленкины недостатки тебе рассказал, да они тебе и не нужны. – Помолчал, потом продолжил: – Чтобы про всё рассказать, мне надо ещё литра три выпить. И то не рассказал бы. Тоже потому что люблю её. Но могу сказать, иногда смотрю на Елену как раз, когда недостатки эти самые проявляются, и так жалко мне её становится, веришь, – сердце замирает! Вот тогда и кажется мне, что именно в эти моменты люблю я её больше всего на свете.

Он встал, закутавшись в простыню, прошёлся по комнате. Налил себе воды из графина, залпом, как водку, выпил. Щёки его заалели. Метнулся по комнатёнке из угла в угол, сел на место.

«Ишь, как его разобрало, – подумал Лёшка. – За живое зацепило. Однако, не замечал я раньше за ним таких тонких чувств. Вот тебе и солдафон. Тут сантиментов воз и немаленькая тележка! Чуть ли не научную базу подвёл».

Толька, между тем, немного успокоился. Взглянул на друга исподлобья, потом продолжил:

– Ладно. Это только присказка. Слушай дальше. Люблю я Ленку, какая есть, тут уж ничего не поделаешь. И менять её не собираюсь. Я о другом. – Он вздохнул, кивнул на бутылку. – Наливай, за всю жизнь первый раз об этом заговорил. Для откровенности ещё выпить надо. Про Ленку не думай. Я не о ней, я о себе говорю, она только приложение к нашему разговору. – Взглянул, как Лёшка дрожащей рукой наполняет его стакан и, кивнув головой, недовольно бросил: – Полный, полный наливай, не боись. Мне сегодня пить можно. И нужно. А себе лей сколько хочешь.

Он снова залпом опрокинул в себя стакан водки, закусил огурчиком с колбаской и кусочком хлеба, потом продолжил.

– Было это лет пятнадцать назад. Елена с Танюшкой уехала на Кавказ отдыхать. Проводил я их на Курский, посадил в вагон, ручкой помахал и поехал домой. Сам понимаешь, на прощание мы посидели, выпили, так что за руль я никак. На вокзал такси заказал, обратно – в метро. Настроение поганенькое. Не люблю я один дома оставаться. Сижу в вагоне, представляю, что они там в своём вагоне делают. Небось, билеты проводнице уже сдали, постельное бельё получили, спать укладываются. Грустновато на душе. Время позднее, я чуть ли не в последний поезд сесть успел. Из метро вышел, дождь накрапывает, на улице пусто, народ по домам попрятался. «Дома-то, конечно, тепло, уютно. Хорошо, – думаю, – и мне до дома недалеко, тоже уютно будет, да и дождичек – так, мелочь». Только подумал, а он помаленьку прибавляет. И я шагу прибавил. А тут вижу: на автобусной остановке, почти у самого моего дома, под навесом девчушка сидит. Съёжилась вся. Навес на остановке-то хлюпенький, никакой навес. А она в лёгком платьице на бретельках. Плечи голые. А дождичек всё сильнее. Ну, трезвый проскочил бы мимо, знаешь ведь, знакомиться на улице я не мастак. Да и не думал я знакомиться, просто дёрнул меня чёрт за пьяный язык. Тормознул, спрашиваю:

– Не замёрзла? Что ж ты в автобус не села?

А автобус действительно только-только отошёл от остановки.

– Не мой, – буркнула она и отвернулась.

Я говорю:

– Время позднее. Твой, наверное, не скоро будет.

Она пожала плечами.

– Что ж делать? Когда будет, тогда и будет.

Обхватила руками плечи, съёжилась вся. Вижу, что замёрзла, плохо ей. А что я мог сделать? Не звать же её к себе?! Так думаю, а сам говорю. Просто так говорю, без задней мысли:

– Пошли ко мне. Согреешься.

И уж дальше идти собрался. Один, конечно. А она вдруг встаёт, говорит:

– Пошли.

Я прибалдел: «Во попал!».

А она уже рядом. Под руку меня взяла, прижалась, дрожит вся. Куда тут деваться? Так мы и пошли рядышком, голубки. Прошли немного, она вдруг остановилась, спрашивает:

– А ты меня не убьёшь?

Я растерялся, не знаю, что ответить, потом выдавил:

– Я что, похож на убийцу?

Она промолчала, только взяла меня крепче под руку, так молча мы и пришли ко мне. В доме порядок, стол накрыт. Мы ведь, как обычно, на вокзал опаздывали, так что только грязную посуду со стола и успели убрать. А так – всё чин чинарём: хоть снова за стол и наливай. Здесь, на свету, я и присмотрелся к ней. Понял: барышня не простая. И не девица – молоко на губах, а женщина лет под тридцать. Хотя выглядит моложе. С первого взгляда больше двадцати трёх – двадцати пяти не дашь. Симпатичная. Вроде не красавица, а шарм из неё так и прёт. «Ну, думаю, попал ты, Юрьев! Как выбираться будешь?» Думаю так, а сам девушку разглядываю. Платьице на ней лёгкое, с виду простенькое, но вижу: фирма. Босоножки тоже: как минимум «Берёзка», а, может и из Парижа. «Что же мне с ней делать? – Потом сообразил: – Сначала тёплый душ. А что делать, по ходу решу».

Она тоже стоит, осматривается – куда, мол, попала? Взял я её за руку.

– Пошли, – говорю.

Она не сопротивляется, глянула только вопросительно. В общем, завёл я её в ванную, показал, где что, бросил:

– Грейся.

И оставил одну. На столе кое-что подправил, потом только подумал: «Хорош орёл. Ни полотенца девушке, ни халата. Она же мокрая вся, переодеться не во что». С полотенцем-то просто: достал чистое банное и все дела. А как с остальным? Халат Ленкин, сразу решил, не дам. Взял свой тельник, ей он как раз по колено, и подал вместе с полотенцем. Когда привёл, мыслишка-то была какая? Раз пришла – трахаться будем. А когда дома посмотрел на неё, оробел. С этой всё не так-то просто. Знавал я в молодости таких девиц: весёлая, простая, жмётся, целуется, а как в койку, так фиг вам! Облом! Голыми руками не возьмёшь. Может, и эта такая? Ну, думаю, проверим. Взять-то она полотенце с тельником взяла, но в ванную не допустила. Так, ручку из-за двери протянула, и будьте здоровы. Озадачила. Ладно, решил, ночь впереди. Вышла она вся такая розовенькая, чистенькая, но, главное, ни красоты своей, ни привлекательности не потеряла. А то знаешь, есть девицы: как причепурится – ни дать ни взять: Ларионова! Или, того больше, Мерилин Монро!

Лёшка не удержался:

– С чего это «того больше»? Ларионова Мерилин твоей фору даст!

Юрьев поморщился:

– Ты хочешь слушать? Так слушай. Другого раза не будет. Не в том суть, кто краше: Ларионова или Мерилин, а в том, что девочка моя и без макияжа была на сто процентов. Обеим бы фору дала! – Он вздохнул, подумал о чём-то, видно, представил прошлое, потом продолжил: – Выходит, значит, моя ундина… Волосы тёмно-каштановые по плечам рассыпались, брови вразлёт, глаза лукавые цыганские, чёрные, как цыганская ночь, и губки алые, как накрашенные, хоть знаю – не было в ванной помады. Да… Вот с какой женщиной судьба меня нечаянно свела. – Он снова задумался на минутку, потом продолжил: – И, главное, повела она себя дальше, как будто мы с ней сто лет знакомы. Начальственным таким тоном, как хозяйка, без тени смущения, говорит:

– Давай теперь ты быстренько в душ, а я тут с поляной разберусь. – Кивнула на стол: – Выпить чего, вижу, есть. Да и закусить тоже. Давай быстренько, а то у меня аппетит разыгрался – жуть!

Потом уж я думал: «Как же это случилось, что за всё это время я о Ленке и не вспомнил? Как загипнотизированный!» Но это потом. А тогда… Зашёл в ванную, а там на верёвочке её трусики с лифчиком висят! Кружевное всё, заглядишься! Меня как током ударило – тоже хочет! Потрогал то и другое: простирнула. Значит, не просто знак подаёт. Ну, думаю, постирала, куда ж ей мокрое девать? Никакой это и не знак вовсе, а естественный ход событий. В общем, сумбур в голове.

Заметил Лёшкину улыбку. Продолжил:

– Ты не ухмыляйся! Сам бы попал в такую ситуацию! Я б на тебя посмотрел! А у меня не каждый день в доме посторонние красавицы душ принимают! Да ещё трусики с бюстиками на виду оставляют. Вот и думай: знак это или естественный ход событий. Ты знаешь: немцы в бане вместе с бабами моются? Голые. И это никакой не знак. Так принято, и все дела. Но это же наша девица! Тут в какой «Берёзке» ни одевайся, а нашу от не нашей за сто вёрст учуешь. Ладно, слушай дальше. Или, может, ещё по чуть-чуть? А то у меня в горле что-то пересохло… Давно это было. А рассказывать начал – всколыхнулось. – Он покачал головой. – Ладно, наливай.

Они ещё выпили, на этот раз по чуть-чуть. Закусили. Толька откинулся к спинке кресла, задумался, даже глаза прикрыл. Помолчал пару минут. Алексей подумал: «Может, сморило друга? Вон сколько выпил, и всё, почитай, без закуси». Тронул Юрьева за ногу. Тот приоткрыл глаза. Усмехнулся.

– Да не сплю я. Не сплю. Вспоминаю. И, представляешь, всё как будто вчера было. А сколько лет прошло…

Он помолчал ещё с минуту. Потом продолжил.

– Да… Сидим мы, пьём потихоньку, разговариваем. О том, о сём… О пустяках разных. Вдруг она говорит:

– Ну, морячок, может, познакомимся, в конце концов?

– Меня, как током шарахнуло. «Ну, думаю, урод! Больше часа с девушкой тусуюсь, а имени не знаю. – И тут же: – А откуда она знает, что я морячок?» Совсем с этой девкой мозги у меня набекрень съехали. На стенах моих фоток в морской форме пруд пруди. Пока я душ принимал, в деталях всё могла рассмотреть. Но говорю же, тогда ни хрена не соображал. Только мысли дурацкие в голове вихрем закружились: «Может, думаю, и не случайное это знакомство? Может, подстава? Я ж не просто моряк! Нет, думаю, девушка! Голыми руками не возьмёшь! Не назову, думаю, ей своего имени! Решил – назовусь твоим». Ну, пока крутилась в голове моей вся эта ерундистика, девушка руку мне протягивает и представляется:

– Я Анжела.

И смеётся. Я думаю: «Что смешного?»

А она смеяться перестала. Посерьёзнела вдруг. И говорит:

– Хотя на самом деле в миру я Евдокия. Дуня то есть. А тебя как зовут?

Я сразу не ответил. Соображал: «Как это? Анжела, Дуня?» Потом, конечно, вместо ответа спросил:

– Так кто ж ты на самом деле? Анжела или Дуня?

Она снова засмеялась.

– Да Дуняшка я, Дуняшка. Анжела – это рабочий псевдоним. Знаешь, как у поэта какого-нибудь завалящего. Настоящая фамилия Обербобернахтигаль, а стишок один в четыре строчки с трудом накарябает, и нате вам – автор Соловьёв-Звездинский! Так что не парься: зови Дуней – не ошибёшься. Да и мне так приятней, как-то уютно, по-домашнему.

Я ей говорю:

– Так то ж у поэтов. Или ты тоже поэтесса?

Она хитро так улыбнулась.

– В своём деле, – говорит, – может и поэтесса. – Засмеялась. – Ещё какая! Так тебя-то как зовут?

Ну, думаю, один к одному. И с именем наворотила – хрен разберёшь. Нет, не назову я ей своего имени! Беру её руку в свою, целую эту самую ручку и твёрдо знаю: назовусь Алексеем. Смотрю ей прямо в глаза и уверенно говорю:

– Анатолий.

Он усмехнулся, покачал головой.

– Чертыхнулся про себя, да слово не воробей. Вылетело – не воротишь. Вот так и познакомились. Выпили на брудершафт. Но так, знаешь, очень скромно поцеловались. Целомудренно. Сидим, болтаем. А меня, естественно, как всякого мужика на моём месте, мысль не отпускает: «Вот девушка перед тобой. Практически голенькая. Хочет тебя так же, как ты её. Действуй!» Думаю так, а ничего не предпринимаю. Как парализованный. Сколько времени сидели мы, ведя светскую беседу, не могу сказать. Наконец взяла она инициативу в свои руки.

– Музыка у тебя есть? – Спрашивает. – Может, потанцуем?

Я как будто оковы какие-то сбросил. Включил магнитофон. Танго. Пошли танцевать. Только долго танцевать у нас не получилось. Прижалась она ко мне. Чую: тело у неё горячее, грудь упругая, вообще, вся такая жаркая… Или это меня жаром обдало… На втором или третьем па губы наши встретились и… – сам понимаешь. Сладкий это был поцелуй… Потом мы немного отстранились, посмотрели друг другу в глаза, и с бешеной скоростью начали раздеваться. Как на пожаре. Ей-то проще: тельник мой скинула и всё! Начала мне помогать, руки от нетерпения дрожат. Наконец сбросил и я с себя все одёжки, упали мы тут же на ковёр, времени добежать до кровати уже не было, и занялись любовью. Вот так и начались эти безумные двое суток. Сорок восемь часов из жизни мужчины и женщины. Не помню, чтобы у меня когда-нибудь ещё такая любовь была… Сумасшедшая любовь. Да что говорить? Вот у неё был этот самый талант! Вот это талант! Богиня! Настоящая жрица любви. Вот тогда с ней я и понял, что такое настоящая женщина! Представляешь? Сам себе удивлялся: откуда силы берутся? Двое суток мы не одевались! Двое суток из постели не вылезали! И почти не ели! Так, пили помаленьку да бутербродиками баловались. Кофе Евдокия периодически варила, в постель, как барину, подавала. Разговаривали мало – всё больше при деле были. Любовью наслаждались. Никогда ни до, ни после со мной такого не было. Обо мне она ни разу ничего не спросила. Так что мои подозрения насчёт подставы быстро развеялись. А чем она занимается, я, конечно, спросил. Говорит: натурщица. Художникам позирую. Я засомневался: ты одета, говорю, как королева. Натурщицам так не платят. Она засмеялась.

– Это смотря каким художникам позировать. Мои – миллионеры. А я для них – королева. Или почти королева. Так что на жизнь не жалуюсь.

Ну, я и не стал вдаваться в подробности. Миллионеры так миллионеры. Рассказала она, что двое деток у неё. Сейчас с детским садом в загородном лагере. Вот в субботу или в воскресенье обязательно собиралась поехать к ним.

– Так в чём дело? – говорю. – Вместе поедем. Отвезу я тебя в лагерь. Не переживай.

Разговор этот про лагерь вечером в субботу состоялся. Только и в воскресенье никуда мы не поехали. Так до вечера и провалялись в кровати. Потом я её до автобуса провожал. Хотел на машине подвезти, она отказалась. Выпил, мол, не рискуй. Да я особо и не настаивал – развезло меня к этому времени маленько. Шутишь, двое суток без продыху! Прощаться начали, она ни адрес, ни телефон – ни в какую. «Хорошо мне с тобой, было, – говорит, – душу за много лет отвела. А, может, первый раз в жизни мне так повезло. Спасибо тебе, Толя. Согрел ты мне сердечко. А то всё работа, работа… Только незачем нам больше встречаться. Не по зубам я тебе, а ты мне. Так что прощай, не поминай лихом, а я буду помнить тебя всегда». Помахала ручкой и отчалила. Долго я думал над этими её словами: «не по зубам», но так ни до чего и не додумался. – Он вздохнул. – Такие, брат, дела.

Лёшка помолчал, потом спросил:

– Ну и что? На этом всё и закончилось? И ты никогда её больше не видел?

– Закончилось. Но не совсем. Только это уже другая история. Да и не в этом дело. Перевернула она всё во мне. По-разному перевернула. С одной стороны, только тогда я и понял, что такое настоящая женщина. У меня же с тех пор, как на Ленке женился, никого не было. Да и то, что до Ленки было – не в счёт. Так, хорохорился, хорохорился, опытного мужика из себя строил. А по-настоящему в этих делах был телок телком. Ну, не мальчик конечно. Было так, пролётом, несколько женщин. Но толку в сексе я не знал. Удовлетворишь себя и думаешь: во какой я! Герой! Но об этом я тебе уже говорил. Потом, с годами понял, что к чему. Но, по большому счёту, только с этой вот Дуней и понял. Понять-то понял, но кому от этого легче стало? Лену я бросать не собирался. И не собираюсь. Люблю я её, какая есть. Понимаешь? Это я тебе уже говорил. Но есть тут ещё такая вещь. – Он вздохнул. – Как бы тебе объяснить?

Лёшка пожал плечами.

– Да как есть, так и объясняй. Не маленький – пойму.

– Поймёт он, – проворчал Юрьев. – Я вот сам толком не пойму. Так что не перебивай. Вот такое дело образовалось: с одной стороны, так мне здорово с Дуняшкой было – словами не передать! С другой, изменил ведь Елене. Первый раз! Понимаешь? – Он помолчал. Посопел, исподлобья взглянул на Лёшку, будто проверяя, понимает ли? Вздохнул, потом продолжил: – Знаешь, мужики иногда соберутся, трепятся о том, о сём и, конечно, нет-нет, да о бабах непременно речь заведут. Рассказывают: вот я был… вот у меня была… Складно рассказывают. А я сижу, помалкиваю. На душе чисто, радостно. Думаю: «А у меня Елена. И никого мне в жизни больше не надо». Даже жалковато мужиков этих было. Им счастье на стороне где-то искать надо. А у меня вот оно, рядом. Аж домой, к Ленке поскорее хотелось. Понимаешь, вот как было! Чистый перед ней я был, как слеза! А тут раз – и в грязь всей харей! Понимаешь? Раз – и нет чистоты! Всё сразу пропало! – Он задумался, пошарил взглядом по столу, будто ещё ему водки захотелось. Не нашёл, поморщился, заговорил снова: – Может, неправильное сравнение, но это что-то наподобие того, как у девок: вот была-была девушка, а потом– раз… И женщина! Один только раз! И женщина! На всю оставшуюся жизнь. И хоть плачь, хоть стреляйся, хоть вешайся – женщина! Понимаешь? Ничего назад не вернёшь и не отмолишь. Нет тут возврата! Вот так и у меня. Только у женщин это естественный ход событий. А у меня-то другое дело. По жизни дома разные, конечно, бывали ситуации: и ссорились мы с Ленкой, и ругались, орали, бывало, друг на друга. Ну это в основном я, конечно. Но никогда о расставании и мысли не было, а главное, вот это чувство чистоты: чист я перед ней был! Не изменял, и, казалось, никогда не смогу этого сделать! А тут бах! И всё рухнуло. Вот как у этих бывших девиц: хоть стреляйся, а назад дороги нет! Всю оставшуюся жизнь можешь святым жить – но ЭТО уже случилось! Понимаешь? ЭТО уже было! И никакая сила ничего отменить не сможет. Как в той песне поётся: «Прошлое не воротится, и не поможет слеза».

