Вячеслав Прах

Дешевый роман

Дешевый роман

Посвящается моему сыну Леонарду

Я умер. Да, я не вечен, как и всё в этом мире. В вашем мире. Я иду по дороге, ведущей к моему дому, я его построил своими руками, этими же руками я укачивал тех, кто сейчас в этом доме спит. Я иду тем путем, которым мы привыкли ходить. Странная вещь – привычка, для человека, который не чувствует больше дождя. Я и есть дождь. Но я не ощущаю себя. Я иду дорогой, которая давно уже не моя, по старой памяти я открываю ворота. Они не услышат этот скрип. И мои шаги исчезнут, когда закончится дождь.

Я смотрю на окна, в которых темно, там нет больше меня. Там нет больше света дневного, и если я – ночь, то в этом мире нет больше дня. Я вхожу тихо, чтобы никого не разбудить, я исчезаю громко. О, закройте им рот, чтобы они не кричали. Я смотрю на лицо ее безмятежное, сонное. О, любовь моя, ты еще не узнала… Мне бы в вечность превратить эту ночь, чтобы отсрочить мою смерть. Забавно, но умру я лишь тогда, когда вы об этом узнаете. А сейчас я живой и сердца ваши горячие полны моего тепла.

Как это страшно, когда одним словом приходится отдирать себя от родных тел, словно я всего лишь кожа другая, которую нужно немедленно сбросить. Вы ведь замерзнете голые, я это знаю. Когда одним телефонным звонком выбрасывают меня из моего же дома и говорят, что нет больше… Как нет? Как нет? Вот же я, вот же. Смотрите. Из открытого окна вдруг повеет холодом. Я захлебнусь от собственного крика и замолчу. Но это будет завтра…

А сейчас я стою у нашей кровати и охраняю твой сон. Нам с детства говорили, что ангелы оберегают наши сны, так вот, драгоценность моя, я теперь твой ангел. Как жаль, что я им не был при жизни.

В другом конце города. В одной из палат.

– Сколько времени прошло?

– Три минуты. Остановка сердца.

– Понятно.

Главный врач подошел к окну и прикрыл форточку.

– Сегодня холодная ночь. Сколько ему было?

Медсестра посмотрела в медкнижку.

– Тридцать четыре. Через месяц тридцать пять.

– Молодой.

– Жена, дети есть?

– Жена и двое детей.

Врач хотел было огорченно вздохнуть, но его каменное сердце подсказало, что так делать не нужно. В его глазах застыло уже привычное ему беспристрастие к чему-либо.

– Будите жену.

Какие сны ты видишь? О чем они? Я тут подслушал один разговор, тебя хотят сейчас разбудить. Поспи еще немного, это короткая ночь, но жизнь наша еще короче. У меня было так много минут, которыми я неправильно распоряжался. Если бы мне дали всего один год, то я прожил бы этот год лучше, чем всю свою жизнь. Как ценны секунды.

Сейчас ты проснешься, подойдешь к телефону и выронишь трубку из рук. Я умру в этот момент. Какая ирония, что ты спишь, а я наслаждаюсь последними глотками воздуха. Смакую последние секунды. Ты сейчас – та нить, которая держит меня в этом мире. Но она оборвется, как и твой сладкий сон, когда ты услышишь звонок. Я бы хотел тебе многое сказать, например то, что действительно стоило бы переклеить обои в нашей спальне и завести собаку, с ней будет спокойнее. Какую оценку получил вчера наш сын? Когда они успели так вырасти, словно еще вчера я…

Раздался звонок.

Моя жена открыла глаза, взяла телефон. Ей снился бал, вечерний бал, она была в белом свадебном платье, на нее все смотрели, любовались ею и дарили цветы. Она была в центре внимания и получала от этого удовольствие, что еще нужно женщине? Как прекрасно, что сон может стать особенным событием для того, кто его смотрит. Мы уходим в сны, чтобы убежать от проблем, побыть теми, кто мы есть на самом деле. Не боясь осуждения окружающих, какими бы ни были нормы морали. «Я и есть мораль», – так бы сказал я, познав истину этой жизни.

– Алло…

– Алло. Юлия? Простите, что вас потревожили среди ночи.

– Слушаю вас.

Медсестра тихо откашлялась.

– Ваш муж умер четыре минуты назад. Примите мои соболезнования… Вам нужно приехать…

Телефон падает. Гудки…

Я умер только что. Не четыре минуты назад и не от остановки сердца. Я исчез от остановки чувств человека, для которого я был больше, чем Бог, но меньше, чем ребенок. Я растворился в ту секунду, когда поверила ее душа в то, что нет больше моей. Я и есть душа. А все остальное – оболочка, тело. Меня похоронили не через три дня, а в тот самый момент, когда она поверила в мою гибель, когда заполонила ее сердце больное жалость. Меня вышвырнули из дома на улицу, как собаку, которую мы не успели завести. Не делайте этого больше, не поступайте так со мной. Любите меня. Говорите обо мне в настоящем времени. Я не был. Я есть. И я буду.

Человек без зонта стоял у двери под крыльцом. Дверь открылась, и женщина, выбежавшая из дома, пронеслась сквозь него. Он посмотрел на свои руки, они исчезали, он посмотрел на ноги, их не было видно на земле. Человек обернулся.

– Поспеши, милая. Поспеши! Тебе еще многое нужно успеть…

Дождь закончился и на этой самой земле остались только ее следы, той женщины, что бежала к своему холодному мужу, ей и вправду казалось, что он холодный. Солнце еще не успело взойти, когда из этого города бесследно исчез один человек.

Глава первая

«Она бежала к своему холодному мужу, ей и вправду казалось, что он холодный…

Я не узнаю тебя больше, мой свет. У меня есть фотографии твои – живые, теплые еще. Но если бы тебя сфотографировали сейчас и показали мне, я бы тебя не признала. Я не чувствую энергетики рядом с тобой и весь дом пропах моими духами, чтобы хоть как-то затмить тот запах, тобою оставленный запах – вчерашнего дня. Тебя нет с нами сегодня, не делай мне больно. Где ты сейчас? Кем ты стал или чем? В чем теперь смысл твоей жизни, если ты обрел для себя новую форму существования?

Она сидела в гостиной, за столом, и смотрела на каштановый гроб, мысленно обращаясь к человеку, которому пиджак был больше не по размеру. Он сильно исхудал за время болезни. На лице у него читалось смирение, успокоение и отсутствие духа».

– Габриэль, тебе сделать чай с бергамотом?

– Не отвлекай, Рита, я пишу. А чай… Да, пожалуйста, как я люблю. Прости!

– Сейчас сделаю.

Загудел чайник. Вдохновение испарялось с каждой новой секундой и вылетало через открытое окно, к ветру, к черту, да хоть на край земли, возвращая меня обратно в реальность. В горле горчило обидой. О, этот настойчивый свист чайника…

«Вода закипела, я заварю себе чай. Крепкий. Мне нужно взбодриться. Я еще никогда не чувствовала себя такой усталой, опустошенной, лишенной всяких чувств и желаний. Я бы легла к тебе в гроб, но боюсь, что мы с тобой не поместимся, он слишком узкий. Я истощена не от голода, а от того, что проснулась этой ночью и не смогла больше уснуть. Мне позвонили в четыре утра и сказали, что ты умер. Больше я ничего в этот день не слышала и никого. Ты молчишь, ты все это время молчишь, у тебя нет больше слов для меня.

Наклонилась и поцеловала в губы.

Слез нет для тебя, твоя болезнь их забрала. Я знала, что ты умрешь, но я боялась позволить себе даже подумать об этом, не давала этой мысли блуждать в моей голове. Я это знала, как и то, что настанет такой вечер, как сегодня, когда я наклонюсь к гробу, чтобы поцеловать тебя на прощание. Ужасно слышать, что мертвых целуют. Когда ты это делаешь, тебе уже вовсе не страшно, ведь мертвых целуют мертвые. Завтра тебя заберут. Унесут на руках, как уносят фанаты своих перегоревших звезд на их последних концертах. Нам останется слушать все твои альбомы, прокручивать твои слова в голове. У тебя было много фанатов. Ты многих сердец касался, но многие ли коснулись твоего? Мне бы хотелось думать, что я к твоей душе притронулась, а иначе, зачем я была нужна?»

– …А иначе, зачем я была нужна?

Я читал Рите отрывок, который написал несколько минут назад. Мы пили чай с бергамотом.

– А каково это – писать от лица женщины?

Рита внимательно посмотрела на меня.

– Я думаю, что во мне присутствует женское начало. Когда я пишу, то могу чувствовать, как женщина. Но это начало раскрывается только в моем выдуманном мире, в тех женских образах, которые я придумал сам. В реальной жизни я чувствую, как мужчина, полная противоположность женщине. Мы из разных миров.

– Но все же, что ты чувствуешь, когда видишь женскими глазами?

– Я чувствую холод. Сквозняк…

«Юлия подошла к окну и закрыла его, затем вернулась к стулу. Она надела теплый свитер, который лежал на стуле, села, но так и не смогла согреться. Чай к тому времени остыл.

– Я знаю, что не смогу уснуть, сегодня выдался тяжелый день, а ночь будет еще тяжелее. Мне говорят, что мой сон – это не сон, и что все это время я не сплю. Еще они говорят, что кто-то обязательно должен сидеть с тобой всю ночь. Ты никуда не уйдешь, если я тебя оставлю здесь одного? Меня в детстве пугали, что души мертвых ходят по дому первые дни, есть даже те, кто слышал эти шаги, стуки, шорохи…»

Я сидел у окна и думал о своем герое. О человеке, что стал пионом, чьи бутоны тянутся изо всех сил в окна оставшихся там, за стеклом. «Я пион, а быть пионом легко. Птицей быть тяжелее. Я видел столько птиц, взлетавших, чтобы покинуть свой мир и улететь в бескрайнее небо. Они стремятся набрать высоту, они желают быть выше, лететь с широко открытыми глазами, покорять новые горизонты. Птенцы, которые слабее тех бед, что выпали им на крылья во время полета, – всегда падают обратно в свое гнездо. Им важен взлет, тем, кому есть куда падать. Я бы уже не рискнул…»

– Рита, давай займемся любовью.

Она игриво коснулась моего плеча и поцеловала в висок, с интересом рассматривая мой профиль.

– Кто ты? – спросила шепотом.

– Я мечтатель, а быть мечтателем легко… Реалистом быть тяжелее. У них нет крыльев и они ломают чужие, особенно тем, кто их окрыляет. Я мечтатель и сейчас я мечтаю заняться с тобою любовью.

Я повернулся к ней. Рита провела пальцем по моему подбородку, а затем коснулась шеи. Я взял ее руку и стал целовать, начиная с ногтей и заканчивая запястьем. Она обняла меня, и мы легли на матрас.

После хорошего секса начинаются разговоры о любви. Любишь ли ты ее? А что тебе нравится в ней больше всего, может есть то, что тебя раздражает, хоть немного? А что бы ты хотел в ней изменить? Может, ей перекрасить волосы? Может быть, их обстричь? И еще миллион вопросов, которые она обязательно тебе задаст, ведь ей важно почувствовать себя нужной. Отвечай, что она прекрасна, самая лучшая женщина – без изъянов. Вознеси ее после, ей важно понять, что она не использована.

Использовал ли я тебя, Рита? Да, использовал. Ты была хороша, я взял твою прелесть и вонзил в нее свое вдохновение, краски художника, громкие речи великих поэтов, но мне нужно продолжать писать, моей сексуальной энергии нужно восстанавливаться.

– Что будет дальше с пионом?

Она лежала у меня на груди и наматывала волосы на палец.

– Я еще и сам не знаю… Но кто-то стучится в дверь!

«На часах было четверть третьего ночи, когда в дверь постучались. Юлия спустилась вниз больше по инерции, чем из любопытства, она за все это время не сомкнула глаз, словно ждала этого стука».

– Кто постучался, Габриэль?

– Я не могу тебе этого сказать, ведь ты узнаешь то, чего тебе не следовало бы знать сейчас. Терпение, Рита, терпение.

– Интригуешь?

– Нет, просто ты сбежишь от меня, если узнаешь правду. А мне бы так не хотелось, чтобы ты меня покидала. Я из тебя черпаю больше, чем ты можешь себе представить.

Рита хотела настоять на своем, но не стала. Ей показалось, что это очередная выходка писателя и та интрига, которую он создал – всего лишь пустышка, чтобы удержать внимание читателя. Она теперь мой читатель. Ты ошибаешься, Рита!

– Ты знаешь, я так много раз бросал все, за что бы ни брался, что теперь я не верю больше себе. Я предавал свои мечты, меняя их на другие. Я все предал. Я и тебя предам, Муза.

Рита качала головой, ей искренне хотелось меня утешить.

– Не правда, не говори так. Ты сильный, я это знаю.

– Нет, это не так. Меня качает в разные стороны, как лодку во время шторма, и всякий раз я падаю за борт. Я не сильный, мой герой сильный, не зря же я выбрал его главным героем своей книги. В нем нет моих недостатков и полно тех достоинств, которыми я обделен. Я завидую ему и в то же время соболезную. Мне его жаль. Это я его убил!

– А ты можешь его оживить? Сделать так, чтобы все это оказалось страшным сном, а утром наступил новый день?

– Могу, но я этого не сделаю.

– Почему?

– Дело в том, что я полюбил тот цветок, в который вселилась его душа. А оживить человека, это значит – убить пион и весь его аромат, которым будут дышать главные герои моей книги еще несколько сотен листов. Этот цветок даст ответ на главный вопрос моей книги. Ты помнишь этот вопрос?

– Помню. Ты жестокий, Габриэль. Если бы я умела писать так, как ты, то никого бы никогда не убила. Я бы писала о любви, о жизни. Не о страданиях, а о радости. Мои герои стали бы самыми счастливыми под моим пером.

Я улыбнулся, глядя на нее.

– Мне кажется, ты искренне веришь в это. Я вижу это по твоим глазам, они не чище моих. Нет. Просто ты видишь мир по-другому, но разве в моем произведении нет той любви, о которой ты сейчас говоришь?

– Нет ее там, я вижу одни муки.

– Это форма любви.

– Тогда, я ничего не понимаю в литературе, Габриэль.

Как знаешь, Рита, как знаешь. Для тебя любовь – это когда люди целуются, держатся за руки и говорят о чувствах, лежа под звездным небом. Это, когда они умирают от старости в теплой ванне, напившись вином. У меня другая форма. Другие слова. Другие чувства. Я тебе сейчас продемонстрирую это…

«Юлии казалось, что ее преследует кто-то. Она боялась выйти из комнаты, ведь там, за дверью, таился невидимый враг, сам Дьявол вошел в этот дом, чтобы своими раскаленными лапами вырвать из нее душу и спустить в преисподнюю. Она дрожала, и с каждой секундой эта дрожь усиливалась.

– Кто здесь?

Тишина.

– Кто бы ни был здесь – выходи, а иначе я тебя убью! – Ее громкий голос переходил плавно в хрип, словно она застудила горло. Юлия откашлялась. – Выходи, я сказала!

Никто не вошел и не вышел. Она встала с кровати и включила свет».

«Вы обо мне забыли? Знал бы я, как вам напомнить о себе. Как мне передать, что вы можете увидеть меня, стоит вам подойти к окну и посмотреть во двор. Я смотрю на вас каждую секунду, вся моя жизнь – это окна гостиной и твоей спальни наверху. Я пион, а мои лепестки – это воздух, которым вы дышите.

Загорелся свет, ты не спишь? Что с тобой, милая? Почему я слышу твой крик? Чем я могу тебе помочь?»

* * *

– И как ты себе представляешь этот момент, когда будешь стоять на книжных полках?

Габриэль улыбнулся:

– Вот видишь, ты говоришь «я буду стоять», а не мое произведение.

– И что с этого? – не поняла Рита.

– У меня по телу дрожь, когда я представляю себе этот момент. Меня охватывает трепет и мне хочется делиться этим с тобой, хотя вернее было бы это от тебя утаить.

– Почему?

– Понимаешь, Муза, это моя мечта. А когда у людей разные мечты, то другой не сможет разделить с тобой эту радость.

– Я смогу. Всем сердцем смогу. Ты же мне веришь?

– Верю.

– Поделись.

– С большим удовольствием.

Габриэль отложил в сторону блокнот.

– Ты даже вообразить не можешь, каково это, когда тебя берут в руки, перелистывают, изучают, поглощают тебя без остатка. Все твое творчество. Всю твою душу, а творчество – есть душа. Смакуют тебя, словно хорошее вино, упиваются, пьянеют. Люди смотрят на твой мир твоими глазами. Они влюбляются в твоих героев. А я и есть – мои герои. Они влюбляются в меня, мои читатели. Я в эти минуты герой, который покорил этот мир.

Рита слушала внимательно, словно послушный ребенок. Мне нравится в Рите ее незагубленное детство, этим она меня и привлекла.

– А критика? Как ты к ней относишься? Ведь будут и те, кто не поймет твоей души.

– Ты права… – Я задумался. – Смотря о какой критике ты говоришь. Если это пена изо рта завистливых реалистов, которые сами не умеют мечтать, то я их отправлю в мир недописанных книг. Есть такое место, что-то вроде юга Франции, лазурных берегов. Но если критика конструктивная – человек подойдет и укажет мне на мою ошибку, объяснит свою точку зрения, – то я пожму этому человеку руку. Это не люди, а ангелы, уберегающие писателей от написанных ими бед.

– А может…

Я ее перебил:

– А ведь ты права, я совсем забыл о тех, кому предстоит плевать мне в лицо. Да ладно бы в лицо, в мое произведение, а это самое святое. Они наплюют на Юлию, на мой прекрасный пион, на мой почерк, на мое вдохновение – на тебя, Рита. Я даже и не задумывался об этом, это другая сторона медали, менее приятная.

– Ты сильный и сможешь устоять на ногах.

– Я смогу. Спасибо тебе, страсть моя. Ты придаешь мне веру в себя. Пожалуй, ты самый нужный человек в моей жизни. Я благодарен тебе за каждый прожитый с тобой день.

Шел второй месяц нашего знакомства с Ритой. Она открывала во мне все самое прекрасное, то, что я не хотел выносить наружу. Я переносил это на бумагу. Мои листы – мое богатство. Она разглядела во мне талант и каждый день слушала продолжение моей книги. Я читал для нее.

– А что будет со мной, когда тебя признают? Где буду я?

– Ты станешь моей женой.

– Правда?

Рита хотела обнять меня, но оступилась.

Конечно же нет, мое вдохновение. Я соврал!

– Правда.

Я не мог понять, то ли она так наивна, то ли она так умна. Я не пытался в ней разобраться, а лишь наслаждался ее ароматом, это как запах красок для художника, это как страницы новоиспеченной книги для писателя.

И каждый раз, когда мне хотелось бросить все – я говорил себе: «Я столько раз предавал свою мечту, что больше не имею на это права». И знаете, это помогало. Я писал вопреки!

Глава вторая

Мы с Ритой лежали в горячей ванне и думали вслух. Думали обо всем.

– Рита, я хотел спросить у тебя.

– Да, Габриэль, я слушаю.

Она листала мой блокнот, подчеркивая некоторые слова и предложения, не важно, зачем она это делала, главное, что она была этим увлечена.

– А какая у тебя мечта? Ты все узнала о моей мечте, но так и не открыла мне свою.

Рита по-прежнему листала блокнот.

– Я думала, ты никогда об этом не спросишь.

От этих слов повеяло холодом.

– Прости меня, я так невнимателен к тебе. Я слишком углубился в свою книгу.

– Я знаю, поэтому ничего и не говорю.

Улыбнулась, но больше сделала вид.

– Моя мечта, чтобы ты стал писателем. Нет, не перебивай, Габриэль. Ты сейчас не писатель, а всего лишь фантазер, мечтатель, как ты говоришь. Многие начинали свои книги, но так и не заканчивали их. Они, разве, писатели? Они – пустословы. Я не хочу, чтобы ты был, как они. Я разглядела в тебе талант, и ты лишь должен ему поддаться. Нет, не бороться с ним, не сжимать кулаки и прикусывать губы, когда не получается что-то выродить. Ты должен поддаться. А затем тебя накроет волной, не бойся дальше грести, знай, что берег близко.

Я приоткрыл рот от удивления.

– Где ты этого набралась? Я раньше за тобой такого не замечал. То, что ты сейчас сказала – это правда.

– Я живу с тобой, я с тобой сплю. Я становлюсь твоим подобием.

– Все просто, – подвел я итог.

Рита продолжила:

– Моя мечта – чтобы тебя брали в руки, трогали, открывали, влюблялись, как ты говоришь. Моя задача тебя вдохновлять, быть твоей страстью и музыкой. Я приму любую позу, лишь бы ты вошел и оставил свой прекрасный почерк. Я стану призраком твоих книг, меня не прочтут твои читатели, не увидят мой образ, ты не откроешь перед ними мое лицо, но я та, которая живет на твоих страницах, которая движет тобой, твоими пальцами, когда ты заполняешь свои листы, когда наполняешься мной. Мне не нужна твоя слава, о таких, как я, предпочитают молчать. Мне лишь нужно, чтобы ты дописал свою книгу – это будет высшая награда для меня. Я всегда буду стоять у тебя за спиной, но меня никто не увидит.

Вода остывала, и в ванне становилось прохладно. Казалось, что я не моргал.

– Ты не можешь теперь ее не закончить. Это твой долг передо мной!

«Вода давно уже остыла и стала холодной, но Юлия не чувствовала холода. Она легла в ванну, чтобы смыть с себя этот день. Моя героиня спускалась под воду и задерживала дыхание, ей хотелось узнать, сколько она сможет прожить без воздуха. Минуту. Когда горло начинали душить невидимые руки, когда слабостью заполнялась каждая клетка ее тела, когда кровь приливала к голове, она словно кружилась в танце, еще секунду и…

Вдох.

С какой жадностью она глотала воздух. С какой силой она стремилась жить. Не так уж легко оказалось отнять у себя жизнь, куда легче забрать ее у других.

Юлия встала, взяла полотенце, вытерлась и направилась в спальню. В свою вчерашнюю постель, она каждый день застилала свежую. Она словно чего-то ждала, что-то должно было случиться этим утром…»

– Габриэль…

Удивительная женщина, она знает, сколько ложек сахара я кладу в чай, но каждый раз спрашивает об этом, словно впервые.

– Две, пожалуйста.

Принесла поднос.

– Я размешала.

– Спасибо.

Взял чашку и поставил на пол перед собой.

– Может быть ты хотел, чтобы я для тебя что-то сделала?

Я дал ей блокнот.

– Зачитай.

«Я пион – а я и не знаю другой судьбы. Это лучшее, что могло со мной случиться. Я тот, у кого самая долгая жизнь, ведь никто больше не считает секунды. Я вижу небо из белых маленьких капель, оно полно чужих грез. И если бы люди никогда не мечтали, то не было бы и звезд. Я вижу воздух, я бы никогда не подумал, что его можно видеть. Он толщиной, как летнее одеяло, им можно укрыться, но я бы не стал, ведь мне бы не хотелось испачкать себя. Этот плед сшит из слов, из того пара, что вылетает изо рта, но не имеет особого веса. Он мягкий, как вата. Словно соткан из пыли, разбитых на части алмазов. Все самое драгоценное выбрасывают в воздух, в воздухе летают слова. Громкие речи одержимых идеей, но отказавшихся от нее при первой же неудаче. Клятвы. Люди так много используют клятв, что со временем сами не верят, исчезает сила обещаний, остается лишь звук. Ложь – это самый заразный микроб, он вылетает из уст одного и тут же влетает в рот другому. Вы дышите этим воздухом, зараженные, но ведь вы сами его заразили. Я – цветок, а цветы не имеют заразы, у них нет губ. От какой-то неизвестной чумы вымрет все человечество, но только не цветы. Представьте себе на секунду идеальный мир…

Я пион и таю в себе аромат. Я не знаю, чем пахнут человеческие души, но если вы сорвете меня и поставите в воду, то я лишусь своей души, и одна скрипка лишится струны, но музыка будет играть. Но если бы еще музыка пахла…»

– …Если бы еще музыка пахла, – дочитала она.

Рита заглянула мне в глаза, пытаясь найти в них продолжение.

– Что ты можешь об этом сказать? – не сдержался я.

– Я пион, а быть пионом легко… – процитировала меня Рита.

– Ты улавливаешь ритм, который я задал этому тексту. Ты различаешь мои интонации.

– Это не сложно.

– Согласен, Рита. Мне кажется, скоро мы будем говорить с тобой на одном языке.

Я смотрел во двор, мне хотелось увидеть там пион. Но ничего, кроме асфальта, там не было. Реальность слишком отличалась от моего выдуманного мира. Это либо город был таким серым, безжизненным, либо мои глаза не различают больше цвета. Рита. Моя теплая Рита. Я хочу обнять твое голое тело. Мне необходимо питаться твоим током. Ты – мой заряд.

Я повернулся, она стояла обнаженная передо мной. Ее длинные волосы по поясницу, ее талия, утонченность, изгиб. Она для меня, словно кисть, я впитываю в нее свои лучшие краски.

– Пойдем на мольберт, мое творение.

Тем же вечером мы вошли с ней в книжный, она стала рассматривать книги, а я людей, которые их читали. Что они чувствуют, когда держат в руках эти мягкие обложки? Знают ли они, что автор отдал им свои дни, месяцы, годы, посвятил часть своей жизни, чтобы чужие пальцы могли касаться его души. Чем пахнет страница, которую вы сейчас читаете? И правда ли, что она имеет свой особый запах? Вы слышите голоса героев, они у вас в голове? Вы купились на обложку или пришли за конкретной книгой? Эти и еще миллион вопросов, которые я хотел задать читателям, но вместо этого я сам взял в руки первую попавшуюся книгу. Закрыл глаза. Представил, что это мое произведение. Там я, пион, Юлия, Рита. Я гладил обложку и нюхал листы. Я вообразил себя читателем моей книги, тем неизвестным человеком, который придет в этот книжный с единственной целью – купить часть меня.

– А души сейчас стоят дешево.

Ко мне подошел мужчина лет тридцати, он был одет в дорогой костюм, который прекрасно на нем сидел. Обувь начищена до блеска, зубы отбелены, улыбка до ушей.

– Не понял, – удивился я.

– Я говорю, души сейчас стоят дешево.

– Это я понял. Но вы это сказали к чему?

– Вы вслух произнесли что-то вроде, «купить часть меня». Вот я вам и ответил.

– А… Вы о душах писателей. Простите, а кто вы?

– Я человек, написавший ту книгу, которую вы держите сейчас в руках.

– А почему вы говорите, что ваша душа стоит дешево?

– Потому что на ней указана цена.

Показал мне наклейку с ценником.

– И твоя душа, мой друг, будет стоить дороже всего на несколько центов.

Я был в ступоре. И не знал, что ему ответить.

– Я сейчас тебя понимаю лучше, чем кто-либо на этом свете. В этом ты мне поверь.

Похлопал меня по плечу. Подошла Рита. Он даже не обратил на нее внимание, пристально глядя мне в глаза.

– Я хочу вас познакомить со своей спутницей, она моя Муза. Рита!

Он медленно перевел взгляд на нее.

– Очень приятно, Рита.

Она любезно улыбнулась.

– Я отойду, хочу перелистать Фицджеральда.

Она покинула меня, оставив наедине с ним. Я бы не сказал, что был этому рад.

– Мы говорили о душах писателей. – напомнил он.

– Так вот, я хочу сказать, что наши души измеряются в центах. Читателю важен надрыв. Перелом и любовные страсти. Если они не узнают себя в твоем герое, то считай, что твоей книги – нет. Разумеется и тебя. Все просто. А за пустое место люди не готовы платить.

Я держал в руках книгу человека, который стоял передо мной. Я чувствовал его энергетику, но не через обложку.

– Где ты сейчас? В каком месте?

Его голос стал громче.

– Я здесь и сейчас.

– Я о книге. Какая глава?

– Третья глава. Надрыв… Но нет сил больше громко кричать.

– Это начало. Переходи на шепот. Читатель услышал твой голос и будет за ним следовать, куда бы ты его не повел.