Он замолчал. Прикрыл глаза. Алексей тоже эту минуту тишины не нарушил. Потом Анатолий продолжил.

– Долго я эту ситуацию переживал. Но… как Соломон учил: всё проходит. Прошли помаленьку и мои переживания. Как говорится, лиха беда начало. Потом всё чаще Дуню вспоминать стал. Слишком уж сладко было мне с ней. Сниться начала. Но где ж её искать? А чувство как наркотик. Не буду вдаваться в подробности, но изменил я Елене ещё раз. С нормальной женщиной изменил, симпатичной, весёлой. И в постели была хороша. Только после второго раза совесть меня совсем замучила. Знаешь ведь, семьи разные бывают. Там, глядишь, жена налево похаживает, там муж подгулять любит. Но у нас же всё не так. Разве Ленка моя заслужила такого отношения? Как посмотрю на неё, так и думаю: «Ну и подлец же ты, Юрьев! Как же ты можешь в глаза жене смотреть! Ведь она предана тебе, как собачонка! Её стреляй – в постель с другим не ляжет!» – Он снова помолчал. – Больше уж я ей не изменял. А вот чувство вины спокойно жить не даёт. – И без паузы. – Ну, есть там ещё чего выпить? Нет? Ладно, пойдём попаримся. Остальное потом под чаёк расскажу.

И они пошли в парилку. Поддали. Толька улёгся на верхний полок, Лёшка помахивал над ним веником из резерва Совмина. Помахивал и вспоминал стеганувшие его слова друга: «Её стреляй – в постель с другим не ляжет!» А ведь легла, ещё как легла! И этого тоже вернуть нельзя. Что же с этим-то делать? Что делать? Что за жизнь такая? Все мы, что ли, подлецы, только строим из себя порядочных? Вот они – грехи наши тяжкие… Простятся ли? И перед кем ответ держать? А главное – исповедоваться не перед кем.

А когда чай пить после парилки сели, Толька, будто эти мысли его и прочитал.

– Я вот что говорю: сколько лет прошло, а вина перед Ленкой душу давит. Не могу успокоиться, хоть к батюшке на исповедь иди. Да я же не верующий. Атеисты мы, друг мой ситный. Вот задумываться начал: хорошо это или плохо? Это я насчёт атеизма, конечно. Думать думаю, а легче не становится. Кому-то рассказать надо было, а кому, как не тебе? Вот и додумался, и рассказал. Пока не знаю, будет ли легче, посмотрим. Только ты мне ничего не говори. Мне не выслушивать тебя надо, мне рассказать надо было. И всё. Усёк? А там посмотрим.

Лёшка пожал плечами.

– Как скажешь. – Помолчал. – Но ты говорил, что это ещё не всё. Что-то было ещё с этой поэтессой? Встретил-таки?

Юрьев усмехнулся.

– С поэтессой… С Евдокией, ты хотел сказать… – Помолчал, покивал головой. – Проститутка она была, Евдокия. Дорогая, валютная, как тогда говорили. Когда прощались, не понял я, о какой работе Дуня говорила.

И почему я ей не по зубам… Потом только дошло до меня, что у неё за работа такая. Помнишь…

Лёшка удивлённо глянул на него, перебил.

– Так это была она?

Анатолий снова усмехнулся.

– Помнишь? Я думал – забыл. Она это была, она…

В тот вечер они сидели на своих насиженных местах в «Славянском базаре». Официанткой здесь работала одноклассница Елены Любочка. Любочка была из тех женщин, что с годами мало меняются и никогда не становятся Любовь Петровнами или Ивановнами, а навсегда остаются Любочками. Она была маленькой симпатичной женщиной, приветливой и смешливой. В школе Любочка сидела за одной партой с отличницей Еленой. Не особо преуспевала в учёбе, но не унывала. Не всем же быть отличницами! Она охотно списывала домашние задания и контрольные у подружки. Зато не давала в обиду скромницу Елену. Иногда они ходили вместе в кино, да и с ребятами в одной компании вечерами время коротали. Шушукались по углам о своём девичьем, секретничали. Но после школы их пути-дорожки разошлись. Любочка как-то быстро выскочила замуж и переехала в другой конец города. Они долго не виделись. А потом, через несколько лет, бывшие подружки случайно встретились. Любочка тогда уже работала в «Славянском базаре». А, когда Лена вышла замуж, то вспомнила о Любочке. С тех пор и повадились Юрьевы с Сидоровыми ходить в это заведение. Здесь теперь отмечали они все праздники, дни рождения, юбилеи. Да и вообще любили зайти посидеть, поплясать, в общем, отвести душу. Тогда в ресторан, тем более, в «Славянский базар» попасть было не просто. А им – легко! Позвони днём Любочке, а вечером – будьте любезны! Лучшие места! А цены совсем не кусались. Так что они стали чуть ли не завсегдатаями этого заведения. Вот и в тот вечер сидели они на своих привычных местах. Сначала-то, как обычно бывало, народ не очень танцевал. Не готов был. Сначала ели, пили, болтали о том, о сём, приглядывались к публике. Спиртное ещё не разогрело кровь. И Лёшка, слегка выпив, с ленцой оглядывался по сторонам. Его внимание привлекла женщина, одиноко сидевшая в противоположном конце зала за престижным столиком. Перед ней стояла бутылка шампанского. Изредка женщина подливала вино в бокал, но почти не пила. И, хотя в ресторане яблоку негде было упасть, к ней никого не подсаживали. Женщина была хороша. И одета дорого и со вкусом. «Наверное, артистка какая-нибудь. Или иностранка», – подумал Лёшка. Вскоре народ созрел, потянулся на танцплощадку. Сидоров видел, как один не совсем трезвый мужичок рванул к незнакомке. Но она покачала головой – мол, не танцую. Тот понуро поплёлся на своё место. На следующий танец Алексей пригласил Елену и повёл её поближе к красотке: что-то притягательное было в облике этой женщины, и он хотел поближе рассмотреть её. Не спеша, лавируя между танцующими, Алексею удалось почти вплотную приблизиться к её столику. Он не ошибся в своей оценке: она действительно была хороша. Безразличным взглядом окидывала зал и, казалось, никого не ожидала. Вот тут и возник перед ней тот же мужичок, которому она один раз уже отказала. Изогнувшись, он что-то говорил ей. Она, равнодушно взглянула на него и, не меняя позы, бросила:

– Я же сказала вам: не танцую.

И отвернулась. Мужичок смущённо глянул по сторонам и быстренько ретировался. Алексей усмехнулся: «Не простая бабёнка. И этому хмырю точно не по зубам». Он продолжал танцевать с Еленой, о чём-то говорил с ней, но мысли его были заняты незнакомкой. Заинтриговала она Алексея, и он краем глаза продолжал наблюдение. Зачем? На этот вопрос Лёшка бы не ответил. Да просто так, из любопытства.

Танец закончился. Но пока Алексей с Леной пробирались к своим местам, оркестр заиграл снова. Лёшка положил руку на талию спутнице, шепнул:

– Продолжим?

Лена молча кивнула. И они вновь поплыли в ритме танго. А настойчивый мужичок опять возник у столика красавицы. Что-то сказал ей. Та взглянула на него с сожалением и негромко, но чётко ответила:

– А не пошёл бы ты…

И она его так далеко послала, и мат в её устах настолько не вязался с изысканной внешностью, что мужик потерял дар речи. Он удивлённо смотрел на неё, выпучив глаза, его челюсть не отвисла даже, а, казалось, оторвалась от лица и только каким-то чудом держалась на груди. Было впечатление, что он получил крепкий удар под дых, и не мог вздохнуть. На целую минуту застыл в неестественной позе, потом хватанул открытым ртом воздух, повернулся и поплёлся прочь.

У Лёшки тоже глаза на лоб полезли, но он только покачал головой. Лена ничего не заметила, все эти события происходили у неё за спиной. Недалеко от своего столика Алексей с Леной столкнулись с Любочкой. Лёшка знаком попросил её задержаться и, усадив Лену на место, поинтересовался насчёт красотки. Любочка, мельком глянув в сторону интересующей его персоны, прошелестела:

– Только не крутись и не оглядывайся. Это Анжелка. Одна из самых дорогих валютных проституток. У нас крайне редко бывает. Может, ждёт кого. – Усмехнулась. – Но ты не заглядывайся. Не твой кадр.

И ушла.

«Вот это да, – думал Алексей. Живую валютную проститутку он видел первый раз в жизни. – Так вот они какие, валютные. Не зря капиталисты доллары им башляют». Проституток на вокзалах он видел и раньше. Куда ж без них? Но то были потрепанные и затасканные девицы, давно потерявшие себя. Глядя на них, Лёшка думал: «Как это мужики не боятся валандаться с этими отбросами? Мне б лучше умереть, чем оказаться с такой в одной постели». О валютных он, конечно, слышал много раз. Но живьём встречаться не приходилось. А может, и приходилось, но теперь он понял, что дорогую валютную от порядочной девушки по внешнему виду сразу и не отличить. Вот не смог же он решить загадку этой красавицы. «Надо Тольке показать. А то спиной сидит к ней и не видит ничего. Развеселю немного. Хмурый он сегодня какой-то. Мало пьёт и не танцует. Авось подниму настроение». А тут их женщины подались в туалет. Алексей перегнулся через стол и тихонько сказал:

– Только не оглядывайся сразу. У тебя за спиной, в другом конце зала, сидит женщина. Не знаешь, кто она?

Юрьев подождал, пока очередной танец закончится, и не спеша обернулся. Повёл взглядом по противоположной стороне зала. Внезапно он дернулся и застыл. Лешка видел, как медленно наливается кровью его шея, а потом и затылок. «Знает, – понял он, но смолчал. – Что же дальше будет»?

Тут снова загремела музыка. Подвыпившие парочки заполнили танцплощадку. Юрьев сидел, уставившись взглядом в свою пустую рюмку. Красный, как варёный рак. Что-то мучило его. Несколько раз он как будто порывался встать, но сдерживался. Лёшка молча наблюдал за страданиями друга. Потом что-то такое промелькнуло на лице Анатолия, типа «А, была, не была!», он резко вскочил и ринулся в гущу танцующих. «Интересно, что это с ним? О валютных у нас никогда и речи не было. Может, они в Неапольском порту пересекались? Так рассказал бы».

Возвратился Юрьев минут через пятнадцать. Хмурый, даже злой. Лиза с Еленой были уже за столом, и Лёшка, естественно, ни о чём спрашивать не стал. А когда подвернулся момент, поинтересовался:

– Что, интервью взять не удалось?

Но Толька был уже в порядке. Удивлённо глянул на Алексея.

– Ты о чём? Я в туалет бегал. Там всё удалось.

Лёшка и не стал допытываться. «Придёт время, сам расскажет». А оно вон через, сколько лет пришло, это время.

– Так ты с ней тогда поговорил?

Толька покачал головой.

– Нет. Она меня, видать, тоже засекла. Смылась. Как в воду канула. Я и на улицу выбегал, и в фойе посидел, думал, может, в туалете… В общем, рванул я тогда к ней сгоряча, а потом подумал: «Ну что я ей скажу? Набиваться на встречу всё равно не собирался… Скажу: привет, как жизнь? Или: так ты, оказывается, не натурщица? Понял – лишнее всё это. Рванула она, и правильно сделала».

Он замолчал. Посидел так с минутку, потом махнул рукой и сказал:

– Ладно, рассказывать, так до конца. Оказалось, не последняя это была наша встреча. – Помолчал, глянул с сожалением на стол. – Жаль, водки не осталось. Ещё выпил бы. Ну, на нет и суда нет. – Помолчал с минутку. Потом продолжил: – Ты смотри, как за душу взяло? А я думал, забылось всё, быльём поросло. Вроде и не стоит она того. Однако же… Круто судьба с ней обошлась… Да… Не помню точно, сколько лет с того последнего раза прошло, когда увидел её в ресторане. Думаю, лет пять. Так вот, бегу я в метро, в командировку ехать надо было. В вестибюле станции куча бомжей и алкашей разных собралась. Греются. Дело было поздней осенью или в начале зимы – не помню точно. Холодно было, пакостно. Я проскочил было мимо этой вонючей сходки, потом тормознул. Что-то меня тормознуло. Сразу не понял даже – что. Как будто глаз по чему-то знакомому мазнул. Мазнуть мазнул, а в мозгу не отозвалось: что за знакомое это было? Но крепко так зацепило, что я остановился. Стою, не оглядываюсь. Представляешь: каперанг с бомжами общаться пойдёт? Не мог я этого сделать. И уйти не мог. Как будто гвоздями ноги к полу прибили. Только к стенке подался, чтобы проход освободить. Не знаю, сколько времени простоял я так, только слышу: по погону кто-то легонько пальчиком постучал. Поворачиваюсь – Дуня! Вот чуял я, нутром чуял, что её я увидел! Только признаться себе не мог, что она это была в толпе бродяг! А тут уж сразу признал. А она улыбается жалкой такой улыбкой. Жалкой и беззащитной.

– Узнал, – говорит. – Всё же узнал. Сильно изменилась?

Сказать, что она изменилась – ничего не сказать. Передо мной стояла моложавая старуха. Тогда, в первую нашу встречу, ей было чуть за тридцать, а выглядела она на двадцать пять, а то и моложе. Теперь ей было около сорока, а выглядела она на пятьдесят, если не больше. Лицо морщинистое, взгляд тусклый, волосы седые немытые и нечёсаные. Пальто из прошлой жизни – дорогое, но потрепанное, в пятнах, на груди чем-то залито. Видимо, вином. И вся она замызганная какая-то, жалкая. Как я её узнал? Но она и тут быстро сориентировалась.

– Неудобно тут разговаривать, может, выйдем? Или побрезгуешь?

Я кивнул.

– Выйдем.

Вышли. А я слов не могу найти. Что ей сказать? И она молчит, в глаза взглянуть боится. Руку подняла, хотела по груди погладить, да так и не решилась. Повисла рука в воздухе, задержалась немного, потом бессильно упала. Она слабо усмехнулась.

– Удивлён? Тебе и сказать нечего?

Я пожал плечами.

– Удивлён – не то слово. Как же это случилось? Ты такая была…

Она снова усмехнулась. Всё той же жалкой-прежалкой усмешкой.

– Была… Была-была, да вся вышла. – Немного помолчала. Потом продолжила: – Помнишь, я сказала, что тебе не по зубам? Хоть и остался ты в моей душе на всю жизнь, а я тогда так и думала: «не по зубам». Считала себя королевой. – Она снова усмехнулась. – Королева «Шантеклера». И в своём кругу так себя повела. Кому-то не отдала, кому-то не дала, кого-то вообще послала. А там ведь, в кругу этом, свои законы и порядки. Своя иерархия. Сутенёры, менты, администраторы, папики, мапики, авторитеты разные. Ну и выбросили меня, как шавку подзаборную. Понимаешь, сегодня королева, а назавтра пинком под зад – и пошла вон! Я сначала-то хорохорилась. Подождите, мол, ещё позовёте! Позвали? Хренушки! Там таких, как я, пруд пруди! Ещё и очередь стоит. А когда сообразила, что к чему, поздно было. Со мной не то, что разговаривать, никто в мою сторону даже посмотреть не захотел! Одним словом – шавка! А оказалось: не готова я к такому повороту. – Она покачала головой. – Совсем не готова. Сломалась. И не заметила, как скатилась к этому бомжатнику. Квартиру свою шикарную сменяла на однокомнатную. С доплатой, конечно. Доплата, думала, на деток пойдёт. Двое их у меня, если помнишь.

Я кивнул.

– Я всё помню, – говорю. А она слова мои мимо ушей пропустила и продолжает:

– Ну, благими намерениями, известное дело, дорога в ад вымощена. Доплату эту я благополучно пропила. Как и мебель. – Она снова помолчала, потом взглянула мне в глаза. – Такие вот, друг Анатолий, дела. Так что пожертвуй мне ещё трёшку и катись по своим важным государственным делам. А я уж как-нибудь в своей бомжовой компании потусуюсь.

И руку протягивает. Издевается:

– Подайте, Христа ради…

Зло меня взяло. Хотел просто повернуться и уйти. Но не сумел вот так просто. Говорю.

– Денег тебе? На пойло твоё вонючее? На водку? Чтоб я помог тебе спиться и забыться? Да не в жисть! Пей! Пей сколько влезет, только без меня! А помню, говорила, как деток любишь! Это такая у тебя любовь? На водку сменяла? Сука ты, Дунька! Ни копейки не дам! Детям бы дал, тебе – хренушки!

Она поникла вся, скукожилась как-то, зябко передёрнула плечами, повела головой, будто осматриваясь. Говорит:

– Ссучил ты меня совсем. Вижу, смыться поскорее хочешь. Стыдно со мной тут стоять, разговаривать. Западло. Люди порядочные смотрят. Как же: сладкая парочка – полковник и бомжиха – кошка драная. Ладно, полковник, отчаливай! Не буду тебя компрометировать. А денег всё же дай. Не пропью, детям жрать нечего.

– Ты доплату за квартиру уже пропила. О детках не вспомнила. И мои деньги пропьёшь. Не дам. – Потом взглянул на неё, жалко стало. Не её – детишек. Говорю: – Если хочешь, поехали. Я сам детям продукты куплю.