Черт возьми, он понимает меня с полуслова.

– Я начал шепотом, но чувствую, что голос постепенно пропадает.

– Вводи нового героя немедленно.

– А как мне его найти?

Человек в костюме развернулся, чтобы уходить.

– А как находят своих героев? Сами входят в книгу!

Рита осторожно коснулась плеча. Я обернулся.

– Что это за странный тип?

– Не знаю, но в чем-то он прав.

* * *

Мы еще долго обсуждали с Ритой этого незнакомца, который заглянул в меня и прочитал, словно открытую книгу. Еще мне не давала покоя фраза о ценности писательской души, он ведь прав по-своему. Но как он стал таким реалистом? После чего? Что толкнуло его посмотреть на мир с такой стороны? Или кто?

– Все думаешь о нем?

Рита, оказывается, не спала.

– Да. Я не могу забыть его слова.

– Какие именно?

– Ты будешь стоить на несколько центов дороже.

– Если с этой стороны посмотреть на вещи, то ты сейчас не стоишь ничего. А я – и того меньше.

– Ты права, но все же… Кто он и почему появился так вовремя и внезапно?

– Я не знаю, но не стоит так доверять первому встречному. Возможно, там была не его книга, и он это все выдумал, чтобы хоть как-то развлечься.

– Возможно, Рита, возможно. Но мне кажется, что та книга была написана им.

* * *

– Габриэль, можно тебя попросить?

– Да, Рита, я уже освободился.

– Можешь повесить эту полку, я бы хотела поставить на нее свои украшения и нашу фотографию?

Показала мне на странную вещь.

– А как ее повесить?

Растерялся я.

Она посмотрела на меня с удивлением, но ничего не ответила.

Я пошел к соседу, чтобы попросить у него молоток и гвоздь. И на этом можно закончить удивительную историю под названием «Габриэль и полка».

Она перематывала мне палец бинтом, а я отвернулся в сторону, чтобы не смотреть на свою кровь. Я не могу на нее смотреть, а писать о ней могу. На самом деле, мне стыдно, Рита это уже поняла и старалась не затрагивать больную тему, разговаривая о новинках в мире моды, о шелковых платьях, о сильных мира сего, о выдающихся книгах и их авторах.

– Прости, Рита. Мне как-то неловко.

– Ничего, это просто не твое. Ты не создан для этого. У тебя красивые руки и прекрасно получается писать, а остальное – не важно.

Эти слова меня почему-то задели. Мне стало обидно, что за двадцать два года я всего несколько раз держал молоток в руках. Это было в детстве, когда отец просил меня его принести. Для людей талантливых, творческих не существует слова «молоток», в их мире полки вешаются сами, чинится сам по себе кран и лампочки не перегорают, ведь у них есть особенность – они горят вечно.

– А если в комнату сейчас вломится грабитель, то защищать тебя я буду ручкой и листом?

– Да кому мы нужны? Габриэль, я не понимаю, почему ты сердишься на меня.

– Я сержусь на себя.

Мне нужно было срочно что-то сделать, чтобы восстановить свое мужское достоинство перед Ритой, и я сел писать…

«Наступал рассвет, а Юлия сидела у окна своей спальни, она во что-то верила, во что-то абсолютно нереальное. Ее глаза были полны надежды, на губах застыла улыбка, а на лице успокоение. Что так переменило ее настроение или кто?»

Стук. Через секунду он повторился. Я обернулся, а Рита довольно осматривала плод своих трудов. Она повесила эту прелестную, белую полку. Ох, как она вписалась в интерьер.

Я оделся, не обращая никакого внимания на Риту. Нет, в тот момент я считал себя пустым местом. Второпях я выбежал из комнаты. Я купил новую полку, переспросил у продавца, как правильно ее вешать, он на меня так странно посмотрел, словно я спрашивал у него, как обезвредить бомбу. Я внимательно выслушал и вернулся домой. Теперь, вместо одной полки, на стене висело две. Мне показалось, что там я смог бы хранить свои запонки, это было бы лучшим местом для них.

Рита меня довольно целовала, а я даже не сопротивлялся, мне доставляло удовольствие гордиться тем, что я смог это сделать.

– Я еще смогу починить кран, если он потечет. И лампу повесить, да все, что угодно.

– Габриэль, ты прекрасен.

* * *

Этим утром мне вдруг срочно вздумалось найти того странного человека, с которым мы встретились в книжном. Я не знаю зачем, но мне хотелось с ним поговорить, услышать его мнение о моих трех главах, задать ему несколько вопросов. Он меня каким-то неизвестным образом очаровал. Это было впервые, чтобы человек реалист, циничного склада ума, для которого люди – это всего лишь их органы, расположил меня к себе. Я хотел стать его другом. Да, это маловероятно, я бы даже сказал – невероятно, что он будет в этом книжном именно сейчас. Но вдруг и он в эту минуту ищет меня?

Риту будить я не стал. Она так прекрасна, когда спит, так невинна и чиста. Поцеловал ее в медовую щеку и тихо вышел из комнаты.

Шел дождь. Хотя нет, не было дождя. В любом случае я его не чувствовал.

Я нашел этот книжный и вошел внутрь. Продавец хотел предложить свою помощь, но я прекрасно знал, что ищу. А вернее, кого. Он стоял на том самом месте, где мы с ним встретились впервые, он листал свою книгу и время от времени довольно улыбался. Я стоял в стороне и смотрел на него, не боясь подойти, заговорить с ним первым.

– Какое прекрасное утро, не правда ли? И давно ты на меня смотришь?

Он ни на секунду не оторвался от своей книги, мне казалось, что он смотрит в книгу, а видит меня.

– Несколько минут, – признался я.

– Хорошо.

Он еще секунд десять читал свою книгу, а затем закрыл ее.

– Что тебя привело ко мне? Как тебя… – начал вспоминать.

– Габриэль. Я не представился тогда при встрече.

– Да, Габриэль.

Он смотрел на меня с вопросом.

– Я принес свою книгу, а точнее, несколько глав. Мне бы хотелось узнать твое мнение.

Не знаю, как так получилось, но я перешел с ним на «ты», это его не смутило.

– Мнение о книге? – рассмеялся писатель. – Ты хочешь узнать критику у человека, мнение которого стоит два доллара и восемьдесят пять центов? А не слишком ли дешево ты оцениваешь свою работу, Габриэль?

Да, вот этим он мне и понравился.

– Нет, не слишком, – мягко ответил я.

– Как знаешь, друг, как знаешь.

Он сделал шаг мне навстречу, я отдал ему свою рукопись. Он достал зажигалку и щелкнул кремнем.

– Не подходи, а иначе я ее сожгу.

Вся моя жизнь пролетела перед глазами, ком подступил к горлу, в нем же и застрял. Я не мог выдавить из себя слово. Щеки горели. Глаза наливались слезами. Руки охватывало пламя ярости. Я готов был его убить без промедления. И если бы в руке моей был нож, я всадил бы его прямо в горло. Разочарование, обида и страх. Я пытался что-то сказать, но у меня это не получалось. Эта рукопись – это все для меня.

– Да, я вижу, ты ее и вправду любишь, свою работу.

Он спрятал зажигалку, подошел и толкнул в грудь, прикладывая мои листы к солнечному сплетению. Надавил.

– Ты узнал свое мнение об этой работе, а теперь уходи. И никому не позволяй очернять ее критикой. Ты меня понял?

– Понял.

Он ослабил хватку.

– Пошел вон.

* * *

Я наполняюсь ежеминутно неизвестной мне силой, энергией, такое чувство, что через меня проходят все мои герои, я ощущаю их вибрации, они пользуются моей кожей, чтобы зачитать свою историю, моими губами, они хотят быть услышанными, понятыми, им хочется иметь собственный вес. Моими словами они строят предложения, медленно перетекающие в главы, они знают все обо мне – а я о них ничего, они знают места, в которые следует меня отвести, чтобы я увидел, услышал и рассказал. Каким-то странным образом мои герои меня поглощают, словно я не их автор, а всего лишь смертный, один из них.

Кто ты, пион? Почему же ты выбрал меня автором своей судьбы? Твой мир – это окно гостиной, но ведь мои глаза смотрят шире твоих, я могу увидеть двор, открыть ворота и выйти на улицу, я могу все, чего ты лишен. Мои руки не связаны. Мой рот не зашит. Позволь же мне прочитать твои мысли и обрести твое тело, не касаясь твоей души.

«У меня ощущение, что я подо льдом. Я не могу сделать вдох, а следует – в этом месте нет воздуха, я изо всех сил разбиваю свои кулаки об эту холодную, твердую поверхность. Я кричу, но не слышу свой голос, как не слышат его другие во сне. Я не сплю, раз я могу об этом так долго рассуждать, меня не выбрасывает одним мгновением в мою теплую, мягкую кровать. Я будто сделан из камня и у меня одно только чувство, что я лежу подо льдом…

Моя жена сверху. Я не знаю толщину этого льда, но ее голос слышно не четко, едва ли я могу расслышать слова. «Спаси меня!» Я кричал громко, видимо, слишком толстый слой, все напрасно, она меня не услышит. Затихла, прошло секунд пять, раздался другой голос. Я долго пытался вспомнить, кому он мог принадлежать, я где-то уже его слышал. Кто ты и почему Юлия на тебя кричит, что ты делаешь там с ней, сверху? «Оставь ее!» Я бился о лед до тех пор, пока во мне не образовалась трещина…»

– Что ты сейчас делаешь?

Не сдержалась Рита.

– Я собираю пазл. Одну часть за другой, не спеша. Только мне известно, какую картину увидят мои зрители в итоге, а пока я от них скрываю все отстальные части этого пазла.

– Интрига?

– Нет, Рита, у меня форма повествования такая. Это называют стилем автора.

– Ты думаешь, читателям будет интересен твой стиль?

– А у них нет другого выбора. Ты либо принимаешь и продолжаешь читать, либо закрываешь книгу. Я уже представил ее обложку и мысленно провожу по ней пальцами…

– И какая она на ощупь?

– Она твердая, как лед. Стоит только приложить к ней руку и ты услышишь, как кто-то стучится под ним.

Я не читал свою последнюю выдержку Рите и она, возможно, поняла это по-своему.

– Габриэль, мне снился сон…

Она выпрямила пальцы и приложила свою ладонь к моей.

– Да, Рита?

– Ты будешь смеяться.

Она не решалась.

– Нет, не буду. Даю слово!

– Мне приснилось, что мы снова встретились с тем человеком из книжного.

Черт возьми, я в тот момент думал о нем. Когда мысленно держал в руках книгу.

– И?

Она сделала паузу.

– Он сказал, чтобы я не верила тебе.

– Вот как?

Я сгорал от любопытства.

– А в каком контексте он тебе это сказал.

Рита задумалась.

– Он подносил к губам мою руку. И вместо: «Очень приятно, Рита» – он произнес: «Не верь ему». Мы во сне были в том самом книжном…

– Хм, интересно…

Задумался. Мне было сложно теперь думать о чем-либо, я все время думал о нем. Кто он? И почему у него такое сильное влияние на людей? Возможно, он владеет гипнозом, хотя нет, не думаю. Я должен выяснить любой ценой, что это за человек, возможно, он сможет мне помочь. Он чувствует меня, как никто другой. Даже Рита не в силах прочесть мои мысли, хотя мы с ней уже два месяца живем вместе. Он гораздо сильнее ее.

– Не придавай такое значение снам.

– Хорошо.

Я обнял ее.

Рита больше не верила мне. Я прекрасно знаю ту наивную Риту, которая смотрит на меня, как на Всевышнего, и готова проглотить каждое мое слово, запивая вином. Теперь это была другая Рита. Она искала во всем подвох и, в силу своей близорукости, искала его не там. Она думала, что я нашел другую и предал ее, Рита называла это своей интуицией. Это не так, мое сокровище!

* * *

Я снова шел в этот книжный, на витринах гордо висели плакаты современных бестселлеров, того легкого чтива, которое люди проглатывают в метро, в поездах – в тех местах, где нужно скоротать свое время. Я как-то взял «это» в руки и понял, почему таким вещам не посвящают свободное время. Я если бы и читал такие книги, то только в тюрьме, там ненужного времени много. Надеюсь, я не из того теста сделан и мой читатель будет меня смаковать в постели, в святыне святых, куда он приводит своих любовников. Я теперь его любовник. Он будет засыпать с моей книгой и просыпаться с ней. Я стану его другом и буду его за собой вести в самые потаенные подвалы моей души. Он будет смеяться, восторгаться и плакать. Какой это размах – быть чьей-то улыбкой, чьим-то ускоренным сердцебиением, предвкушением, разгадкой тайны, отражением самого человека – его зеркалом. Его темной стороной – убийцей. Я для него теперь ближе, чем кто-либо, ведь я его понимаю, как никто другой.

Я вошел. Зазвенел колокол, предупреждающий кассира о новом клиенте, он хотел снова ко мне пристать со своей помощью, но я отказался. Плохие психологи эти кассиры, я бы с большей вероятностью что-то купил, если бы меня никто не трогал.

– Уже третий раз я тебя вижу и не испытываю особой радости.

Начало было, мягко сказать, не очень.

Он стоял в том же костюме, и я сделал вывод, что другой одежды у него нет.

– Зачем ты снова пришел? Принес свою рукопись, так знай…

Я его перебил:

– Нет, ты же видишь, я ничего с собой не принес.

Он постучал указательным пальцем по виску.

– Она сейчас у тебя здесь. Выбрось ее на время из головы. Мне сложно разговаривать с людьми одержимыми. Они не умеют слушать отстраненно, как бы со стороны.

– Постараюсь, – я выдохнул и мысленно снял с себя все напряжение.

– Вот так. Я тебя слушаю!

– Я хотел спросить, как ты смог повлиять так на Риту, она восприняла твои слова всерьез и теперь пытается меня в чем-то разоблачить.

Он хотел мне ответить, но я продолжил:

– Я знаю, что это был не сон, точнее, не его привычная форма, ты каким-то образом засеял в ее голову эти мысли, тогда, при первой встрече. Только я не понимаю, как тебе это удалось. Мне кажется, ты что-то скрываешь.

– А ты ничего не скрываешь от Риты, может, пора уже ей признаться, а, Габриэль?

Я в этот момент почувствовал себя трусливым лгуном перед глазами Правды.

Я молчал.

– Пойми, не стоит бояться того, что ты делаешь, того, в чем скрыта твоя суть. Ты скрытен, мой друг, разве это не правда? Ты живешь с ней, сколько уже…

– Два месяца.

– Два месяца, но она ничего так и не знает о тебе. Самое дурное в этом то, что ты питаешь ее иллюзиями, а так делать не стоит, это может плохо повлиять на твою работу. Твоя работа – это ведь все для тебя? Признайся ей, Габриэль, тебе станет легче, ведь это своего рода груз для тебя – быть перед ней в долгу.

– А если она не примет меня таким?

Писатель рассмеялся.

– Конечно, не примет. Она вышвырнет тебя из твоего же дома. Ты только посмотри со стороны на себя. Кто ты? Ты это знаешь, я это знаю, а подойди к первому встречному и расскажи свою историю.

Его смех стал громче.

– Не бойся, парень, быть тем, кто ты есть. Я сейчас смеюсь не над тобой, а над собой молодым. Твое лицо мне так напоминает мое несколько лет назад, нет, не в этом, наши черты лица не схожи, мы разные внешне. Я тебя старше, но сужу сейчас не по возрасту, а по количеству написанных книг. Я не читаю твои мысли, Габриэль, не стоит из меня делать Бога, но я прочитал всю твою суть, все твое нутро перелистнул, когда ты взял мою книгу и приложил к своей груди. И если бы я встретился с собой несколько лет назад, я бы сказал: «Твоя душа будет стоить дешево», но даже это мне бы не помогло. Ведь если я загорался чем-то, то я пылал ярким пламенем с громким треском до тех пор, пока с меня не посыпется пепел. И я не слушал никого, я писал и сгорал, был полон страсти. Меня переполняла внеземная сила, которая исходила из моего творения. Я был слишком предан своей первой работе, своей первой книге – своей лучшей книге, я был уверен, что она раскроет во мне гения. Я себя таковым считал.

– И что произошло в итоге?

Он изливал мне свою душу, я узнавал себя.

– Я пришел в издательство, довольный своей законченной рукописью. Сколько ночей я тогда не спал – сорок восемь или сорок семь, неважно. Мне казалось, что ночь – главный источник моего вдохновения, ночью ко мне приходили самые необыкновенные образы.

Я внимательно слушал его, иногда даже затаив дыхание.

– Я принес свою рукопись, отдал редактору и пошел домой спать. (улыбнулся). Ха, я тогда проспал, кажется, суток двое, я был, как герой, павший на поле боя после своей победы. И утром, на третий день, я получил письмо, в нем было сказано, что издательство приняло мою рукопись и готово отдать в печать, первая партия выйдет тиражом пять тысяч экземпляров. Пять тысяч, ты представляешь себе, Габриэль, для меня эти цифры казались нереальными. Я обнял Жанну, она была для меня, как твоя Рита – муза, влечение, пыл, называй ее как угодно, но ее роль в моем творчестве была неоценима.

Я с пониманием кивнул.

– Мы с Жанной лежали на кровати и смотрели в потолок, мечтали, как меня будут издавать миллионными тиражами, люди будут обсуждать мой талант, мою сущность, мое уникальное восприятие мира. Я буду писать новые книги, а она будет готовить мне ужин, кстати, ей я тоже врал, как и ты. Мы не спали целую ночь, дожидаясь утра, чтобы пойти на свою первую презентацию книги. Это для меня был такой толчок, такие эмоции, словно меня возвысили к небу и нацепили на плечи крылья. «Лети, Маэстро, лети».

Я посмотрел на него, ожидая какого-то неприятного поворота. Я прекрасно знал, что у таких историй зачастную трагичный финал.

– Ждешь трагедии, Габриэль?

Он словно прочитал мои мысли. Я кивнул.

– Жду.

– Тогда слушай.

Он показал мне на столик, что стоял в конце зала, и мы направились к нему. Сели. Он закинул ногу на ногу, как закидывают дамы, неуклюже держа тонкую сигарету в руке. Дешевый прием.

– Я сидел перед публикой, человек тридцать пришли на меня посмотреть, они заглядывали мне в рот и ждали, что я открою перед ними истину. Жанна сидела в самом конце зала, и когда я начинал волноваться, я искал среди толпы ее, она каким-то чудом забирала все мое волнение себе. Я впервые открыл свою книгу, я несколько сотен раз представлял себе этот момент, но в реальности все произошло не так лирично. Я начал читать и ужаснулся. Это был не мой текст. Было добавлено много ненужных диалогов, пустых, о поверхностной любви. Я об этом не пишу и никогда бы не написал. Они изменили все, не так страшны декорации, как герои, говорящие не своим голосом. Это была не моя книга, а мусор. Позор! И вся та мораль, которую я хотел донести – я открыл последние страницы книги, – была утоплена, погублена, ее окунули в грязь. Они опошлили все, Габриэль. Всю мою святость. Я не мог выдавить из себя ни слова. Я встал, Жанна поняла, что что-то не так, и направилась ко мне, я взял ее за руку и увел прочь. Таков был мой дебют устами немого.

Я все это время представлял себе тот зал в мельчайших подробностях и то, как он уходил со своей Музой.

– Хочешь узнать, что было дальше?

– Хочу.

– Я очень виню себя, мой друг, что не пошел тогда в другое издательство, а принял их условия, ведь был контракт. Партия уже была реализована.

Он немного задумался.

– И однажды в книжном ко мне подошла уже немолодая женщина и похвалила меня, она сказала что-то вроде «Вы гений. Я благодарна вам за эту книгу!». И знаешь, на душе как-то так стало приятно, и мне было уже не важно, что мой текст изменили. Мое тщеславие затмил разум. Потом подошел мужчина, затем молодая женщина, люди все подходили и хвалили меня, словно я им чем-то сильно помог, эта книга находила в сердцах отклик. Мне было приятно.

– Ты больше не считал свою работу грязной?

– Нет, Габриэль, не считал. Она была чиста, как Дева Мария.

Он засмеялся каким-то злобным смехом.

– Ты знаешь, сколько я за нее получил?

Это был риторический вопрос.

– Десять тысяч долларов. Было продано более ста тысяч экземпляров, это был успех. Я зажил другой жизнью, больше не было того вечно голодного парня с мешками под глазами, был теперь другой человек – сытый, в красивом костюме, чистый, с довольным блеском в глазах. Блеск – это теперь поза. Я поддерживаю свой образ. А Жанна тогда ушла от меня к другому.

– Почему?

– Не знаю, не знаю. Без нее все стало иначе, я начал писать дамские романы с любовными интрижками для всеядных, и они продавались с бешеной скоростью. Я написал восемь книг и свою первую книгу я считаю лучшей. Но я бы ее уже не повторил. Не знаю почему, сейчас все по-другому. Я понял, что не нужна никому моя душа. Люди готовы есть помои, если они будут в красивой обложке. Это, кстати, моя книга висит на витрине и я законный владелец этого магазина.

Я потерял дар речи. Передо мной стоял Эн Ронни. Человек, которого я заочно ненавидел. Мне были, мягко сказать, не по душе его романы, и я никогда не мог понять, почему вся страна читает их. Он писал о примитивных отношениях, в его книгах не было никакой глубины. Это был всего лишь набор слов, я бы даже, оказавшись в тюрьме, его книгой разве что рыл бы подкоп.

– Теперь ты знаешь, кто я.

Произнес, смакуя. Он видел, что это произвело должный эффект.

– Мне нужно подумать.

Холодно попрощался я.

– Подумай, Габриэль, подумай, – улыбнулся Ронни.

* * *

Я вошел мрачным в комнату. У меня на душе было разочарование. Я не видел ни Риту, ни свою рукопись, ничего вокруг. Передо мной было лицо этого человека, неприятные ощущения, словно меня окунули в лужу. Рита подошла и хотела обнять.

– Не трогай меня.

Я сорвался на нее. Что я делаю? В чем она виновата?

– Рита, прости, – я начал целовать ее руки, – я не хотел тебя обидеть. Мне сейчас тяжело.

Я опустился на колени, обнял ее ноги. Она гладила мои волосы.

– Что случилось, Габриэль?

Я все никак не решался сказать.

– Этот человек… Из книжного. Это Эн Ронни!

– А кто это?

– Ты не слышала о нем?

– Нет, – она удивилась.

– Если в двух словах, это известный современный писатель, мне казалось, что каждая собака в городе знакома с его творчеством.

– Не говори так больше.

Сказала приказным тоном, но при этом нежность ее осталась на губах.

– Почему?

– Потому что ты не в праве судить его.

– А кто же тогда ему судья? Знаешь, Рита, я относил ему свою рукопись, я не знал, кто он. Мне хотелось услышать его мнение. Верно он говорил о ценности своей души. Верно!

Я был в гневе.

– Пусть судят его читатели. А ты пиши, Габриэль, пиши… Неизвестно еще, сколько стоят наши души.

* * *

– У тебя есть другая, Габриэль?

Я знал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит. Мы лежали на матрасе – она у меня на груди, я ее обнимал.

– У меня нет другой, Рита.

– Не ври мне, признайся сейчас, пока не поздно.

Она слегка не в себе, мне нужно ее утешить.

– У меня только ты. Я не встречал женщину прекраснее, в тебе есть все, что мне нужно. Порой мне кажется, что ты создана лишь для меня одного.

– Но почему тогда я чувствую, что у тебя есть другая женщина? Ты от меня ее скрываешь.

В такие минуты мне хотелось от Риты бежать. Ужасно глупо пытаться оправдать себя в том, чего ты не делал, особенно перед человеком, который свято верит в свою правоту.

– Да, у меня есть другая, Рита.

– Говори.

В ее голосе я услышал облегчение.

– Это Юлия. Главная героиня моей книги. Она стала для меня больше, чем просто персонаж, я о ней пишу с каким-то известным только мне чувством. Это не страсть, не любовь, не сострадание – это что-то другое, она та грань, которая не позволяет мне оступиться в бездну. Когда я перестаю слышать своего героя, раздается ее голос, и этот голос – спасение для меня.

– Я о другой женщине, о которой ты все время грезишь. Она твоя главная муза – не я.

– Я не понимаю тебя, Рита.

– А ничего не нужно понимать, Габриэль. Женское сердце не обманешь, ты в какой-то момент пресытился мной.

Я не знал, что ей ответить. Мне было не о чем с ней больше говорить.

– Я тебе позволяла все – твои руки бывали там, куда я не пускала другие. Я позволяла тебе такой тон, который никогда бы не позволила другому. Я тебя возносила так, как меня возносили до тебя. Я спрашиваю у тебя, ради чего?

– Собирайся и уходи, если не веришь.

– Вот ты как со мной, Габриэль?

Признаю, я вспылил.

– Нет, Рита, не слушай меня. Никуда не уходи. Я верен тебе до последнего и всего лишь хочу, чтобы ты меня не порочила. Ты меня оскверняешь, оскверняешь нас. Я терпеть не могу эти дешевые страсти, измены и прочую низость. Это не по мне, пусть они остаются в дешевых журналах для пышных дам, которые толстеют от своей всеядности и неразборчивости. Это ты с Ронни можешь на такую тему поговорить – это все его стихия. Но не моя.

– Ладно, – сдалась Рита. – Говори мне что-нибудь приятное. Какими глазами ты смотришь на меня, что чувствуешь. Мне бы хотелось время от времени слышать, что я тебе нужна. Ты бы смог?

– Ты нужна мне, Рита, больше, чем все, что меня окружает. Ты есть во всем.

Через полчаса я покинул Риту, укрыв ее простыней, чтобы она не замерзла. Тихо встал, чтобы не разбудить, и сел писать у окна.

Я просидел до утра, смотря в окно. Ко мне не приходили мои герои, я не мог больше выдавить ни слова из себя.

Эн Ронни знал, что я еще вернусь. Это было видно по его довольному выражению лица, он не скрывал радости своих объятий при встрече.

– О, мой друг, Габриэль. Может, чаю? Честно признаться, я тебя ждал, почему ты не зашел ко мне вчера? Мы ведь с тобой теперь не разлей вода, друг без друга жить не можем.

Он открыто смеялся надо мной. Я никак не реагировал на это.

– Зря ты так, Габриэль, нужно больше улыбаться. Мир не такой суровый, как тебе кажется. Не стоит все время морщить лоб. Думы тяжкие, не правда?

Он вычурно растягивал последние слова, это доставляло ему удовольствие.

– Как Рита? Как книга твоя? Небось, уже закончил свой мировой шедевр и принес, чтобы я посоветовал тебе издательство. Я угадал?

– Это как нужно ненавидеть человека, чтобы посоветовать ему твое издательство?

Пауза. Я улыбнулся от собственных слов, а затем рассмеялся. Он меня поддержал.

– Да, Габриэль, ты безусловно прав.

Похлопал меня по плечу.

– Я рад, что мы начинаем с тобой со смеха. В этом есть какой-то контраст, не находишь?

Я кивнул.

– И что же тебя привело ко мне на этот раз? Дай еще раз угадаю, это, скорее всего, размышления Пикассо о формах искусства, понимаю тебя, мне тоже эти мысли не давали покоя много бессонных ночей. И в конце концов я…

– Нет, меня привело не это, а моя книга.

– А я думал, Пикассо. Согласись, его размышления о собственных детищах наталкивают на мысль…

– Я не хочу обсуждать его «формы», я не за этим к тебе пришел.

– Что с тобой, Габриэль? Разве ты не ценитель прекрасного? Вся наша жизнь – это чужое искусство. Одни выходят из рамок, другие до самой кончины в этих рамках живут. Но выйти возможно, пока краска еще свежая.

– Поверхностная мысль об искусстве.

Иронично улыбнулся я.

– Дело в том, что все в нашем мире лежит на поверхности. Не ищи глубины там, где ее нет.

Я ничего не ответил. Мне показалось, что о книге у него спрашивать не стоит. Не в этот раз. Я развернулся, чтобы уйти.

– Ко мне приходила вчера твоя Рита…

Я обернулся, не скрывая свой гнев.

– Она хотела, чтобы я рассказал ей, кто ты. Чтобы я открыл твой секрет, раскрыл твою тайну… Ты ведь тайной называешь свою скрытую от чужих глаз сущность?

Я еле сдержался, чтобы не повалить его на пол. Мне не хотелось, чтобы даже слова этого человека касались моей Риты.

– Тише, Габриэль, тише. Когда у человека заканчиваются аргументы, в его жилах закипает кровь. У него просыпаются чувства. Только глупые люди могут опуститься до драки в самый разгар диалога – это всегда поражение для того, кто не нашел, что ответить. Ты же не считаешь себя глупцом, мой друг?

– Что ты сказал Рите?

– О, чего я ей только не говорил. Мы обсуждали самые разные темы, начиная от квантовой физики и заканчивая простыми звездами. Ты для нее звезда, Габриэль, она готова слушать все, что я скажу, лишь бы в этих словах звучало твое имя.

– Ты – Дьявол.

Процедил я.

– Для меня, автора дамских любовных интриг, сравнение с Дьяволом – это необычайный комплимент. Спасибо! Я не перестаю удивляться твоей прекрасной щедрой душе, Габриэль.

– Что ты ей сказал?

Повторил свой вопрос снова.

– Я рассказал ей все о тебе. Все, что ты от нее скрывал! Всю ложь!

– Не может быть. Ты со мной играешь.

– Ты веришь мне, Габриэль?

– Оставь нас с Ритой в покое.

Он улыбнулся.

– Но ведь вы сами ко мне пришли.

Щеки горели. На глазах выступали слезы, я вышел из книжного и направился домой. Что он ей сказал? Мне нужно деликатно это выяснить. Вдруг, она ничего не знает и он меня попросту дурачил все это время. Проходили люди мимо меня. Я живу в мире, где есть только я, а остальное – всего лишь мои декорации.

Я постучал в дверь. Рита открыла.

– Где ты был, Габриэль?

В ее голосе я уловил подозрение.

– Я ходил в книжный. К нему.

– Это правда?

Конечно правда, а как еще? Что за глупость.

– Он сказал мне, что ты вчера к нему приходила.

Рита села на стул.

– Он все-таки рассказал?

– Да.

– Тогда, что ты хочешь услышать от меня?

– Правду.

– Какую правду ты хочешь узнать, Габриэль?

Мой наводящий вопрос не сработал.

– Зачем ты к нему ходила?

Рита немного помолчала.

– Мне казалось, что ты от меня что-то скрываешь. Ты иногда себя так странно ведешь, словно я чего-то не должна узнать, боишься проговориться. Ты очень скрытен, Габриэль, я не знаю о тебе практически ничего, да и то, что ты мне говорил – под сомнением.

– Что он тебе сказал?

– Он все время повторял, что ты прекрасен и ты единственный человек в его жизни, который смог бы его понять. Эн Ронни говорил, что ты – словно часть его утерянной молодости, он разглядел в тебе все, что когда-то скрывал от других.

Я выдохнул.

– А потом он сказал, что в его жизни была одна женщина, которая долгое время его вдохновляла, он много рассказывал о ней, как о чудесном воспоминании, как о музыке, которая была написана для него – Жанна. И в одно утро он проснулся, а она лежала рядом мертвая. Он убил ее ночью. Ему казалось, что она его предала.

Да, это в его стиле. Новая история для его очередного романа. Браво!

– Я ему, конечно же, не поверила, но он попросил меня никому об этом не говорить, особенно тебе.

Оказалось, что он талантливый сказочник и все, что он говорил мне, стоит делить на два. А то и вовсе не воспринимать всерьез.

Нет, Ронни, я в тебе ошибся, ты не тот человек, который что-то знает о чужих секретах, ты делаешь вид, забрасываешь приманку и ждешь, пока кто-нибудь заглотит твой крючок. Ты играешь чужими страхами, чтобы подчинить волю этих наивных. Ты сделал выстрел, но не попал в цель. И я не поверю, что ты нарочно стрелял мимо.

* * *

Меня зовут Эн Ронни, это мой псевдоним – я его признал своим именем, так как настоящего имени никто не упоминал уже восемь лет. Я известный писатель, автор мирового бестселлера и мне кажется, что я богат.

Этой ночью ко мне вернулась Жанна, это был нежданный визит. Я не забыл ее имени, но не произносил его вслух пять долгих лет, и когда она переступила порог, я назвал ее Анной.

– Анна…

Мои губы дрожали, я пытался прийти в себя.

– А куда делось «Ж»?

Она улыбнулась своей прекрасной, мягкой улыбкой, ее большие красивые глаза по-прежнему излучали добро и простодушие. У нее слишком доброе сердце.

Я не сказал ни слова, а просто любовался ею, как своей первой картиной, которую мне не показывали очень давно. Она совсем не изменилась, все такая же – молодая, с рыжей длинной косой. Мне стало не по себе, когда я представил, что ее волосы трогает кто-то другой.

– Я не видел тебя так давно, что мне кажется – ты призрак.

– Вот я, Эн, стою перед тобой, полна жизни и страсти. Я еще никогда так не хотела жить, как сейчас.

– Заходи в дом, Жанна, я угощу тебя чаем.

Мы в этот вечер пили вино. Я целовал ее губы, словно они самый сладкий напиток, я вдыхал ее шею и грудь – она сохранила тот самый запах, я искал его в других женщинах так долго, что потерял для нее свой.

Я писал. Смотрел на нее и проникал в души своих героев, я их понимал, как никогда, я смотрел на них с такой любовью, словно в каждом из них присутствует Она. Жанна позировала мне, как раньше, как в те вечера, когда я писал свою главную работу – первую книгу. Это был нереальный подъем, казалось, что вдохновение всего мира выбило стекла и влетело в мое окно, я разбивался на миллионы частей, чтобы каждой своей отдельной частицей мог дотронуться до каждого сантиметра этого мира. И понять его.

– Жанна, я тебя всей душой… Всем сердцем своим окаменевшим… Всем талантом… Каждым читателем… Жанна!

– Я знаю, Эн. Не стоит так громко об этом кричать, я помню, что на утро ты теряешь от этого голос.

– Жанна!

Я набросился на нее и стал всю целовать. Каждую ее клетку, каждый сантиметр кожи. Я вспоминал свою Жанну губами… Я пьянел с каждой секундой сильнее и терял от этого голову. Я терял все, что было до нее.

Я писал, пока она спала. И в какой-то момент я испугался, что она может исчезнуть, если я не буду каждый миг смотреть на нее. Я отложил в сторону листы, ни на секунду не отводя от нее свой взгляд. Мне кажется, что я не моргал. Я смотрел и вспоминал ту ночь, когда она от меня ушла. Как сейчас помню, это была теплая летняя ночь, мы открыли окно и лежали в постели раскрытыми. Она лежала у меня на солнечном сплетении, а я в то время ходил по издательству и гордо размахивал своей рукописью, редактор меня хвалил.

– Мне кажется, Эн, что это не твоя жизнь.

Комнату издательства закрыло плотным слоем тумана, и перед глазами появилась она.

– Я не понял, что ты этим хочешь сказать?

– Я говорю тебе прямо, не двусмысленно. Эн, это не твоя жизнь!

Мне казалось, что мы имеем все, чего так долго желали. Вкусный ужин с красным полусладким вином, красивые повседневные наряды, бокалы – хрусталь, деньги только крупными купюрами, мои книги на всех книжных прилавках страны. О чем еще можно мечтать, Жанна?

Она призналась мне, что стала несчастна со мной. Она больше не вдохновляла меня, оттого чувствовала себя ненужной. Я научился писать без нее, я перестал влезать в свои брюки, а мое творчество шло от ума. Я придумал несколько формул успешного романа. Я описывал точки особой человеческой чувствительности – это дети, инвалиды, болезни, которые могут коснуться каждого. Это бездомные собаки, особенно щенки, еще лучше – избитые палкой, иногда и коты – я давил на эти точки и люди рыдали навзрыд. Я использовал эти приемы в своих книгах, где мне было нечего сказать устами толстой романтичной натуры, упитанной от великих чувств. Я проводил параллельные линии с умирающими, с недолюбленными, а что, жалость – великое чувство. Я описывал верных жен, переживающих измену мужа – это, кстати, мои читатели ценят превыше всего. Я создал план идеальной книги и писал по нему, меняя лишь места, имена героев и их тела. Чувства оставлял те же, даже отголоски прошлых героев – мне было лень придумывать новые диалоги, я просто менял местами слова и вешал на стену другие обои. И никто за все это время не упрекнул меня в том, что мои книги об одном и том же, с одними и теми же героями. Никто! Только Жанна остро ощущала обман.

Она покинула меня в одно солнечное утро, без предупреждения и записки на прощание. Без поцелуя в лоб и без слов извинения. Она просто исчезла, словно ее никогда и не было в моей жизни. С тех пор прошло уже пять лет.

«– Анна…

– Здравствуй, Эн».

Эти слова звучат в голове, я смотрю на нее и понимаю, что если она снова уйдет, то я этого не переживу. Я и так уже стал человеком реальным, земным, заберите у меня еще мои чувства к ней – и нет больше меня. Я исчезну, растворюсь в воздухе, как она в то солнечное утро.

Я принес из кухни нож и минут двадцать стоял напротив нее, как в ночном кошмаре. Жанна бы испугалась, если бы открыла глаза. Я смотрел, но не решался, и в какой-то момент я почувствовал, как ее кто-то гладит, кто-то совершенно другой, неизвестный мне человек, таинственный, а оттого кажется, что он лучше меня. Она сидит на стуле и позирует ему, он наслаждается ею, а затем берет и разрывает блузку у нее на груди. Ее наигранный вдох… Я поднял нож и вонзил ей в бок. А затем еще и еще, пока простыня под ней не стала багровой. Она не просыпалась больше. Жанна…

История, которую никогда не узнает Габриэль.

* * *

Я впитал столько грязи за эти несколько дней, а между тем нужно возвращаться к себе, к своим героям – они зовут меня, отголоски моих бессонных ночей.

«Наступал рассвет, а ничего не происходило, Юлия словно надеялась на какое-то, известное только ей, чудо. Она вспоминала, как стояла у больничной палаты и все не решалась в нее войти. Она стояла долго, где-то минут семь, пока не подошел врач и не попросил ее зайти внутрь.

– Пойдемте, не бойтесь.

Произнес так, будто знал эти слова наизусть.

– Я не могу.

Перед дверью образовалась невидимая стена, которая не позволяла ей сделать шаг вперед.

Врач взял ее за руку и открыл дверь. Юлия закрыла глаза и затаила дыхание.

– Юлия, откройте глаза.

– Нет.

– Медсестра, несите нашатырь и вату.

– Одну секунду.

Юлия старалась не смотреть на кровать.

Куда угодно, но только не на то место, где лежал ее муж.

За окном было темно, но она смогла разглядеть дерево и сосредоточила взгляд на нем.

– Юлия, наберитесь мужества…

Медсестра взяла ее под руку. Развернула.

Юлия увидела его. Он лежал в больничной синей пижаме, лежал на спине, его глаза были закрыты. Юлия сделала шаг, а затем еще один, и еще. Она стояла у кровати, давно она не видела его с такой черной щетиной. «Почему его не побрили? Я сделаю это сама». Она развернулась, чтобы вернуться домой за бритвой, и упала на колени, медсестра поспешила к ней…»

– Габриэль, зачем она хотела его побрить?

– Я не могу тебе ответить на этот вопрос. Я не знаю.

Уже прошла неделя с тех пор, как мы перестали говорить с Ритой о Эн Ронни. Мы решили вычеркнуть его из своей жизни навсегда. Признаюсь, иногда мне хотелось подойти и что-то сказать о нем, но я этого не делал, уговор есть уговор. У нас так мало общих тем, что мы цепляемся за любую, которая нас обоих коснулась.

– Габриэль, а ты бы хотел, чтобы тебя поставили в театре?

– В театрах ставят бессмертных. У смертных нет шанса туда попасть.

– Я бы так не сказала, сейчас многих современных драматургов ставят в театрах.

– Рита…

– Да, Габриэль.

– Спасибо тебе.

Она улыбнулась.

– Мне нужно писать, я наконец проник в мысли Юлии.

– Хорошо, больше тебя не отвлекаю.

«Когда Юлия вернулась тем утром домой, она попросила, чтобы мама забрала на время детей. Ей нужно было остаться одной в этом доме. Юлия блуждала по пустым комнатам, словно внутри все сгорело до тла, она искала то, что пламя не смогло поглотить. Что угодно – фотографию, открытку, письмо, его зимний шарф или цветы, стоявшие в вазе с ее прошлого дня рождения. Огонь забрал все, оставив лишь холодные, голые стены. И когда Юлия прикладывала ухо к стене, она могла расслышать: был какой-то праздник, она резала торт, а он говорил о работе. В такие моменты вспоминаешь лишь праздничные дни, будни стираются из памяти. «Жизнь близких тебе людей – это ежедневный праздник», – подумала Юлия, когда стояла у зеркала. Она расчесывала свои длинные, густые волосы. Они – это вся ее красота, вся ее женская сила, она так долго отращивала их, теряя свои драгоценные годы. Юлия направилась в детскую сына, она искала его ножницы для бумаги. Найдя ножницы, она подошла к зеркалу и отрезала косу. Таким способом она хотела сказать всему миру – как она теперь слаба, «смотрите все, я на ваших глазах теряю свою красоту, мне не для кого ее больше хранить». Это все, что осталось от нее – ее коса. Богатство, за которое ей никто не предложил свою цену».

– А что это за дом, Габриэль? Каким ты себе его представляешь?

– Это большой двухэтажный дом из красного кирпича.

– Там есть сад?

– Сада нет.

– А где тогда растет тот пион, о котором ты писал?

– Он растет у забора, что напротив окна гостиной. Там пустырь. К чему эти вопросы, Рита?

– Я стараюсь представить себе этот дом. Любому читателю будет интересно узнать, каков он снаружи. Я же твой читатель, Габриэль. А ты ничего не упоминал об этом.

– А разве это важно? Это всего лишь декорации и не более того.

– Не у всех такое прекрасное воображение, как у тебя.

– Спасибо, Рита, я это учту.

– У меня есть еще вопросы.

– Спрашивай!

– Куда она дела свою косу?

«Юлия аккуратно замотала в бумагу свои волосы и вышла на улицу. Она выкопала яму у забора и положила туда свой сверток. Ей хотелось, чтобы земля забрала у нее все самое дорогое, самое ценное. Потеря своей красоты для женщины равносильна смерти, Юлия хоронила себя.

В ворота постучались.

Привезли его тело, прикрытое синей простыней, и завезли его на каталке в дом».

Рита внимательно слушала меня, но когда я закончил, она не сдержалась.

– Я теперь все поняла. На том самом месте вырастет пион.

– Все верно, Рита.

Я давно не видел ее такой увлеченной.

– Ты собираешь пазл, я теперь понимаю, о чем ты тогда говорил.

– Верно.

– А ты видишь сейчас ту картину, которая выйдет в итоге? Или это и для тебя загадка?

– Нет, я вижу. Только зрячий в силах собрать эту головоломку.

– Почему смерть главного героя ты выбрал темой своего рассказа?

Я признался:

– Рита, он сам ко мне пришел. Своих героев ведь не выбирают. Я услышал голос незнакомого мне человека и этот голос говорил: «Я умер, да я не вечен, как и все в этом мире. В вашем мире. Я иду по дороге, ведущей к моему дому, я этот дом построил своими руками, этими же руками я укакачивал тех, кто сейчас в этом доме спит». Я тут же записал за ним эти слова и сделал началом своей книги. Я следовал за этим голосом от самых ворот его дома, я промок вместе с ним под дождем, он проводил меня за собой внутрь, он открыл для меня все двери. Я стоял вместе с ним над кроватью его жены, и все за ним записывал. Каждое слово. Ему хотелось мне что-то сказать. Так и появилась первая глава моей книги, а дальше я лишь прислушивался к голосам. Да, это может показаться невероятным и в какой-то степени безумным, но это так.

– Я верю тебе, – прошептала Рита.

Она вздохнула.

– Мы так давно не выходили никуда из этой комнаты, что в какой-то момент это место стало для меня тюрьмой.

– Я тебя понимаю, но мне нужно писать.

– Габриэль, может, выйдем во двор подышать свежим воздухом? Хотя бы несколько минут.

– Хорошо, Рита, пойдем.

В этот же вечер я решил ей признаться. Мне казалось, что я не имею больше права скрывать. Если она уйдет от меня после этого, я ее пойму. У меня нет больше сил ее обманывать.

– Рита…

Глава третья

– Присядь, пожалуйста, мне нужно тебе кое-что рассказать.

Она села на стул.

– Рита, поклянись мне сейчас, что не будешь меня перебивать, пока я не закончу. Поклянись!

В ее глазах я увидел испуг.

– Клянусь!

Я долго подбирал нужные слова, мне казалось, что можно раскрыть всю суть происходящего одним словом. Если оно и вправду существует, то я его не нашел.

– Я слушаю тебя, Габриэль.

Она смотрела на меня, как на своего палача. Этот взгляд я никогда не забуду.

– Я тебя выдумал, Рита. Тебя нет и никогда не было в этом мире. Ты всего лишь моя иллюзия, выдумка, и чем больше я тебя воспринимаю всерьез, тем реальнее ты становишься для меня. Ты – моя Муза, вдохновение, называй себя как угодно, но ты не отдельная личность, а всего лишь часть моей.

В глазах Риты я не увидел понимания. Она молчала, показывая мне, что она верна своей клятве.

– Дыши, Рита, дыши.

Я закрыл глаза и продолжил:

– Я сейчас открою глаза и ты исчезнешь.

Открыл… Передо мной стоял пустой стул. Я находился не в своей комнате, а в каком-то сыром помещении, которое было похоже на подвал. В нем не было даже окна, лишь белые голые стены. Среди комнаты лежал матрас, а на нем – моя рукопись и больше ничего. Ни фотографий наших с Ритой, ни полок, на которых они должны были стоять, не было даже чайника и чашек. Был лишь голос соседа, и стук молотка за моей стеной. Я не хотел смотреть на реальность, здесь было не на что смотреть. Я закрыл глаза…

Открыл. Рита сидела передо мной на стуле и молчала. Она смотрела в одну точку на стене. Я подошел к окну и открыл форточку, мне было нечем дышать, мне нужен был свежий воздух.

– Ты спрашивала у меня о женском начале, так вот, знакомься, Рита – это ты.

Я поставил напротив нее зеркало.

– Смотри на себя. Что ты видишь?

– Это какая-то игра, Габриэль?

– Называй это как угодно. Что ты сейчас видишь?

– Я вижу себя.

– Расскажи мне, как ты выглядишь.

Рита смотрела на себя.

– Длинные, русые волосы, голубые глаза, прямой маленький нос. Красивые, пухлые губы.

Она провела по ним пальцем.

– Подбородок. Длинная шея. Я не высокая, но и не низкая. У меня худые руки, от этого кажется, что грудь большая.

– Хорошо, Рита, хорошо.

Она перевела взгляд на меня.

– А теперь снова посмотри в зеркало. Какой ты себя видишь сейчас?

Рита закричала с такой силой, что мне показалось – ее слышал весь дом. Она упала со стула и стала бить зеркало ногой. Она закрыла свое лицо руками, тяжело дыша.

– Убери его от меня.

– Хорошо.

Я отнес зеркало к окну.

Она лежала на холодном полу, Рита была очень напугана. Я прилег возле нее и убрал ее руки с лица. Она смотрела в мои глаза.

– Прости меня за то, что пришлось тебя напугать, но иначе ты бы мне не поверила. Я старался уводить тебя от зеркал. Ведь у тебя не один образ, их несколько, и они слишком разные. Я одевал тебя в другое тело, когда пренасыщался твоим.

– Мне страшно, Габриэль.

Она вся дрожала на этом холодном полу.

Я обнял ее.

– Я придумал для себя идеальную женщину – это ты, Рита, и никого у меня нет, кроме тебя.

Я закрыл глаза и открыл их снова. Теперь я лежал на матрасе, а она – на моей груди. Ее глаза были пустыми, в них не было глубины.

Я уснул, а когда проснулся – Рита исчезла.

* * *

Я снова направился в книжный. Эн Ронни сидел за столом, в самом конце зала. Он услышал мои шаги и улыбнулся.

– Это снова ты, Габриэль?

– Да, это я.

Он читал газету в своей привычной дамской позе. По всей видимости, я его не отвлекал.

– Зачем ты снова ко мне пришел? Я думал мы расстанемся с тобой на такой прекрасной ноте.

Он отложил свою газету в сторону.

– Рита исчезла.

– Как исчезла? Почему? Может, ты плохо ее искал? С годами начинает отказывать зрение. Мы уже не замечаем многих вещей.

– Не смейся больше надо мной, я пришел попросить о помощи.

– Да неужели? Чем же я могу тебе помочь? Мне пойти поискать ее?

– Я ей все рассказал!

Он смотрел на меня с любопытством.

– Правда исцелила все твои болезни, разве не так, Габриэль? Да, ведь часто бывает, что одолевает какой-то недуг, а ты подходишь к своей жене и признаешься ей, что случайно разбил ее любимый кулон. И тут ни с того ни с сего перестает болеть спина. Никогда не замечал, мой друг?

Он был в чем-то прав, я действительно чувствовал облегчение.

– Как я понимаю, твоя муза тебя покинула и ты не можешь больше писать.

– Верно.

Он задумался.

– А знаешь, Габриэль, как я засеял в ее голову недоверие к тебе?

Он наслаждался своим певчим голосом.

– Нет.

– Она стояла слева от тебя. Ты обращался к ней через левое плечо. И знаешь, что я сделал, Габриэль? Я нагнулся к тебе и сказал в твое правое ухо то, что ты хотел услышать, а в левое прошептал: «Не верь ему». Я даже не надеялся, что мой трюк сработает. Я не думал, что ты настолько выжил из ума. Но мне хотелось второй встречи с тобой, мой друг, и ты, конечно же, пришел ко мне.

– Зачем ты искал встречи со мной?

– Ты помнишь, я тебе рассказывал о Жанне. Она была моей Музой, я ее выдумал, как и ты свою Риту. Но я отказался от нее ради денег, которые мне предложили за мое творчество, за мою чистую душу. Для меня это были большие деньги! Я отказался от Музы ради восторженных лиц моих читателей, которые не уставали возносить меня к небу. Я предал ее ради мира реального, в который я вошел в своем красивом дорогом костюме. Мне не нужен был больше мой выдуманный мир, ко мне перестали приходить мои герои, а Жанна с каждым днем затухала все больше и в конце концов ее не стало. Я искал встречи с настоящими женщинами, со своими изъянами, капризами и слабостями, которые имели свою личность.

– И каковы они на вкус – настоящие женщины?

– Знаешь, Габриэль, они горчат. Все эти женщины не готовы были меня воспринимать со всеми моими выходками, им не нужны были мои тайны, но они охотно делились своими. Их тайны – это ничто. В этих женщинах нет той глубины, того понимания, к которому я так привык. Я видел самые божественные тела этого мира, но я не находил божества в их душе. Не существует идеальной женщины, Габриэль, не существует. Но ты можешь создать ее сам!

– Где мне теперь искать мою Риту?

Эн Ронни постучал указательным пальцем по виску.

– Вот здесь! Но нельзя жить одними иллюзиями, Габриэль. Ты герой своего собственного мира. В реальности ты – никто. Взгляни вокруг, где ты? Где, среди этих полок, стоит твоя книга? Ты же писатель, да, Габриэль? А потому сам посуди, ты написал свою женщину, придумал ей имя, цвет глаз – у тебя в голове ее образ. И вот ты с ней живешь – вы спите, разговариваете, пьете кофе или чай? Не важно! И в один день ты задумываешься: а не настоящая ли она? И что дальше? А я тебе отвечу! Ты пускаешь ее в свой мир, она начинает обрастать человеческой плотью, иметь свой собственный запах и в какой-то момент она начинает задавать вопросы, которые ты бы побоялся себе задать. Она сначала ведет себя, как любовница, глупая, а оттого ты не считаешь морщины у нее на лбу, ты восхищен ее прекрасной улыбкой, а она повинуется тебе во всем. Но затем медленно она становится твоим лучшим другом. И ты спрашиваешь себя, откуда в ней столько ума? А она всего лишь берет твои собственные слова и меняет их местами, и ты не перестаешь восхищаться ею, ведь она во всем права.

Он сделал многозначительную паузу.

– И тут ты рассказываешь ей всю правду, а она берет и покидает тебя. Чем тебе не история для романа? А знаешь откуда это в тебе? Кто воспитал твое самолюбие, твой законченный эгоизм? Ты сам не умеешь любить, ты влюбляешься в свои же чувства к себе. Тебя много в детстве ласкала мама, Габриэль?

От этого вопроса повеяло неприятной пошлостью.

– Не трогай мою маму!

– Нет-нет, не будь таким глупцом, ты меня слушаешь, но не слышишь. Здесь главное слово не мама, а «ласка».

– Я ухожу!

Развернулся и сделал шаг.

– Постой, я расскажу тебе, где искать твою Риту!

Я обернулся к нему.

– Но для начала ты не хотел бы у меня поработать, мне как раз нужен новый кассир. Сам знаешь этих кассиров, ничего не делают и требуют высокой оплаты. Ох, как я от них устал! А судя по твоему виду, ты не ел несколько дней, и я не думаю, что у тебя есть постоянная работа. Мне нужен кто-то такой, кто будет увлечен своим делом, кто будет пылать с громким треском, кто будет засыпать и просыпаться с мыслями о нем. Это ведь золото, а не сотрудники, правда? Плачу каждый день, наличными.

– Нет, – холодно отрезал я и направился к выходу.

– Ты приходи, Габриэль, если надумаешь…Мое предложение в силе.

Эн Ронни не сообщил мне ничего нового, все, что он сказал, я знал и без него. Он затеял какую-то игру, но я не собираюсь играть с ним, пока не узнаю все правила. Мне нужно найти Риту, а все остальное не так важно.

Я возвращался домой, в свою комнату, свое убежище, там я прятался от всех насущных проблем, мне не нужно было вставать на работу с утра и все стихийные беды обходили меня стороной, я жил в другом мире, где была лишь одна беда – исчезновение Музы.

Комната. Ненавистная мне комната, здесь пахло сыростью и гнилью, а от стен веяло холодом. Я укутался в одеяло и представил себе, как мы лежим на этом матрасе с Ритой. Она лежит у меня на груди, она уснула. Ей нравится, когда я глажу ее волосы перед сном.

Я закрываю глаза, открываю их снова – Риты уже нет. У меня не получалось больше задерживать ее в своем маленьком мирке, не проходило и минуты, как она исчезала, испарялась в воздухе, как фантом. Страшнее всего было то, что она не говорила ни слова, лишь смотрела в пустоту перед собой, словно это меня больше не существовало для нее.

В дверь постучали. Сколько уже прошло? Сутки или больше? Я открыл глаза, я так давно не слышал этого стука, что мне показалось, будто стучат за стеной. Стук повторился. Рита…

Я открыл дверь.

На пороге стояла темноволосая пожилая женщина в теле, низкого роста. Я прозвал ее «крошка Цахес». Нет, не потому, что она была уродлива. А потому что я всегда чувствовал ее двуличие. Эта старуха приходила раз в месяц брать с меня арендную плату, а заодно просунуть через порог свой длинный нос – не привел ли я кого-нибудь еще в ее роскошный дворец, в восхитительную обитель, к которой она относилась очень бережно.

– Стены на месте, леди?

– Не язви, мой мальчик. Я пришла сообщить, что поднимаю арендную плату. К тому же, ты задолжал мне за прошлый месяц. Даю тебе два дня, чтобы подумать, если что – у нас во дворе в летние ночи не так уж и холодно, можно заночевать на скамье.

Я молча кивнул.

«Какой восхитительный юнец», – сказала про себя «крошка Цахес» напоследок.

Возвращаться к Эн Ронни – это было все равно, что потерять свое лицо.