Так и поехали. В гастрономе около её дома накупил я всего, что можно было, на все деньги. В кармане пятёрка осталась на такси до вокзала да на бельё постельное в поезде. Пошли в дом. Она, как собачонка нашкодившая, семенит рядом, в глаза мне пытается заглянуть. Я молчу. Зашли в комнату. Ожидал я увидеть бедноту. Но то, что увидел – потрясло. Знаешь, не пацан ведь, много чего в жизни повидал. Но такое… Представляешь, совершенно пустая комната. Совершенно. Даже стула нет. В углу на полу расстелены одеяла, на них спят дети. Не матрасы на полу, а тонкие одеяла! И такими же дети укрыты! Постоял я молча, посмотрел. Аж сердце заболело. И Дунька рядом молча стоит. Повернулся, вышел на кухню. Она следом. На кухне столик с книжками и тетрадками, видно, уроки здесь дети делают. Два стула. Холодильник старенький ободранный, как будто с мусорки, открыл – шаром покати. Дунька, вся поникшая, не шелохнётся. А меня злость распирает.

– Ссучил, говоришь? Сука ты и есть! Какие тут оправдания? Как шавку, говоришь, выбросили? Так ты и есть шавка! Ещё хуже. Да последняя шавка, дворняга вшивая, к щенкам своим так не относится! Убить тебя мало!

Говорю так, а у самого слёзы на глаза наворачиваются. Кулаки сжал, злость такая, что готов был врезать по морде её пропитой. А она нож со стола схватила, протягивает мне, и шепчет:

– Ну убей. Убей!

На колени упала, слёзы градом из глаз. И всё шепчет:

– Убей. Лучше убей, чем такая жизнь. Виновата я, виновата. И правильно ты меня сучишь. Так что ж теперь? Лучше ты убей, чем под забором где-то сдохну. Или друзья мои, бомжи, в подвале каком-нибудь за бутылку подрежут.

Задохнулся я. Не знаю отчего. То ли от жалости, то ли от злости. Замахнулся и правда, ударить её готов был, да глаза слезой застило! Под сердцем так садануло, думал упаду. Устоял. Достал последнюю пятёрку, швырнул ей в лицо.

– Выпей, – говорю. – Залей горе своё, полегчает. Повернулся, и бегом на выход. Иду по улице, слёзы на глазах, ничего не вижу. Потом уж вспоминал: «Во был видосик. Идёт каперанг по улице и плачет!» Так до вокзала пешком и дочапал.

Толька задумался, помолчал, покачал головой. Потом закончил:

– Такие, брат, дела. А ты говоришь… Больше я её уж не видел.

Алексей пожал плечами.

– Ничего я не говорю. Всякое в жизни бывает. Раньше бы рассказал, может, легче было бы. Оказывается, скрытный ты малый. А я думал, у нас с тобой секретов нет.

– Да какой тут секрет? Разговор-то у нас совсем о другом был. Начали с Лены, а потом, так уж само собой пошло – Дунькой закончили. Всплыло. Всплыло и за душу цапнуло. Видишь, ничего в жизни просто так не бывает. Думал, встреча с ней случайная была. Была и забылась. Ан нет, след на всю жизнь оставила. – Он помолчал. – Ладно. Обо всём поговорили. Хорошо ли, плохо, а мне легче стало. Давай по домам, а то девушки наши, небось, уже волнуются.

Домой Лёшка заявился поздно. Лиза не стала ворчать – не часто муж среди ночи домой приходит, отнеслась с пониманием. Алексей молча разделся, на немой вопрос жены ответил кратко:

– Завтра, всё завтра. Спать хочу – умираю.

Он и правда думал, что уснёт, едва коснётся подушки. Не вышло. Лёг – и сон как рукой сняло. Мысли разные лезли в голову, а сосредоточиться на чём-нибудь одном не мог. Они расползались – ни за что конкретное не ухватишься! «Нагородили мы сегодня! Толька со своими проблемами, да мои сверху! Давай-ка, мужик, – решил он про себя, – будем по порядку, по мере поступления их решать». Он прикрыл глаза, постарался отключиться от всего. Минут пять так медитировал. Наконец что-то стало складываться. «Во-первых, Анатолий. Ну выяснилось, что он не святой – изменял Лене. И что? Значит, и Лена не так уж виновата, что разок не удержалась и отдалась мне? Так что с того? Мне-то почему от этого должно быть легче? Моя-то подлость подлостью и остаётся! Всё равно получается, что это я Ленку соблазнил. Хоть и считал всегда, что жена друга – не женщина. Что у меня с ней никогда ничего такого быть не может, потому что не может быть никогда! Да и не собирался я её соблазнять. Не собирался. И не соблазнял. Просто само собой так вышло. Стечение обстоятельств. – Он вздохнул, выругался про себя. – Летали бы самолёты по расписанию, ничего бы и не было. Аэрофлот! Самый надёжный флот в мире! Вот тебе и надёжный! А чем всё закончилось? Тьфу! – Поморщился. – Теперь Аэрофлот виноват! А ведь врёшь ты, парень! Всё врёшь! – Он лёг на спину, заложив руки за голову. Безжалостно подумал о себе: – Оправдание ищешь? Оправдывайся, оправдывайся! А на самом деле? С самого первого дня, с первого мгновения, когда знакомился с Леной и взгляды наши встретились, я тогда уже понял, что когда-нибудь это случится! Понял! И на самом-то деле, только делал вид, что не может этого быть. Спрятал тайную мыслишку глубоко-глубоко, на самое донышко своей души, и уверял себя (уверял!), что не может этого быть. Ну не может – и всё тут! И вроде бы чуть не уверил, что не может. А мыслишка-то эта нет-нет, да и проскальзывала: "Может-может, дай срок". Уговаривал себя: не может! А сам знал: всё равно когда-нибудь, когда-нибудь! И вот на тебе! Оказывается, нужен был только момент подходящий. Как только выпал он, этот момент, так сразу всё и случилось. Тут, как ни крути, а сподличал ты, Сидоров. Только момент подходящий выпал – сразу и сподличал, и возлюбил жену ближнего своего. Друга, вернее, даже брата своего. Хорошо ещё, что в бане спьяну не ляпнул Тольке о подлости своей. Не упал пьяный дурак на колени. Случилось-то случилось. Но один только раз и было. А зачем же сейчас семью рушить? Да и давно это было. Быльём всё поросло. А Толя? Как он уверен в Ленке? "Её стреляй – с другим в постель не ляжет!" О-хо-хо, хо-хо! Грехи наши тяжкие! Хоть и один только раз это было, но было же!!!».

Он вспомнил тот год, тот отдых в Абхазии. Они вчетвером прилетели в Сухуми в августе. Дикарями. Им повезло – сосед в самолёте оказался местный. Он и посоветовал не мотаться по побережью, а остановиться в Бабушаре – селении, расположенном рядом с аэропортом. Договорились быстро, и уже через полчаса после прилёта они ехали по утопающему в зелени посёлку. И жильё нашли быстро. Им удивительно повезло. У хозяина, крепкого старика по имени Шалва Антонович, во дворе было два дома. В одном жили хозяева: Шалва, жена его добрая и приветливая Мария Михайловна и их дочь Сулико. Второй дом, как потом поняли москвичи, предназначался в качестве приданного Сулико, когда она выйдет замуж. Да со свадьбой дело как-то не заладилось: шёл девушке уже двадцать пятый годок, а женихов видно не было. В детали компания московская не вникала, но видно было, что кроется за этим какая-то трагедия: может, несчастная любовь, может, ещё что-то. Ведь была Сулико симпатичной девушкой, лёгкой, улыбчивой и удивительно работящей. Однако же… Не сложилось. Так и пришлось до поры до времени этот второй дом сдавать отдыхающим. Прекрасный дом, двухэтажный. На первом этаже была огромная гостиная и кухня, на втором три спальни. Гуляй – не хочу. Повезло ребятам. И потекла у них пляжная жизнь. Целые дни компания проводила на море, а вечером они расстилали на пляже большое полотенце и устраивали ужин. Пили маджари, иногда чачу, засиживались дотемна, смотрели на близкие звёзды и слушали плеск набегавшей к самым ногам волны.

Сулико они почти не видели, а с Шалвой общались часто. Занятный был старик. Охотно рассказывал о Первой Конной, в которой он воевал в Гражданскую и был даже награждён орденом Красного Знамени, становлении советской власти на Кавказе, создании первого колхоза в округе, председателем которого он и был.

– Хорошо живём, – говаривал он, но… – тут старик поднимал вверх указательный палец, делал паузу и только потом заканчивал мысль, – но Карл Маркс немножко ошибся.

В этом месте москвичей так и тянуло оглянуться – никто не слышит? Только спустя много лет Лёшка понял, насколько прав был мудрый грузин. Столовались друзья здесь же. Мария Михайловна была прекрасной кулинаркой, а Шалва подносил им к обеду по стаканчику доброго домашнего вина.

Три недели промелькнули как один день. Пришло время уезжать. А сложилось так, что Толя и Лиза летели в Москву, Лена к сестре в Киев, а Лёшку, у которого оставалась ещё неделя отпуска, Лиза уговорила остаться в Бабушарах ещё дней на пять. В последний вечер друзья посидели вместе за празднично накрытым столом, попили вина и отправились в аэропорт. Рейсы были вечерние. На Москву в девять, на Киев – в десять. Лёша с Леной проводили на посадку своих жену – мужа и отправились на регистрацию киевского рейса. На прощание Лёшка поцеловал Лену в щёчку, помахал ей рукой, дождался пока она скроется в зоне вылета, поболтался по аэропорту, проследил, как автобус с Ленкой уехал к самолёту, и побрёл к автобусной остановке. На душе было смурновато. В сущности, он мог бы за полчаса добраться до дома и пешком, но идти в темноте по незнакомой местности не решился. «Автобусом вернее, – подумал Лёшка, – а то кто его знает, чем дело может обернуться. Днём народ вроде бы приветливый, а ночью… И отдыхающих многовато. Юг расслабляет, здесь многие выпить любят. А некоторые и перебрать. Да и сам не сто граммов на грудь принял». Было грустно, и в какой-то момент он даже пожалел, что поддался на Лизины уговоры и не улетел вместе с ней в Москву. Но что сделано, то сделано. Назад не вернёшь.

На автобусной остановке его ожидало новое разочарование: автобус поломался, и водитель сказал, что ремонт займёт часа полтора. Так что отдыхайте, граждане. Отдыхать было негде. Аэропорт маленький, а народу тьма-тьмущая. Идти пешком Алексей так и не решился. Выпил в привокзальном уличном кафе какой-то бурды, которая почему-то называлась кофе, с сожалением вспомнил о прекрасном кофе сухумском (в Сухуми и на Афон они всё же съездили) и присел на бордюрный камень прямо у автобуса дожидаться окончания ремонта. Однако к ночи стало свежо. В это время года южные дни всё ещё жаркие, но к ночи холодает. Вскоре Алексей почувствовал это на себе. Поёживаясь и зябко подёргивая плечами, он направился в здание аэровокзала. Здесь и яблоку негде было упасть. Люди сидели на подоконниках, чемоданах, толпились в проходах между немногочисленными креслами, покорно ожидая объявлений о своих рейсах. «Хорошо, что мои успели улететь», – с облегчением подумал он. Лёшка заглянул в маленькое кафе. И тут счастье ему улыбнулось: в самом углу крошечного зала освободилось место, которое он быстренько и занял. Сидеть просто так было неудобно, и он заказал тут же возникшей официантке стакан красного вина и бутерброд с колбасой. Скучища, даже почитать было нечего. Медленно потягивая вино (никакого сравнения с хозяйским), Алексей просидел за этим столиком минут сорок. От входа на него нетерпеливо поглядывала, тяжело опираясь на дверной косяк, немолодая дама. Алексею стало неловко. За другими столиками люди сидели компаниями, и ожидать их скорого освобождения не приходилось. Место нужно было уступить. Поскольку у «его» дамы были конкуренты, явно более шустрые, Алексей поманил её взмахом руки и взглядом. Она тяжело подошла, только после этого Алексей встал, кивнул на освободившееся место.

– Прошу.

Женщина благодарно улыбнулась.

– Спасибо, молодой человек.

И скорее упала, чем села, в кресло.

Алексей пробрался сквозь толпу у входа в кафе и побрёл к автобусной остановке. «Как там с ремонтом? А то жду-жду, а он уедет без меня. Водитель, правда, обещал объявить об окончании ремонта и отправке, но кто ж их знает, этих водителей? Может, до утра ремонтировать будет, а может, сделает – и фьюить домой спать!».

Перед ним не спеша шли две женщины внушительных размеров, и Алексей никак не мог их обогнать. Приблизившись к ним вплотную, он невольно услышал разговор, который не мог его не заинтересовать. Одна женщина говорила другой:

– Не знаю, что они в Киеве думают. Представляешь, им там тоже наверняка не сообщают, на сколько рейс задерживается. Мы здесь кукуем, а они там.

Вторая ответила:

– Ну нам-то сейчас объявили, что улетим только утром, а вот объявили ли им – не знаю. Что делать, что делать? Я здесь до утра с ума сойду! Не то что поспать – присесть негде! Ужас. Вот тебе и Аэрофлот – лучший флот в мире!

«Что же это, получается? – пронеслось в голове Алексея. – Рейс на Киев отложили? Или это другой, дополнительный? В расписании другого вроде не было. Но я же Лену чуть ли не до самолёта проводил. Видел своими глазами, как автобус подкатил к трапу». Он тронул за плечо одну из женщин.

– Извините, о каком рейсе вы говорите? Я жену два часа назад в Киев отправил. У вас что, дополнительный рейс?

Женщина, та, что помоложе, обернулась, взглянула на него с усмешкой и с сожалением произнесла:

– Нет, молодой человек, не дополнительный. А тот самый. Только никуда он не отправлялся. Посадили нас в самолёт, посидели – посидели мы в нём минут сорок, да и вышли. Объявили задержку рейса. Сначала на час, а теперь вот и до утра. Так что ищите свою благоверную где-то здесь, в зале. Вот так-то.

Она снова усмехнулась, и дамы продолжили свой неторопливый путь.

А Лёшка стоял, ошарашенный услышанным. Вот это да… Значит он сидит в кафе, винцо попивает, а Ленка где-то в зале мается, места себе не находит! И он двинулся на поиски. Благо зал маленький, и Алексей без особого труда отыскал её, пригорюнившуюся, в углу за развесистым фикусом. Она присела на небольшой выступ в стене и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. В этом взгляде, как и во всём её облике, читалось только одно – покорность судьбе. И никакой надежды. Лёшка вынырнул из-за широкой листвы неожиданно.

– Ну что, гражданочка, скучаете?

Глаза Елены, казалось, выпадут из орбит.

– Ты??? – только и смогла она произнести. Потом добавила: – Я же улетела…

Лёшка с сомнением посмотрел на неё.

– Так это не ты?

Наступила небольшая пауза. Потом Лена неожиданно бросилась к нему, обняла, начала шептать:

– Как я рада, как рада, что это ты! А я уже и не знаю, что делать! Представляешь, рейс до утра отложили. Хотела домой поехать – автобус сломался! Хоть вешайся! Я же до утра не доживу. А тут ты. Ты как тут оказался? Ты же меня давно проводил!

– Проводил, проводил, – передразнил её Алексей, – а вот и не проводил. Я диспетчера убил. Что б ты не улетела…

– Да ладно… – недоверчиво протянула Елена. Потом спохватилась. – Ну, дура я дура. Совсем мозги расплавились. Серьёзно, ты как тут?

– Сама говоришь: дура. Автобус-то сломался! На чём бы я уехал? – Он сложил ладони рупором, поднёс их ко рту и продолжил интонациями диктора. – Рейс откладывается на полчаса! – Потом убрал руки ото рта и продолжил нормальным голосом: – Потом ещё на полчаса, потом до объявления… (он, конечно, не стал говорить ей, что идти один ночью домой просто побоялся). Так и ждал объявления, пока случайно не узнал, что ваш вылет до утра отложили. Представляешь? Мы с тобой ночью в одном аэропорту маемся столько времени? Ты – в одном углу, я – в другом! И не знаем, что мы оба – здесь! – Мгновение помолчал, покачал головой. Потом с улыбкой продолжил. – Ну, ничего, не кисни. Вдвоём веселее будет. А то я тоже взгрустнул – все уехали, бросили меня. Что, думаю, делать? А тут, видишь, Аэрофлот помог. – Он снова улыбнулся. – Вчера попрощались – сегодня встретились. Уже первый час. Так что здравствуй! – Он притянул её к себе, поцеловал в щёчку. – С приездом!

Она в ответ, хотя и не совсем весело, улыбнулась.

– Здравствуй. – И ответила таким же поцелуем.

В это время в дверях показалась красочная фигура водителя автобуса. Он протиснулся в здание аэровокзала и выкрикнул:

– Ремонт окончен! Кто в Бабушару, через пять минут отправление! – И громче добавил: – Последний рейс!

– Ну что? – Алексей приобнял подругу. – Вперёд?

– Куда вперёд?

– У нас только один перёд! Бабушара! Не будем же мы здесь до утра сидеть! Кроме того, у нас там было! И выпить, и закусить. А то уже и есть хочется. Ещё и вздремнуть пару часиков можно. До утра всё успеем. И в Киев свой ты не опоздаешь. Давай, давай. – Он подтолкнул Лену к выходу. – А то автобус без нас уедет. Вот тогда точно до утра здесь кукарекать будем!

В автобусе их оказалось двое. Доехали быстро, к самому дому. Прошмыгнули в калитку, и зашли в комнату Алексея. На столе красовались остатки прощального пиршества, и им, конечно, сразу же захотелось поесть.

– Прошу. – Широким жестом Алексей пригласил Лену к столу.

– В этот свинарник? Погоди, сначала уберу.

Лена быстро навела на столе порядок, убрала грязные тарелки, упорядочила оставшиеся закуски (а осталось не так мало), помыла стаканы и теперь уже сама ответным жестом пригласила Алексея:

– Прошу господина к столу!