– Здравствуй, Габриэль. Я тебя вижу чаще, чем ты свое отражение. Почему ты такой небритый? Снова всю ночь не спал? Я только сегодня думал о Рите…

– Эн, я согласен!

Я подумал, что если проработаю у него неделю-другую, то смогу закрыть свой долг и оплатить следующий месяц. А там придумаю, как мне достать еще денег. Надеюсь, к тому времени Рита ко мне вернется и я допишу свою книгу. Меня примет издательство и я…

– Хорошо, Габриэль, хорошо. Но для начала приведи себя в должный вид. Прими душ, выспись. Я могу порекомендовать тебе хороший парфюм. Мне нужно, чтобы ты был свеж, бодр, и чтобы от тебя приятно пахло. Да, вот – возьми, это тебе аванс. Жду тебя завтра в девять утра, не опаздывай. Буду рад скрашивать свои серые будни с таким замечательным собеседником, как ты!

Он протянул мне сорок долларов. Я не взял его деньги, а лишь улыбнулся и ушел прочь.

– До завтра, Габриэль!

«Меня зовут Рита, это выдуманное имя, чаще всего меня называют Музой. У меня есть ключ к душе человека, и оттого люди считают, что я тайна человеческой души. Безумцы называют меня проклятием. Но я – талант, а потому смертные мечтают мною обладать и лишь бессмертные мечтают меня себе подчинить…»

* * *

Я закрывал глаза, лежа на своем старом неудобном матрасе, а когда открывал их, то попадал в совсем другую комнату, она была размером в несколько раз больше моей, а в воздухе пахло ее духами. Я подходил к окну и долго смотрел во двор, мне казалось, что если Рита и вправду вернется, то она будет проходить через эту арку.

Я заваривал себе чай с бергамотом и садился за рукопись. Я перечитывал ее с самого начала, время от времени поглядывая на матрас, нет ли там Риты. А когда садился писать, у меня не хватало слов, словно я водил голой, сухой кистью по чистому полотну – мои краски исчезли. У меня был сюжет, и мои герои по-прежнему звали к себе, но я больше за ними не следовал, ведь к моим ногам были привязаны камни.

Ночи стали длинными, слишком тяжелыми для меня, как для человека, который себя исписал, но до сих пор слышит голоса рожденных под его пером. Они не оставляют меня в покое даже ночью, наступление темноты – это приближение долгой, мучительной пытки. Меня замуровали заживо в стену, я не мог пошевелиться, не мог издать даже звука, а они меня звали, призраки ушедшего вдохновения. Душевная мука – не следовать этому зову.

Звонок, предупреждающий меня о новом посетителе.

– Доброе утро, Габриэль. Ты наконец выспался? Это уже совсем другой разговор. Выглядишь просто замечательно. Давай, я тебе объясню все азы этого тонкого, завораживающего занятия. Я называю это «искусство продажи чужих книг».

Он, как всегда, смаковал. Мне больше не хотелось его убить, ведь это было бы слишком легко. Я не поддамся больше внезапным вспышкам гнева, теперь мне хочется уничтожить Эн Ронни его собственным оружием. И на каждую его провокацию я отвечал своей улыбкой.

Он объяснил мне, как пользоваться кассовым аппаратом, и рассказал все дешевые трюки, которыми пользуются продавцы, чтобы заставить посетителя купить ту или иную книгу. Кстати, я и не знал, что на главных стеллажах магазина, в ряду бестселлеров, случайно «затериваются» две-три книжки, которые хуже всего продаются.

Звонок. Я смотрел на мужчину, который листал Хемингуэя. Отличный вкус, признаю, я считаю его труды хорошей, мужской литературой. «По ком звонит колокол» – единственное произведение о войне, которое я осилил.

Зазвенел колокол.

Мое лицо было полно спокойствия, но появилась внезапная мысль о том, как надо мной подшутила судьба.

– Габриэль, а знаешь ли ты…

Ко мне подошел мой босс.

– …Что твои читатели не умеют хранить верность. Ведь быть верным тебе – это значит отказаться от других писателей, не менее отменных. Читать всю жизнь одного автора – это как крутить по кругу одну и ту же пластинку, а в этом мире ведь так много замечательной музыки.

– Эн, мне кажется, что твои читатели никогда не слышали хорошей музыки, а потому могут судить о произведении лишь отталкиваясь от собственных чувств.

– Верно, мой друг, верно. Но что это за понятие «мои читатели», «твои», «плохая книга» и «хорошая», ведь люди-то одинаковые и вне зависимости от качества содержимого, истинный читатель – это литературная шлюха, которая через свою постель проведет ни один десяток авторов, прежде чем застелит свежую.

Спорить с ним я не стал, так как счел это занятие бессмысленным. Судя по багажу его знаний, он и есть тот самый «истинный читатель».

Я улыбнулся собственным размышлениям, а он вернулся к своему привычному занятию – чтению прессы. За весь день не произошло больше ничего интересного. Я продал сорок семь книг и сорок три из них были «детищами» современных авторов, в том числе Эн Ронни – девять книг. Я уже мысленно репетировал ответ на его вопрос: «Каково это – продавать мои книги?». Пора сжечь этот плакат на витрине, чтобы не вводить людей в заблуждение. Мне казалось, что завтра они вернутся в негодовании, чтобы потребовать назад свои деньги.

– Вот твоя зарплата, Габриэль. Жду тебя завтра! Какой чудный выдался день.

Я взял его деньги и вышел из книжного. Все это время я думал о Рите.

* * *

Еще одна бессонная ночь, я пытался подчинить себе волю Риты. Иногда она приходила на мой зов, но ее образ по-прежнему был туманным и каждый раз, когда я пытался прикоснуться к ней, она медленно растворялась в воздухе. Я пытался за нее ухватиться, повести за собой, но все мои попытки были тщетны.

Рукопись лежала у окна нетронутой.

Новый день.

– Доброе утро, Габриэль. Как твоя книга, много уже накоплено листов? Тебя угостить кофе? Кстати, чудесно выглядишь.

Эн Ронни зашел в книжный с двумя стаканами кофе в руках. К тому времени я уже открыл магазин.

– Нет, благодарю. И ты замечательно выглядишь, Эн.

– Спасибо, мой друг.

Это был скучный заурядный день, мне казалось, что время тянется вечно. Эн Ронни ушел на свое привычное место – в конец зала, где стоял небольшой журнальный столик. А я представлял себе, как моя книга в твердой обложке стоит на самом видном месте, в первом ряду.

– Какая ужасная книга.

Пробормотала себе под нос молодая девушка, открывшая творение Эн Ронни.

Я засмеялся в кулак.

– Мой дорогой друг, можно тебя отвлечь ненадолго? – через весь зал обратился я к своему начальству.

Эн Ронни подошел ко мне:

– Слушаю тебя, Габриэль.

– Видишь ту молодую особу, которая держит в руках твою книгу?

Он взглянул на нее.

– Да, вижу.

– Она только что ко мне подошла и спросила, где ей найти автора данного произведения, ведь она слышала, что он владелец этого магазина.

– Правда? – удивился Эн.

Я кивнул.

– Еще она сказала, что знакомство с тобой доставило бы ей огромное удовольствие.

– Ну что же. Нельзя лишать очаровательную девушку такой радости в жизни. Да, Габриэль? – подмигнул он мне.

– Точно.

Эн Ронни направился к ней.

– Добрый день.

– Добрый день, – ответила девушка, закрыв книгу.

– Меня зовут Эн Ронни. Я – автор творения, которое вы держите сейчас в руках.

Затем последовал поклон.

– Я бы хотела вам сказать, уважаемый автор, что мне не доставляет удовольствия читать вашу книгу. Она мне показалась откровенно пошлой и мне жаль потерянных на нее минут. А за ваши труды я вам премного благодарна, ведь, читая ваши книги, начинаешь понимать, как значима роль классиков в литературе. Иными словами, культ современных авторов – это общественный регресс. А что касается лично вас, то мне досадно, что ваша книга стоит по соседству с Фицджеральдом, Хемингуэем и Экзюпери – это антиподы вашему легкому, бульварному чтиву.

Браво, миледи, браво! Эта юная, начитанная особа покорила меня с первых слов, она как птица, что залетела в наше темное царство и принесла с собой песню. Я испытал к ней особое уважение за ее смелость, ведь высказать автору в лицо, каким бы он ни был, всю правду о его произведении сможет далеко не каждый. Большинство это делает у писателя за спиной!

Эн Ронни сохранял свою привычную невозмутимость и лишь время от времени кивал, тем самым показывая, как внимательно он слушает.

– Прежде всего, я хотел поблагодарить вас за ваше мнение о моей книге, для меня это очень важно, ведь согласитесь – для художника большое значение имеет предмет, который он пытается изобразить на своем полотне. Иными словами, только истинный гений может смотреть на зонт, а оживить на своем мольберте, скажем, Мадонну Литту. Я к таковым не отношусь, по крайней мере теперь, а потому, я смотрю на зонт и описываю зонт, называя вещи их реальными именами. Мои книги – это, в первую очередь, то, что меня окружает – это вы, да-да, не смущайтесь, я за свою жизнь имел удовольствие знакомиться с такими обаятельными девушками, как вы, и как много радости они мне доставляли! Это мои знакомые – о, как они отражаются в творчестве, вы даже себе вообразить не можете. А потому, вернее было бы сказать – не «какая ужасная книга», да, не удивляйтесь, я все слышал, а какие никчемные вещи окружают этого автора.

Он сделал секундную паузу.

– А что касается классиков, то это неоднозначная тема и спорить с ней, это как спорить с религией, или, скажем, с политикой – себе только в тягость. Но все же, как вы считаете, классики – они от рождения обрели свое бессмертие, во время жизни или после своей кончины? Я думаю, вы поддержите меня, если я скажу, что заявить о себе – это пойти против всего мира, ведь не каждому ваше творчество придется по вкусу. И те же Экзюпери, Фицджеральд, Хемингуэй в свое время стояли на полках рядом с другими классиками того времени и, несмотря на разные вкусовые предпочтения, с тех пор с места сдвинулось только время, но не их книги. А потому выходит, что быть классиком – это лишь дело времени. Как вы думаете, сколько классиков ходит с вами под одним небом?

Эн Ронни, как всегда, смаковал. Новая жертва угодила в его паутину и это ему доставляло огромное удовольствие.

– Это был риторический вопрос, – сказал Эн Ронни, не дав вставить и слово своему собеседнику.

– А вот вопрос вкуса – это намного интереснее. Вот посудите сами, что стало бы, если бы у всех людей был хороший вкус? А я вам отвечу, они бы быстро пресытились прекрасным и после алых лепестков пахучей розы они принялись бы за объедки из собственных мусорных баков, ведь нельзя же все время есть одно и то же, нужно хоть как-то разнообразить свой рацион. Каким образом вы отличаете плохое от хорошего? Верно – сравнивая одно с другим. А вот представьте себе, что вас лишили возможности сравнивать, как вы тогда сможете отличить? Никак! У вас нет вкуса, вы не ощущаете запаха и не получаете особого наслаждения от пищи. Мир одного лишь вкуса – это мир безвкусный, а потому вы должны быть рады, что есть и другой привкус, менее приятный для вас, ведь оттого ваш выбор становится слаще прежнего. Разве не так? Я вам необходим в самую первую очередь, а потому я всегда был, есть и я буду.

Она секунды три не решалась с ним заговорить.

– Я бы хотела, чтобы вы подписали мне книгу. Признаюсь, я не буду ее читать, но мне хотелось бы иметь на память ваш автограф.

– С радостью! – улыбнулся Эн Ронни.

Когда она ушла, я еще минуты две не мог прийти в себя. Мне показалось, что его глаза и уши есть везде. Он подошел ко мне и заговорил.

– А я всего лишь взял ее собственные слова и переставил акценты… Ну, что, Габриэль, я смотрю, ты достаточно повеселился, а между тем нужно продолжать работать.

«Какой обаятельный экземпляр», – донеслось из другого конца зала.

* * *

«– Ты не такой, как он, ведь ты смотришь на зонт и рисуешь Мадонну. Эн Ронни лишен образного восприятия…

– Я знаю, Рита. Но это не делает меня настоящим художником. Я лишился своих красок, а потому во мне погибают мои герои, у них нет выхода наружу. Они перегнивают у меня внутри. Как это неприятно…

– Габриэль, а каково это – жить с выдуманной женщиной?

Это был самый сложный вопрос в моей жизни.

– Это как жить с человеком, у которого нет души. Я знаю, что ты умеешь чувствовать, обожать, восхищаться – но это не твои чувства, а мои собственные по отношению к себе. Я слишком влюблен в себя самого, чтобы полюбить кого-либо еще.

Рита задумалась.

– А почему тогда я не воспринимаю себя выдуманным персонажем? Почему тогда я могу чувствовать? Почему я дышу, а когда задерживаю дыхание, то мне так необходим новый вдох – почему во мне начинает угасать моя жизнь? Разве плоду твоего воображения нужен воздух?

В тот же миг я начал задыхаться, меня охватил ужас, я словно оказался запертым в собственном теле, и не мог сделать вдох. Что происходит?

Рита вдохнула.

– Какой вкусный воздух! Я наслаждаюсь тем, что умею дышать! Такое странное, особое чувство. Да, Габриэль, я не могу вообразить своей жизни без тебя, так как голос твой звучит в моей голове – вне зависимости от того, хочу я его слышать или нет, он мне подсказывает слова, которые нужно произнести вслух. Но ты ошибаешься, если считаешь, что у меня нет собственной души – ведь тогда тебе придется признать, что я болезнь. А ведь как прекрасно звучит – Муза, Вдохновение, Страсть…»

Зазвенел будильник, я открыл глаза. Уже утро? Это был сон или явь? Что Рита этим хотела сказать? Я взглянул на часы, пора выходить на работу, а то упущу драгоценные минуты своей жизни, проведенные с Эн Ронни.

* * *

– Здравствуй, Габриэль. Как я рад снова видеть тебя.

– Доброе утро, Эн. Я хотел спросить у тебя о Рите.

Он как всегда пришел позже меня на двадцать минут. Честно признаться, я не совсем понимаю, зачем ему каждое утро приходить, если от его присутствия количество покупателей, зашедших в этот магазин, не изменится. А свежую прессу можно почитать и дома.

– Габриэль, а ты никогда не думал о настоящей женщине? Так сказать, попробовать ее на вкус.

– Знаешь, Эн, «все эти женщины. Они горчат…»

Он засмеялся.

– Верно, мой друг. Я смотрю, ты времени зря не теряешь. Но я серьезно, – улыбка сошла с его лица.

– Мне кажется, Габриэль, ты не совсем понимаешь, что такое – Рита. Вот посуди сам, почему ты не можешь творить без нее? Ведь, казалось бы, она – женщина из твоих собственных фантазий, твое ярко воспламененное женское начало. Но, тем не менее, с ее исчезновением ты угасаешь, так сказать, теряешь свое мастерство. Но давай разберем с тобой следующее – если она, твоя Рита, есть «Муза», иными словами «Вдохновение», «Душевный порыв», то каким образом твоя песня может отобрать у тебя голос или, того хуже, слух? А, Габриэль? Возможно, следует поискать другой источник, если прежний для тебя уже пуст? Нет, не перебивай, я еще не закончил. Ты хочешь мне сказать, что ты – инструмент, погибший от собственный музыки?

Эн засмеялся.

– Но я тебя уверяю, что это не так. Если бы фортепиано ломалось от мелодии, а не оттого, что его выбросили из окна кому-то на голову, то цветок, в свою очередь, погибал бы от собственного аромата, а не от ног человека, который его растоптал. Тогда, сам человек, разумное существо, погибал бы от того, что познал душу свою. Ты ведь цветок, Габриэль? Я думаю, да. Но! Я не спорю, мой друг, есть люди, которых уничтожает собственная душа. Это мыслящие люди, но ведь ты не из их круга – ты не мыслишь, а просто морщишь лоб. А потому твоя Рита – это не твой палач, она не твоя совесть, а всего лишь пустышка, которая оправдывает тебя в том, что ты чего-то не можешь. Ты не терял талант, Габриэль, талант не зависит от муз!

– Ты хочешь этим сказать, что Рита – это лишь оправдание моего неумения?

– Я хочу сказать, что Рита зависима от таланта, а не наоборот.

Эн Ронни злился. Впервые за все время я увидел его в таком состоянии.

– Как ты глуп…

Он постучал по столу, но затем успокоился.

– Габриэль, ты ведь создание тонкой душевной организации, а оттого такое ранимое, чувствительное, потому, возможно, и творческое. Но ты, мой дорогой альбинос, хоть на секунду задумайся, если бы я хотел растоптать цветок, то стал бы я его брать с улицы и нести в свой дом, чтобы поставить на подоконник поближе к солнцу? Я устал, Габриэль. Ты неверно задаешь вопросы, а потому не получаешь ответы. Вместо: «Как вернуть мою Риту?», ты бы спросил у меня: «Что сделать, чтобы снова начать писать?» Ведь это для тебя гораздо важнее, я прав? Понимаешь, Габриэль, чтобы объяснить это на доступном тебе языке, мне нужно опуститься на твой уровень, а я хочу, чтобы ты рос.

– Куда мне расти, Эн, продавая чужие книги?

– Вверх, Габриэль, вверх! Ведь чужая книга для тебя – это как откровение, монолог с самим собой. Чужая бумага – это зеркало твоей недосказанности, а оттого ты так страдаешь, когда берешь в руки чужую работу. Ты водишь пальцами по обложке, но не находишь внутри своей книги. Разве это тебя не злит?

– Злит, еще как!

– Но почему тогда ты ничего не делаешь для того, чтобы тебя брали в руки, ведь намного прекраснее, когда смотрят в твою душу, а не в твои глаза.

– У тебя есть душа, Эн?

Эн Ронни улыбнулся.

– У всех она есть, Габриэль. Но не во всех книгах писатели оставляют свою душу.

Я загорелся, мне захотелось, во что бы то ни стало, закончить свой роман. Я ощутил прилив сил впервые за эти несколько дней.

– С чего мне начать, Эн?

– Для начала – убей Риту!

Глава четвертая

Это был самый необычный день в моей жизни. Мы проговорили с Эн Ронни часов восемь, а то и десять. Он давал мне ответы на вопросы, которые я боялся произнести вслух. Он просил меня быть откровенным, но я был осторожен, ведь каждое мое слово могло быть использовано против меня. Я наполнился совершенно другим источником, абсолютно новым – это придало мне душевных сил. В конце концов, я осознал, что лучше иметь такого друга, как он, чем нажить такого врага. Эн Ронни рассказал мне, как подчинить себе Риту, чтобы в моих руках она стала инструментом, кистью.

Я шел по знакомой улице, и впервые я смотрел на людей. Я не боялся смотреть им в глаза, вглядываться в их лица. Они пугались, что кто-то смотрит на них.

Я открыл дверь в свою комнату, распахнул окно и начал звать к себе Риту. Спустя несколько секунд она появилась в арке. Она стояла внизу и смотрела в мое окно. Рита была, как в первый день нашей встречи – с пустыми глазами и дрожащими губами. Она вошла в дом, и спустя несколько минут в дверь постучались.

– Здравствуй, Рита.

– Габриэль…

Она меня обняла, я прижал ее к себе. Я не слышал, как стучит ее сердце, но чувствовал, с какой силой билось мое.

– Я хотела…

– Ни слова, Рита. Тсс…

Я завел ее в комнату, заварил чай с бергамотом и поставил чашку у матраса, на котором она лежала.

Она смотрела в потолок. Когда-то мы вместе смотрели на звезды, мы ведь мечтатели – мечтателями быть легко.

– Что ты чувствуешь, Рита?

Я водил ледяным кинжалом по ее горячей груди.

– Я чувствую, что это последние секунды моей жизни, а оттого я наслаждаюсь каждым вздохом. Я ощущаю, что в тебе нет больше тебя, а потому я ни о чем не жалею.

Она улыбалась, я был влюблен в ее улыбку, я смотрел в ее зрачки – а видел лишь свое отражение. Я уводил ее от зеркал, чтобы она не пугалась. Рита, как много всего между нами было.

Она закрыла глаза, я приложил ухо к ее груди, там ничего не стучало, я поцеловал ее в шею…

Удар! Я лишался того, что мне доставляло радость. Второй удар! Сколько весит тело, в котором нет души? Третий удар! Ее шелковое платье красного цвета. Четвертый удар! Не дыши, Рита.

Я сидел у окна и перечитывал рукопись, время от времени переводя взгляд на нее. Она лежала неподвижно, и на ее сонном лице я видел новую страницу своей книги.

Я встал. У матраса теперь стояла полная ванна воды – теплой. Я залез в нее, набрал в легкие воздуха и опустился на дно. Сколько я смогу не дышать? Минуту? Ведь отобрать жизнь у другого куда легче, чем убить себя. Я возвращаюсь к тебе, Юлия.

«Вдох! В дверь постучались. Юлия вылезла из ванны, вытерлась полотенцем, посмотрела в зеркало «Сколько я уже не спала?». Она переоделась в чистую одежду и спустилась вниз, чтобы открыть входную дверь.

– Здравствуйте, кто вы?

– Меня зовут Габриэль. Я убийца вашего мужа!»

* * *

Я проснулся, все это время Рита лежала возле меня. Я укрыл ее одеялом, а сам встал и начал собираться на работу.

– Тебе теперь некуда спешить, моя Муза.

Зазвенел колокол, я стоял на своем рабочем месте и ждал Эн Ронни. У меня было к нему много вопросов, мне понравилось быть с ним откровенным.

– Доброе утро, Габриэль.

Он вошел с двумя стаканами кофе и поставил один на мой стол.

– Доброе утро, Эн. Благодарю. Я хотел…

– У нее стучало сердце, Габриэль?

Его вопрос был для меня неожиданным.

– Нет.

– Я так и думал, – улыбнулся Эн.

– Я снова начал писать и мне кажется, меня вдохновило то, что в ее теле не было жизни. Мертвая – она не менее прекрасна. Когда она молчит, я могу расслышать голоса своих героев.

Я сделал глоток.

– И как Рита восприняла свою кончину? Ведь она знала, что произойдет?

– Да, она знала. И приняла это легко и безболезненно, мне на секунду даже показалось, что она сама этого хотела. Когда я спросил у Риты, что она чувствует, она ответила, что «во мне нет больше меня, а оттого она ни о чем не жалеет».

– «В тебе нет больше тебя», – повторил Эн Ронни. – Достаточно громкое заявление, а оттого требует обоснований. Она не объяснила значение своих слов?

Я посмотрел на него с подозрением.

– Я не понимаю – к чему это?

– Я хочу сказать, что Рита твоя – это существо, которое может задавать верные вопросы. Видишь ли, Габриэль, интуиция – это женское дарование, всего лишь одно, ведь во всем остальном женщины бездарны. Если захочешь поспорить, я найду для тебя один ненужный день. Образ Риты, как я понимаю, это прототип твоей матери. Я сделал этот вывод, когда ты рассказывал мне о той, которая принесла в этот мир душу твою. Поразительное сходство, как снаружи, так и внутри. Я сопоставил их портреты, ведь я имел удовольствие пообщаться с Ритой, и нашел общие черты. Как бы для тебе это пошло ни звучало, но в какой-то степени, ты испытываешь влечение к тому, что тебя породило.

Мне на секунду стало тошно.

– Я теперь жалею, что ты убил ее, не задав такого вопроса. Ведь она могла смотреть в твой мир отстраненно, не затрагивая твоих скрытых чувств, и знаешь что, мой дорогой друг, когда я покончил с Жанной, то навсегда убил свои природные порывы к матери, и в какой-то степени она для меня стала чужой. Ведь во мне пробудилось мужское начало, я начал испытывать немыслимые чувства к настоящим женщинам, мне захотелось познать их суть, залезть своими руками в их тайны, перевернуть все, что есть, но найти ответ на каждый вопрос, который меня волновал. У меня было много вопросов, а потому я начал больше общаться с людьми однополыми, особенно с теми, кто познал свою природу и занял определенную позицию в жизни – иными словами с теми, кто был истинным хозяином судьбы, а не с рожденными в мужском теле… Не помнишь стихотворение Уильяма Хенли «Я капитан своей души, своей судьбы хозяин властный»? Не важно! Я тогда узнал много нового о женщинах, и в том числе о мире, что меня окружает. До того времени я даже не догадывался, что на этой планете есть кто-то еще, кроме меня самого. Но стоит всегда сортировать информацию, в таком потоке много залетает ненужного, главное – вовремя отследить и вернуть адресату.

Эн Ронни о чем-то глубоко задумался. Я не стал его перебивать.

– Ладно, оставь это мне, Габриэль. Ведь ты смотришь на вещи поверхностно, изучая лишь название самого предмета, и красота – это еще не суть. Да тебе и не нужно другого, а потому ты художник. Черт возьми, мне и вправду кажется, что у тебя есть дар, которым обладали статуи мира сего! Пусть я и ошибаюсь на этот счет, мне нужно для начала взглянуть на твою работу – там будет ответ на каждый мой вопрос.

Зазвенел колокол.

– А до тех пор я буду ждать, пока ты ее не закончишь. Ничто не выдает человека так, как его собственный почерк и те слова, которые адресованы в первую очередь самому себе, а лишь потом своим героям.

Я допил кофе. К нам подошла невысокая девушка со светлыми волосами и зелеными глазами. Она стояла возле Эн Ронни и ждала, пока он закончит.

– Я хочу представить тебе, Габриэль, бабочку. Достаточно распространенный вид в наших краях, этот удивительный экземпляр обошелся мне всего в сорок долларов.

Он говорил открыто при ней, а оттого я испытал секундную неловкость и стыд.

– Нет, не красней, мой друг, тебе нечего так смущаться. Ведь на какое бы дерьмо это прелестное создание до того не садилось, когда она запорхает в твоих чистых руках, ты почувствуешь лишь запах цветов полевых.

Она все это время смотрела на меня так, словно ее мучителем был я, а не человек, который стоял справа. Мне показалось, что она была под каким-то гипнозом, в ином случае – Эн Ронни дополнительно заплатил ей за то, чтобы она эти слова принимала со смирением. Тяжелые ощущения на душе, мне хотелось все это немедленно прекратить.

– Как ты считаешь, какую часть своего тела она оценивает дороже всего, скажем так, долларов в тридцать? А, Габриэль?

Ее глаза краснели, но она не позволила себе пустить слезу.

– Эн, достаточно. Я не хочу играть в твои игры!

– Не стоит так стыдиться чужих грехов, мой драгоценный друг. Я лишь хочу, чтобы ты вдохнул то, что так сладко пахнет, а обоняние – одно из важнейших чувств для художника.

Я думаю – это губы. Ты только посмотри на них, – он провел пальцами по ее губам, она вздрогнула и на секунду сморщила лоб, но затем взяла себя в руки. – Да, это, несомненно, губы. Ведь зачем же еще ей было перерождаться из уродливой гусеницы, как не для того, чтобы пить нектар из чудеснейших цветов – орхидей, лилий, тюльпанов, а затем дарить этот мед, застывший у нее на устах и крыльях, тому, кто ее поймает. О, как она восхитительна, ты не находишь?

Я игнорировал его вопрос.

– Габриэль, а как ты считаешь, сколько стоит ее душа? Ты не поможешь мне определить ее стоимость? Дай-ка подумать.

Он осмотрел ее со всех сторон.

– Если ее губы можно оценить в тридцать долларов, а изначальная цена всех частей ее тела мне обошлась в сорок, то давай вычтем разницу и назовем это стоимостью ее души, ведь другие части тела меня волнуют меньше всего. Да, соглашусь, дорого в наше время обходятся губы, а что поделать, ведь никто не заплатит ей за ее грустные, мокрые глаза или, скажем, за сердце, которое нельзя потрогать. Увы, мой дорогой цветок Габриэль, чтобы на тебя села чудесная бабочка, тебе сначала придется заплатить за ее душу. И только в одном случае она назовет свою цену, в другом – тебе придется узнать ее самому.