И они сели за стол. Наливая вино в стаканы, Лёшка неожиданно подумал: «Лиза с Толькой, небось, из самолёта ещё не вышли, а мы с Ленкой уже за столом сидим, выпиваем». Мысль эта как-то быстро промелькнула в его голове и исчезла, не зацепив сознания. Есть жутко хотелось. Они дружно выпили и навалились на еду. Лёшка быстро снова наполнил стаканы. Никакого чувства неловкости они не испытывали. Сто раз уже сидели вместе за столом, ели, пили, и крамольных мыслей у них не возникало. После третьего стаканчика притормозили. Лёшка окинул взглядом стол с поредевшими закусками. «Неплохо поработали. Откуда аппетит такой зверский? Может, на нервной почве? – Он перехватил взгляд Елены. – О том же думает», – решил он и сказал.

– Неплохо поработали, да?

Лена, слегка откинувшись на стуле, погладила себя по животу.

– Это я с перепугу. Вечером в два раза меньше ела. – Потом неожиданно добавила: – Как там наши? Наверное, уже прилетели, а я всё здесь кукую.

– Так куковать – не худший вариант. Вот без меня ты бы действительно куковала. Давай ещё по одной.

– По одному – ты хотел сказать. Это же стаканы. Мне хватит. – Она слегка осоловевшим взглядом смотрела на Лёшку. – Шалва говорил, что этого вина много пить нельзя. Ты же знаешь, вроде лёгкое, а забирает круто. Я, пожалуй, пойду к себе. Посплю.

– Куда это ты пойдёшь? Во-первых, комнату вашу уже закрыли, так что идти некуда. Во-вторых, время пролетело незаметно, глянь на часы. Ложиться уже поздно – самолёт проспим. Давай лучше ещё по одному, как ты говоришь, за нашу необыкновенную встречу. Такое раз в жизни бывает.

– Многовато будет, – слабо улыбнулась Лена. – Ну давай! – Она взмахнула рукой. – За встречу и за наших!

И выпила до дна.

Помолчали. Время как будто остановилось. В открытое окно смотрели звёзды.

– Дурак родился, – пробормотал Алексей. – Давай потанцуем, а то заснём прямо за столом.

Он встал, включил магнитофон, по комнате поплыла негромкая мелодия старинного танго. Алексей подошёл к Лене, она неожиданно легко встала и прижалась к нему. Танцевать с Леной было приятно, она послушно следовала за партнёром, а он всё крепче прижимал женщину к себе, каждой клеткой ощущая её податливое тело. И вот уже они не танцевали, а стояли, обнявшись и лишь слегка раскачивались в такт мелодии. Их губы медленно сближались, пока не слились в долгом и крепком поцелуе. Алексей чувствовал мелкую дрожь её тела, её возбуждение. Оно как будто медленно перетекало в него и вскоре заполнило всё его существо. «Чему быть, того не миновать, – пронеслось в голове. – Знал ведь, что это должно случиться. Вот сегодня и случится! Никуда не денешься – судьба. – И ещё: – И она тоже знала».

Он вздохнул, неловко повернулся на другой бок, лицом к Лизе. Взглянул встревожено: не разбудил? Нет, жена мерно посапывала во сне. «Спит себе спокойно, не ведает, какие мысли гложут мужа. Видно, она, как и Толька о Лене, думает, что, в меня стреляй – с другой не лягу. А в жизни оно вон как обернулось! И я с Ленкой лёг, и она со мной легла. Вот тебе и никогда не может быть! А водичка щелочку найдёт!!! Сложилась ситуация – а она – водичка эта, тут как тут! И протекла… Южная ночь… южные звёзды… хмелящее вино… Вот и случилось то, что было спрятано глубоко-глубоко. Нет, не случайно всё произошло! – Лёшка вспомнил, как тогда, ещё при знакомстве, ему показалось, что в Лениных глазах мелькнула на миг какая-то искорка, означавшая ту же мысль, что обожгла и его сознание: – Когда-нибудь… когда-нибудь»…

Вот той ночью час и пробил. Тогда он и решил: чему быть – того не миновать. Весь мир пропал. Была только она, Лена. Руки нежно гладили её плечи, шею, легко теребили шелковистые волосы, а губы скользили по губам, глазам, мочке уха, голубоватой строчке артерии на тонкой шее. Лену не покидало возбуждение, она тяжело дышала, всё теснее прижимаясь к Алексею. Он медленно раздел её, мгновенно обнажился сам, и они упали на широкую и мягкую кровать. Алексей крепко сжал её в объятиях, и Лена подалась ему навстречу. Вперёд! Только вперёд! Только слиться в едином порыве. И она тихо охнула, почувствовав его в себе. Дальше… дальше счастье закончилось. Елена безмолвно лежала под ним без движения, и полностью отдав себя его власти… Прикрытые глаза и… никаких эмоций, никаких движений, ни единого звука. Так внезапно охвативший Алексея порыв и буйство чувств покинули его. Он вдруг вспомнил всё: Тольку, Лизу, где он и кто с ним. Молча стиснув зубы, он продолжал своё мужское дело, уже злясь и на себя и на неподвижно лежащую под ним женщину. Настигший его всплеск энергии ничего не изменил, и он продолжил без удовольствия свои телодвижения. И только услышав её слабый стон и легкое движение тела, скатился с неё, вспотевший, тяжело дыша и не испытывая никакого удовлетворения и удовольствия от происшедшего. Были только разочарование и злость. И на неё, и на себя. «За что боролись… Сбылось. Сволочь я… – И тут же. – А она в постели никакая. Никогда бы не подумал». Лена молча лежала рядом. Потом повернулась к Лёшке, прижалась, шепнула:

– Тебе было плохо? – И не дожидаясь ответа, поцеловала его в висок и добавила: – А мне хорошо, очень хорошо.

Что было делать? Лёшка обнял её, погладил, нежно провёл губами по её глазам. Соврал:

– Ну что ты? Мне тоже было очень хорошо.

На самом деле ему было очень плохо.

Скоро очарование южной ночи прошло. Через час они оделись. Лена стала совсем другой. Казалось, она была в прострации.

– Что же мы наделали? Что наделали? – беспрестанно повторяла она.

Алексей молчал. Потом, когда Елена окончательно достала его своей истерикой, жёстко сказал:

– Ладно, перестань. Раз – не пидорас!

У неё округлились глаза.

– Что, что? – ошарашено, спросила она. – Что ты сказал?

– Поговорка такая есть. Один раз не считается. Забудь. Этого не было и не будет больше никогда. Мы оба согрешили, сподличали, оба мучаемся. Мне было хорошо с тобой, – снова соврал он. – Но это никогда не повторится. – Он помолчал. – Если честно, ты сама знаешь, что с первого дня знакомства мы оба догадывались, что когда-нибудь это случится. Только боялись в этом признаться. Так что не надо лукавить и врать себе. Теперь случилось. Понимаешь, это уже сучилось (он сделал ударение на этом «уже»), значит, уже прошло. И никогда не повторится. Поэтому – забудь. Не было ничего. Собирайся, пошли в аэропорт. Автобус не подадут, пешком мы с тобой минут сорок плентохаться будем, ещё успеть бы на регистрацию. – Он дружелюбно посмотрел на неё, обнял. – Мы были и остаёмся друзьями, очень близкими друзьями. – Он поцеловал её в губы. – Это всё, пошли.

Они молча добрались до аэропорта, по-дружески, с поцелуем в щёчку, попрощались и расстались.

Лёшка тяжело заворочался. Сон не шёл. Он прислушался к ровному дыханию жены. «Спит моя хорошая. Ничего не подозревает. Может, и хорошо, что не подозревает. А я… Молодец я… Сподличал тогда… С Ленкой вместе сподличали. – Посмотрел на мерно посапывающую Лизу. Покачал головой. – Как агнец невинный. Вот она, жизнь. И небо не упало. И всё есть, как и было. И, главное, люблю я жёнушку свою, как и прежде».

Алексею казалось, что он сумел вычеркнуть этот эпизод из жизни. Никогда не вспоминал о том, что произошло однажды ночью в Бабушаре. Не давала для этого повода и Лена. Их отношения оставались ровными, дружескими, как прежде. Они также танцевали в компаниях вдвоём, так же смеялись и общались. Будто и не было той ночи. Лёшку к ней больше не тянуло. То, что должно было свершиться, УЖЕ СВЕРШИЛОСЬ. Как будто не они – судьба решила. И всё. И точка. Эта глава их жизни закончилась и ушла в небытие.

Это с Леной. А с Толькой… С Толькой было посложнее. Подкатывал иногда к сердцу комочек. Подкатывал, как ни старался Лёшка отогнать его прочь, забыть. Эх… грехи наши…

После той ночи в Бабушаре ни разу не поцеловал он Лену. Даже при встречах после долгой разлуки. Ну а о поцелуях в танцах, как это раньше бывало, и речи не было. Сначала она с удивлением поглядывала на него, потом смирилась и щёчку для поцелуя больше не подставляла.

Долго он ещё ворочался в эту ночь. Перевернул его душу Толькин рассказ. Оказалось, ничто не забыто. Да… Как это царь Соломон говорил? Всё проходит? Проходит-то, проходит… Всё проходит, но не всё забывается! Раны заживают – шрамы остаются. Особенно на сердце.

Между тем солнышко уже показалось на горизонте. Он встал, расправил затёкшие плечи, помахал руками, выбрался на дорогу и побрёл по обочине дальше. Машин на дороге прибавилось. Они пролетали мимо, обдавая его горячим упругим воздухом. Голова слегка кружилась, мысли путались, идти дальше не хотелось. Да и куда теперь спешить? Таня улетела. Улетела… Он сошёл с обочины, перебрался через кювет и снова уселся в траву. Задумался. Мысли о Елене как-то незаметно улетучились из головы. А вот Таня… С ней всё было по-другому. По-другому… Та связь, та близость, что внезапно возникла между ними в танце на праздновании дня рождения у приятелей и сначала показалась ему временной, быстротечной, почему-то не исчезла, а только крепла со временем. Не выходила у него Таня из головы. И это её «не здесь». Эти слова буквально преследовали его. И Алексей, отлично понимая, что ничего у него с Таней быть не может, постоянно мысленно натыкался на них. Казалось, они просто-напросто поселились в его голове и возникали независимо от его желания. Когда им вздумается. Однажды это произошло даже во время занятий. Он читал лекцию на английском, а в голове всё крутились эти слова. Лёшка пытался прогнать их, но они снова и снова сверлили его бедную головушку. Когда он закончил и поинтересовался, нет ли вопросов, один из студентов, его однофамилец, кстати, Сидоров, спросил:

– Алексей Сергеич, нам всё понятно. Только почти в конце лекции вы по-русски сказали: «не здесь». Я не понял, это о чём?

Лёшка покраснел тогда, не нашёл быстрого ответа и переспросил:

– Я так сказал?

Аудитория заинтересованно загудела. Послышалось:

– Да, да. Сказали…

А сами улыбаются радостно. Поймали мол. Ждут, что же он ответит, но на этот раз Алексей быстро нашёлся:

– Это я тебе, тёзка, подсказал, что в любви Никоновой объясняться нужно в другом месте, НЕ ЗДЕСЬ. Понятно?

Сидоров смутился, остальные рассмеялись. Смех смехом, однако… Что же делать? А сделать с этим он ничего не мог. С нетерпением ждал новых встреч с Таней и понимал: она их тоже ждёт. Время бежало. Друзья любили посидеть вечерком за хорошо накрытым столом, поболтать, выпить, потанцевать. Только теперь всё чаще Юрьевы приходили втроём: Татьяна тянулась к взрослой компании, и её присутствие никого нисколько не отягощало. Она была весела, остроумна, хорошо танцевала, выделывая умопомрачительные па. Лёшка замечал, что она тянется к нему и делал всё возможное, чтобы остальные не заметили, как сжимается его сердце, когда Танюшка как бы невзначай касается его руки, допивает воду из его стакана или с детской наивностью «крадёт» кусочек колбаски из его тарелки. Ему казалось, что только он понимает, что значат эти невинные шалости. Юрьев хмурился, глядя на это, женщины молчали.

Летом друзья выезжали на дачу. Время проводили весело. Днём купались в речке, вечером жарили шашлык, ужинали, а ближе к ночи шли гулять. В Москву возвращались в воскресенье к исходу дня. Одна Танюшка, если дело было летом, оставалась на даче, поскольку у неё были каникулы, дышала чистым загородным воздухом, гуляла в лесу, купалась и говорила, что ей не надо ни моря, ни юга. Ей и здесь хорошо.

Однажды вечером, когда друзья собирались домой и все вещи были собраны и уложены в машины, у Лёшки что-то не заладилось с двигателем: машина не завелась. Копался-копался в моторе – всё впустую.

– Ладно, – решил он, почесал затылок и предложил: – Поезжайте втроём, а я завтра утром покумекаю, что тут да как. Надеюсь, разберусь и приеду. У меня на работе проблем не будет, а Лизе утром надо быть на месте.

Постояли, помолчали. Юрьев сказал:

– Я завтра утром позвоню. Если что не так – приеду, на буксире дотащу до сервиса. Может, и механика с собой прихвачу. Всё решим. На работе точно проблем не будет?

Алексей махнул рукой.

– Да какие проблемы? Занятий сейчас нет. Позвоню шефу, всё улажу. И с машиной, уверен, разберусь. Просто в темноте возиться не хочется, тем более вас задерживать. Езжайте, всё нормально.

Он подошёл к Лизе, обнял её, шепнул:

– Не волнуйся, утром с машиной разберусь, починю, ты же знаешь. Как только – сразу позвоню.

Она слегка прижалась к нему.

– Уезжать неохота. Может, я останусь? Что ты без меня тут один делать будешь?

– Как один? Вот Танюшка ангелом хранителем при мне остаётся. Мы тут вдвоём легко со всем справимся. Не грусти. – Он приблизил губы к её уху, шепнул: – Я люблю тебя.

Они легонько поцеловались и Лиза села в машину. Таня открыла ворота, Юрьев дал короткий сигнал, машина неспешно выкатилась за ворота, юркнула в узкую улочку и, мигнув огнями, скрылась за поворотом.

Алексей и Таня, помахав своим близким на прощание, закрыли ворота и отправились в дом.

– Ну, что будем делать? – бодренько спросил Алексей.

– Что делать. Мне убирать, а ты с машиной ещё раз попробуй разобраться. Теперь спешить некуда, время есть.

– Да, теперь время есть, только копаться сейчас неохота. Пусть до утра стоит. Как известно, утро вечера… Может, утром и заведётся с ходу, так бывает. Вот тебе работку оставили, это точно. Может, помочь? Давай вдвоём побыстрее управимся и перед сном пойдём погуляем.

– Ну уж нет. Не хочешь в машине копаться – отдыхай. Я сама быстро всё сделаю, и погулять успеем.

Она ушла в дом. Алексей присел на лавочку. Вечер был прекрасный. Вскоре потянуло ночной прохладой, в небе зажглись первые звёздочки. Дышалось легко.

Алексей встал, прошёлся по лужайке. На траве уже поблёскивали первые капли росы. «Быстро, однако, – подумал он. – Ещё не ночь, а роса уже тут как тут». Он посмотрел на небо. Вдали, над лесом, где уже село солнышко, оно было багрово-красным, а здесь, над головой всё ещё светло-синим. Красиво. «А скоро, – подумал он, – стемнеет. И будет ночь. Ночь»… Это слово, возникшее в его голове, зацепило вдруг сознание. Не сразу понял почему. Что-то вертелось, вертелось непонятное, потом сразу ошарашило: «Ночь вдвоём с Таней. Вдвоём. Одни». Сразу стало страшно. Сердечко подпрыгнуло, застучало. Но он тут-же одёрнул себя. «Снова за старое? О чём я думаю? Старый козёл! Ну вдвоём! Одни. И что с того? Любишь Танюшку? Люби. Молча. Что тебе, старому, померещилось? Что она тебя любит? И на здоровье. Что ж удивительного? Она тебя знает с рождения. И, конечно, любит. Только не героя любовника, а старенького дядьку – друга семьи. Может быть, идеализирует. Многие молоденькие девочки часто по-детски влюбляются во взрослых мужчин. Это может быть. Ленка-то вон всё его в пример Юрьеву ставит: то цветы Толька не те подарил, то пальто ей не подал. Ну и всякое такое. А Танька всё сечёт и впитывает. При чём здесь взрослая любовь? Просто я ей очень близкий человек, крёстный как-никак! Она меня с рождения, всю жизнь знает! Мне бы её по головке гладить да конфетками угощать, а тут чёрте что в голову лезет! Придурок! Вот придурок! Сердце у него заколотилось! Выбрось всё из головы. И не смей даже думать об этом».

Он вздохнул, тряхнул головой и в приподнятом настроении от осознания такого правильного направления мыслей, умилился собой: «Какой я всё-таки хороший» – и пошёл в дом.

К его удивлению, посуда была уже вымыта, всё разложено по местам, на столе шик-блеск.

– Ну и шустрая ты! Или я так долго гулял? – удивился Алексей.

– Гулял ты недолго, а я шустрая, – улыбнулась Таня. – Спешила, тоже погулять хотела. Но теперь вижу: поздновато уже. – Она глянула на часы. – Почти двенадцать. Давай спать.

– Спать-то совсем не хочется. Пойду почитаю немного, а там и сон придёт. Пока.

Он притянул её к себе, легонько прикоснулся губами к её губам, отстранился и пошёл на второй этаж к себе в комнату. Лёг на покрывало застеленной кровати, уставился в потолок. Чувствовал: что-то было не так. Что-то не то. Сразу не мог сосредоточиться, потом понял: «Татьяна хотела, чтобы я её не так поцеловал. Точно, хотела. Ну да. Это было разочарование. Оно промелькнуло в её глазах в долю секунды, мгновение. Но оно же было! Вот дела… Роман с девушкой закрутить, если ей хочется? Но я же решил – никогда! Всё. Точка!».