Когда он закончил, то повернулся к ней:

– Я отпускаю вас, прекрасное создание, прилетевшее к нам из пахучих полей. Летите и передавайте от меня привет другим более редким видам. Мне доставило бы удовольствие познакомиться с ними лично. Но я хочу, чтобы мое почтение было произнесено вашими устами. О, как они прекрасны. Одно восхищение!

Девушка выбежала из зала, громко хлопнув дверью, в последний момент не сдержалась.

– Габриэль, ведь этот поразительный молодой мотылек буквально на днях познал свою истинную природу. А потому мне пришлось переломать ее хрупкие крылья. Если бы я этого не сделал, то в скором времени ей стали бы ненавистны цветы, в которых она бы находила свое предназначение. Из нее выдохнут всю ее душу без остатка, а душа, которая не имеет цены – это всего лишь воздух, пустота. Никто не станет платить за испорченный воздух. А существо бездушное – еще хуже дьявола, оно лишено возможности себя продать, а оттого продает все, что его окружает! Не унывай, Габриэль. Так бывает, мой неопытный друг, когда в один момент становишься перед зеркалом и обнажаешь перед ним свою сущность. В случае с этой прекрасной бабочкой я выступил в роли ее отражения, подчеркнув все те изъяны, которые она пыталась скрыть от себя. Более того – я заплатил ей сто долларов сверху за то, чтобы она не плакала. Ведь нельзя, чтобы такие редкие глаза разъедали горькие слезы.

– Зачем мне все это, Эн?

– Ты же пишешь о ценности человеческой души, Габриэль, а я всего лишь предложил тебе пищу для размышлений.

Не прошло и секунды, как послышался скрежет тормозов автомобиля, еще несколько мгновений, и на улице начался шум. Я осторожно подошел к окну. Она лежала посреди дороги, та девушка, что стояла передо мной несколько минут ранее. На асфальте, в области ее груди образовалось красное пятно, а рядом стояла бежевая машина с разбитым лобовым стеклом. Еще секунд пять – и вокруг нее собралась толпа. Мне стало нечем дышать, я оступился и толкнул Эн Ронни.

– Что ты наделал? – закричал я и ударил убийцу в лицо.

Он принял удар в левое ухо, но затем медленно повернул голову прямо, чтобы я мог смотреть ему в глаза.

– Можешь ударить еще, если тебе полегчает.

Я прятал от него свои глаза.

– Ты убил ее!

– Нет, Габриэль, я ее не убивал. Она сама бросилась на дорогу!

– Я знаю, что это был ты!

– Как ты можешь это знать, если я стоял все это время у тебя за спиной?

Я не мог прийти в себя.

– Не стоит брать на себя чужие грехи, мой друг, ты не сможешь пройти с ними и одного шага.

Голос Эн Ронни стал громче.

– Я принимаю свои пороки, а потому расплачиваюсь за них каждый день той жизнью, которой я живу. Моя душа стоит дешевле тех десяти долларов, которые были объявлены за ее душу, но тем не менее я не бросаюсь под колеса проезжающего мимо автомобиля. В первую очередь я думаю о том, что тот человек, который меня собьет, сам того не желая, заберет все мои грехи на себя. А потому я живу – и это, поверь мне, наказание гораздо страшнее. Габриэль, она оголила перед Творцом свою душу в одно мгновенье, а легче этого – только плюнуть под ноги. Потому сейчас это невинное, чистое создание гуляет по Эдемскому саду, а ее убийца готовится отдать несколько драгоценных лет своей жизни холодной тюремной камере, в которую не проберется даже луч дневного света, я уже и не говорю о чистом воздухе. Я спрашиваю у тебя – что в данном случае хуже? Дыши, Габриэль, дыши, ведь в один момент и ты можешь оказаться на месте этого несчастного.

Я сел на пол и закрыл уши руками, чтобы не слышать больше этот голос.

– Возвращайся домой, Габриэль. Вот, как я и обещал – плата за месяц вперед, надеюсь, это покроет твои долги.

Он положил возле меня свои деньги. Затем зазвенел колокол и захлопнулась дверь.

* * *

Я лег возле Риты, в такие минуты мне хотелось спрятаться у нее за спиной и отгородиться от всего внешнего мира. Я прижал к себе ее ледяные плечи и начал дрожать от холода, что исходил изнутри. Мысли не давали мне покоя. Цепи страха сковывали мое тело. Я был поражен тем, что палач и убийца носят совершенно разные лица. Убийца лишает жертву души, а исполнитель – всего лишь ее тела. И руки убийцы чисты.

Я был вдохновлен…

– Рита, я лишил жизни двоих человек и лишь в одном случае выступил в роли убийцы, мне ведь казалось, что я убил тебя. Но это не так, Рита, я лишь исполнил приговор, вынесенный настоящим убийцей.

Я вскочил с матраса и сел у окна, открыв свою рукопись на недописанной странице.

«Меня зовут Габриэль. Я убийца вашего мужа!

Женщина хотела сразу же закрыть дверь, но я успел просунуть правую ногу в щель.

– Нет-нет, Юлия. Вы напрасно думаете, что я сумасшедший.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Если вы позволите, я назову цвет обоев в вашей спальне.

Она была в недоумении.

– Обои голубого цвета, одеяло бежевое, как и простыня – все из одного комплекта, на полу возле кровати белый шерстяной ковер. Я даже могу сказать, где вы прячете свои сбережения в размере девяти тысяч долларов.

Юлия застыла в ужасе. И смогла проронить лишь одно слово:

– Откуда?

– Не бойтесь, я не грабитель, вернее было бы назвать себя вашим соседом, ведь ваш дом находится в нескольких шагах от моего. Но, к великому сожалению, я уже представился.

Юлия побежала в гостиную, где должен был стоять телефон, но, как она выяснила секундой позже, его там не было.

– Вы не это ищете?

Я вытер ноги и вошел в дом без приглашения. В моих руках был тот самый телефон, который ей внезапно понадобился.

– Не подходите!

Она взяла со стола нож и направила его в мою сторону, крепко ухватившись за рукоять, ей хотелось меня напугать.

Справа от меня стоял длинный деревянный гроб. В моем воображении он был намного меньше. Лицо человека, лежавшего в гробу, мне не показалось знакомым, ведь тогда была ночь, и в сумерках мне не удалось разлядеть его черты. Теперь я знаю, как выглядит мой герой.

– Юлия, не утруждайтесь, прошу вас. Ведь вы можете поранить себя, а этого мне бы хотелось меньше всего.

Ее руки дрожали.

– Не подходите. Я закричу!

– Кричите, Юлия, кричите.

Я прошел мимо нее и сел на свободный стул. Она стояла в нескольких шагах от меня.

– У вас есть дома чай?

Мне захотелось с бергамотом.

– Положите, пожалуйста, нож на стол и присаживайтесь. Буду вам особо признателен, если вы заварите чай.

Юлия не сдвинулась с места, а только сильнее ухватилась за рукоять.

– Ну, что же, мне придется удивить вас раньше времени.

На ее глазах нож растворился в воздухе, не успела она открыть рот, как ее тело, против ее же воли, направилось твердым шагом в мою сторону и заняло свободный стул.

Я смотрел, как дрожат ее губы.

– Не кричите, прошу вас. Мне всего лишь нужно поговорить и я буду рад, если вы выслушаете все, что я вам сейчас скажу.

В ее глазах я увидел нечеловеческий испуг.

– Моргните, если вы меня поняли.

Она закрыла глаза, по ее щекам побежали слезы.

– Хорошо, благодарю вас!

Я перевел глаза на человека, находившегося все это время в одной комнате с нами.

– Он сейчас подо льдом… Ваш муж!

Я закрыл глаза и представил, как листаю рукопись. Вот – нашел!

«У меня ощущение, что я подо льдом. Я не могу сделать вдох, а следует – в этом месте нет воздуха…»

И я начал читать ей отрывок, который написал двумя неделями ранее, я уже тогда знал, что ночным гостем, постучавшим в эту дверь, стану я.

Я наслаждался голосом своего героя, мне это доставляло неописуемое удовольствие. Я закончил говорить и посмотрел на Юлию.

– Может, теперь вы угостите меня чаем?»

Я переступил через Риту и выбежал из комнаты, уже была ночь, но мне казалось, что Эн Ронни еще находится там, в книжном. Я бежал, не глядя под ноги, чтобы скорее поговорить с ним, поделиться чудесной новостью, ведь в моей книге произошел перелом.

За окном горел свет, но я не спешил заходить внутрь, а направился к тому месту, где сегодня утром лежала молодая девушка, бабочка, как прозвал ее Эн. Я даже не успел ступить ногой на проезжую часть, как передо мной пролетел автомобиль, а затем еще один и лишь спустя несколько секунд я сумел рассмотреть, что асфальт на том месте был чист. Словно ничего и не произошло этим утром.

Зазвенел колокол.

– О, Габриэль…

Эн Ронни стоял за кассой, не совсем привычно было видеть его за моим рабочим местом.

– Я уже заждался тебя. Бодро выглядишь, еще одна бессонная ночь? Я готов был поклясться, что ты не сможешь уснуть после всего произошедшего.

– Я и не пытался, Эн! Скажи мне, почему на том месте нет ни капли крови, ведь я своими глазами видел…

Эн Ронни засмеялся.

– Не стоит путать реальный мир с выдуманным, Габриэль. Это не игры разума, а всего лишь отменная работа уборщиков, я собственными глазами наблюдал, как они вычищают асфальт до блеска, какая неблагодарная работа, скажу я тебе! Вот интересно, говорили им в детстве родители…

– Эн! – перебил его я. –  Как ты можешь так спокойно об этом рассуждать? Сегодня на твоих глазах погибла молодая девушка…

– Габриэль… – сказал он как-то неестественно ласково. – Каждый день в этом мире гибнут тысячи людей, ты же не скорбишь по каждому из них? Если ты о жалости, то мне жаль тех, кому пришлось ползать по луже, оставленной той юной особой. Ведь согласись, если бы я покончил с собой из-за какого-то критика, который нашел бы в моем произведении душу, которой там нет и в помине не было, то отмывать мой позор от пола пришлось бы тебе, и никак иначе. И что бы ты обо мне тогда подумал? Каким словом ты бы меня проводил? Готов поспорить, что не самым искренним.

– Я не могу понять, Эн…

– Габриэль, завершение чего-либо, иными словами – конец, каким бы фатальным он при этом ни был – это всегда начало чего-то совершенно нового. Перерождение! Лишь тот, у кого отсутствует понимание жизни, готов искать мораль в смерти. Здесь нет никакой морали, трагедии и злого рока. Это всего лишь пустая телесная оболочка, которая была покинута из-за ненадобности или по окончании срока годности. Душа – она вечная, она не может умереть или воскреснуть, она лишь может переродиться в иную форму существования. Знания и только знания – один-единственный критерий, который определит ее дальнейшую судьбу. Будем надеяться, что наша прелестная бабочка превратится в какую-нибудь удивительную птичку, возвышающуюся над полевыми цветами и смотрящую на нас свысока. Небо – это всегда свобода, Габриэль. Чаще поднимай голову вверх.

– А как же Рита? Ведь ты ее настоящий убийца, а я – всего лишь палач.

– Ты начинаешь мыслить, Габриэль, и мне это нравится. Как важно сравнение в жизни, роль метафоры в литературе поистине неизмерима. Давай представим, что после всего произошедшего ты побежал к Рите, она тебя утешила, закрыла своим широким крылом и спела тебе колыбельную перед сном. О, какая радость! Она бы тебя излечила, напоила сладким чаем и запретила бы ко мне приходить.

Я ухмыльнулся.

– Да, не улыбайся, она бы действительно так поступила. Собственно, как и любая другая. Но что бы стало потом? К какому году жизни ты бы признался себе, что ты всего лишь жалкий трус и боишься выйти из дома в мир, где в воздухе витают зло, жестокость и разочарование? Сколько бы времени прошло, прежде чем свет, тебе ненавистный, увидел бы твою замечательную работу, если бы ты ее, конечно, закончил? Позволь мне ответить за тебя – нисколько! И это понятно, ведь ты еще слаб, как бывают слабы младенцы, которых отрывают от материнской груди. Всего одна выбрация воздуха, одна незнакомая интонация – и вот он уже кричит в поисках защиты. А вот перерождение бабочки стало бы для тебя переломным моментом. Несомненно! А как иначе? Ведь нужно твоей коже когда-то грубеть, а твоему телу познавать свою истинную природу. И вот, вместо того, чтобы спрятаться в объятиях Риты, ты бежишь ко мне. Но не в поисках защиты, а в поисках самого себя. Ты себя познаешь через окружающий мир, а не через монолог с самим собой. Познание сути через углубление в самого себя – это всегда деградация личности, моральное разложение. Сколько бы не было глубины в человеке, в конце концов он себя исчерпает. Рано или поздно – это всего лишь дело времени. И вместо того, чтобы искать другой источник неиссякаемого потока, он привыкает к сухости во рту, продолжая глотать воздух из пустого сосуда. А потому я протягиваю тебе стакан воды, чтобы утолить твою жажду! Мой дорогой Габриэль, отречение и свобода – это вещи разные, я бы даже сказал, противоположные друг другу, хотя могут на первый взгляд показаться идентичными. Вода и цианистый калий тоже имеют внешние сходства, если сравнить две наполненных колбы. Но их содержимое смертельно противоположное. То, к чему ты идешь, не приведет тебя к тому, чего ты стремишься достичь. Потому я меняю колбы и то, что отравляло раньше, теперь станет тебя исцелять. Вот почему я убил твою Риту!

Признаюсь честно, кто бы он ни был, чего бы ужасного он не совершил в своей жизни, но этот непосредственный человек – Эн Ронни – меня восхищает.

– Эн, тебе удалось познать все в этой жизни?

Он засмеялся.

– Только глупцы считают, что знают все. Но в скором времени, я боюсь, что признаю себя таковым. Я наполняю тебя, а оттого сам я пустею и мне начинает казаться, что в мире нет другой истины, кроме той, которая интересует тебя. Мне бы пообщаться на досуге с человеком моего ума. Нет, я не хочу тебя оскорбить, Габриэль, ты достаточно образован для своих лет, но в силу своей молодости тебе пока нечему меня научить. Да, пожалуй, так я и сделаю завтра за обедом, нужно навестить своего старого знакомого.

– Зачем ты тогда проводишь со мной столько времени? И учишь меня всему?

– Знаешь, Габриэль, когда человек лишен таланта, он начинает радоваться тому, что он не лишен зрения, ведь он может смотреть на того, кто дарованием не обделен. О, в каких тонких деталях ты сумел сотворить Риту, я не встречал ни одного человека, кроме себя самого, кто бы смог породить подобное. Ты художник, мой друг, скульптор, и твоим зорким зрением обладает далеко не каждый, вернее сказать, не всякий знает, что с ним делать. Мне уже не терпится посмотреть на твою работу, оценить ее, так сказать, из первых рук. К моему сожалению, я обменял свой дар. Мне казалось, что такие вещи не подлежат обмену, а потому я принимал все, что мне давали, как награду. Многие хотели бы получить деньги, признание, миллионную аудиторию – но не многие бы решились отдать за это свой талант, ведь все эти привилегии не имеют никакой ценности без душевного мастерства. Ведь я своим словом не иначе как сею дурное в голову каждого своего читателя. Не перестаешь удивляться – какой плохой у людей вкус! Я соболезную тем, кто меня восхваляет. Но это тебя не должно коснуться, ведь каждый имеет право выбора. И каждый делает свой выбор в зависимости от того, насколько он себя оценивает. Тебе не обязательно идти по моим стопам, я лишь показываю тебе дорогу, которую выбрал для себя человек, стоящий перед тобой.

Я ничего не ответил, а только опустил глаза, мне было сложно выдержать его тяжелый, пронзительный взгляд.

– Собственно, зачем я и пришел, Эн. Я вдохновлен, как никогда раньше. Мое произведение начинает открываться с неожиданной для меня стороны. Я последовал совету, который ты мне дал при первой нашей встрече, я вошел на страницы своей книги.

– Я очень рад за тебя, Габриэль. Ведь это своего рода освобождение для тебя – выходить за собственные рамки. Но позволь мне спросить, у меня закралась одна очень интересная мысль, а не воспринял ли ты мои слова буквально?

– Да, ты все правильно понял.

В его глазах я увидел восторг.

– Браво, Габриэль, браво!

* * *

Труп Риты теперь стал для меня неодушевленным предметом, а оттого я несколько раз споткнулся об него. В какие-то моменты я все же понимал, что с него стоит смахнуть пыль или же вынести его из комнаты куда-то на улицу, но этот граммофон был для меня слишком дорог, особенно в те прекрасные мгновения, когда он играл.

«Юлия стояла у меня за спиной и заваривала чай. На этот раз я пришел в гости со своим любимым чаем. За те несколько минут, которые я провел в одиночестве, у нее дважды возникла мысль воткнуть нож в мою спину. Я видел ее своим затылком и мог читать ее мысли, а потому мне казалось, что я имею власть над ее жизнью.

Она принесла две чашки с блюдцами и поставила их на стол, а затем присела на стул, стоявший напротив меня. У нее не дрожали руки.

– Можно вас попросить принести мне сахар?

Юлия встала и машинально направилась к кухонному шкафу, который находился у меня за спиной. Спустя несколько секунд она вернулась.

– Благодарю.

Я положил себе две ложки сахара и стал размешивать. Все это время она смотрела на меня в упор. Я сделал глоток. Да, выпить чаю на одной из страниц своей книги – это особенное удовольствие, да еще и со своим главным героем. Я улыбнулся, но ничего не сказал.

– Почему вы не пьете?

Ее чашка стояла нетронутой.

– Не хочу!

– Я бы вас попросил…

Она резко поднесла к губам чашку, сделала глоток и поставила на место.

– Кто вы? – сказала она каким-то пронзительным, чужим голосом.

– Я ведь представился вам на пороге.

– Мой муж умер от болезни, его никто не убивал!

Я молчал, наслаждаясь тем, как актер произносит текст, написанный мною.

– Я и есть болезнь, убившая вашего мужа.

Она была в недоумении.

– Я не понимаю…

– Скажем так, все, что происходит сейчас в вашей жизни, – это дело моих рук. Я знаю каждый ваш ответ на мой еще не заданный вопрос, вот только интонации и мимика вашего лица мне, к сожалению, неизвестны. Сейчас вы встанете со стула, чтобы прогнать меня из своего дома. Я ведь прав? Присядьте, прошу вас! Так вот, этот дом, в котором вы живете более пяти лет, и знаете каждый его угол – такой же ваш, как и мой. Я имею ключ от всех дверей и в какой-то степени чувствую себя здесь хозяином. Нет, не пугайтесь, мне не нужны ваши деньги и тело ваше прекрасное меня тоже не интересует. Меня волнует то, что вы сейчас чувствуете, какого цвета мир, на который вы смотрите, чем пахнет воздух, которым вы сейчас дышите, какая на ощупь ручка чашки, которую вы сейчас трогаете. Мне нужны ответы на эти и другие вопросы, другими словами, я хочу получить ваше зрение, обоняние и вкус. Я понимаю ваше возмущение и отрицание происходящего, а потому я предлагаю вам сделку, Юлия. Вопрос за вопрос! Кивните, если вы меня понимаете.

Юлия кивнула.

– Хорошо. Мой первый вопрос – «Чем пахнет сейчас ваша блузка мятного цвета?». Позвольте мне произнести ваш первый вопрос за вас, а дальше продолжайте сами. Ваш вопрос – «Какой цветок растет у меня во дворе?».

– У нас во дворе не растут цветы, – сухо ответила Юлия.

– Теперь растут!

Юлия не желала продолжать диалог, она попыталась встать, но ее тело опустилось обратно на стул против ее воли.

– Жасминовое масло, я прав?

– Правы! Разрешите мне уйти наверх, у меня нет сил даже разговаривать с вами. Я не знаю, кто вы, зачем пришли, и что вам от меня нужно. Но я без колебаний готова отдать вам все, что у меня есть – мои драгоценности, они лежат в моей спальне на комоде, – забирайте их и уходите, пожалуйста. Вы даже представить не можете, как долго для меня тянется этот день, это самый длинный день в моей жизни, а завтра мне хоронить моего мужа. Я прощаю вас за все ваши слова, мне кажется, вы не совсем понимаете, что делаете, а если и понимаете, то я готова простить вам вашу жестокость, только уходите.

Она заглянула мне в глаза, а затем поднялась со стула. Я не стал ей перечить, но и уходить я не думал. Юлия покинула гостиную и поднялась по лестнице, спустя несколько секунд я услышал, как захлопнулась дверь наверху.

– Я подожду, мне некуда спешить».

– Как герой может быть сильнее человека, который его придумал? Изначально мне казалось, что я могу читать ее мысли, ведь они написаны мною, но по ходу дальнейшего диалога весь сценарий, что был продуман заранее, исчезает и появляется новый, совершенно другой. В какой-то мере я становлюсь заложником ее чувств и настроения, в котором она пребывает.

Эн Ронни улыбнулся.

– Габриэль, это уже вторая выдуманная женщина, с которой тебе не удается найти общий язык! А что будет, когда ты столкнешься с настоящей? Да, мой друг, ты молод, а впереди у тебя жизнь – очарование, жажда, которую невозможно описать ни в одной твоей или чужой работе, неутолимая жажда; слова, которые ты не сможешь подобрать для своей будущей возлюбленной, ведь вес всех твоих слов, употребленных до нее, станет в несколько тысяч раз легче, чем одно ее ласковое – «Габриэль». Впереди любовь, пламя которой будет каждое мгновение касаться твоей ранимой, тонкой натуры. Это даже не рукопись твою сжечь, а намного мучительнее, гораздо опаснее и до потери здравого рассудка – привлекательнее, чем все, что ты чувствовал ранее. Как говорил… Не вспомню автора: «Кукловод имеет власть, пока кукла повинуется каждому движению нити, любовь – она, как кукольный театр – жива до тех пор, пока эти двое не поменялись местами». О да, Габриэль.

Эн Ронни как-то злобно улыбнулся и продолжил:

– Я бы многое отдал, чтобы стать свидетелем того, как безнадежно самовлюбленный нарцисс, невзначай влюбится в какую-нибудь обыкновенную розу. Да, любопытный случай, как бы мне его не упустить! Но мы отвлеклись, я вижу – ты еще не готов кого-то привести в свою келью, она еще слишком тесна для двоих, а потому мы перейдем непосредственно к вопросу, который не дает тебе покоя. Твоя героиня заявила о своих правах! Достаточно необычное явление, ты не находишь? А потому, мы снова возвращаемся к теме «инструментов, погибших от собственной музыки».

– Только не это!

– Да, мой дорогой друг, случаи похожие, но есть в них маленькое, незаметное отличие. Ты с этой женщиной не жил, не спал, а самое главное – ты ей не врал, а потому у тебя больше шансов ее к себе расположить. Не знаю, каких отношений ты стремишься достичь, но чтобы стать ее другом, тебе придется говорить ей правду. Так бывает: когда художник полностью растворяется в своей работе, то само творение поглощает его. Это достаточно актуально для актеров, которые обучены играть на сцене, но не умеют выходить из своей роли. И все переживания персонажа, маску которого они на себя примеряли – невольно становятся их собственными. Как много талантливых актеров погибло из-за трагичных ролей, приросших к их лицам. Довольно распространенная болезнь лучащихся амбиций. А потому давно придумано лекарство. Прежде, чем бежать на подмостки, научись сначала выходить из своей роли.

Зазвенел колокол. Вошел высокий темноволосый мужчина, коренастый. Он поприветствовал меня, а затем обратился к Эн Ронни.

– Ронни, старина, неужто бессмертие приносит с собой и морщины? Если да, то избави Всевышний меня от данной участи! Смотрю, ты изрядно постарел и начал расти вниз, зато как прибавил вширь. Видел я на днях знакомую, расхваливавшую твой последний роман, так вот, с тех пор я перестал с нею здороваться.

– И тебе доброго дня, Роберт. Ты, как всегда, неотразим, и твое чувство юмора до сих пор на высоте.

Эн обратился ко мне:

– Извини, Габриэль, это мой старый знакомый, я тебе вчера говорил о нем. Мы еще вернемся к твоему вопросу, а сейчас я тебя ненадолго покину.

Я понимающе кивнул. Они углубились внутрь зала и заняли любимое место Эн. Мне хотелось послушать, о чем они будут говорить, и я незаметно подкрался к ближайшей полке.

– Роберт, я бы хотел с тобой поговорить о Жане Фиаско, ты, конечно же, его знаешь и, наверное, не раз был на выставках его работ. Но вот и я позавчера решил посетить галерею и мне приглянулось одно его творение – очень любопытный образец, я бы даже сказал больше – дивный. Картина называется «Женщина из мужской кости». Декорации и задний фон опустим, здесь важно то, что мы пытаемся рассмотреть в центре действия. Каждая часть тела мужчины словно срисована со скульптуры Гермеса, а оттого в данном произведении ярко выражен символ мужской природы. Но вот голова данного экспоната имеет женский облик: длинные вьющиеся волосы, лицо, не обремененное думами, а потому слегка глуповатое, но не лишенное очарования, зеленые, туманные, глаза – главный источник вожделения, я разглядел в них тайну, некий секрет, который художник от меня утаил. Достаточно банальная тема женского начала, запертого в теле крепкого юноши. Но есть одно-единственное «но»! Мне захотелось узнать тайну, которую творец спрятал в глазах. И что ты думаешь? Я подхожу к человеку, приближенному к Богу. Это первое, что пришло мне на ум, когда я осмотрел его со всех сторон. Он напоминал мне образ Христа-спасителя из буклетов, раздаваемых бесплатно в переходе. Так как я знаком с Ветхим и Новым заветом, у меня сложилось несколько иное представление о Мессии. Так вот, передо мной стояло существо в драных лохмотьях, иначе не назовешь эту главную надежду искусства. Длинная борода, о, как она пахла, Роберт, не передать словами, я отошел от него на несколько шагов, чтобы возможно было вести диалог и не отвлекаться на запахи странного происхождения. Но вот лицо его мне показалось умным, у него был всепоглощающий взгляд, словно он боялся упустить некие детали, а оттого смотрел на вещи широко открытыми глазами. Между нами произошел следующий диалог:

«– Доброго дня, необыкновенной души человек, насколько я понимаю, вы – отец этого творения?

Я показал на работу.

– Да, эту картину нарисовал я.

Сказал он с нотой незавуалированной гордости в голосе.

– Позвольте вас спросить, мне показалось, что в данном изделии присутствует некая тайна, так сказать, ключ к разгадке вашей души. Не могли бы вы со мной этим поделиться? Открыть передо мной запертую дверь. Не сочтите за наглость, я понимаю, это ваш труд, ваше бесценное время, которое никто уже не вернет. Но я готов предложить, своего рода, материальное возмещение, меня интересует всего один ответ.

Повелитель кисти посмотрел на меня с недоверием.

– О какой сумме идет речь?

– Я люблю деловой подход, не скрою, вы мне сразу приглянулись, – я вежливо засмеялся, больше для вида, а затем ровным голосом продолжил: – Скажем, размер вашего вознаграждения напрямую зависит от удивления, которое я испытаю, получив ответ на свой вопрос. Поверьте мне на слово, я много чего в этой жизни видел и слышал, а потому всегда найду отличие между подлинником и подделкой. Поэтому не советую вам лгать, чтобы набить себе цену, будьте со мной предельно откровенны. Сумма моей выплаты начинается с пятидесяти центов и достигает нескольких тысяч долларов, если вы сумеете меня поразить. Я ищу то, чего пока не встречал, а за это я привык платить дорого!»

– Это в твоем стиле, Эн. Я наконец вспомнил Жана Фиаско. Не сочти за грубость, ничего личного, но этот тип абсолютно бездарен. Я не разглядел в его работах ничего осмысленного.

– В какой-то степени ты прав, Роберт, и я бы с тобой полностью согласился, но ты дослушай меня до конца.

«– Итак, какую тайну вы скрыли в глазах?

Он расправил плечи и почесал лоб.

– Девственность.

– Вот как! Уточните, ее или его?

– Их обоих.

– Значит так? Девственность? Признаться честно, я несколько удивлен, хотелось бы услышать обоснования для такого непредсказуемого заявления. У вас они есть?

Он явно не был к этому готов.

– Мы так не договаривались, вы хотели получить честный ответ – я его озвучил, а объяснять смысл своей задумки я считаю унизительным для себя. Вы меня этим оскорбите!

– Конечно, конечно. Простите меня, как я об этом не подумал.

Я достал портмоне и вытащил из него сто долларов.

– Да, кстати. Мне бы на прощание хотелось вам ответить на тот вопрос, который я задал. Видите ли, дело в том, что я подошел к вам, зная ответ на свой вопрос, а пожертвовать новому дарованию мира сего сто долларов – благородное дело. Не находите? Я ведь сам был художником и знаю, каково это – нарисовать на бумаге ужин и запихнуть его себе же в рот! Так вот, я спросил вас о тайне, спрятанной в глазах, но ведь там нет никакой тайны для вас, откуда ей там взяться, если вы ее туда не вкладывали. Ваша работа – это не что иное, как зеркало, в которое смотрит ваш зритель. Если в отражении он увидит себя или мир, который его окружает, – он поймет вашу работу и позволит себе ее оценить. Я увидел себя в вашем творении, и разглядел в тех зеленоватых, чистых глазах – свою собственную тайну».

– А дальше я попрощался и отдал ему сто долларов. Но вопрос остается открытым, Роберт, какую тайну я скрываю в глазах?

Роберт был возмущен.

– Ронни, оставь свои интриги для домохозяек. Я не разглядел в этой мазне ничего толкового, он же не Леонардо да Винчи, а всего лишь очередные наброски бестолкового дармоеда. Ты знаешь, сколько я видал таких?

– Ты же критик, Роберт, а потому ты много видал таких. Твоя профессия – это твое наказание, ты видишь во всех бездарность, потому что таковым считаешь себя.

Собеседник Эн засмеялся.

– Да, мы с тобой в этом братья, Ронни! Ты меня понимаешь, как никто другой. Но я об этом смело заявляю, а потому не хочу, чтобы такие, как я, хоть как-то упоминали о себе!

– Ты неисправим, Роберт, возможно, поэтому в твоей жизни до сих пор ничего не изменилось. Ты готов потопить каждого, даже не взглянув на его работу или хотя бы в его глаза. Какая тайна скрыта в моих? Ты говоришь о вещах, о которых не имеешь никакого представления, ты готов до потери сознания критиковать чужое полотно, тебе даже и не нужно смотреть, ведь ты видишь во всем только себя одного. Сколько ты художников погубил – десять, тридцать, сорок? Это не цифры, Роберт, человеческие души, пускай и нежнее наших, но веса в них при этом не меньше.

– Нет-нет, Ронни, ты меня не черни. Я объективен в своих оценках, а потому мое мнение было и останется авторитетным. Пусть я и обделен талантом, как таковым, но это не мешает мне смотреть на вещи объективно.

– Хорошо, Роберт, как скажешь. Тогда оцени для меня работу Жана Фиаско по десятибалльной шкале, где ноль – это самая низкая оценка.

– Один, – не задумываясь, произнес мужчина.

– Почему один?

– За попытку воссоздать в мужском теле женскую сущность. Увы, ему это не удалось!

– А другого я от тебя и не ожидал, Роберт, но тем не менее, я открою тебе тайну, скрытую в моих глазах.

– И что это за тайна?

Роберт посмотрел на Эн Ронни с насмешкой.

– Жан Фиаско – это моя выдумка, нет такого художника, я его придумал несколько минут назад. Шах и мат, Роберт. Честь имею!

В зале наступила гробовая тишина. Я тихо вернулся на свое место, а спустя несколько долгих мгновений – казалось, что секунды тянутся вечность – послышались шаги. Мужчина прошел мимо меня и изо всех сил хлопнул дверью, колокол упал на пол.

Я не успел еще собраться с мыслями, как ко мне подкрался Эн Ронни.

– Перед тобой стоял человек, который отправил в ад не одного художника, а, наверное, сотню, ты не изучал мифологию, Габриэль? В Древней Греции его называли Хароном, существо, перевозившее души умерших в преисподнюю. В современном мире – это Роберт Фаус, художественный критик. Многие мастера кисти мечтали бы никогда о нем не знать, а тем, кому довелось услышать о нем, не повезло – зачастую, о них забывали. И если бы Жан Фиаско существовал на самом деле, то уже завтра он бы исчез с лица земли. Ты даже не представляешь, мой дорогой друг, какой властью наделен этот человек.

Глава пятая

Эн Ронни ушел за кофе в ближайшую кофейню, я тем временем пытался повесить колокол на его прежнее место. Мне не давал покоя этот странный гость.

Дверь открылась, я отступил на шаг.

– Габриэль, брось его, меня этот звон раздражает не меньше, чем тебя, он мешает мне думать, а потому я много раз на день отвлекаюсь на нового посетителя.

– Как скажешь, Эн.

Я положил колокол на стол. И встал за свое рабочее место. Эн поставил передо мной бумажный стакан с эспрессо.

– Так на чем мы остановились? Вспомнил! Ты утверждаешь, что твоя героиня имеет свои собственные права и даже чувства.

– Не совсем так, но…

Он сделал вид, что не услышал меня.

– Хорошо! Давай посмотрим на эту ситуацию с другой стороны, не как «автор» – «героиня», а как «мужчина» – «женщина».

Меня поразило, что он так быстро сумел забыть свою недавнюю беседу с Робертом.

– Эн, я не перестаю удивляться.

– Чему, Габриэль?

– Как ты можешь, так легко выйти из одного диалога и вернуться в другой, такое чувство, словно мы закончили свой разговор всего секунду назад, а между тем уже прошло больше часа и многое успело произойти за это время.

– А что, собственно, успело произойти, Габриэль? Ты подслушивал наш с ним разговор, а потому должен был заметить, что ничего важного не было произнесено вслух. Это была всего лишь очередная партия в «дурака и пешку», и откровенно говоря, пусть в этот раз я и не оказался дураком, но очередной час моей жизни был потрачен впустую. Что такое полезный диалог? Это когда один человек делится какой-то нужной информацией. Роберт не подарил мне ничего ценного, впрочем, как и я ему, а потому я признаю такое общение бесполезным.

Эн одним глотком выпил весь кофе.

– Хотя нет, признаюсь, кое-что полезное все же присутствует для меня. Мой груз не так уж и давит на плечи, когда я вижу человека, ноша которого тяжелее моей. М-да! А вот наш с тобой диалог – это нечто другое. Твои вопросы пробуждают во мне интерес, а это такая же ценность, как и мой опыт, который ты получаешь взамен.

– Я понимаю.

– Хорошо, а теперь продолжим. Твоя героиня – это обыкновенная женщина, со своими слабостями, предрассудками и странностями. Ты, как автор, предстаешь перед ней в лице мужчины. Я верно понимаю?

– Да.

– А потому в первую очередь тебе стоит быть с нею снисходительным и аккуратным в речах. Не стоит при первой же встрече демонстрировать свое превосходство и власть. Попробуй сначала прислушаться к ней, пусть она даже не догадывается кто ты такой, стань ее другом. И поверь мне, Габриэль, твое произведение откроется для тебя с абсолютно неожиданной стороны.

– Не могу, Эн. Я уже много ненужного ей наговорил, вот если только переписать эту главу.

– Не смей этого делать. Ведь твоя книга – это чья-то жизнь, а переписать судьбу человека – это лишить его конечного пункта, к которому он должен в итоге прийти. Назовем этот конечный пункт – моралью, ты же вложил в свою книгу мораль, Габриэль?

– Почему я тебе должен довериться, Эн. Ты же… Как бы это сказать…

– Я же кто? Плохой писатель? Именно поэтому я единственный, кто может тебя научить, как писать не нужно.

– И что мне теперь делать? Ведь я допустил ошибку.

Эн Ронни улыбнулся.

– У тебя достаточно чистых листов, чтобы ее исправить.

Он показал мне на свое место в конце зала.

– Добро пожаловать в мой храм вдохновения. Беги за своей рукописью, Габриэль.

* * *

«Я пробыл в гостиной около часа, прежде чем послышался скрип двери на втором этаже. Юлия спускалась по лестнице. Я присел на стул. Спустя несколько секунд она вошла в комнату.

– Вы? Я думала, что все это мне приснилось…

Я привстал.

– В какой-то степени это так, Юлия. Простите, что сразу вам не представился… Меня зовут Габриэль, я писатель и хочу написать книгу о вашем муже.

Она, словно не замечая моего присутствия, направилась к окну. Отодвинула штору.

– За окном ночь. Зачем вы пришли ко мне среди ночи?

Я был в растерянности.

– Дело в том, что я писатель, понимаете, чтобы книга получилась живой, мне самому нужно присутствовать при этой трагедии. Занимать в ней определенную роль. Конечно, вы можете меня прогнать, но боюсь, что с утра вы не сможете уделить мне даже минуты. А потому я хочу попросить вас остаться до утра в этом доме и рассказать мне все, что вы посчитаете нужным.

– Оставайтесь, – в ее голосе послышалось равнодушие.

– Благодарю.

Она посмотрела на него, а затем подошла ко мне и присела на свободный стул.

– Вы знали моего мужа?

Я хотел ей соврать, но вспомнил слова Эн Ронни и не стал этого делать.

– Нет, не знал.

– Не удивлена, – сколько холода было в этих словах. – Я перестала удивляться чему-либо.

– Что вы сейчас чувствуете, Юлия? – Я внимательно посмотрел на нее.

– Странный вопрос – что я чувствую. Мне легче было бы сказать, каких чувств я лишилась.

– Я вас внимательно слушаю.

– Если бы мне сейчас сказали, что я умерла, и мое сознание осталось блуждать в этих стенах, то я бы испытала глубокое облегчение и радость. Но ведь вы этого не скажете?

– Нет.

– Я так и думала, значит, я живой человек, в абсолютно здоровом теле, правда, с немного помутненным рассудком, но если не открывать рот, то это совсем не заметно.

Она посмотрела на какой-то предмет у меня за спиной.

– Вам заварить кофе?

– Если вы не возражаете, то, пожалуйста, чаю.

– Хорошо.

Она встала и направилась к кухне. Я развернулся, чтобы продолжить наш диалог.

– Знаете, это может сейчас прозвучать достаточно странно, но вы не пугайтесь. Когда я вчера проснулась среди ночи, я не открывала глаза несколько минут. Меня окутал некий страх, такое чувство, что на меня кто-то пристально смотрел все то время, пока я спала. Я понимала, что этот «кто-то» не может причинить мне вреда, ведь в воздухе не ощущалось враждебной энергии, как бывает при ссоре или обоюдной неприязни с человеком. Было что-то другое – нейтральное – и больше всего меня напугало то, что когда я открыла глаза, в комнате никого не было. Но ведь я кожей чувствовала присутствие кого-то еще. А затем раздался звонок…

– Кто звонил, Юлия?»

Я испытывал неописуемый интерес к тому, что она мне сейчас рассказывала, моя героиня позволила мне взглянуть на мое произведение с другой стороны. Эн Ронни оказался прав!

«– Звонили из бюро находок. И сообщили, что нашли мою мотивацию к жизни, но, к сожалению, не могут вернуть.

Она поднесла мне знакомую чашку.

– Вы шутите?

– А вы видите на моем лице улыбку, Габриэль?

Из ее чашки пахло крепким кофе. Я не хотел покидать свою рукопись, а потому решил остаться в этом доме как можно дольше.

– Сколько вам лет?

Такого вопроса, признаюсь, я не ожидал.

– Двадцать два.

– Я так и думала, у моего мужа нет знакомых вашего возраста. Ему тридцать четыре, а я на год его младше.

– Юлия, я надеюсь, наша разница в возрасте не станет преградой для продолжения беседы.

– Нет. Мне не важно, сколько вам лет, главное, чтобы вы не понимали моих слов. Я сейчас разговариваю не с вами, а сама с собой.

Я улыбнулся.

– Вы и вправду можете делать так, чтобы вещи исчезали из рук?

– Нет, – улыбнулся я, – это ведь противоречит законам физики, а с наукой спорить бессмысленно.

– Значит, мне это приснилось. Странный сон…

Она сделала глоток, затем спросила:

– У вас есть дети?

– Нет.

– Жаль, вы меня не поймете.

– Я постараюсь, Юлия.

– Я не могу смотреть на детей, ведь в них я вижу его тело, его характер, даже цвет его глаз. Вернуть сейчас моих детей – это отправить меня на гильотину, надеюсь, со временем я смогу себе позволить на них спокойно смотреть».

Эн Ронни указал мне путь, который я все это время искал. И я следовал этой верной тропе.

«– Скажите, Габриэль, вы как человек новый, здравомыслящий, наверное, в реальности понимаете больше, чем моя больная душа. В какой-то степени, вы неуместный человек, а потому мне показались загадочным, и, возможно, вы знаете то, чего бы мне не следовало знать. Я вас прошу, будьте со мной откровенны… – В ее глазах я увидел надежду. – Можно ли как-то вернуть моего мужа к жизни, перед тем, как его предадут земле? Я понимаю, это звучит отчаянно и невероятно, но я все же спрашиваю у вас, мне хотелось бы услышать ответ, ведь этот вопрос не дает мне покоя и терзает меня изнутри…

– Нет.

Тяжелое лезвие палача упало на землю. Моя рука не дрогнула.

– Ой, о чем это я?

Она попыталась улыбнуться, но ей этого сделать не удалось.

– Конечно же это невозможно, я совсем выжила из ума. Может, вам принести еще чаю?

– Спасибо, но я откажусь.

Ком подступил к горлу, мне не хотелось больше пить ее чай.

– А как вы назовете свою книгу?

– «Души погибших цветов».

Юлия внимательно посмотрела на меня. И в какой-то момент я увидел в отражении ее глаз свое собственное презрение. Так, спокойно. Нужно выходить из роли! Это всего лишь выдуманный текст.

– Красивое название. Но почему именно «цветов»?

– Ведь от какой-то неизвестной чумы вымрет все человечество, но только не цветы, – я и сам не ожидал от себя такой фразы.

– Идеальный мир, – улыбнулась она, словно прочитав мои мысли».

Мне нужно было срочно выходить из своей книги, я начал поддаваться своим эмоциям, а как говорил Эн Ронни – это может трагично для меня закончиться.

«– Юлия, я вас оставлю ненадолго. Мне нужно подышать свежим воздухом, я вернусь буквально через несколько минут и мы продолжим.

– Хорошо.

Я встал со стула и направился в прихожую, даже не взглянув на спящего человека, лежавшего все это время в одной комнате с нами.

– Так кто, вы говорите, дал вам мой адрес?

– Я не говорил, – бросил ей в ответ и поспешил на улицу».

– Габриэль…

Эн Ронни дергал меня за плечо.

– Я уже пять минут не могу до тебя достучаться, ну и самоотдача, скажу я тебе. Будь предельно осторожен, мой друг, ты играешь в опасные игры, ведь если рукопись поглотит тебя, то в один момент ты не сможешь вернуться назад! Одна радость – в сумасшедшем доме всегда лето.

– Эн, у меня получилось!

Внезапное счастье охватило меня.

– Я сделал все, как ты сказал, и произведение открылось для меня по-новому.

– Я искренне рад, Габриэль. Но тебе стоит отвлечься на время. Безумие – это не всегда признак мастерства, как считают псевдохудожники; истинное мастерство – это контролировать свое сумасшествие и выплескивать его только на холст, а не на свою жизнь. Реальность, она требует трезвости, четкости и ясного ума. Поэтому я не разделяю мнения, что необходимо употреблять алкоголь, наркотики и другие психотропные вещества во имя искусства. Многие стесняются своего таланта, словно они совершают некое преступление против мира бездарного, а оттого опьяняют свой рассудок, и получают от этого удовлетворение. Истинный гений никогда не станет оправдывать свой дар, – он с интересом смотрел на мою рукопись, – твой чистейший рассудок одурманиваю только я, но это не смертельно, если в умеренных дозах.

Эн Ронни хитро улыбнулся.

– Собирайся, Габриэль, я хочу, чтобы ты взглянул на себе подобных.

Час назад.

– Алло, Роберт?

– Слушаю!

– Это Эн Ронни. У меня появилась к тебе необыкновенная просьба, я бы сказал больше – увлекательная. Мне нужно, чтобы ты устроил грандиозное представление для моего друга – показал себя во всей красе, так сказать. Ведь он в какой-то степени тот, кого ты больше всего ненавидишь, он Мастер, но только не кисти, а пера. А потому я позволяю тебе продемонстрировать казнь, чтобы он прочувствовал каково это – стоять на твердой земле, а спустя несколько минут провалиться в Геенну Огненную и навсегда лишиться своего имени. Я знаю, Роберт, это доставит тебе удовольстие. Я хочу, чтобы он дрожал от страха, мне нужно увидеть, насколько силен его дух.

Собеседник засмеялся.

– Хорошо, Ронни, приводи своего мальца сегодня к вечеру в галерею Донны. Но будешь мне должен.

– Я никому ничего не должен, Роберт!

Эн Ронни повесил трубку и стал наблюдать, как увлеченно Габриэль погружался в свою работу.

* * *

Было около четырех, когда мы с Эн Ронни вошли в центральную галерею. Как выяснилось, мой друг не увольнял своего прежнего кассира, а лишь дал ему заслуженный отпуск, потому его книжный работал во время нашего отсутствия.

Мы вошли в первую залу, там были высокие потолки метров четырех, а то и вовсе пяти. Я поднял голову, и у меня появилось ощущение, что мы находимся в храме. Святыня признанных душ.

– Ну как, Габриэль, тебе нравится здесь?

– Не то слово, – признался я.

В воздухе стоял аромат каких-то благовоний, это придавало лепнине образ таинства и покоя.

– Это лишь первая зала, – начал Эн Ронни, – ты сейчас смотришь на Пьетро Либери и его произведение «Спящий Эндимион».

На этой картине был изображен полуобнаженный мужчина, лежащий на простыне, а сбоку от него ангел-младенец держал собаку за нос.

– Барокко. Италия, – подвел итог Эн.

Я приблизился, чтобы прочитать название. Дословно, как он и сказал.

Он пропустил две картины, они показались ему не интересными, и встал напротив изображения женщины, которая прикрывала свои ноги белой простыней.

– Матисс, – сказал он. – «Обнаженная женщина».

И улыбнулся про себя.

– А это произведение, думаю, тебе знакомо.

Я отрицательно покачал головой.

– Клод Моне. «Сена в Руане». Ты и вправду никогда не слышал о нем? Это ведь один из основателей импрессионизма.

Я хотел спросить, что это, но передумал.

– Хм, вот эту картину ты наверняка знаешь, Габриэль, – он подошел к очередному творению.

Я почувствовал себя дураком. И опустил глаза.

– Это же Ван Гог. Его картина «Воспоминание о саде в Эттене».

Я слышал об этом художнике и решил поделиться с Эн:

– Он отрезал себе ухо.

– Верно, мой друг. Одни утвержают, что он сам это сделал, а другие, что это ухо отсек его друг Гоген в пылу ссоры. Как важно вовремя избавиться от лишнего уха, глядишь, и это войдет в историю.

Мы подошли к концу зала.

– Это произведение знают все, но я не был бы удивлен, услышав от тебя отрицательный ответ. Итак, кто это?

Я довольно улыбнулся.

– Леонардо да Винчи. «Тайная вечеря».

– Браво, Габриэль, а кто эти люди, собравшиеся возле Христа?

– Это его ученики.

– Верно. А не скажешь ли ты, что они обсуждают за трапезой?

Я почувствовал себя троечником на школьной скамье.

– Не знаю.

– …и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст меня.

На моем лице читалось удивление.

– Эн, откуда тебе все это известно? Насколько я знаю, ты никогда не был художником.

– Не обязательно быть художником, чтобы касаться прекрасного, достаточно привить себе вкус. Я обычный смертный, а потому мне приходится довольствоваться творениями бессмертных, но только в определенный период жизни. Чужие работы для меня – это не что иное, как отражение моего несовершенства, впрочем, как и чужие книги для тебя, – он сделал паузу. – Но ты не отводи меня от темы, Габриэль. Кто предал Иисуса?

– Иуда. Один из его учеников, это знает каждый.

– Но не каждый знает, какой цвет глаз был у Иуды. Ты можешь мне ответить на данный вопрос? – Он пристально смотрел на меня.

– Эн, я не понимаю, к чему ты ведешь?

Он не отводил от меня взгляд, и в какой-то момент мне стало некомфортно от такого вторжения в мое личное пространство. Я моргнул.

– Не важно, – он взглянул на часы, – нам пора спешить, а то пропустим самое главное.

Мы пробежали четыре зала, там было множество различных работ, но я ничего не успел рассмотреть. Перед очередной дверью Эн остановился и постучал. Послышался скрип.

– Приношу свои извинения за беспокойство, – вежливо извинился Эн.

Это было совсем другое помещение, я сравнивал не только по его размеру, но и по количеству присутствующих в нем. В зале было человек двадцать, а на стене висели всего две работы. Слева от этих экспонатов за квадратным черным столом сидели трое мужчин и одного из них я признал. Это был Роберт Фаус, знакомый Эн Ронни.

– Итак, продолжим, – сказал ведущий, он стоял ближе всех к картинам.

На первой картине были изображены два человека – мужчина и женщина, а между ними стояла стена, они, как мне показалось, тянулись к этой каменной плите с разных сторон и эмоции на их одухотворенных, чувственных лицах были похожи. Интересная работа, хоть внешность изображенных и не была привлекательной. Чувствовался душевный порыв.

– Работа неизвестного художника, выставленного в этом зале впервые. Мартин Россо и его картина «Плач стены». – Автор не стоял у своих работ, а потому невозможно было понять, кто из присутствующих художник.

– Оцениваем по десятибалльной шкале, где один – самая низкая оценка, а десять – самая высокая. Приступаем!

Судьи стали осматривать номерки, лежащие перед ними, и откладывать их в сторону.

– Прошу всех судей объявить свою оценку за произведение Мартина Россо «Плач стены».

Все судьи подняли вверх номера.

Пять – пять – два. Не удивительно, последняя оценка была нашего общего знакомого.

– Есть ли среди присутствующих в этом зале художник Мартин Росс? Если он готов оспорить оценки судей, прошу подойти его к своей работе.

Люди переглядывались между собой, но тем не менее никто из присутствующих не вышел.

Ведущий снял покрывало со второго полотна.

Я затаил дыхание, такое чувство, словно меня сжало изнутри изо всей силы, и, пытаясь сопротивляться этому, я невольно становился заложником неведанных мне чувств. Перед нами висел портрет девушки. Нет, не так, в этой рамке находилось лицо неописуемой красоты, ангельское лицо, и если бы это существо стояло сейчас передо мной, то я бы упал ему в ноги. Это было совершенное создание. Большие глаза изумрудного цвета, прямой аккуратный нос, красивые, налитые медом губы, золотистые, вьющиеся пряди. Боже, как похожа на Риту, нет, Рита не сравнится с ней. Кто она?

– Работа современной художницы Андрианы Марсель «Прикосновение к зеркалу», автопортрет.

Публика удивилась. Андриана… Какое редкое, красивое имя. Она бросила вызов всему миру этой работой.

Я заметил на себе взгляд Эн Ронни, он внимательно рассматривал мой профиль все это время, а когда увидел мое лицо, то произнес:

– Мне кажется, я погорячился с «обыкновенной розой».

И повернулся, чтобы еще раз вглянуть на полотно. Неужели лицо выдало мою тайну?

– Оцениваем по десятибалльной шкале, где один – самая низкая оценка, а десять – самая высокая.

Все судьи выбрали свой номер.

– Прошу всех судей объявить свою оценку за произведение Андрианы Марсель «Прикосновение к зеркалу».

Когда судьи объявили свои оценки, весь зал загудел.

Семь – шесть – один.

Я ненавидел Роберта всей душой, я не встречал человека омерзительнее, чем он.

– Смело-смело, – злобно улыбнулся он и не дал ведущему вставить и слова. – Присутствует ли в этом зале художница Андриана Марсель и готова ли она оспорить мою оценку?

– Готова!

Донеслось у меня над ухом. Все это время она стояла у меня за спиной, и, когда она положила на мое плечо руку, я вздрогнул и толкнул Ронни. В жизни она еще прекраснее.

– Прости, Эн.

– Ничего, Габриэль, бывает.

Я выучил наизусть этот взгляд – он смаковал момент.

Девушка подошла к полотну и повернулась к Роберту. Мне хотелось ее защитить.

– Значит вот вы какая, Андриана Марсель.

Он поднялся со стула, чтобы смотреть на нее сверху вниз. Затем еще раз взглянул на портрет.

– Да, видимых глазу отличий немного, с реализмом у вас все в порядке, но с каких это пор автопортрет признан искусством?

– С тех пор, как придумали кисти и холст.

Зал засмеялся. В глазах Эн Ронни я увидел восхищение, достаточно редкое явление, лично я был удостоен этого всего один раз.

– А ну-ка, освежите мою память, будьте любезны, когда человек впервые начал творить?

Роберт был спокоен, как никогда.

– Насколько мне известно, первые образцы искусства, как такового, пришли к нам еще со времен наскальной живописи и впервые были замечены в пещерах Ласко.

– Верно, Андриана. Я вижу, с историей вы знакомы неплохо. Но вот незадача какая, не могу никак понять, какой смысл вы вложили в свое лицо?

Она тут же ответила:

– А вы ищете смысл, когда смотрите в зеркало, Роберт?

Зал снова засмеялся.

– Да как вы…

– Нет, Роберт, я бы не советовал тебе этого делать, ведь ты падешь еще ниже прежнего. Наконец ты столкнулся со своим отражением, так будь же добр взглянуть на него! – прошептал Эн Ронни.

– Вот и я не ищу. Я лишь пришла в галерею для того, чтобы показать вам всем то, чем я любуюсь изо дня в день, чем меня наградили родители – свою красоту. И если в этом зале найдется хоть один человек, к сердцу которого я смогла притронуться через свою работу, то это все было не зря.

– Андриана, вы, наверное, перепутали дверь, вам не на выставку художников нужно, а в модельное агентство.

– Нет, Роберт, я вошла в нужную дверь. В модельных агентствах не бывает таких сложных людей, как вы. Признаюсь, я много слышала о вас и не только плохого.

– Роберт! – Второй судья взял Роберта за руку и отвел в сторону.

Андриана повернулась к публике, засмущалась, и тут же развернулась обратно лицом к полотну. Боже, как она чудесна!

– Что происходит, Эн?

– Видишь ли, Габриэль, чтобы ее работу приняли, нужно набрать определенный проходной бал. Для всех современных художников без исключения он одинаков. Это пятнадцать баллов. Сейчас у нее четырнадцать, остальные судьи высоко оценили ее работу. И я полагаю, что Роберта уговаривают подарить ей этот решающий балл. Не думал, что попаду на такое увлекательное представление.

Роберт вернулся на свое место и обратился к Андриане.

– Хорошо, я дам вам еще один шанс. Если вы сумеете мне показать то, чего я не сумел разглядеть, то я вам прибавлю один балл. Я знаю, в вашем положении он – решающий. Всего один вопрос! Какую тайну вы скрыли в своих дивных глазах?

– Черт бы тебя побрал, Роберт! Все же, сам того не желая, я передал тебе некую ценность и ты сумел ею воспользоваться, – шептал Эн Ронни.

Он был явно возмущен.

– Габриэль, я тебе объясню, что происходит. Сейчас он уничтожит это смелое и чудесное дитя моим же собственным оружием. К сожалению, Андриана честна. А потому, если тебе не доставит удовольствие смотреть, как ее вышвырнут из этого зала, то прошу – уйди.

– Я останусь, – в моем голосе не было тревоги. Эн Ронни, скорее, был против Роберта, чем за Андриану, а потому я не стал искать в его словах утешение.

– Я не скрыла в своих глазах никакой тайны.

Роберт довольно улыбнулся.

– Значит, я верно понимаю, что не стоит мне искать глубины в ваших необыкновенных чертах и души в вашем произведении нет?