Алексей встал, расстелил кровать, разделся и взялся за книгу. Долго лежал, не переворачивая страницу. Не читалось. Здесь, почти рядом, Таня. Такая любимая, такая близкая и такая недоступная. Несколько раз он порывался встать, спуститься к ней, но каждый раз сдерживался. И не только чувство дружбы к её родителям, но и обыкновенный страх, боязнь, что Танюшка его оттолкнёт, сдерживали Алексея. Если оттолкнёт – что тогда? Позор. Позорище. Хоть вешайся. Да ещё и посмеётся. Старый дед, старый вонючий козёл! О чём ты размечтался? О молодой красавице? Комиссарова тела захотелось? Сопи себе в две дырочки. Тихонько так сопи. И люби, если любишь, тихонько. Так тихонько, чтобы не только жена да друзья, но и Танюшка ничего не заметила. Не порть жизнь ни себе, ни людям.

Так в мучениях он и ворочался в своей кровати. С боку на бок, с боку на бок. Какой тут, к чёрту, сон? А в глубине души, где-то там, глубоко – глубоко, созревало: всё равно пойду. Полежу немного и пойду. Минуты бежали, бежали, а он так и не мог решиться. Может быть, и не решился бы, но тут донеслось снизу:

– Лёша, ты не спишь?

– Нет, не спится.

– Мне тоже. Приходи кино смотреть. Фильм интересный. Про любовь.

Он тут же ответил:

– Иду, – вздохнул с облегчением: всё само собой разрешилось. Кино так кино. Может, больше ничего и не будет. Надел спортивные трусы и спустился вниз, в Танюшкину комнату. Она лежала в своей кровати накрывшись одеялом до подбородка. Слегка подвинулась, кивнув на освободившееся место:

– Ложись.

Он бухнулся рядом. Лёшкина нагота не смутила девушку. По дачному участку все они шустрили полуодетыми, а то и в одних плавках.

– Смотри, – шепнула Татьяна. – Недавно началось. Будет рекламная пауза – расскажу, что к чему. Да ты и сам поймёшь, чернуха. Всё менты с бандитами. Или бандиты с ментами. Один только мент честный, и того, видно, убьют. Ладно, давай смотреть. Может, не убьют.

На экране телевизора мелькали картинки кино. Только какое там кино? Алексея стала бить мелкая дрожь. И он никак не мог унять её. Краем глаза видел, что Татьяна поглядывает на него, старался успокоиться, однако ничего не выходило. И снова она спасла Алексея. Участливо (или с насмешкой) спросила:

– Замёрз? Ладно, давай под одеяло. Только через перегородку.

Она слегка подбила под себя часть одеяла, посмотрела на него:

– Ну, чего ждёшь? Особого приглашения? В письменном виде?

Он быстро вскочил, откинул одеяло и растянулся на простыне. Правый бок оказался открытым, одеяла не хватало, и он, повернувшись, лёг на бок, положил под голову руку, и теперь ему уж точно лучше и удобнее было смотреть на Таню, а не на экран.

Через минуту она повернула голову к нему.

– Ты пришёл кино смотреть или на меня?

А он уже горел весь. Головы не было. Только любовь. Любовь и желание. Алексей глубоко вдохнул и прошептал:

– Глупенькая. Конечно, на тебя.

Он слегка подтянул одеяло, и условная преграда исчезла. Лёшка обнял её, и их губы слились в долгом и страстном поцелуе. В голове его стоял страшный колокольный звон. Набат. А на губах – миндально-горьковатый и в то же время удивительно сладкий вкус её губ. Алексей всё сильнее прижимал Таню к себе и вдруг почувствовал её обнажённое тело. НА НЕЙ НИЧЕГО НЕ БЫЛО НАДЕТО! Всё крепче прижимаясь к её губам, он провёл рукой по телу – от талии вверх, к груди и нежно прижал этот мягко-упругий комочек её женской сути. И тут же почувствовал, как она жмётся к нему, как колотится её сердечко, как пышет от неё жаром, пламенем желания. Алексей немного отстранился, пытаясь заглянуть ей в глаза, найти там подтверждение её страсти, но глаза были прикрыты, Таня часто и глубоко дышала, а он всё медлил, не мог решиться сделать то, что должен был сделать, пока она не шепнула:

– Ну, что же ты?..

Дальше всё произошло естественно и просто. Только очень быстро. Он даже испугался, что разочаровал её. Но, взглянув в её счастливые глаза, понял, что ошибся. Лёшка целовал Танино лицо, волосы, шею, грудь, а её всё била мелкая дрожь. Таня всё сильнее прижималась к нему, стараясь унять своё тело. Потом они, обессилевшие, лежали на спине, и Алексей думал, что вот и всё. Свершилось. То, к чему они так долго шли и о чём мечтали. Оказалось, что и Таня хотела его так же, как и он её. А он боялся. Сердце, казалось, разорвётся от переполнявших его чувств. Но вдруг она высвободила руку, села на край кровати, укрывшись до плеч одеялом, зло посмотрела на него.

– Ну что? Добился своего? Добился? Как ты посмел? Как ты мог? Такой хороший, хороший, а сам… Всеми правдами и неправдами?! Танюша, Танюша… А самому от Танюши только одного и надо было! – И с издевкой, со слезой в голосе: – Самый честный, самый справедливый, самый благородный и правильный! От мамы только и слышишь: Леша – Лёшенька… Вот Лёша сказал, вот Лёша знает! А Лёша? Что ты наделал? Конечно, соблазнить девушку не так уж и трудно! Ты… ты – гадкий, ты – подлый, низкий! Уйди, уйди немедленно! Чтобы утром я тебя не видела! Убирайся отсюда, как хочешь!

Всего он ожидал, только не этого. Такая перемена! Как будто рядом с ним был совсем другой человек! Оглушённый этой тирадой, этим цунами оскорблений, крика, а, главное, такой переменой в поведении Тани, Алексей, как побитая собака, молча встал и побрёл к себе в комнату. Вот тебе и праздник души, вот и песня сердца! Упал на кровать, зарылся головой в подушки. Так плохо ему ещё никогда не было.

Конечно, он не мог заснуть. Да какой там сон? Минута за минутой перебирал он в памяти события этого вечера. Оправданий не искал. Только клял себя за происшедшее. Случилось самое ужасное. Теперь он навсегда потерял Танюшку. Как он посмотрит ей в глаза? Негодяй, конечно, негодяй! Соблазнил девушку, старый козёл! Ну не девушку, конечно, это он заметил. Да какая разница? Девушка – не девушка. Хотя вроде бы она и сама его хотела… Конечно, хотела. А что это меняет? Он же, старый дурак, и делал всё, чтобы захотела… Это-то и есть соблазн. Да и дома о нём слышала всегда только самое хорошее. Особенно от Елены. Та вечно Тольку подпиливала: бери, мол, с Лёшки пример – он и внимательный, и галантный, и умный… Умный, блин, остроумный… Вот и достукался! Не только Таньке – Лене с Толькой в глаза смотреть стыдно! Что же я за человек подлый такой?! Ну, влюбился в Таньку, влюбился. Так она же ребёнок! Люби и сопи себе в две дырочки! Так нет – ему всё подавай! Полный ассортимент! Получил ассортимент – что дальше? Что же это я другу всё гажу и гажу? То с Ленкой, теперь вот с Татьяной? А Лиза? – Он вздохнул. – Лучше и не вспоминать. Она же верит мне, как Богу! Хоть стреляйся!

Так в самоуничижении и прошла эта ночь. Только к утру он забылся беспокойным сном. Какие-то кошмары не отпускали его. Он метался на кровати, не мог найти себе места. Проснулся. Низкое, ещё не яркое солнце пробивалось сквозь лёгкую занавесь на окне. Голова гудела. Вспомнил всё. И сердце его сжалось. «Что же делать? – решил: – Нужно уезжать. Быстренько. Пока Таня не проснулась. – И тут же: – Машина-то не заводится. Что же делать? Что делать? Я ведь в глаза ей посмотреть не смогу! Атас! Полный атас! Аллее капут!» Он перевернулся на спину. Полежал так некоторое время в полной прострации. И вдруг услышал тихие, словно крадущиеся шаги на лестнице. Лёшка повернул голову к двери. Она медленно и бесшумно отворилась. На пороге стояла Татьяна в лёгком халатике, одну полу которого придерживала рукой. В эту минуту ему больше всего захотелось провалиться сквозь землю. Сразу! Вместе с кроватью! Он прикрыл глаза, с горечью подумал: «Уехать не успел. Сейчас будет продолжение. Как это выдержать? Стыд-то какой! А деваться всё равно некуда. Ну, мужик, мужайся и получай своё сполна». Таня подошла к кровати. Сквозь прищуренные веки он взглянул на неё. Их глаза встретились. И… боже мой! В её взгляде не было ни злости, ни ненависти. Только нежность. Он хотел что-то сказать, но она опередила его, приложила палец к губам и тихо прошептала:

– Тш-ш-ш.

И, не сводя с него глаз, сделала последние полшага к кровати, одним движением сбросила с себя халат и упала прямо на него. Голенькая. Обняла, прижалась всем телом и прошептала:

– Я люблю тебя больше жизни.

Как-то быстро и ловко забралась к нему под одеяло, их губы встретились, и всё, о чём он думал всю ночь, исчезло, как наваждение. Как будто ничего плохого и не было. Осталась только любовь. Только любовь. И ни угрызений совести, ни стыда, ни Лизы, ни Тольки с Леной, ни всего остального мира. Только они и их любовь.

Полдня они не могли оторваться друг от друга: безумно и безудержно любили. Алексей целовал её всю: от волос до пальчиков ног, не пропуская ни миллиметра гладкой атласной кожи, подолгу задерживаясь на упругих тёмно-коричневых сосочках её груди, мелких завитушках волос ниже пупка и крепеньких бёдрах. Его сердце разрывалось от любви и нежности к ней. Хотелось, чтобы эти мгновения не кончались. «Вот умереть бы сейчас, – мелькнуло в голове. – Никогда такого счастья мне больше не испытать… Нет, умирать не надо. Вот соединиться бы с ней в одно целое, в одно живое существо. И так прожить всю оставшуюся жизнь». Он изо всех сил прижимал её к себе, словно стараясь вдавить Таню в себя, и так слиться воедино. Она тяжело дышала, но не сопротивлялась, только благодарно шептала:

– Люблю тебя… люблю тебя… хочу тебя…

И казалось, этому блаженству не будет конца. Обо всём, что наговорила ему вечером Таня, Алексей не вспоминал. Этого просто не было. Была только любовь.

К обеду они немного опомнились. Таня, целуя его лицо, шепнула:

– Нас уже с собаками ищут. Чего доброго, папа с механиком нагрянет. Ещё и с Лизой. Надо позвонить.

Алексей, прикрыв глаза, прошептал:

– Надо… Но я не могу. Я ещё хочу тебя.

Он потянулся к ней, но Татьяна ловко увернулась, отодвинулась, с деланым упрёком проворковала:

– Ну старички пошли. Ты меня уже замучил. Встать не могу. – Она пригрозила ему пальчиком – Что ты будешь делать, если совсем меня… – Выразительно помолчала, продолжила: – Ну, отвечай!

– Что делать… Умру вместе с тобой. Другого выхода нет. А пока… Пока точно нужно звонить.

Он заграбастал её снова, прижал к себе, крепко поцеловал, прошептал:

– Если бы ты знала, если бы знала…

Таня виновато улыбнулась. Она была всё же потрезвее его.

– Знаю. И тоже вставать не хочу. Но надо, надо…

Танюшка легко встала и, как была, голая, шагнула к двери, обернулась, помахала ручкой:

– Жду внизу. И исчезла.

Боже мой, знал бы кто-нибудь, как не хотелось ему покидать этот рай!

Через минуту он вернулся в реальность. Оделся, спустился вниз. Татьяна варила кофе. Взглянула на него через плечо.

– Кофе будем пить. И витамины есть, а то ты, бедненький, совсем из сил выбьешься. Что я тогда делать буду?

– Ничего, у меня с тобой силы утраиваются. Не переживай, надолго хватит. Ты лучше скажи, где твой мобильник? Свой-то я выключил, а твой что не звонит?

Татьяна улыбнулась.

– Один ты умный. Я свой тоже выключила. Чтобы не мешал. Знала, что у нас будет.

Он шутливо пригрозил ей пальцем.

– Ух ты какая!.. Ладно, готовь завтрак, а я подумаю, что Лизе да папашке твоему сказать, почему связи не было да как с ремонтом дела обстоят. И к машине, кстати, выйду. А вдруг заведётся? Такие случаи бывают. Тогда и говорить нужно будет по-другому.

Поцеловал её в завитушки волос на шее и вышел.

Машина завелась с пол-оборота. Лёшка прогазовал слегка, и тут же на крылечко выскочила Татьяна.

– Вот это да! Так это ты, хитруля, специально подстроил? Ну жулик! Ну и жулик! Вот счастье-то подвалило – в жулика втрескалась! Вот тихоня так тихоня! Надо же – так повезло…

Говоря это, она не спеша спустилась с крылечка, подошла к Лёшке, откинула упавшие ему на лоб волосы, заглянула в глаза, улыбнулась:

– Подстроил? Точно подстроил?

Он отрицательно покачал головой. Начал:

– Клянусь…

Но она не дала ему договорить, прошептала:

– Умница ты мой!

И закрыла ему рот своими сочными, такими любимыми губами.

Алексей и сам не понял, что с машиной случилось, почесал затылок.

– Не пойму, в чём дело. Это не я, это машина такая умная. Видела же, как мы мучаемся, вот и помогла. Честное слово, не понял, что произошло. Может, с вечера мы её двигали вручную, и свечи залило? Или контакт где-то отошёл? Да бог с ним. Главное, нам помогла. Умница. – Он погладил машину по капоту. – Ладно, теперь понятно, что говорить. Готовь обед, а я позвоню. Ты – на пляже, я с утра в машине копался, потом пошёл в деревню свечи покупать. Тебе тоже надо позвонить, только попозже, одновременно нельзя. Ты же на речке, я – в деревне. Окей?

Она засмеялась.

– Ну и конспиратор! В разведшколе учили? Или детективов начитался?

– В разведшколе не учился. Шпионские книжки не читаю. Просто я старый и мудрый. А вообще запомни: горят на мелочах.

– Старый, – насмешливо взглянула на него Татьяна, пригрозила пальчиком. – Старый, старый, а молодым фору дашь.

Она прильнула к нему, но не поцеловала, а потёрлась щекой о его щёку, отступила на шаг, сделала губы бантиком, посылая воздушный поцелуй, и упорхнула в дом.

Алексей вышел за ворота, набрал Лизин номер, выслушал её упрёки за долгое молчание, объяснил, что хотел позвонить, когда с машиной всё прояснится, а время, как всегда в таких случаях, летит незаметно. Теперь мол, всё ясно, дело в свечах зажигания, иду за ними в магазин, сделаю – позвоню. А так всё прекрасно. Таня завтраком накормила, сейчас на пляже. Закончил:

– Всё. Целую. А то идти далеко, а солнце высоко.

Лиза вздохнула, попрощалась с ним и отключилась.

Таня к этому времени уже позвонила родителям. С её лица не сходила счастливая улыбка.

– Всё, – сказала она вошедшему Алексею. – Никаких проблем. Ты ушёл в магазин, я искупалась, загораю, сейчас пойду домой обед тебе готовить, бедненькому. – Покачала головой. – Ты ведь так измучился с этой машиной! Ну никак не заводится! Но папке приезжать не надо, ты умный и сам разберёшься, а я потом, попозже, позвоню. Всё правильно? – И сама ответила: – Правильно. Только я ещё не сказала, что ты хитрый! Хитрющий, как змей Каа!

Лёшка пожал плечами.

– Так ты и правда, думаешь, что всё это я специально подстроил? Напрасно. Что с машиной случилось, не знаю. Наверное, она умная.

Он хотел обнять её, но Татьяна повела плечами, уклоняясь, пропела:

– Ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту. Нельзя! Видишь, кипяток! – кивнула на кастрюлю. – Ошпариться хочешь? Иди лучше умойся и садись за стол.

Пообедали быстро.

– Ну что? – спросил Алексей.

– Как что? – с серьёзным видом отозвалась Татьяна. – В койку!

Он рванулся к ней, обнял, прижал к себе, покрывая лицо девушки поцелуями. Она только пискнула:

– Задушишь, медведь! Иди, иди, я сейчас.

Но он чувствовал, что ей приятны и его объятия, и его поцелуи. Лёшка прошёл в свою комнату, мигом разделся и растянулся на кровати, предвкушая ощутить тепло Таниного тела и загораясь желанием, нетерпеливо поглядывал на дверь.

И снова была любовь. Татьяна всего хотела и всё умела. Его это не смущало. Он только снова и снова убеждался, что в постели они с Лизой по сравнению с нынешней молодёжью просто ископаемые динозавры.

А с Таней всё было просто и естественно. Но как прекрасно! И эта новизна заводила и заводила его с новой силой.

– Ну угомонись ты, – прошептала наконец девушка. – Давай передохнём.

Таня лежала с прикрытыми глазами, разбросав руки по сторонам, её волосы разметались по подушке, на губах играла лёгкая счастливая улыбка, маленькие упругие груди слегка подрагивали коричневыми сосочками. Между ними – несколько капелек пота. Алексей не мог оторвать от неё взгляд. Он ласкал Таню губами, не в силах оторваться от податливого шелковистого тела, с наслаждением вдыхая её нежный аромат.

Между тем страсть немного улеглась. Видимо, и ей нужна была передышка. А в Лёшкиной голове стали появляться какие-то мысли. Теперь всё закрутилось немного по-другому: возникли и Лиза, и Толька с Леной. Мозги прояснились. Сразу встал вопрос: как жить дальше? Совершенно ясно – без Тани он жить не сможет. Тогда как же он сможет смотреть в глаза Лизе? А друзьям? Но всё же главное – Таня. Всё меркло рядом с ней. Что ж тут думать? Он лёг на спину, прикрыл глаза. Вздохнул.

– Что, казак, пригорюнился? О чём тяжку думу думаешь? – Таня приподнялась, пощекотала его волосики на груди. – Что, любимый мой, невесел и головушку повесил?

Он приободрился. «Чего ж тут думать? Ясно всё, как божий день». И сказал:

– Да вот думаю: куда ехать?

– Как куда. Домой, конечно. Только не сегодня. Сегодня я тебя ни за какие коврижки не отпущу. А завтра… – Она помолчала. – Завтра ничего не попишешь – придётся домой тебе ехать. – Вздохнула. – Такова суровая се ля ви. К сожалению.

Он сел на кровати, опёршись на спинку.

– Я не об этом. Я о том, что не смогу больше жить без тебя. А как нам здесь жить? Никак. Давай уедем куда-нибудь. Далеко-далеко. Куда-нибудь в Сибирь. Или ещё дальше. У меня с работой проблем не будет. Ты на учёбу в местный вуз переведешься. И будем вдвоём там жить-поживать. Представляешь: всю оставшуюся жизнь вместе! Каждый день! Вот это счастье будет.

Таня вздохнула, вытянулась на кровати, прикрыла глаза, помолчала.

Когда пауза затянулась, и он хотел потормошить её, она вдруг взглянула на него, усмехнулась и тихонько произнесла:

– Отчаянный какой. А как же ты без Лизы жить будешь? Ты ж без неё жить не сможешь, пропадёшь. Сейчас в тебе гормоны играют. Но это быстро проходит. И потом: в любом случае она всегда будет стоять между нами. – Таня приподнялась, обернулась к нему, лёгким прикосновением погладила его волосы. – Я тоже люблю тебя. Очень-очень. До смерти. Но поверь: мы не можем вот так взять и уехать. И жить вдали от родных не сможем. Ты в первую очередь не сможешь. Давай оставим всё как есть. И любить будем друг друга здесь, на месте. – Заглянула ему в глаза. – Ты сможешь любить меня здесь, на месте? Или для этого нам нужно в Америку смотаться?

Она прижалась к нему всем телом, их губы встретились и слились в долгом поцелуе.

Алексей неожиданно легко принял её слова. Мысли о невозможности дальнейшего существования здесь, в Москве, потихоньку вытекали из его сознания. Он и правда, подумал: «Пожалуй, я в самом деле уже не смогу без Лизы. А Таня… мудрая какая. Как будто это ей, а не мне пятьдесят». Но, всё-таки где-то в глубине души остался осадок от её недетской практичности – если бы она согласилась, Лёшка готов был уехать, куда глаза глядят, лишь бы вместе. А она, видишь, рассудила всё по-взрослому, по уму, так сказать.

Но сейчас-то она была рядом. Самая родная, самая близкая. Она прижалась к нему, и все его мысли утонули в море любви.

На следующее утро он уехал. На душе было пасмурно. Ему не хотелось расставаться с Таней. С другой стороны, не радовала предстоящая встреча с Лизой. Не в том смысле, что он не хотел её видеть, а в том, что в душе побаивался встречи с ней. Он знал, что не может ей врать. Не может не потому, что вообще не может (кто ж из нас никогда не врал?), а потому, что не мог врать конкретно ей. Лиза мгновенно улавливала фальшь в его голосе и поведении, когда он пытался хоть в какой-либо мелочи обмануть её. И его неуклюжие попытки в этом плане неизменно заканчивались провалом. Теперь же на провал он права не имел. Так что же делать? Он сбавил скорость, подрулил к обочине и, увидев полевую дорожку, свернул на неё. Это место он знал. Впереди была речка. К ней он и подался. Вдоль берега тянулся небольшой лесок. Клёны перемежались с ивами, клонящимися гибкими ветвями к самой воде. В рабочий день здесь было безлюдно. Он вышел из машины и присел на мягкую душистую траву. У самых ног река плескалась, мелкой волной набегая на песчаный берег, невдалеке гудел шмель, стрекотали кузнечики. «У них своя жизнь, – подумал Алексей, – а у нас свои дела. Таня, Лиза, Толька, работа-забота. – Усмехнулся, – вот и рифма пошла. Хоть стихи пиши. Да какие там стихи?! Разобраться бы. И в себе, и в ситуации». Он встал, побрёл вдоль реки.

Ему казалось, что тепло Таниного тела всё ещё греет его, однако мысли, не спеша, но неотвратимо уже тянулись к дому, к Лизе. И, чем больше он думал о ней, тем отчётливее понимал: изменил. Изменил Лизе, такой верной и доверчивой. Когда был с Таней, Лизу практически не вспоминал – настолько захватила его новая любовь. А теперь, когда предстояла встреча с женой, он начал сознавать, что снова сподличал. «Сподличал ведь, никуда от этого не деться, – думал он. – Ну не первый раз. Так тогда с Леной, это просто случай был! Просто обстоятельства так сложились. И когда это было? Сто лет назад! Как я тогда сказал? Один раз не считается? Правильно сказал». В подтверждение этой мысли кивнул головой. Правильно, мол! Он так ожесточённо кивнул, что шея заболела. Он поморщился и потёр её. Тяжело вздохнул. Всю жизнь после той ночи в Бабушаре Алексей стирал её из памяти. Он так старательно оправдывался, что по прошествии стольких лет стал считать себя чистым перед Лизой. И потом – годы… Годы сами измельчают и удаляют из памяти то, что доставляет нам неудобства в повседневной жизни. А тот случай с Леной неудобства доставлял. Ещё какие! Вот Алексей и постарался всё забыть. Да больше в жизни у него ничего подобного и не было. И не тянуло никогда на сторону. Не тянуло. А теперь вот Таня… Теперь уж деваться некуда: влюбился и сразу изменил! Он должен был бы переживать, а он почему-то почти не переживал. Невероятно. И, главное, он не мог найти ответа на простой вопрос: почему? «Наверное, – решил он, – потому, что я не с какой-нибудь случайной юбкой связался, не за фифочкой смазливой ухлестнул. Это любовь. Самая настоящая любовь. А любовь, как известно, всё прощает. Что же за штука эта таинственная – любовь? Загадка природы! Никто не знает, откуда она берётся и куда исчезает? Налетает, как вихрь, и захватывает тебя целиком! Захватывает, и ничего тут не поделаешь! Как с Таней. Я же люблю её не за симпатичную мордашку, не за длинные ноги и не за юные годы. Я люблю её, просто потому что люблю.

И никуда от этого не деться. Да… А Лиза? Ну, Лизу я, конечно, тоже люблю. Вот дела… Да, поплыл я совсем, мозги набекрень. Получается, что я их обеих люблю. Где-то я читал, однако, что и так бывает. Бывает, что мужчина сразу двух женщин любит. Я с Лизой чуть ли не сто лет живу. Считай, всю сознательную жизнь. Уже и представить невозможно, что когда-то жил без неё. Или буду без неё жить. В общем, она мне, как мама. А Таня– совсем другое дело… – Он почесал затылок. Остановился. Вздохнул, покрутил головой. – Да, наворотил ты, парень! Лиза – мама? Ну, ты даёшь! Оправдания ищешь? Найдёшь… Найдёшь, не волнуйся. Если Лизу в мамаши себе записал, всему оправдание найдёшь! А лучше скажи себе правду: влюбился в молоденькое тело – и все дела! Ох, Сидоров, и козёл же ты! – Он брёл по берегу. В голове всё вертелось: – Козёл. Старый козёл. – Снова сел. – Почему козёл? – Представил себе Таню. Как живая, она стояла перед ним. Улыбалась. Он покачал головой. – Нет, не тело молодое я полюбил. Я всю её полюбил. И тело, и душу. – Одёрнул себя. – Хватит страдать! Полюбил и точка! С этим надо жить. А что двоих – потом разберёмся!».

Мысли его медленно возвращались к предстоящей встрече с Лизой. «Кстати, – подумал он. – А с чего это я так боюсь разговора с Лизой? Позавчера она сама (сама!) уговорила меня остаться на даче. Ей и в голову не могло прийти, что у нас с Танюхой что-то может быть! Так что нечего дёргаться. Тем более что поеду я сразу на работу, с Лизой мы увидимся только вечером, и она тут же начнёт рассказывать, как почти два дня прожила без меня. А насчёт дачи даже и не спросит. Ну разве что поинтересуется, как Таня меня кормила. Так что об этом нечего переживать. Ха… Как Таня кормила… Боже мой!… Как она меня кормила!!! Такую кормёжку бы каждый день! Здоровья бы хватило… – Нахлынули воспоминания. Снова подумалось, как тогда ночью: – Молодая-молодая Танюшка, а в постели мне по части опыта фору даст. Бывалая… Вот она – современная молодёжь». Но он её не осуждал. Он принимал её такую, какой она была. И любил такую. В том числе и за то, что она в постели всё знала, всё умела и всего хотела. «Вот извращенец, – подумал про себя, – люблю девушку за то, что я у неё не первый. С другой стороны – чему ж удивляться, мы с Лизой чуть ли не тридцать лет прожили, а в постели, если изменяли миссионерской позе, то на следующий день мучились, стеснялись в глаза друг другу смотреть: извращенцами себя считали… Да… время было такое. Воспитание… Такое вот воспитание. Секса же в стране не было. А у Таньки вот другое воспитание. Потому всё и умеет. И меня радует. Но я ведь не за секс её люблю. Я вообще только вчера ночью узнал, что она не девочка. За что я её люблю, не знаю. Люблю и всё. За всё. За то, что она есть! А вообще, она не такая, как мы. И, что ещё удивительно, как трезво рассуждает! Я-то сразу: поехали-уехали. А она? Стоп, говорит, а Лиза? Сразу дала мне под штангу! Я ведь и правда без Лизы жизни не представляю. Да если трезво подумать, и Тане надо жизнь устраивать. Замуж выходить за молодого, умного и здорового. А не за старого козла, как я. Видимо, в современной жизни эти два фактора: любовь и замужество существуют самостоятельно, и не зависят друг от друга. Хорошо, конечно, когда они совпадают. А на нет и суда нет… – Он встал, прошёлся вдоль берега, отломил ивовый прутик, поболтал им в воде, нарисовал каких-то чёртиков на песке, подумал: – Куда-то меня занесло. Моралист хренов. Если дальше так рассуждать, то надо срочно Лизе всё рассказать, а от Тани отказаться. – Он оглянулся. – Да, далеко забрёл. И в голову ерунда разная лезет. Так и отказался я от Тани. Фиг вам! Никогда! Надо же! Оказывается, прогулки на свежем воздухе не всегда мозги проветривают. Они их ещё и пудрят! Не дамся»!

Он решительно повернулся и пошёл к машине.

Конечно, вечером Лиза только спросила, не сильно ли он измучился с ремонтом машины, как спал да как ел. Вкусненько покормила. Ему было уютно с Лизой. Но когда забрался в кровать, мысли мгновенно переключились на Таню. За весь день он один раз позвонил ей с работы, сказал, что добрался хорошо. А теперь корил себя за это и занимался самоедством: почему он, такой влюблённый, за целый день о Татьяне и не вспомнил. Получил, что хотел, и кранты? Может, это и не любовь вовсе, а обыкновенная мужская похоть? Гормоны играют, как сказала Таня? Так, с тяжёлым сердцем и уснул. Проснулся совершенно разбитый, но совершенно уверенный, что не похоть это была, а самая, самая-пресамая настоящая любовь. Теперь надо было решить, как жить дальше.

Дальше потянулись будни. Только в этой, по сути новой жизни, все дни голова была забита одним – Таней. Он постоянно, что бы ни делал, думал о ней. Ещё больше, чем прежде, до тех самых дней, что они провели вместе. Конечно, совместные с Юрьевыми вылазки на дачу продолжались. Но это же только один-два дня в неделю! А остальные дни? Да и на даче нужно было вести себя осторожно, не выдавая истинных своих отношений. Непросто это было, ох не просто! Но Татьяна вела себя молодцом, её-то заподозрить в чём-то недозволенном было невозможно. Ей бы в разведке работать! Только изредка, оставаясь наедине с Алексеем, она позволяла себе воздушный поцелуй или лёгкое нежное прикосновение: то проведёт рукой по щеке, то погладит по волосам. У него сразу начинало бешено колотиться сердце, кровь приливала к голове, он краснел, как девица на смотринах. А Татьяна ничего, только улыбалась, укоризненно качала головой и спешила побыстрее куда-нибудь смотаться – не дай бог заметят! Так и катилось время. Лето было на излёте. Однажды на даче Лёшка не выдержал, сказал ей:

– Завтра машину разобью, чтобы здесь с тобой остаться.

Она внимательно посмотрела на него и ответила с упрёком:

– Машину разобьёшь? Зачем? Мне всё равно уезжать надо. Учебный год начинается. Так что бей, если не жалко. Думаешь, мне не хочется побыть с тобой? Что ж ты раньше ничего не придумал? Тебе запала на один раз хватило, или запал есть, да придумать что-нибудь было слабо? Ты ж мужчина! Или нет?

Резко повернулась и ушла. А Лёшка так и застыл с открытым ртом. «Вот это дала так дала дураку старому! Что ж я, в самом деле, за всё лето придумать ничего не мог? На неё даже обижаться вздумал: уклоняется, мол, от близости. А оказывается, обижается она! И правильно делает! Как же быть? Как быть?».

Однако недели через две подвернулся-таки случай. Вернее, не столько он подвернулся, сколько Лёшка его «подвернул». Анатолий был в командировке, Лиза с Леной по разным причинам на дачу поехать не могли, а Алексей сказал, что давно договорился, чтобы именно в эту субботу на дачу машину дров привезли. В общем, ему надо было ехать обязательно. Ну а Татьяна уж тут как тут. «Кто ж тебя, бедного, там кормить будет?» И поехала с ним.

И опять потекли сладкие дни и ночи. Они не расставались ни на минуту. Нужно было спешить – ведь в их распоряжении было всего два дня и три ночи! Да ещё эти дрова! Их же нужно было разгрузить, перенести, сложить! Сколько времени у них забрали!

Конечно, Лёшка заплатил водителю и грузчику, чтобы быстрее разделаться с этими делами, и сам впрягся в работу. Но часа три драгоценных они потеряли. Потом Таня предложила пойти в лес погулять.

– Смотри, какая красота, – сказала она, кивая на пожелтевшие деревья. – Я так люблю осенний лес! Пошли. И свежим воздухом подышим.

И они пошли. Лёгкий ветерок шелестел листвой, и лес, как будто играя с природой, вздыхал и откликался постукиванием дятлов и перекличкой соек. Осень была ранняя, под ногами шуршали опавшие листья, и они специально бродили не по тропинкам, а поэтому жёлто-золотистому ковру, по щиколотки зарываясь в него. Таня была счастлива. Она кружилась вокруг Алексея, вокруг деревьев, раскинув руки, улыбалась, щурясь на солнце, и счастливо ворковала:

– Смотри, какое солнышко нежное! Осенью оно всегда нежное. – Теребила за руку. – Ну смотри!

Лёшка смотрел и улыбался:

– А летом оно какое?

– Летом оно жаркое, а весной – озорное! Вот каким оно бывает! А сейчас оно нежное. Нежное, понимаешь? Я люблю осень, потому что она нежная. А Пушкин писал – унылая… Помнишь?

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса.

Она картинно, как провинциальный актёр, размахивала руками. А закончив четверостишие, обернулась к Алексею.

– Помнишь? Унылая пора… Но… очей очарованье! Как здорово! Ну, помнишь?

Он усмехнулся.

– Это ты молодец, что школьную программу помнишь. А я филолог, обязан знать. Я знаю даже, что там дальше и такие строки есть:

Легко и радостно играет в сердце кровь,

Желания кипят – я снова счастлив, молод,

Я снова жизни полон… —

Ну, и так далее…

Она обняла его, промурлыкала:

– Какой же ты у меня умный… Люблю тебя.

Отпустила, отошла в сторонку, продолжила:

– Вот знаю, что нельзя часто в любви признаваться. Особенно мужчинам. – Поджала недовольно губки. – Удержаться не могу!

Он усмехнулся.

– Ну и перед многими ты уже не удержалась!

– Пока только перед одним! Угадаешь?

Он отрицательно покачал головой. Она радостно засмеялась.

– Ну и правильно! Потому что ты недогадливый! Понял? Умный, но недогадливый. Вот! А я глупая, потому что в любви тебе всё время признаюсь, но счастливая… – Она погрустнела. – Только мало счастья было в этом году… Два раза только и было… Вот если бы каждый день…

Лёшка привлёк девушку к себе, погладил по волосам, прошептал:

– Счастье каждый день не бывает. Когда каждый день – это уже обыденность. Переходит в привычку, и ты перестаёшь замечать его…

Она отстранилась.

– Так вот почему ты выдерживал меня всё лето!

Он снова обнял её, прижал.

– Глупенькая, я очень люблю тебя.

Он начал целовать её, но она быстро отстранилась.

– Сам учил, что горят на мелочах. А с таким поведением и до греха недалеко. Вот тут, когда никого поблизости быть не должно, нас и засекут! – Погрозила ему пальчиком. – Низ-зя! Низ-зя! Пошли лучше домой скорее…

Он согласно кивнул, и они двинулись к дому. Но через пару шагов Лёшка тормознул.

– Погоди-ка. – Он отошёл в сторону и поднял с земли большой жёлто-красный кленовый лист. Подал его Тане. – Вот тебе на память об этом дне.

Она осторожно взяла ещё не совсем увядший листок, поднесла его к губам, благодарно улыбнулась и нежно поцеловала любовника в щёку.

Вечером, уже в постели, Лёшка спросил её:

– А как у тебя с английским?

Таня беспечно махнула рукой.

– А, никак. Как у всех.

Потом вдруг глаза её округлились, она приподнялась, опираясь на локоть, и, с восхищением глянув на него, протянула:

– Вот это да-а-а! Вот это недогадливый! – Радостно засмеялась. – Будешь со мной заниматься! Английскому учить! Умничка, вот умничка!

Таня быстро взобралась на него, затормошила и зацеловала. Потом пристроилась рядом и с серьёзным видом заявила:

– Заодно и язык выучу.

Операция по выбору преподавателя английского для Тани прошла блестяще. Сначала Татьяна несколько раз заикнулась дома, что для современного молодого специалиста знание иностранного языка является жизненной необходимостью. При этом она, конечно, заметила, что в институте хорошенько изучить его невозможно. Нужны дополнительные занятия. Потом ненавязчиво подвела маму к тому, что на очередных посиделках Юрьевых с Сидоровыми Лена завела об этом разговор и спросила Алексея, не может ли он подыскать хорошего преподавателя для занятий с Татьяной. Лёшка не успел и рот открыть, как в разговор вмешалась Лиза.

– Да что его искать? Вам что, Лёша не подходит?