– Верно. Нет ее там. Моя душа всегда при мне.

– Значит, и смысла в вашем творении, по сути-то, и нет?

Она отрицательно покачала головой.

– Все видели?

Он повернулся к судьям, а затем снова к ней.

– Андриана, дорогая, приходите в следующий раз со своей новой работой. Если у вас есть некая тяга рисовать человеческие лица, то попробуйте нарисовать мое лицо, мне кажется, вы его надолго запомните, ведь я прав?

– Правы.

Секундная пауза.

– Но я этого делать не стану, ведь вы не будете наслаждаться собственным портретом, так, как моим. Я лучше попробую заявить о себе по-другому.

– Только не в этом городе, – он произнес это тихо, чтобы услышала только она.

– Я поеду в другой. Ведь вы есть в каждом городе, а мои работы пока только здесь.

Она поблагодарила улыбкой всех судей и направилась к выходу. Я не мог ее просто так отпустить.

– Габриэль, постой, у тебя даже костюма хорошего нет!

– Зачем мне нужен костюм, если при мне есть душа? – Я бросился вслед за ней.

– Интересный вывод ты сделал, но зачастую так говорят те, у кого нет средств на хороший костюм. Ну и ладно, – сказал Эн Ронни себе под нос.

Люди стали расходиться, Эн направился к Роберту.

– О, Ронни. Это часом не твоих рук дело, весь этот спектакль? То-то же я думаю, знакомый почерк.

– Нет, Роберт. Если бы она выступила от моего имени, то тебе пришлось бы оторвать от своего холодного сердца этот несчастный балл. И знаешь, что я тебе скажу, я всегда знал, что ты человек без особых принципов, а потому достаточно гадкий. У тебя отсутствует вкус, и оттого ты такой непривередливый в своих методах. Эта юная особа буквально раздавила тебя своими чистейшими, нецелованными губами. Она выбрала самое верное решение в данном случае – она поставила перед тобой зеркало, а сама отошла в сторону. Понимаешь, я хотел показать своему ученику казнь невиновного, а получилось, что на плаху отправили палача. Да, крайне удивительный цветок, эта Андриана Марсель. Она чем-то похожа на Габриэля, когда он только ко мне пришел, но уже со стальным стержнем, который у него, к сожалению, всегда отсутствовал. Крайне полезное знакомство. Ты не находишь, Роберт?

– Эн, оставь эти страсти для своих кухарок. Сколько раз тебе повторять, что подобные темы не пробуждают во мне интереса?

– А ты никогда не влюблялся, Роберт?

Они вышли из зала, разговаривая о самых насущных вещах.

* * *

Молодая художница выбежала из галереи. Я следовал за ней.

– Андриана…

Она обернулась.

– Вы забыли меня!

Зеленоглазая девушка всматривалась в мое лицо, она пыталась вспомнить.

– Мы с вами знакомы?

– Нет. Позвольте представиться, меня зовут Габриэль и я очарован вашей работой.

Мне хотелось большего – притронуться к ней. А она тем временем примеряла наши имена: «Габриэль и Андриана», – неплохо звучит.

– Благодарю, Габриэль.

От ее улыбки повеяло обаянием.

– Я не разделяю оценку Роберта, вы же понимаете, что этот человек безнадежно болен, он не в силах себе даже признаться…

Андриана меня ласково перебила:

– Я знаю. И не держу на него обиды. Я уже сталкивалась с критикой ранее. Мне кажется, что с ней встречается каждый, кто хоть как-то пытается о себе заявить. Сегодня во мне больше сыграла дерзость, чем безумная любовь к своему портрету.

– Понимаю. Но ведь вы не завидуете тем, кто никак о себе не говорит?

– Нет, не завидую.

Ей понравилось мое замечание.

– А как вы самовыражаетесь, Габриэль? Может быть, прогуляемся по аллее.

– С удовольствием, Андриана, – я был на седьмом небе от счастья, меня выдавали глаза, оттого я их стыдился, – я пишу книгу.

В ее изумрудах я рассмотрел любопытство.

– Очень интересно. А о чем она – ваша книга?

Трудно было подобрать одно слово, чтобы объяснить человеку весь мир.

– О цветах.

«Я вошел в дом, снял обувь и направился в гостиную.

– На улице, наверное, очень холодно, раз вы так быстро вернулись.

Нет, на улице сегодня тепло, как никогда.

– Знаете, Юлия, я сейчас наполнен душевным трепетом, и мне хотелось бы с вами поделиться. Но я не знаю, как это сделать, ведь в ваших глазах застыла тоска и мне бы не хотелось ее перенять.

– Опишите мне этот трепет, Габриэль, я бы хотела на секунду представить его.

Она смотрела на меня и водила ложкой по дну чашки. Я сел на стул.

– Я чувствую, как меня кто-то трогает внутри…»

– Габриэль, все, что я сейчас услышала – это захватывающе, невероятно, даже немного пугающе. Посмотри – у меня на руках мурашки. А Рита… Боже, как это страшно, у меня нет даже слов.

Мы лежали на моем матрасе, она не видела моих звезд, а только слышала о них из моих уст.

– Рита сейчас лежит возле нас. А вернее, на твоем месте.

Андриана вскочила с матраса.

– На моем месте? – вскрикнула она. – Немедленно убери ее.

Я встал, взял ледяную руку и забросил ее себе на плечо. Тело Риты стало легче без моей души. Я подошел к стене и выбросил Риту в окно. Послышался грохот.

– Она теперь за окном.

– В этой комнате нет окна, Габриэль, – сказала Андриана шепотом.

– Ты его не видишь, но это не значит, что его нет. Пойдем, я тебе покажу.

Я подошел к Андриане, взял ее ладонь и повел к стеклу, солнечные лучи падали мне на лицо.

– Видишь арку перед собой? А если ты подойдешь ближе и посмотришь вниз, то увидишь тело женщины. Она лежит в шелковом платье багрового оттенка.

– Перед собой я вижу только стену.

– Посмотри внимательнее, Андриана, закрой глаза, а когда откроешь их, то пусть стена исчезнет. Подойди к дневному свету, осторожно, ведь окно открыто – не упади.

Она закрыла глаза, спустя несколько секунд открыла их снова.

– Я ничего не вижу, Габриэль, кроме серой стены.

Я не мог понять, почему она этого не видит.

– Мне пора домой, прости. За сегодняшний день столько всего произошло, что я должна остаться наедине с собой и подумать. Спасибо, что показал мне свой мир, Габриэль, знай – ты самый необыкновенный человек из всех, с кем мне доводилось встретиться. Меня это притягивает и в то же время пугает, я пока не готова сделать шаг в неизвестность. Прощай!

Мне не хотелось ее отпускать, и все, что я мог сделать – это ее проводить.

– Не нужно, я сама, – и выбежала из комнаты.

Что я сделал не так? Я подошел к окну и смотрел на мертвую Риту, мне больше не хотелось ее оживить.

Тем же вечером я пришел в книжный и рассказал обо всем своему единственному другу.

– О, Пресвятая Дева Мария, мать всех блаженных, дай мне терпения, а моему обделенному другу – ума! Габриэль, это же женщина, жен-щи-на, а не санитар из приюта для душевнобольных, работающий на полставки. Я же тебе говорил, что твое сумасшествие должно оставаться всегда при тебе, разве сложно было выбрать темой своего первого знакомства более романтичный предмет?

– Мне просто хотелось показать ей свой мир, оголить перед ней свою душу. Разве не ты говорил, что врать женщине – это путь в никуда?

Эн Ронни меня перебил:

– А ты никогда не думал, что обнаженная часть может быть неприятна глазу? Ты меня снова не услышал, мой друг! Врать и скрывать – это вещи абсолютно разные, впрочем, последствия имеют схожий характер. Я не прошу тебя врать Андриане, но бывают случаи, когда стоит утаить правду до тех пор, пока человек к ней не будет готов. Это милейшее создание, чудеснейшая Марсель, в первую очередь обыкновенная женщина, для которой мужчина – это объект, разделяющий с ней ее собственное восхищение. Обожание! Разве ты не в восторге от нее, Габриэль? Почему же тогда темой вашего с ней диалога ты выбрал себя? Нарцисс пробуждается и затмевает весь мир своей красотой…

Эн Ронни улыбнулся.

– Эн, ты не прав, она не «обыкновенная женщина», Андриана самая…

– Стоп! – Он меня перебил. – Кому сейчас помощь нужна, мне или тебе, Габриэль?

– Мне.

Мой собеседник посмотрел на часы.

– Уже поздно, приводи ее завтра к обеду ко мне. Я постараюсь тебе помочь. У тебя же есть ее адрес, надеюсь?

– Есть, – я облегченно вздохнул. – Спасибо, друг!

– О, Габриэль, ты меня впервые называешь другом, а это дорогого стоит. До встречи!

Я вышел из книжного и не спеша направился домой. Как приятна вечерняя прогулка, когда в твоих мыслях появляется кто-то еще.

* * *

– Разрешите представиться – Эн Ронни, ваш преданный поклонник. – Он поцеловал ее руку. – Андриана, мне доставляет неописуемое удовольствие познакомиться с вами лично. Не скрою, вы несколько удивили меня своей чудной работой, и я не стану разделять больше мнения, что автобиография, собственно, как и автопортрет, в современном мире считается низкопробным продуктом. Я ценитель вашего лица и ваша биография мне чрезвычайно интересна.

Андриана благодарно поклонилась.

– Благодарю вас, Эн, за эти лестные слова. Я вас признала, вы – известный писатель, автор любовных романов, и, наверное, каждый в этом городе слышал о вас. Я много раз видела афиши о выходе ваших новых книг.

– Я даже не пытался от вас это утаить.

Он улыбнулся очень странной улыбкой Андриане. Я испытал тревогу.

– Но я надеюсь, вы не читаете мои книги? Не хотелось бы испортить ваш вкус. Вы ведь эстет, Андриана Марсель? Я по вашим глазам вижу, что да. Эту непреодолимую тягу к совершенству невозможно скрыть.

Андриана покраснела.

– Эн, а почему вы так низко оцениваете свой труд?

– Потому что я не вкладываю в него души. А творение, написанное без особого чувства, не имеет ценности даже для автора.

Она понимающе кивнула.

– Верно. Я сама никогда не вкладываю в свои картины души.

– В этом мы с вами похожи, Андриана. Мы оба ценители. Но собственный плод для нас слишком горький, а потому мы искушаем этим плодом остальных, одурманиваем, наполняя их чистейшие сердца своим присутствием, а сами в это время находимся далеко, в поисках своих истинных идеалов. Вопрос души нас касается только тогда, когда мы думаем – кому бы ее продать подороже. Разве не так?

Я не сдержался.

– Эн! Я больше не намерен…

Она схватила меня за руку.

– Габриэль, не нужно.

Андриана не отводила взгляд от Эн Ронни, он был доволен собой, как всегда.

– Никогда еще мне не доводилось слышать о себе столько правды из уст незнакомого мне человека. Расскажите еще обо мне, прошу вас!

– С большим удовольствием, изумительная Андриана. Но я бы сначала хотел попросить вас об одном маленьком одолжении. Сущий пустяк! Подойдите, пожалуйста, ближе ко мне.

Она сделала шаг, Эн Ронни прошептал ей что-то на ухо.

– Хорошо, – ответила она.

– О, Габриэль, я вижу ты сердишься на меня, а между тем эта просьба имеет прямое отношение к тебе.

Он снова обратился к ней:

– Попробуйте уберечь свою душу до тех пор, пока не будете готовы к тому, что тот, кто станет вами обладать, больше не пойдет на сделку. Вы готовы сейчас продать себя безвозвратно во имя чего-либо?

– Нет, – твердо заявила Марсель.

– Я так и думал. Хорошо! Вы просите меня рассказать о вас, а я в это время смотрю на своего молодого друга, прекрасно осознавая его полную несовместимость с вами. Ведь вы, Андриана, готовы объездить весь мир, изучая языки, но не страны, в поисках того, чего можете и не найти вовсе. А это своего рода риск, авантюра, опасность – и эти слова незнакомы нашему необыкновенному Габриэлю. Для него это пропасть, черная дыра, и не смейтесь, если у него задрожат колени, когда почва, по которой он привык ходить, вдруг станет шаткой. Тем не менее, он пошел на риск, открыв для вас дверь в свой собственный мир. В тайную обитель, которую он бережно хранил от чужих глаз. Великое дело – чувства. Они имеют ключ к любому замку, вне зависимости от его сложности.

Андриана улыбнулась мне. Ее очаровательная улыбка согревала меня изнутри.

– Что вы почувствовали, когда вошли в эту странную дверь?

– Первым делом я ощутила запах плесени…

– Нет-нет, – Эн Ронни ее перебил. – Когда вошли не в комнату, а в Габриэля.

Она смутилась.

– Эн, мне этого не удалось!

– Конечно – стена не исчезнет, сколько бы раз вы не закрывали глаза, ведь окна для вас в его комнате нет.

Эн Ронни обратился ко мне:

– Видишь ли, Габриэль, Андриана – настоящая женщина, не твоя выдумка, а потому имеет свои недостатки, она не может смотреть на мир твоими глазами. У вас не только зрение разное, но и восприятие!

Он повернулся к Андриане и улыбнулся так, словно что-то задумал.

– Но все же, что бы вы почувствовали, если бы я вам сейчас заявил, что вас нет? Что вы всего лишь фантом, иллюзия и живы до тех пор, пока к вам имеет интерес один-единственный человек – тот, который вас выдумал?

Андриана засмеялась.

– Я бы вам ни за что не поверила.

– А давайте представим, что вы мне поверили, – голос Эн Ронни вдруг стал серьезным.

Я разглядел в глазах Андрианы недоумение, а затем секундный страх. Мне стало не по себе.

– Не пугайтесь, очаровательная Марсель. Я знаю, что слова Габриэля не оставили вас равнодушной. В какой-то степени, мой друг околдовал ваше сердце своим необычным подходом. И мысли о несчастной Рите не давали вам уснуть этой ночью, я прав?

Она ничего ответила.

– Габриэль, видишь зеркало возле моего стола в конце зала? Будь любезен, принеси мне его!

Я прекрасно понимал, что хочет сделать Эн, но я не был к этому готов.

– Не утруждай себя, мой друг, я принесу его сам.

Он ушел в конец зала.

– Габриэль, я ничего не понимаю, – она сказала это тихо, чтобы услышал только я.

Эн Ронни вернулся и поставил перед ней зеркало.

– Что вы видите, Андриана?

Глава шестая

Она заглянула в свое отражение.

– Я вижу себя.

– Какой именно вы себя видите?

– Такой, какой нарисовала несколько дней назад, как на портрете.

Эн Ронни попросил меня подержать зеркало, а сам подошел к ней.

– А давайте представим, что вы не рисовали собственный портрет, иными словами – сотрем из памяти тот день. Какой вы видите себя теперь?

Андриана перевела взгляд на Эн.

– Что вы хотите от меня услышать?

Мой друг улыбнулся.

– Хотя бы одно опровержение того, что вы не плод чужого воображения.

Андриана возмутилась.

– Но как я могу вам это доказать, Эн? Я могу поклясться, что я живой человек, женщина, имеющая собственную плоть, как и душу – притроньтесь ко мне.

Он внезапно посмотрел на меня.

– Габриэль, расскажи Андриане, что увидела в зеркале Рита?

Я сглотнул.

– Я показал Рите свое лицо.

– Вы видите лицо Габриэля в зеркале, Андриана?

– Нет.

Эн Ронни виновато вздохнул.

– Тысяча извинений, дорогая Андриана, за то, что вам довелось испытать это на себе. Примерить, так сказать, лицо бывшей возлюбленной Габриэля. Ведь Рита – это не что иное, как женское начало вашего нового друга, многие мужчины пытаются его в себе искоренить, так и не разобравшись, как правильно это сделать. Габриэль убил его безвозвратно, – Эн посмотрел на меня. – Можешь унести зеркало, оно больше нам не понадобится. Теперь вам предстоит изучать не зеркала, а лица друг друга.

* * *

– Он очень странный человек, этот Эн Ронни, – поделилась со мной Андриана.

Я провожал ее домой.

– Это еще мягко сказано, – улыбнулся я.

– Ты давно с ним знаком, Габриэль?

– Около месяца.

– И ты о нем многое знаешь?

– Хм, честно признаться – нет.

В какой-то степени я вижу в нем отца, которого у меня в свое время не было. На эту мысль меня натолкнули слова Андрианы.

– А это правда? Все то, что он говорил о тебе?

Я заглянул в ее изумрудные глаза. Андриана отвела взгляд.

– Знаешь, Габриэль, я еще не до конца разобралась, кто я и какое положение занимаю в этом мире. И помощь мне была бы сейчас очень кстати. Странно, что Эн ничего не сказал о моем таланте, только о лице.

Я не стал ее расстраивать тем, что мой странный друг считает женщину существом бездарным.

– Он тебе понравился?

– Да, конечно, он удивительный человек.

Эти слова пробудили во мне ревность.

– Андриана…

Я остановился.

– А о каком одолжении тебя попросил Эн Ронни?

Она улыбнулась.

– Я пока не могу тебе рассказать, Габриэль. Это наша с ним первая общая тайна.

Мне не хотелось, чтобы Эн стал ее другом, а напротив – я желал отгородить Андриану от его присутствия. Я счел его общество пагубным для нее и каждый раз, когда она о нем заговаривала, медленно переводил тему. Он лучше меня и это невозможно скрыть. Женщина ценит в мужчине ум, а не душу, как привыкли считать. Мужчина ценит лицо!

Все стало по-другому. Если раньше мне казалось, что Рита доставляет мне радость, то теперь я осознал, что все время был незнаком с этим чувством.

Я пишу письма самому себе, чтобы запомнить себя таким.

Мне нравилось проводить с Андрианой все свободное время, я засыпал с мыслями о ней, а во сне я притрагивался к ее рукам, не испытывая робости тела, не воспринимая чувства к ней, как немощь перед существом, поглотившим меня без остатка, как свою слабость. Когда я просыпался, то бежал к ее дому, и стоял, в ожидании, когда она встанет, заправит постель и посмотрит в окно. Я вновь надевал на себя оковы, мне казалось, что мои пальцы не имеют такой красоты, как ее, а потому при встрече я прятал руки в карманы. Я думал, что мои собственные глаза могут выдать расположение моей души, отрекшейся от всего земного мира, а все это для того, чтобы разгадать ее глаза. Разгадать ее губы желанные, оттенка человеческой крови.

Я разгадывал ее запах, не тот резкий парфюм, которым она все время пользовалась. Другой запах! Тот, который срывал ветер с ее волос, и каждый раз, когда она оборачивалась, чтобы посмотреть в сторону, я подкрадывался ближе и вдыхал его. Ее волосы пахнут совершенно новым для меня ароматом, я не разобрал его до конца, а потому для себя выдумал, что есть такой цветок, который обладает тем же запахом. И в честь нее я назвал этот цветок «Марсель».

Меня влекло – разгадать значение ее слов. Мне казалось, что в каждом ее предложении есть скрытый смысл, который предназначен только для меня одного, и я решился его отыскать. Я запоминал ее слова и повторял их несколько десятков раз, чтобы найти скрытый подтекст. «Погода чудесная», – говорила она, а до меня доносилось: – «Погода чудесная, пока идешь рядом ты».

Мы ходили с ней в галерею, она делилась со мной впечатлениями: «Какая удивительная картина передо мной», а я слышал – «Этот удивительный автор отобразил некую часть меня в своей работе, отыщи же меня скорее в его произведении». И я искал! В каждой картине, которая восхищала мою спутницу. Какое тихое слово «спутница». «Возлюбленная» звучит намного громче, но мне с этой изумительной женщиной больше хотелось разделить одну дорогу, чем свою любовь. Мне не хотелось делить свою любовь даже с той, которая смогла ее пробудить. Во мне меньше меня, чем когда-либо. И когда она сказала – «Этот день создан для того, чтобы его прожить», я сбросил на землю оковы, выключил весь дневной свет и зажег свое сердце.

В тот момент я разгадал ее губы…

Когда я возвращался в пустую, холодную комнату, то садился у окна писать. Это было трудно, в какой-то степени, я счел это занятие непосильным трудом для себя, ведь каждый мой герой становился чужим, словно в них не было того самого чувства, которым обладал в эту минуту я. И потому мне казалось, что мое произведение слишком сухое, бесчувственное, словно я описываю не людей, а неодушевленные предметы. Но тем не менее, я пересиливал тягу все бросить. Между мной и моей работой была Андриана, как преграда между реальностью и вымыслом. Я снова писал вопреки – я дал себе слово!

«Юлия взглянула на часы.

– Остался всего час до рассвета. Скоро его заберут, нужно успеть попрощаться.

Она перевела взгляд на меня.

– Я бы хотела, чтобы вы вышли из этой комнаты и подождали за дверью.

Я понимающе кивнул, встал со стула и покинул гостиную. Затем я направился в ванную комнату, мне хотелось смыть с себя лицо, которое я показал Юлии. Вода из крана не имела температуры, но я представил себе, что она холодная, это меня взбодрило, а спустя несколько минут я поднялся по лестнице на второй этаж. Подо мной не скрипели доски, я мог передвигаться по дому бесшумно. Первая дверь в детскую, я открыл ее и вошел внутрь. Это была комната сына, на стене висела его фотография, на столе лежали учебники и тетради. Я подошел к рисунку, на котором он изобразил дом и свою семью. Я притронулся к бумаге рукой Юлии. Она испытала резкую боль внизу живота. Я дотронулся рукой до того, кто построил этот дом. Руки хозяина были теплыми. На душе вдруг стало приятнее, и я неожиданно улыбнулся. Он себе воображал, что этот рисунок – подарок, на который он смотрел с гордостью. Ему казалось, что если его убрать с этой бумаги, то останется дом, длинные лучи солнца и улыбки тех, кто был для него в этой жизни истинным смыслом. Я притронулся к рисунку рукой Габриэля. И ничего не почувствовал.

Когда я вошел в ее спальню, то первым же делом направился к окну. Я приложил свою ладонь к стеклу. Нет, ничего не чувствую! Я обернулся, посмотрел на кровать, а затем лег на нее. Моя одежда не испачкает эту постель. Какая эмоция овладела Юлией, когда раздался телефонный звонок? Я закрыл глаза…»

Передо мной появилась Андриана. Мне удавалось прогнать ее из своих мыслей лишь на время.

Я открыл глаза, а затем встал с кровати, мне нужно было делать выбор. Оживить ее мужа – и преподнести все эти события читателю, как ужасный сон, который приснился всем членам семьи. Или же познакомить Юлию с пионом, который растет в ее саду и знает все тайны этого дома. Я больше склонялся ко второму варианту, но мне нужен был совет.

Ни по ком не звенел больше колокол.

– Здравствуй, Габриэль. Наши встречи становятся все реже, но в какой-то степени я все же рад, что ты меня променял на такую замечательную особу, как Андриана Марсель.

– Я не менял тебя, Эн. Ты же прекрасно знаешь, что никто тебя не заменит.

– Как знать, мой друг, как знать. Рита ведь не знала, что одним прекрасным тихим вечером ее выбросят в окно, а если бы и знала, то стала бы она тебе после этого доверять, Габриэль?

Пессимизм был не свойственен Эн Ронни.

– Ты не Рита.

– Это потрясающее замечание, мой друг. И что тебя привело ко мне на этот раз?

– Передо мной стоит выбор, Эн. Я о своей книге! Это настолько серьезный шаг, что он может полностью изменить всю сюжетную линию. Я пришел, чтобы спросить у тебя…

– Я вижу, у тебя меняется собственное отношение к своему детищу. Внешний мир внезапно стал настолько хорош, что так и хочется сжечь до тла другой. Но я бы не советовал этого делать. Я не стану предлагать тебе умертвить свои чувства, чтобы продолжить писать, хоть это самый действенный метод. Но есть и другой, более сложный, – это прислушаться к зову своего инструмента, понять его и приручить, а затем направить эту сильнейшую энергию в свою работу. Выплеснуть ее на своих героев. Влюбленность устами писателя может доносить этому миру такие слова, которые не смогут пробудить только мертвого, если, конечно, автор поймет ее язык. Да, такое явление не редкость среди людей, посвятивших себя искусству. Я сейчас не о художниках и не о писателях, ведь искусство – это в первую очередь влияние на человека, а потом уже форма выражения. Ты думаешь, что я был лицемерен, когда высказал при Андриане, что пересмотрел свои взгляды на автопортрет, как на метод подачи? Но это правда, Габриэль. Пересмотрел! Ее работа смогла оказать такое невероятное воздействие на твой рассудок, полностью переменив отношение к многим вещам. Я считаю ее человеком влиятельным, а влияние в нашем мире – это не что иное, как власть. Поэтому, мой дорогой друг, я признал искусство и власть синонимами.

– Я видел, как ты на нее смотришь, Эн.

Эн Ронни хитро улыбнулся.

– Так значит, ты пришел ко мне за этим?

– Нет, я только что объяснил причину своего прихода.

Эн Ронни сделал шаг ко мне и стал всматриваться в мои глаза.

– На какой из этих двух вопросов ты бы хотел получить ответ немедленно? Я ведь, как личная библиотека, в которой можно найти ответ на любой вопрос. Располагайся поудобнее и слушай то, что желаешь узнать.

– Библиотека не может отнять у человека источник, которым наполняется сердце его.

– Конечно может, Габриэль. Собственно, для этого она и предназначена! И всегда готова предложить другой – еще более отменный источник взамен.

Эта пауза была длиннее остальных. Я ждал, что он нарушит это шаткое затишье и произнесет хоть одно слово. Но он ничего не говорил, а лишь пристально смотрел на меня в упор.

– А как я смотрел на нее? – Он проговаривал каждое слово медленно с секундной паузой, чтобы звучало эффектнее.

– Так же, как смотрю на нее я.

– Габриэль, она ведь в первую очередь женщина…

Я его перебил:

– Ни слова больше. Я не верю тебе, Эн. Ты слишком умен и образован, чтобы писать такие отвратительные романы, если бы все читатели не имели хорошего вкуса, то я бы понял твою позицию, но не все люди привыкли питаться литературными отходами, многие предпочтут диетический стол. Ты врешь, что потерял свой дар, этого не может быть – это противоречит каждому твоему слову. У тебя, как минимум, превосходный вкус!

Эн Ронни явно не ожидал от меня такого заявления и приоткрыл от удивления рот.

– Ты мыслишь, Габриэль, а это достойно высших похвал. Безусловно, я имею некую власть над своими читателями, но в высшей мере – они обладают мной. Ты прав, я не терял свой талант, и мы постепенно приближаемся к развязке, но посуди сам, если я вдруг ни с того ни с сего напишу хорошую книгу, то мои читатели меня попросту не поймут. В первую очередь я лишусь своей аудитории, ведь я продаю себя, как автора любовных интриг. Моим читателям не нужны философия и размышления об искусстве, им важен быт. Для них главное, чтобы Хуан был влюблен в Реббеку, а Реббека, в свою очередь, в Диего, а затем моему зрителю необходима эмоциональная встряска – оказывается, что Хуан и Диего – это родные братья, родившиеся от одной негодной женщины, которую нужно обязательно осудить. Диего отдают в приют, Хуан растет в неполной семье и их главная встреча происходит благодаря девушке, в которую они оба влюблены. Вот и все! Миллионный тираж, литературная премия и продажа прав на экранизацию книги. Секрет успеха прост, Габриэль. Но скажи мне, как писатель писателю – тебе нужен такой успех?

– Нет!

– А потому сейчас у тебя есть преимущество, мой друг. Дебютная работа для автора – она намного важнее, чем все его последующие романы. Ведь сейчас ты имеешь полное право преподнести себя твоему читателю как угодно, и он тебя за это не сможет осудить. Перед ним всего лишь станет выбор – принять и прочесть, либо пройти мимо и оставить тебя в длинном списке непрочитанных авторов. Но тем не менее, это высшая степень свободы для писателя – писать на такие темы, которые ему доставляют радость. Всегда найдутся те, кто восхитится тобой, полюбит твою книгу и найдет в ней отклик, какой бы она ни была. Конечно, в скором времени ты станешь пленником своей аудитории, но в меньшей мере, если изначально тебе удастся привить им хороший вкус!