Все посмотрели на Алексея. Он вроде бы засмущался, пожал плечами, сказал неуверенно:

– Да для Танюшки… Я, конечно, могу. Но надо посмотреть мой график, что там со временем получается…

Тут все загалдели:

– Какой график, что получается! Нормально получается, не каждый же день заниматься! Притом после обеда. Уж для кого-кого, а для Тани время найдёшь.

Вроде уговорили.

– Но, – сказал Лёшка, – вряд ли я смогу чаще, чем раза два в неделю.

Таня с серьёзным видом, пожав плечами, заверила:

– Так этого достаточно.

В глазах её светились искорки смеха, но кроме Лёшки, никто их не заметил. А Таня вздохнула и добавила:

– Ну если очень надо будет, можно и в выходные дополнительно разок позаниматься. – И к Лёше: – Можно?

Никто, естественно, и на этот раз не заметил озорной двусмысленности фразы. А Алексей, важно кивнув, подтвердил:

– Если надо будет, то, конечно, можно дополнительно и в выходные поработать. – Не удержался и добавил: – И не один раз.

Так у них началась новая жизнь. Они успевали и любовью позаниматься, и английским. Теперь Лёшка и Таня проводили много времени вместе, и как-то по-новому сблизились. Татьяна рассказывала Алексею о своих делах, институте, друзьях. Делилась впечатлениями о кинофильмах и книгах. Лёшка тоже рассказывал ей кое-что о своей работе. Так и бежало время. Между прочим, Татьяна оказалась способной ученицей, делала успехи в освоении английского и не упускала случая продемонстрировать свои знания. Вроде бы всё складывалось прекрасно. Но спустя некоторое время забралась тревога в душу Алексея. «Не может быть всё так складно, так хорошо, – думал он. – Что-то должно случиться!» И случилось.

Однажды, прибежав из ванной комнаты, Татьяна не юркнула ему под бочок, как обычно, а, закутавшись в простыню, села в уголок кровати, помолчала немного, потом тихим таким, вкрадчивым голосом начала:

– Я тебе одну вещь должна сказать, только ты не волнуйся.

Хорошенькое начало! У него сразу сердце заколотилось. «Вот оно. Началось», – понял он и ничего не ответил.

– Ну что же ты молчишь, – забеспокоилась она.

Алексей пожал плечами.

– Так ты же ещё не сказала ничего.

И вот тут-то он и понял. Как вспышкой озарило. Успел только подумать: «Ещё бы "Эврика" крикнуть». А вслух сказал то, о чём так неожиданно догадался:

– Замуж выходишь?

Она поразилась. Растерянно спросила:

– А ты… Ты откуда знаешь? Я даже папе с мамой ещё не говорила! Откуда ты знаешь?

Он горько усмехнулся.

– Знаешь… Не знаю я. Нутром чую.

Лёшка глубоко вздохнул, внимательно посмотрел на неё.

– Так точно? Замуж?

Татьяна перебралась из своего закутка к нему подмышку. Погладила по голове, потёрлась губами о его щёку. Тихонько сказала:

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Понимаешь? Сначала с тобой, потом уж родителям скажу. Но если ты будешь против, я ему откажу. Понимаешь?

Он печально покачал головой.

– Что ж тут понимать? – Помолчал. – Давай повременим немного. – И, увидев, как изменилась она в лице, поспешно добавил: – Нет, не с замужеством. Что ты! Просто помолчим пару минут. Дай же мне с мыслями собраться!

Она прижалась к нему, погладила его грудь, повозила носиком по губам, промурлыкала:

– Я знала… Я знала…

Он вскинул брови.

– Что ты знала?

– Что ты меня любишь. Вот что я знала!

Но минут пять они, молча-таки, полежали.

Потом Лёшка, собравшись с силами, сказал.

– Вот ты удивилась, что я вроде бы знал о замужестве. Не знал я, конечно. Но раз не уехали мы с тобой, значит, вопрос замужества сам собой возникал. Тут дело только во времени было. Поэтому и не сомневался я, что это случится, и ждал, и готовился… И боялся. Разве к этому подготовишься? Замужество… Нормальный ход. Естественный жизненный процесс. Я переживал только об одном: кем он будет, твой избранник. Вот о чём я переживал и переживаю. Хочется, чтобы был в первую очередь порядочный человек, чтобы любил тебя по-настоящему. Это самое главное. В остальном ты сама разберёшься. За ханыгу какого-нибудь не пойдёшь. В этом плане я спокоен. Ну а так… Ты ж не требуешь, чтобы я с Лизой развёлся. А я что ж… Такая наша судьба, сами выбирали. Только помни, в любом случае помни: я очень люблю тебя и буду любить всю жизнь.

Таня прижалась к нему, погладила, нежно провела ладошкой по волосам, груди. Вздохнула и сказала:

– Я знала, что ты поймёшь. Только всё равно говорить об этом страшно было. Я готовилась. Готовилась-готовилась, а ты – бац – и сам сказал! Я просто обалдела! Ну да ладно. А он хороший, Олегом зовут. Вот увидишь, он тебе понравится. – Она приподнялась, опёршись на локоть. – И не думай, что это брак чисто по расчёту. – Задумалась, потом продолжила: – Но, и не по любви, конечно. Люблю я только тебя! Веришь?

Он согласно прикрыл веки.

– Конечно, веришь. А к нему у меня не любовь, но он мне нравится. Вот никто из моих знакомых мне так никогда не нравился. А Олег нравится. Он порядочный и умный. Правда, немного педант, всё у него по распорядку, по плану, по полочкам разложено… Но это ведь не самые плохие качества, верно? – Она вздохнула. – Конечно, положа руку на сердце, и расчёт у меня кое-какой имеется. Если совсем честно – есть расчёт! Ну что ж поделаешь! Ребята говорят, у него большое будущее. Так что, из-за этого я должна ему отказать? И потом, он любит меня. Признался недавно. Я поверила. Понимаешь? Поверила. А я? Я тебе сказала, что он мне нравится. – Таня задумалась. Потом добавила: – Я верю, что у нас получится.

Она легла на спину рядом с Лёшкой, закинув руки за голову. Потом вскочила вдруг, с тревогой глянув ему в глаза.

– Только ты не думай. У нас ничего не было! Понимаешь, ничего! У меня есть только ты… – Помолчала немного, потом добавила усмехнувшись: – Целовались, конечно. Это было. Но не так, чтобы… – Засмеялась. – Он робкий очень… Но был бы не робкий, я бы и не далась! Веришь?

Он верил.

Потом всё пошло, как и должно было пойти. У Юрьевых он познакомился с Олегом. Вскоре сыграли свадьбу. Молодые уехали в свадебное путешествие, а возвратившись, переехали в собственную квартиру – свадебный подарок от обоих родителей. Спустя некоторое время возобновились и «занятия» английским. Татьяна оставалась такой же страстной и неутомимой, как прежде. Алексей таял от любви к ней. Но каждый раз, когда он обнимал Таню, какая-то смутная тоска одолевала его, змейкой заползала в душу. Алексею казалось, что это объятие – последнее. Он так сжимал её, что Таня тихонько постанывала, а чуть освободившись, шептала:

– Ты же меня задушишь, медведь.

Но он чувствовал, что ей такие объятия нравятся, что её слова только своеобразный комплимент. И он снова принимался обнимать её. Если по каким-либо причинам им приходилось пропускать занятия, Таня звонила ему и лукаво напоминала, что пропущенное время надо наверстать и позаниматься в другой день. Его это радовало. Может быть, это было самое счастливое его время.

Солнышко уже встало и пригревало землю. Алексей погладил траву, сорвал несколько полевых цветов, местами украшавших зелёную гладь травы, подумал: «А кому их теперь дарить? Кому… Теперь только Лизе… Лизе. – В голову пришла мысль, что за всё время его близости с Таней у Лизы никогда не возникало подозрений, что с мужем что-то не так. – Всё-таки очень осторожные мы были, – подумал он. – Ни разу не дали повода усомниться в чистоте наших отношений. Ни Лизе, ни Олегу. Да и Толька с Леной ни о чём не догадывались. Лиза… Такая чувствительная, такая тонкая, а не почуяла… Уверена во мне, на тысячу процентов уверена. – Он усмехнулся. – Как Толька в Лене. Такие дела… Такая жизнь. Оказывается, на тысячу процентов ни в ком нельзя быть уверенным. А странно: всё это время я любил Лизу, по-настоящему любил. А вот в постели с Танюшкой никогда её не вспоминал. И угрызения совести почему-то не мучили. Да и Таня Олега своего не вспоминала. И не говорили они никогда ни о Лизе, ни об Олеге. А Лена? Она не знала или догадывалась о чём-то, но молчала? Почему она мне позвонила?

Ведь последнее время они с Юрьевыми почти не общались, даже не знали, что Таня с Олегом в Америку уезжают. А тут взяла вдруг и ночью позвонила. Приезжай проститься! Могла бы и накануне позвонить. И не мне, а Лизе. Да, дела… Как же это получилось, что и он с Толькой почти перестал общаться? Как получилось – очень даже просто получилось! – Он горько усмехнулся. – Просто! Совсем даже не просто. Я тогда чуть с ума не сошёл! Вот такое было просто!».

Однажды Таня позвонила и попросила приехать на следующий день утром.

– Давай с утреца встретимся, – сказала она. – Олег в командировке, папа тоже. Целый день можем провести вместе. Представляешь?

Он, услышав такое предложение, очень обрадовался, а сейчас подумал, что тогда она уже знала. Знала, но не дала ему шанса даже подумать о том, что его ждёт. Может, и правильно. Потому что не омрачённый ничем день позволил им буквально купаться в любви. Таня бесконечно целовала его, нежно гладила, заглядывала Лёшке в глаза и с блаженной улыбкой вытягивалась стрункой на кровати, когда он целовал её. В этот день она, вопреки своей теории, что девушка не должна часто признаваться мужчине в любви, делала это много раз. Она ложилась на него, нежно гладила по волосам, целовала глаза и шептала:

– Я люблю тебя, я буду любить тебя всю жизнь. Всю-всю… Ты знай это и всегда помни.

День уже клонился к вечеру, а они всё не могли оторваться друг от друга. Наконец Таня решительно сказала:

– Пора.

Он и сам понимал, что пора. Оделся. И она вдруг оделась.

– А ты куда? – спросил Лёшка.

Татьяна односложно ответила.

– Провожу. – И на его немой вопрос добавила: – Так надо. В машине скажу.

Он пожал плечами.

– Надо так надо.

Ни о чём плохом Лёшка не подумал. Может, в магазин надо, или ещё куда-нибудь. Мало ли?

В машине Таня остановила Лёшку, когда он попытался завести двигатель.

– Подожди, – сказала она. – Надо поговорить.

Он вопросительно посмотрел на неё. Она молчала. И он молчал. Наконец, собравшись с духом, Таня заговорила.

– Я прошу, выслушай меня молча. Ничего не говори. – Посмотрела ему в глаза. – Обещаешь?

Он молчал. Тяжёлое предчувствие сдавило сердце. Она продолжила:

– Мне и так тяжело. Пообещай молча выслушать меня. Иначе я не смогу ничего сказать. Пообещай.

Алексей кивнул.

– Обещаю.

Таня сидела как-то неестественно прямо, глядя перед собой. И снова заговорила не сразу, помолчала, собираясь с мыслями, потом начала. Повторилась:

– Ты только не говори ничего. Мне и так трудно. Не знаю, смогу ли толком сказать всё, что хотела.

В голове, – она покрутила пальцами у виска, – полный кавардак. Но главное ты поймёшь. – Глянула на него. Сглотнула слюну, вздохнула. И сказала решительно, будто боялась, что ей не дадут сказать того главного, для чего она и села в машину, и решила поговорить именно здесь, а не дома, где разговор мог принять любой оборот. Ей казалось, что именно в машине она сможет сказать то, что было ею выстрадано и решено окончательно и бесповоротно. – Мы с тобой встречаться больше не будем. Сегодня последний раз. Я так решила. Только не думай, что я разлюбила тебя. Нет. То, что у нас было, и то, что у меня в душе к тебе, – это на всю жизнь. Это умрёт только вместе со мной. Просто я так жить больше не могу. – Она внимательно посмотрела на Алексея. Посмотрела, заглядывая ему в глаза. Так внимательно, будто не в глаза – в душу смотрела! Теперь, когда она сказала главное, Татьяна вздохнула и продолжила медленно, с расстановкой, стараясь убедить его, что решение, которое она приняла, – правильное. Чтобы он понял, что так надо, что иначе нельзя. – Понимаешь, я Олега полюбила. Сначала думала, что он просто нравится мне. Да так это и было. А потом… потом как-то незаметно привыкла к нему. А недавно вот поняла, что люблю. Понимаешь? Я не виновата. Я честно не хотела… Не хотела, а влюбилась. И теперь мне страшно: оказалось, что можно любить одновременно и тебя, и Олега. И я всё время раздваиваюсь. С Олегом думаю о тебе, с тобой – об Олеге. Ночей не сплю, боюсь – вдруг назову Олега твоим именем? Измучилась совсем. Кажется, с ума схожу. Понимаешь? Это ведь сказать просто – влюбилась в него! Я тебя по-прежнему люблю, думаю всё время о тебе. Получается, что вроде с ним изменяю тебе. А с тобой – Олегу. Когда замуж выходила, не думала, что изменяю, я ведь тогда не любила его. А вот когда полюбила, и начались эти мучения! Совсем сдурела. В голове всё перепуталась, перемешалось. Я не могу так больше. И вообще чувствую себя подлой. По отношению и к тебе, и к Олегу. И потом: я хочу ребёнка. Это же естественно – хочу родить. Но я должна быть уверена, что отец ребёнка – мой муж. – Она помолчала. Потом, не взглянув на него, продолжила: – Пойми меня и прости. Спасибо тебе за всё. За то, что ты был, за то, что ты есть. Ты был моим счастьем. Но сейчас я не вижу другого выхода. Мы должны расстаться. Я ухожу, только ты из машины не выходи. И последнее: не ищи со мной встреч и не звони. Я сама ещё не знаю, как смогу жить без тебя. Сумею ли справиться. Но буду стараться. Ты не мешай мне в этом, помоги.

Она молча посидела ещё несколько минут в машине, потом взглянула на него. Алексей сидел прямо, не шелохнувшись, как каменное изваяние. Таня вздохнула, рывком открыла дверцу и вышла. Не прикоснулась к нему, не кивнула, не махнула рукой. Просто вышла и исчезла. Он не видел, куда и как она пошла. Он вообще ничего не видел. Сколько времени прошло, прежде чем он включил зажигание и уехал с этого проклятого места, он не помнил. Осталось только воспоминание о том, что именно тогда, в машине, у него первый раз в жизни заболело сердце. Перетерпел. Посидел-посидел без движения, оно и отпустило. А жизнь-то продолжалась. Только какой-то никчемной она стала. Слово, данное Тане, он держал. Не звонил ей, не пытался встретиться. Правда, не всегда это удавалось – дружба-то с Юрьевыми продолжалась. И хотя и Татьяна, как он понимал, избегала встреч, да куда ж тут денешься? Дни рождения никто не отменял, иногда приходилось посидеть за одним столом. Последний раз… – Лёшка вздохнул. – Последний раз они и встретились на дне рождения Толи в конце мая. Эту встречу он хорошо помнил. Как и все предыдущие, кстати. Собрались накануне вечером на даче. В узком кругу. Юрьевы и Литвиновы. Дата была не круглая, и Лена сразу сказала, что видеть никого из морских приятелей Толи не желает, только своих. Как в старые добрые времена. «А то эти морские волки как понапиваются, начинают сказки рассказывать, что Толя и Нахимов, и Ушаков, и бог его знает, кто ещё. И всё, понимаешь, по пьяни, без души, – горячилась она. – А хочется посидеть со своими, родными». Вот и собрались они узким кругом, что в последнее время случалось довольно редко. Вечером, правда, особого веселья не было. Выпили по соточке и разбрелись парами: Толя с Лёшкой, Лена с Лизой, молодые гулять пошли.

Лёшка был доволен – ничем своего отношения к Тане не выдал. Да и она вела себя достойно. Но ночью ему не спалось, он вертелся с боку на бок, пока Лиза не возмутилась:

– Будешь ты спать, в конце концов! Давай обнимай меня и спи!

Он прижался к ней и действительно быстро заснул. Но проснулся рано. Летнее солнце ещё только краешком светило где-то за лесом, а он уже понял: в этом доме ему больше не заснуть. Опять пошли воспоминания, волнения, Таня в наброшенном на голое тело халатике…

Он потихоньку встал, оделся и вышел на улицу. Больше часа бродил по притихшему утреннему посёлку. Потом пошёл обратно. Утренняя прохлада бодрила, солнышко уверенно поднималось над лесом, кое-где во дворах уже слышны были голоса. «Народ просыпается, – подумал Лешка. – Наши, небось, тоже встали. А меня нет. Лиза будет беспокоиться. Надо шагу прибавить». Но на подходе к даче увидел удаляющуюся фигурку Тани. По узкой тропинке она шла в лес. Ну как же тут удержаться? В груди что-то ёкнуло, он сразу забыл о данном Тане слове не искать с ней встреч и устремился следом. Нельзя сказать, что сердце бешено забилось. Оно, наоборот, как будто сжалось, замерло. Даже дышать стало трудно. «Что ты делаешь?» – запаниковал внутренний голос. «Ничего, ничего, – шептал ему другой, тоже внутренний. – Я же ничего. Я только спрошу, как жизнь, – уговаривал он себя. – Остановись. Нельзя. Нельзя». Но ноги сами несли его вперёд, вслед за Таней. А закончилось всё очень просто: она словно почуяла Лёшку – вдруг обернулась и покачала головой: не надо, мол, не ходи. И он сразу понял: «Не надо». Повернулся и быстренько, чтобы не наделать глупостей, пошёл назад. Обида захлестнула его. «Не надо, не надо… Будет ли когда-нибудь надо? – думал он. – Когда-нибудь, когда-нибудь… Когда? Когда меня не будет? – В голове вдруг сложилась стихотворная строка. – Стих, что ли, получается? – подумал он. – Когда-нибудь, когда меня не будет… А что будет, когда меня не будет? Что будет? Прах будет! И на нём травка вырастет! Хорошая травка – на прахе-то! Вот и следующая строка. Я вырасту зелёною травой».

Лёшка задумался. Стихов он никогда не писал. А тут вроде всё само собой складывается… Он зашёл во двор, но не пошёл в дом, а сел в машину (пока вдохновение не покинуло!), нашёл в бардачке листок и принялся писать. Строчки сами собой ложились на бумагу. Иногда он что-то зачёркивал, исправлял, переписывал, но, в общем, получилось целое стихотворение. Он перечитал его, удовлетворённо хмыкнул, улыбнулся: «Ну ты, Лёха, даёшь! До чего любовь доводит!» Спрятал бумажку в карман, решил: «Потом начисто перепишу», и тут увидел Лизу. Она подошла совсем близко, уже наклонилась к окошку, улыбнулась.

– Ты что, тёплую постель с женой на машину променял? – покачала головой. – Вылазь.

Лёшка выбрался наружу, подумал: «Хорошо, стишок успел спрятать», пожал плечами, стал врать:

– Понимаешь, я ещё вчера заметил, что лампочка давления масла мигает. Вот с утра решил проверить.

– Ну и что, проверил?

– Не совсем.

Лиза вздохнула.

– Лёш, ты же больше часа назад ушёл. Всё лампочку проверял? Да так и не проверил?

Алексей с укоризной глянул на неё.

– Время засекала? Больше часа я по посёлку гулял. Потом, когда возвратился, будить тебя не хотел. Вот и решил лапочкой этой несчастной заняться.

Лиза не унималась.

– Будить не захотел? Или с горя, что Танюшка тебя отшила?

Ясное дело, Лиза не спала и сверху, со второго этажа, видела, как он пытался увязаться за Таней. «Слава богу, Таня, как чуяла, что нельзя мне за ней идти. Отшила от греха подальше». А вслух сказал, уже с улыбочкой:

– Отшила, отшила. – Потом добавил: – Я, правда, больше часа по посёлку гулял. Потом, уже возле дома, вижу – Таня в лес идёт. Хотел её остановить, я ведь, когда из дома вышел, тоже в лес идти собирался, да куда там: трава мокрая, кустарник тоже весь в росе. Вот и пошёл по посёлку. А тут вижу: Танька в лес собралась, хотел остановить, промокнет ведь. Уже и догнал было. А она вдруг обернулась, зыркнула строго как-то: «Не ходи, мол. Чапай думать будет!» Ну я и развернулся. – Он пожал плечами. – Вот такие дела.

Лиза задумалась, тихонько как бы сама себя спросила:

– Чего она в лес пошла? Да ещё в такую рань? – Помолчала, потом добавила: – Ладно, не девочка, значит, надо было. – И мужу: – Пошли в дом. Пора и завтраком заняться.

А ближе к вечеру Лёшка таки выбрал момент и сунул Тане в ладошку своё стихотворение. В таком виде, как было: с исправлениями, зачёркнутыми словами… «Ничего, – подумал он, – разберётся».

Отпраздновали день рождения хорошо, весело, как в старые времена. А на следующий день, уже дома, Алексей заметил:

– Да, всё здорово у Тольки было. Но тесновато теперь нам всем там стало. Ещё одной комнатушки не хватает.

Лиза пожала плечами.

– Не хватает. С чего ты взял? Таня с Олегом на даче теперь практически не бывают.

– Ну так что? А ты подумала, почему не бывают? – Он-то знал, как Таня любит дачу и почему теперь там не бывает. Очень тяготился этим. – Не бывают, потому что мы бываем. Мешать нам не хотят.

Лиза рот открыла, да так и замерла на какое-то время. Лёшка усмехнулся:

– Рот закрой. Ты об этом не думала?

Лиза покачала головой.

– Даже представить себе не могла. Что ж Лена? Сказала бы. Или Толька тебе?

– Ну как ты себе это представляешь? Я эту дачу вместе с Толькой его родителям строить помогал. Тогда ещё решили: общая будет. Столько лет прошло, всегда вместе туда ездили, а теперь они скажут: «Хватит, ребята. Нам тут самим места мало». Так, что ли?

– Да… – протянула Лиза. Молча походила по квартире, о чём-то задумавшись. Потом вдруг оживилась. – А знаешь, Вера Сомова, ну, наш завуч, дачу продаёт.

Мне-то было ни к чему, я так, краем уха слышала, внимания не обратила. А теперь… Подумать надо. Может, вариант?

– Сомова? – засомневался Алексей. – Помню. Так мы ж там однажды были. Зачем им продавать? У них дача небольшая, но классная, всё есть и от Москвы недалеко.

– Всё есть, – фыркнула Лиза. – Да у неё теперь муж торгует чем-то, богатым бизнесменом заделался. Они в коттеджном посёлке дом покупают. Газ, охрана, канализация и всё такое…

– Ну, раз канализация… – протянул Лёшка.

Так у них появилась своя дача.

Теперь всё лето они с Юрьевыми мотались каждый на свой участок, и общаться стали всё реже и реже. Как-то незаметно они и вообще почти перестали встречаться. Лёшка понимал почему: он помнил данное Тане слово, вот и придумывал разные причины, чтобы избегать так любимых им ранее посиделок. Лиза сначала удивлялась этому, потом смирилась и лишних вопросов не задавала. Вот так «просто» всё и получилось.

Алексей сидел, сгорбившись, нюхал сорванные цветочки. Вздохнул, снова подумал: «Теперь их можно только Лизе подарить. Заслужила. – И тут же: – Почему заслужила? Это родине служат. А Лиза – достойна! Достойна не букетика, а охапки! Нет, не охапки – вагона цветов! – Усмехнулся. – Вагона цветов… Конечно, достойна… Но что это я о Лизе? Таня улетела, а я о Лизе»…

Мысли путались в голове. Вспомнилось вдруг, как Таня читала Пушкина: «Унылая пора, очей очарованье…».

«Вот и настала унылая пора, – подумал он, – только летом. Осени не дождалась… А очи улетели… Улетели, и как будто жизнь моя с ними улетела… Вытекла из меня и улетела…».

Он вдруг услышал за спиной резкий скрип тормозов. Решил: «Лихач какой-то. Молодёжь резвится, тут и до беды недалеко». Обернулся. Лена! Она поспешно выбиралась из машины.

– Лёша? – Её удивлению не было предела. Повторила. – Лёша? – И уже с тревогой: – Что с тобой? Что ты тут делаешь?

Он пожал плечами.

– Что делаю? Таню провожаю.

Он показал ей свой букетик, потом обернулся к лётному полю, махнул рукой.

– Видишь? Вон она полетела.

Лена с ужасом смотрела на него.

– Провожаешь? Здесь? Ты можешь объяснить, что произошло? Авария? Ты разбил машину? Ну, скажи мне наконец, что случилось?

Лёшка глянул на неё, пожал плечами.

– Кроме того, что Таня улетела, ничего не случилось.

Он не спеша выбрался на дорогу, поцеловал её в щёчку (наконец-то) и сказал:

– Давай в машине поговорим. Подустал я сегодня что-то.

И они сели в машину. Лена сразу набросилась на него с расспросами. Лёшка не стал оправдываться, а сам упрекнул её:

– Что ж ты раньше не могла сказать, что Таня с Олегом уезжают? Нужно было до последнего момента, до утра тянуть? И муженёк твой хорош, мы что, уже не друзья? Скоро на улице встретишь, не узнаешь!

Лена вздохнула.

– Длинный это разговор, не сейчас. Поговорим ещё. В другой раз. Толя не позвонил, потому что обижен на тебя. Это ведь ты пропал, а не он. А я? Я тоже в недоумении: то у вас с Татьяной любовь – водой не разольёшь, то вдруг видеться не желаете. А я виновата…

У Лёшки засосало под ложечкой. Он сглотнул слюну. Мелькнуло: – «Знает, что ли, про любовь? – Но тут же. – Нет, не может быть». А вслух сказал:

– Ну с Толькой я как-нибудь разберусь. А ты что же? Какая с Татьяной любовь?

– Какая… Не хотела она тебе говорить, что уезжает. А сама переживала. Я же мать, я вижу. Вон и в аэропорту всё головой вертела. Ожидала.

Лёшка хмыкнул.

– Чего ж ожидала, если говорить не хотела?

Лена пожала плечами.

– Говорить не хотела, потому что гордая! Но, – она слегка улыбнулась, – уверена была, что я скажу.

Алексей подумал: «Вон оно как. Гордая. Значит, Лена ничего не знает и не догадывается». И сказал:

– Видишь, правильно она была уверена. Только ты не совсем правильно сделала. Так Таня ждала меня?

– Ещё как ждала! Только виду не подавала. Да разве материнское сердце обманешь? Когда окончательно поняла, что тебя не будет, шепнула мне на ушко: «Ты Лёше передай, что листочек кленовый я сохранила, он со мной едет». Я и переспросить не могла при мужчинах, что это за листочек. Может, ты скажешь?

По телу Алексея разлилось тепло, как будто он вновь почувствовал ласку Таниных рук, взгляд любимых глаз, мягкую податливость её сладких губ, шелковистость родного тела. Как будто Таня на миг оказалась рядом и обняла его. Сердце защемило. В глазах появились слёзы. «Не дай бог, ещё увидит». – Он опустил боковое стекло, высунулся из машины. Решил: «Надо переключиться, срочно переключиться, подумать о чём-нибудь постороннем, а то ещё не выдержу, заплачу. Этого только не хватало». Всё же одна слезинка скатилась по щеке, Лёшка не мог её смахнуть – Лена непременно заметит. И он, всё ещё глядя в окно, бросил как можно небрежнее:

– Листок? Да это так… детская игра.

Замолчал. А мысли-то, мысли вихрем: «Значит, ничего не забыла. Значит, любит». И сразу тише и спокойнее стало на душе.

А Лена встрепенулась.

– Так ты всё-таки поехал, но не успел? А где же машина?

– Не успел, – передразнил её Лёшка. – Ты бы после отлёта ещё позвонила! – И, увидев её расстроенное лицо, добавил: – Ладно, сам я виноват. Машина с пустым баком в гараже стояла. Вот я и не дотянул. Бросил по дороге. Сюда только и добрался. Дальше бежать не было смысла.

О том, что он был в аэропорту и видел их, Алексей не сказал. Зачем? Помолчали. Потом Лена со вздохом и печалью в голосе сказала:

– Жаль всё-таки, что не смогли вы попрощаться.

Лёшка пожал плечами.

– И мне жаль. Но что поделаешь? Так сложилось.

Она эхом отозвалась.

– Сложилось… Или сами мы сложили…

Он с удивлением глянул на неё.

– Ты имеешь в виду пустой бак? Или… Или понимаешь, что позвонила поздновато?

Лена усмехнулась.

– Ты как будто не знаешь… Ладно, будем считать, что это я виновата.

– Постой, постой. А что я должен знать? – Снова в груди зашевелилось что-то тяжёлое, неясное. – Ты договаривай, договаривай. А то не разлей вода какая-то? Что за намёки?

– Какие намёки? Конечно, надо было мне Татьяну не слушать, а позвонить тебе заранее. Всё-таки должны вы были попрощаться по-человечески. А так… И я буду мучиться, и Танька сама не своя улетела. Да и ты вон… лица на тебе нет. Буду теперь казниться, пока вы не встретитесь… Не думала я, что всё так сложится.

Лёшка погладил её по плечу.

– Да не казнись ты. Когда-нибудь всё равно приедут молодые в Москву, увидимся.

Лена тихо, почти шёпотом, эхом отозвалась:

– Когда-нибудь, когда-нибудь… – Внимательно взглянула на него. Печально продолжила: – Я думала, что ты сильнее переживать будешь.

У Лёшки чуть не сорвалось: – «Знала бы ты, как я переживаю!».

Но он удержался, промолчал. А Лена, не заметив его реакции, продолжила:

– Сначала-то я видела, как вы друг с дружкой ладите. Прямо парочка влюблённая! Молчала только: что тут попишешь – родная кровь! А потом вижу – разбежались что-то. До сих пор не пойму, в чём дело? Может, теперь-то объяснишь?

До Лёшки сразу не дошёл смысл её слов. Так, цапануло что-то, но он как раз думал о том, как ей поскладнее соврать насчет разрыва с Таней. Уже вроде и придумал, уже и рот, было, открыл, когда до него вдруг дошёл смысл этих слов «родная кровь». Он похолодел. По мозгам, как молотом, ударило: – «Родная кровь? Какая родная кровь? КАКАЯ РОДНАЯ КРОВЬ???» Он, не в силах произнести ни слова, с минуту молча смотрел на неё. Потом, с трудом разжимая губы, шёпотом переспросил:

– Какая родная кровь? Ты о чём?

Лена с удивлением смотрела на него. В его глазах был немой вопрос. Она покачала головой и негромко сказала:

– Так ты и правда, не знал? И не знаешь? Ну и тупые вы мужики…

Алексей с ужасом забормотал:

– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать…

Она перебила его:

– Да, я хочу сказать, что Таня – твоя дочь! Или ты забыл? – И со злостью сказала, как выдохнула. – Раз – не пидорас! Забыл?

Он отчаянно замотал головой. С внезапно охватившим его ужасом, прошептал:

– Нет, нет! Этого не может быть! Понимаешь? Не может быть!!!

Елена усмехнулась.

– Ещё как может! Кому же знать, если не мне?

Он рывком открыл дверцу машины, но остался сидеть в ней. Голова шла кругом. Как будто не молоточки, а молоты, кузнечные молоты, стучали по вискам. «Таня – дочь? Таня – моя дочь? Но этого не может быть? Просто: НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!» Они молчали. Сколько времени прошло, Лёшка не знал. Он вообще не мог сосредоточиться, не мог собраться с мыслями. Они расползались в разные стороны на какие-то молекулы или атомы (чёрт их знает!) и не могли сложиться не то, что в какую-то фразу, даже в слово! Казалось, он теряет рассудок.

Наконец заговорила Лена.

– А я, глядя на твои влюблённые в Таню глаза, решила, что знаешь. По крайней мере, догадываешься. Теперь вижу: ошибалась. Но с этой любовью ведь всё равно никуда не деться. – Она пожала плечами. – Знал – не знал, ничего не попишешь: родная кровь – она и есть родная.

Лёшка начал потихоньку приходить в себя и попытался ухватиться за соломинку. Он обрёл дар речи.

– А почему ты так уверена? Да и по срокам, насколько я помню, не сходится. Таня семимесячной родилась. Сроки-то не совпадают.

Лена рассердилась.

– Говорю же, тупые вы, мужики! Семимесячной! – Передразнила она его с издёвкой. – Нормальной она родилась! Нор-маль-ной! Через девять месяцев после той нашей ночи в Бабушаре она и родилась! А с Толей у нас тогда на Кавказе почти ничего не было. Я-то знала от кого забеременела! Что ж мне оставалось делать? Выбора не было. Тогда, ко времени родов, Толя удачно для меня на стажировку во Владивосток уехал. Вот я и объявила, что Танюшка семимесячной родилась! В роддоме на всякий случай договорилась, женщина женщину всегда поймёт! Хотя это и не понадобилось. Анатолий из плавания только через месяц приехал – поди, разбери, какой она родилась! Насчёт Лизы не знаю. Может, и поняла она что-то, да промолчала. Если и заподозрила что, виду не подала. Я от разговора с ней на эту тему уходила, и она деликатничала. Я боялась только, что вдруг на тебя ребёнок похож будет. Пронесло. А ты… я ж говорю, только не обижайся, тупые вы, мужики, в этих делах. Но, – она улыбнулась, – есть боженька на свете, есть. Из роддома её отец родной забирал! Да и имя Таня ты ей дал. Не помнишь? Вот так-то!

Как будто небо обрушилось на бедную Лёшкину голову. И гром гремел где-то там, внутри, разрывая её на куски! Вдруг отчётливо вспомнилась та ночь в Бабушаре. «Так, может, и не было той самой искорки в Ленкиных глазах? Ей ребёнок нужен был? – И тут же. – О чём я думаю? Какая разница: нужен, не нужен? Таня… Таня – моя дочь! Моя дочь – Таня. Этого не может быть. Не может быть… Я любил свою дочь! Любил? Я люблю её! Я люблю её больше жизни!!!» Он тяжело вывалился из машины. Ноги онемели. Лёшка сделал два неверных шага в сторону аэродрома. Не удержался, поскользнулся и по ещё мокрой от росы траве съехал в кювет. С трудом встал, сделал несколько шагов. Губы невнятно шептали одно только слово: «Таня, Таня»… Сердце сжало железным обручем. Дышать стало нечем. Как пьяный, он побрёл к ограде. Шаг, ещё один шаг…

Голова кружилась, перед глазами поплыло какое-то марево. Ему показалось вдруг, что дочь стоит перед ним. Как тогда, в лесу. Улыбается, машет рукой, зовёт, прижимая к груди тот самый кленовый лист. Сердце его бешено колотилось. Мысли совсем запутались и сбились в какой-то клубок. В висках молотом стучало: «Как же так? Как же так? Она ведь улетела… Или нет? Не смогла меня бросить. Осталась?» Он потянулся к ней. Ну вот, ещё чуть-чуть, ещё самую малость и он сможет дотронуться до неё рукой… Ну, ну… вот же она! Вот! Алексей поднял руку, ещё немного… ещё чуть-чуть… но ноги подкосились, и он упал на колени. Руки сами собой потянулись вперёд, к дочке, губы шептали: «Таня… Таня… доченька… прости… прости… любовь моя… прости… – Он хотел приподняться, но силы оставили его, и Алексей бессильно упал ничком в разноцветье летней пахучей травы. Он всё ещё пытался что-то сказать ей, но с последним выдохом получилось только короткое. – Та…».

И сердце Алексея перестало биться.

Его душа сверху с сожалением посмотрела на только что покинутое тело. «Неплохое было тело, – подумала она. – Правда, немного грешное. Но кто ж на Земле безгрешен? – Вздохнула: – За всё надо платить – так уж устроен этот мир». Она покружила немного над ним и полетела в бесконечную голубую высь.

Примечания

1

1 Сидор – вещевой мешок (армейский сленг).

Content

Геннадий Евтушенко
Грехи наши тяжкие

Примечания