Я посмотрел на часы, оставалось меньше часа до встречи с Андрианой и мне не хотелось опаздывать.

– Ты торопишься, Габриэль?

– Да, у меня запланирована встреча с Андрианой.

Он вздохнул.

– Ты меня не услышал, а жаль. Ты ослеплен чувствами и не замечаешь очевидного.

– Что я должен был заметить, Эн? Как на моих глазах пытаются украсть то, что я хотел ото всех уберечь?

– Невозможно уберечь от других то, что тебе не принадлежит. Я не пытался ее украсть, Габриэль. А всего лишь был с нею обходителен, как и с любой другой женщиной. Хорошие манеры и деликатность – это ведь не преступление, или я заблуждаюсь?

– Нет, не преступление. Я боюсь тебя, Эн, ведь твои поступки непредсказуемы, ты очень скрытен.

– Как и ты, мой драгоценный друг, – он улыбнулся.

– А представление с зеркалом, что это было, в самом деле?

Эн Ронни приблизился ко мне и прошептал на ухо:

– Разве ты не задавался вопросом: «А вдруг Марсель моя выдумка?»

Мне не понравилась такая близость с Эн Ронни, и я отступил на шаг.

– Нет, у меня не было таких мыслей, пока ты не сказал.

– Но теперь они есть! – Он засмеялся и ушел в конец зала.

Я вышел из книжного и направился к Андриане. «Невозможно уберечь от других то, что тебе не принадлежит». Что он хотел этим сказать?

– Мне снились твои губы, – сказал я.

Андриана покраснела. Мы сидели в вишневом саду, недалеко от ее дома.

– Правда?

– Правда! Ты знаешь, это словно прыжок с парашютом, сначала чувствуешь страх, а во время полета потрясение, пробуждение, ощущение невесомости, а затем приходит понимание того, как важна жизнь, и, когда приземляешься на твердую почву, каждый шаг дается тебе с трудом. Ты глотаешь воздух, потому что он стал вкуснее, ты улыбаешься людям, потому что раньше не видел в них красоты. В каждом лице я ищу твои губы, но не нахожу их.

– Это очень романтично, Габриэль. Это был твой первый поцелуй?

Я растерялся.

– Если не считать Риту, то да, – честно признался я. –  А у тебя? Это…

– Нет, не первый. Не могу врать, хоть и знаю, что причиню тебе боль.

– Нет, все в порядке.

Она оказалась права, меня охватило неприятное чувство. «Какое право имел кто-то целовать мои губы?» Я возненавидел этого человека.

– Габриэль, как твоя книга?

– Она при мне…

«Я тихо спустился вниз, чтобы Юлия не услышала моих шагов. Ей не стоит знать, что я был в ее спальне, это ведь ее дом, а я здесь всего лишь гость. Я встал напротив двери и прислушался, сначала мне послышался шепот, а спустя несколько секунд наступила полная тишина. Мне казалось, что она чувствует мое присутствие, там, притаившись за дверью, я закрыл глаза, а когда открыл, то в доме стало темно. Погас свет. Это я его погасил!

– Кто там? – донеслось по ту сторону двери.

– Это я – Габриэль. Мне можно войти?

– Входите.

Я открыл дверь, в сумерках мне не удалось разглядеть силуэт Юлии, но я знал, что она находится в двух шагах от меня.

– Юлия…

– Я здесь, – ее голос прозвучал прямо передо мной, затем послышались тихие шаги, она отдалялась от меня. Мгновенье спустя комнату осветила искра. Она зажгла свечку, и я разглядел ее силуэт. Юлия стояла около кухонного стола.

– Отключили электричество, я посмотрела в окно, у соседей свет есть. Очень странно!

Один щелчок пальцами, и свет погас во всем городе. Она не показала своего удивления.

– Я бы хотел с вами поговорить.

– Говорите, я слушаю.

– Вы позволите мне присесть?

– Присаживайтесь.

Я подошел к ней и сел на стул. Она поставила свечку на стол и села напротив меня.

– Юлия, вы верите в перерождение человеческой души?

– Не верю, – холодно произнесла она.

– А во что вы тогда верите?

Она не умела улыбаться по-настоящему и это меня пугало.

– Я верю в то, что вижу. В этом гробу лежит не мой муж, а человек, который до неузнаваемости похож на него. Вы, как посторонний, даже не заметите подмену, но я, зная своего мужа больше десяти лет, с уверенностью могу сообщить, что это не он.

Она показала пальцем на что-то у меня за спиной. Дрожь пробежала по телу, спину окутало холодом, я побоялся обернуться и посмотреть.

– А где он?

Я перенял ее сумасшествие, страшно даже представить себе, какими глазами она смотрит на мир. Воск капал на стеклянное блюдце.

Больше всего на свете я боялся услышать:

«Он стоит у вас за спиной!»

Юлия приставила ладонь к огню, а затем резко убрала.

– Мой муж покинул этот дом вчера ночью. Мне неизвестно, где его искать, он ничего не оставил, он ничего не взял. Может, вы знаете, где искать человека без одежды, без удостоверения личности, без жены и детей, без денег, возможно даже, без имени. Я готова поверить в то, что он потерял память, ведь все наши воспоминания остались в этом доме со мной.

Усилием воли я зажег свет в гостиной, мне нужно было освещение для того, чтобы посмотреть в ее глаза. Мне важно было понять, есть ли в них безумие. Нет, они прежние.

– Включили свет, – она задула свечку.

– Юлия, а как насчет птиц? Вы не разделяете мысль, что души умерших на время обретают птичьи тела, чтобы попрощаться с теми, кого оставили на земле?

Она не скрывала своего удивления.

– А почему вы вдруг спросили о птицах?

– Видите ли, когда я выходил во двор, то обратил внимание на синицу, которая сидела у вас на крыльце. Меня смутило то, что она не пыталась улететь, когда я подошел к ней ближе. Птица даже не вздрогнула, когда я дотронулся до нее пальцем. А как вы знаете, птицы – существа пугливые. И тогда я задался вопросом, кого ждет эта синица на террасе вашего дома?

На безразличных, стеклянных глазах выступили слезы. Юлия не проронила ни капли, и мне показалось, что они закатились обратно, внутрь. Она моргнула. А затем спросила спокойным, неестественно твердым голосом.

– Она еще там?

– Я не знаю, может быть, посмотрим?

Юлия встала и направилась в прихожую, я последовал за ней. Она достала из шкафа плащ и посмотрела на меня.

– А где ваша куртка?

– Я пришел без нее.

Она никак не прокомментировала мои слова, а лишь застегнула плащ и открыла входную дверь. Я вышел вслед за ней и представил, что на улице холодно.

– Я не вижу ее.

– Странно, она была здесь, – я показал на крыльцо.

– Может быть, она еще во дворе, давайте посмотрим.

Я пошел вперед, мне нужно было, чтобы она собственными глазами увидела этот замечательный цветок, в который я вдохнул душу ее мужа. Она следовала за мной медленным шагом. Я боковым зрением заметил пион, он находился у забора справа, на него падал свет из окна гостиной. Я перестал слышать ее шаги, это могло значить только одно – Юлия остановилась. Я обернулся, чтобы посмотреть. Она стояла в нескольких шагах от него, словно боялась подойти ближе.

– Этого не может быть. Его здесь не было.

Я решил вернуться к Юлии.

– Нет, это невозможно.

– Вы о чем?

Она показала пальцем на цветок, а затем перевела взгляд на меня.

– Погодите, это же вы мне сказали, что в моем саду растет пион, или мне это самой приснилось?

– Нет, не приснилось. Дело в том, что когда я подходил к террасе, то первым делом заметил его, согласитесь, кроме него других цветов во дворе нет и я не мог не обратить на это внимание.

– Понятно.

Она почему-то не пыталась к нему приблизиться. Мы молчали минуты две, Юлия рассматривала пион, а я землю, в которой она похоронила волосы. И тут я осознал, что допустил ошибку.

– Постойте, – сорвалось с ее губ, – как вы могли его заметить, если свет в гостиной был выключен. Цветок видно только когда в окне горит свет».

К этому вопросу я не был готов, а потому решил немедленно покинуть книгу. Я закрыл глаза, а когда открыл их, то находился уже в саду с Андрианой.

Она рассматривала мой профиль, я повернулся к ней.

– Ты знаешь, ко мне только что пришло продолжение. Я знаю, о чем писать, только нужно немедленно перенести свои мысли на бумагу.

– Тебе нужно уйти?

– Нет, Андриана. Ты для меня гораздо важнее моей работы, пусть подождет.

Она улыбнулась и поцеловала меня. Я закрыл глаза, в эту же секунду Юлия схватила меня за рукав и затащила обратно в книгу.

«Она изо всех сил трясла мою руку, пытаясь привести меня в чувство, я вновь ощутил своей кожей холод осенней ночи.

– Я спрашиваю – как?

– Одну секунду!

Я закрыл глаза».

– Андриана, беги немедленно к дому и принеси с собой блокнот и ручку. Я прошу тебя записывать каждое мое слово, я буду озвучивать свои мысли вслух и, возможно даже, пребывать в неком состоянии транса, поэтому, пожалуйста, не пугайся и не пытайся со мной заговорить. Прошу тебя, скорее!

«Юлия отпустила мою руку.

– Вы верно заметили, никак не мог.

Она посмотрела на меня с недоверием.

– Что происходит?

– Юлия, – сказал я осторожно, – возможно, вы мне не сразу поверите, но все, что я сейчас скажу, – это правда.

Я перевел взгляд на цветок.

– Там сейчас душа вашего мужа, в той самой земле, где вы зарыли свою косу. Она ведь была единственным вашим богатством. Вы в полной мере ощутили на себе нестерпимую боль – «что не убивает, делает нас сильнее», ведь так говорят? Но я бы сказал по-другому: «Что меня не убило, то лишило всех человеческих чувств», умертвленные – еще хуже убитых, они не пойдут больше на гибель, а потому подохнет весь мир, а они останутся, чтобы наслаждаться цветами, ведь это пробудит в них чувства. «Что меня не убило, то меня и не спасло» – это звучит гораздо точнее.

Мне показалось, что я украл слова Эн Ронни.

– Господи, – единственное, что она смогла проронить.

Она провела рукой по своим волосам.

– Вы стали хладнокровной, жестокой, бесчувственной. У меня застывает в жилах кровь от одного разговора с вами, ваши слова – это лед.

Юлия отступила на шаг.

– Значит, это был не сон?

– Нет.

– Так кто же вы на самом деле?

Я снова посмотрел на пион, мне хотелось, чтобы и он меня слышал.

– Я тот, кто выдумал этот двор, я выдумал этот город, я выдумал вас. И если вы попросите меня, чтобы я отобрал жизнь у всего человечества, сделал безлюдным ваш мир, то пойдемте со мной, прогуляемся по человеческим трупам!

Юлия приблизилась ко мне, в ее глазах я увидел понимание всего, что я хотел до нее донести. Мой ответ стал для нее некой разгадкой, словно шкатулка, которую она держала все время в руках, внезапно открылась и она рассмотрела ее содержимое.

– Нет, не нужно весь мир, заберите у каждого человека жизнь того, кто ему по-настоящему дорог. Этого будет достаточно!

– Как скажите, Юлия.

Я взял ее за руку и повел к воротам. Рассветало, когда рука двадцатидвухлетнего юноши, рука безжалостного, хладнокровного Армагеддона коснулась утренней, сырой земли этого безымянного города.

Мы вышли на главную улицу. Там впереди, у забора соседнего дома лежал человек. Это был мужчина сорока пяти лет, голова его была повернута в сторону и мы не видели его лица, но я, как автор, прекрасно знал, какова его роль в этой истории.

– Вы знаете этого человека?

Мы приблизились к нему.

– Это мой сосед. Он приходил вчера ко мне, соболезновал, сказал, что скорбит об утрате, он должен был прийти сегодня на похороны. Нет, я с ним не знакома лично, мой муж его знал. Вероятно, он неплохой человек.

– Был неплохим человеком, – я поправил ее. – Был…

– Как вы думаете, Юлия, какие мысли посетили его в последние минуты своей жизни? Сколько никому не нужного смысла застыло в его глазах? Ведь согласитесь, выйти из дома и умереть от остановки сердца в двух шагах от ограды, – этому может поспособствовать лишь особая удача. Это я про себя, а вся ирония заключается в том, что в этом мире без него ничего не изменится. Что он есть, что его вдруг не стало – вам есть до этого дело? И мне нет.

– Да!

Юлия обошла тело, присела к нему и заглянула в лицо.

– Вы увидели в нем своего мужа?

Она покачала головой, а затем добавила:

– Другая увидит.

– Но душа ваша не заболит от чужой боли?

Она медленно встала и обернулась, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Не заболит.

Я никогда не видел глаза хладнокровного цвета.

– Хорошо, следуйте за мной.

Юлия шла позади меня, она все время молчала, а буквально через тридцать шагов я остановился. Впереди лежала молодая светловолосая девушка, лет двадцати, в красивом, бирюзовом платье. (Я смотрел на нее, а видел Андриану, мне стало не по себе.)

– Да, лишиться жизни, когда при тебе молодость и красота – это гораздо страшнее.

Юлия не стала присаживаться на землю, чтобы рассмотреть ее лицо.

– Все в этом мире цветущее не заслуживает внезапной смерти, – промолвила Юлия, – и одно такое тело не стоит и тысячи дряхлых, поношенных тел.

Я мысленно с нею согласился и лишь спустя время заметил, что пустил Эн Ронни в свою работу. Его голос теперь звучит среди нас.

– Вам полегчало, Юлия?

Она не поняла моего вопроса. И посмотрела на меня с вызовом.

– А от чего мне должно полегчать? Разве, отобрав жизнь у другого, возможно кого-то вернуть? Моя просьба – отнять у каждого человека того, кто ему по-настоящему дорог, – это не месть всему миру, а напротив – сострадание, я хочу, чтобы каждый человек почувствовал ту боль, которую чувствую я, перенял ее у меня! Сострадание… Я не сострадаю тебе, человек, я хочу, чтобы ты страдал вместе со мной… Габриэль, мне люди сочувствуют, но как они могут разделить эту утрату со мной, если сердца их – хрусталь – целые, не разбиты на сотни мелких частей? Если слова их горячие не остывают по ком-то.

Мне хотелось обнять Юлию, но вряд ли бы ей это помогло.

– Звон хрусталя. За вас, Юлия!

– За меня, Габриэль».

Я открыл глаза, мы все еще были в том самом саду, где несколько мгновений назад я покинул свою возлюбленную. Она сидела справа от меня, я заметил ее боковым зрением. Рисует. Увлеченно рисует, оценивает. Я произносил слова своей книги вслух?

Повернул голову в ее сторону.

– Я никогда ничего подобного не слышала, Габриэль.

Мне хотелось взглянуть на ее рисунок.

– Ты ничего не записала?

– Взгляни.

Андриана протянула мне свой набросок. На нем были изображены два человека: высокий мужчина и тонкая, как стебель, женщина. Они ходили по человеческим трупам.

* * *

– Я хочу ее взять с собой…

Эн Ронни разглядывал книгу в синей обложке, стоя перед книжными полками. Увидев меня, он повернул голову в мою сторону.

– Так возьми! – невозмутимо ответил Эн Ронни.

– Я ведь даже не уточнил, что именно или кого.

Мой собеседник поставил книгу обратно на полку и подошел ко мне.

– Как я понимаю, ты хочешь взять с собой Андриану, так как у тебя слишком узкий круг интересов и все они либо касаются тебя одного, либо твоей новой Музы, художницы Марсель. Кстати, какова она на вкус, женщина-вдохновение, или ты ее еще не попробовал?

– Мне бы не хотелось с тобой делиться подобным…

Он улыбнулся.

– Понимаю. Когда влюбляешься в человека, он становится для тебя идолом и возносится над богами и ангелами. Святейшее существо из плоти и крови, ты еще не знаешь о ее грехах? И весь тот чертов мир, со своими страстями, который вас не достоин, становится неким походом в кино. Смотришь на людей и не ищешь себя среди них. Ты еще не смотрел в этих линзах на небо? Момент! Наслаждайся влюбленностью, ведь все наши боги рано или поздно падают.

Мне иногда казалось, что у Эн Ронни нет ни одного друга, с которым он мог бы пообщаться о богах.

– Так куда ты хочешь взять ее плоть, Габриэль?

– В книгу.

– Я бы очень удивился, если бы услышал от тебя другое место для вашего с ней путешествия. Например, Ботанический сад. Зачем твоей книге она? И есть ли там для нее свободное место?

– Ты ведь сам говорил, Эн, что отношение к тексту, к героям меняется, когда автор начинает чувствовать мир по-другому. Не так, как несколькими днями ранее, когда он еще садился писать в одиночестве. Меня переполняет Андриана и я хочу ее выплеснуть на бумагу.

Он показал мне на стул.

– Присядь. В ногах правды нет, ты ищешь ее в моих глазах, ту правду, которая бы тебе пришлась по вкусу. Знаешь, Габриэль, я не считаю твое решение верным, но вне зависимости от моего совета, ты все равно поступишь по-своему, иначе быть не может. Много ли наставлений от понимающих людей тебе пригодились в жизни? Много ли горящих сердец остыло от чужих холодных слов? Люди перегоревшие говорят от ума, люди из пепла восставшие говорят только правду. Сердце слепое…

Он хотел еще что-то добавить, но замолчал, задумавшись о чем-то своем. Через несколько секунд он вернулся ко мне.

– А возьми. Забавно, что все мои слова ты воспринимаешь буквально. Странное явление для человека творческого склада ума смотреть в лоб. Я верно понимаю, что в книгу ты хочешь отвести ее, взяв за ладонь, а не свои чувства к ней?

– Да, мне бы хотелось, чтобы она вошла вместе со мной, а не витала в воздухе призраком, который виден только мне одному. Я хочу, чтобы Юлия ее увидела, это откроет книгу с абсолютно новой для меня стороны. Разве не так, Эн?

Он ничего не ответил, лишь улыбался, поглядывая то на меня, то на стеллаж, который стоял у меня за спиной.

– А кто такая Юлия?

– Это главная героиня моей книги.

– Габриэль. Я бы хотел у тебя спросить, а не желаешь ли ты, чтобы Андриана открыла перед тобой свою работу? Ты бы хотел войти в ее душу?

Я уже думал об этом вчера, Эн Ронни умеет задавать вопросы вовремя.

* * *

«Мы вошли с ней во двор, я и моя спутница Андриана. Я держал ее за теплую ладонь, вокруг уже стало светло, наступило утро. Юлия стояла на коленях в десятке шагов от нас, она трогала руками пион.

– Доброе утро, Юлия. У нас время по-разному идет, прошло лишь несколько минут с момента нашей последней встречи, а я успел прожить уже несколько дней. Кстати, хочу представить вам мою возлюбленную. Это Андриана.

– Редкое имя, – сказала Юлия, по-прежнему смотря на цветок.

– Здравствуйте, Юлия.

– Здравствуйте.

Она не посмотрела в нашу сторону.

– Я бы хотела увидеть ваш мир, где за несколько дней не стареют… Сколько же времени показывают ваши часы, Габриэль?

– Они показывают утро.

Юлия поднялась с колен. И посмотрела на свои часы.

– Мои показывают время до похорон. Скажите мне, когда ваши часы покажут время обеда.

Она посмотрела на Андриану.

– Что бы вы сделали, если бы вам однажды сказали, что человек, чья кровь течет в ваших детях, превратился в цветок, растущий у окна вашего дома?

– Я бы выкопала его из земли и отнесла в дом.

Юлия понимающе кивнула.

– Вы бы пересадили его в другую землю или подождали бы, пока он увянет в вазе с водой?

Андриана задумалась.

– У меня нет ответа на ваш вопрос.

Юлия медленно приблизилась к Андриане, пристально смотря ей в глаза, а затем коснулась ее плеча.

Я увидел, как ее парализовало, я знал, что за несколько секунд перед глазами моей Музы пронеслась чужая жизнь. Ее руки внезапно задрожали, а затем Андриана произнесла, отступив на шаг:

– Я бы не смогла объяснить своим детям, где находится бюро находок. И я бы не стала говорить с ними о цветах.

Затем она подошла ко мне и взяла меня за руку. Образ Юлии медленно растворялся в воздухе, мы покидали книгу».

– Габриэль, как в глазах вдовы может быть столько безразличия к миру, ведь трагедия случилась только вчера. Когда она успела так возненавидеть этот мир?

– У нее время по-другому идет, Андриана. Одна ночь для нее – это пол ее жизни, одна ночь для меня – это еще один вычеркнутый день.

Андриана покачала головой.

– Нет-нет, ты чувствуешь, как мужчина. Женщина не может стать пустой внезапно, у нее нет специального рычага, чтобы отключить свои чувства, умертвить их за ночь. Это, невозможно, поверь мне, Габриэль. Юлия – это прежде всего, женщина, атомная бомба, которая готова взорваться в любую секунду. Ее нельзя отключить, ты, как минимум, лишишь жизни сапера, которого отправишь обезвредить ее. Да в твоих руках она всего лишь марионетка, которая повинуется каждому твоему слову. Ты писатель, а потому она может быть только такой, какой видишь ее ты. Но не собой.

Я посмотрел на Андриану с недоверием.

– Ты хочешь, чтобы твоя книга была настоящей, правдивой, тогда прочувствуй эту бедную, несчастную женщину. Сейчас она играет не свою роль. Когда я сажусь писать свой портрет, я не могу изменить цвет своих глаз на голубой, так как это буду не я, это не мой естественный цвет. Я не могу добавить длины своим волосам или, наоборот, их укоротить, так как на моей работе будет запечатлен другой человек. Так и с тобой, ты рисуешь кого угодно, но только не свою героиню. Ты не познал женское сердце, в твоей книге его совсем нет. Вы мертвые – и ты, и она, вы ненастоящие, и я вам не верю. Это всего лишь дешевый театр.

Слова этой девушки, которая внезапно отдалилась от меня на десятки километров, ранили. Я задержал дыхание и медленно выдохнул, чтобы она не заметила, как мне сложно стало дышать. Мне казалось, что ее подменили, а затем я начал ощущать, как подменили меня.

– Но Эн Ронни…

– К черту Эн Ронни и все его наставления, если он тебя учит лгать своему читателю. Я не возьму в руки книгу, в которой автор мне врет, и никогда больше не дам ему второго шанса. Писатель – это в первую очередь психолог, с которым можно поговорить по душам. Он должен меня понимать и давать ответы на мои вопросы.

Меня истоптали, в грязной обуви вошли в мой дом.

– Я бы твою книгу не купила, в ней нет ничего ценного для меня. Да, мне понравилось начало романа и тот момент, когда она отдала земле свою косу – да, да, да, это правда, самая настоящая, интуитивная правда. Я поверила и в то, что она попросила бы отнять у каждого человека его любовь, но на этом все. Тебе не стоило, Габриэль, входить в свою работу, ты в ней лишний персонаж. Я бы хотела с тобой поделиться, если ты не против, как эту книгу вижу я, как женщина, как художник, как посторонний зритель. Ты дашь мне такую возможность?

Каких усилий мне стоило кивнуть головой!

«Я падшая женщина и в этом нет моей вины. Я избалована цветами, дорогими духами и вечерними нарядами, которые теперь мне не по размеру. Я окрылена земными словами. Я бедная женщина теперь, когда у меня есть деньги, чтобы купить себе платье, но нет человека, который бы мне его подарил. Я избалована любовью, которую я получала в обмен на свою красоту. Теперь, в полном одиночестве и мраке, я осталась с ней наедине.

Я богата, все мое накопленное богатство – это мои дети. Но в эту минуту я не могу найти утешения даже в них. Я сильная женщина, я не падаю на колени, чтобы попросить у Бога то, что он не в силах исполнить. Я часто думаю о Боге, у меня другой веры нет. Я слабая, и если бы было плечо, на которое я могла бы сейчас положить свою голову, чтобы вылить на землю часть соленого моря, то море на этой земле вышло бы из своих берегов. Я немая, так как боль свою закрыла в себе. Никому не нужна моя боль, это обуза, а я не хочу отягощать жизнь другим. Я глупая женщина, так как наивно верю в то, что есть такое место на земле, где я вновь смогу почувствовать радость. Я теперь запрещенная, закрытая книга и тот, кто меня попытается открыть, возьмет на себя мое проклятие, погибнет вместе со мной. Я готова теперь погубить всех и каждого, люди, не прикасайтесь ко мне. Отрекитесь! Не ищите меня больше там, где однажды встретили, это был другой человек».

Андриана сделала паузу.

– Вот, как я чувствую Юлию, Габриэль.

А затем продолжила:

«Людям, входящим в этот дом, внезапно становилось плохо, они чувствовали тревогу и страх, им хотелось немедленно покинуть это место.

Юлию обнимали, столько жалости к себе она не испытывала даже наедине с собой. Это такой ритуал, когда человек ничем не может помочь, он начинет соболезновать. Будто их слова имеют великую силу! Люди попросту исполняли свой долг. А когда выходили из дома, то стряхивали с себя, со своей одежды все то, что им удалось подцепить здесь. Им не хотелось нести этот вирус в свой дом.

Когда все ушли, Юлия осталась наедине с собой. Она не знала, что в ее саду растет пион, ее не утешали больше цветы.

Первая ночь после похорон…»

– Вот, когда тебе стоило войти в этот дом, Габриэль.

«…Юлия уже вторую ночь не спала, она прислушивалась к каждому шороху, ее окутывал нечеловеческий страх. В эту же ночь в дом вошел человек, который открыл дверь своим ключом. Он вошел тихо, оставив свою обувь у порога, и направился к гостиной. Хозяйка дома не услышала ни единого звука, он двигался, словно призрак.

На следующее утро Юлия заметила на окне небольшой деревянный ящик, в который был посажен пион. Около ящика лежала маленькая записка – «Цветы имеют память». Она не узнала почерк этого человека, и родные разводили руками.

«Цветы имеют память, женщины хранят память о цветах».

Юлия хранила себя два долгих года. Первый год для себя, второй для людей. И когда в этот дом вошел мужчина, наступила долгожданная весна. Юлия с каждым днем расцветала и открывала свое больное, заколоченное сердце. В какой-то праздничный день, когда весь дом в очередной раз был уставлен свежими цветами, а от них еще исходил аромат утренней росы, Юлия заметила, что пион завял. Она вынесла его из дома. Впервые за эти два года она подняла этот ящик с землей. На следующее утро Юлия вдохнула полной грудью…»

– Есть такие вещи, Габриэль, которые невозможно в этой жизни исправить, но можно помнить о них. Твой пион нес в себе не только образ человека и горечь утраты, но и образ спасения. Твою героиню должен был спасти не пион, Юлию должен был спасти другой человек.

Когда Андриана закончила, я встал и взял ее листы с финалом.

– Спасибо.

И молча ушел. Я не хотел видеть ни ее, ни Эн Ронни. Мне нужно было остаться одному.

– Я даю тебе еще один шанс, Габриэль, – лезвие коснулось спины.

Еще один день прошел в раздумиях. Я думал о словах Андрианы, о Роберте, они очень схожи в своих поступках, но Роберт тогда не подал ей руки. Когда критикуют мою работу, критикуют меня. Когда ненавидят мою книгу, ненавидят меня. Переписывая мой текст, Андриана переписывала меня.

* * *

– Она меня растоптала… Знаешь, Эн, я не думаю, что она это сделала нарочно. Для нее ничего не стоило просто взять и закончить чужую книгу, изменить в ней все. Моя работа – это моя жизнь, я с ней засыпаю и просыпаюсь, я думаю о ней каждую секунду, а она взяла и одним мазком уничтожила мой труд. Раскритиковала меня. Нет, ее альтернатива не плохая, я бы даже сказал, стоящая, но это уже чужая работа.

Эн Ронни улыбнулся.

– Не хочу тебе напоминать, мой друг, что я предупреждал тебя. Но даже в этой ситуации можно извлечь определенную выгоду для себя. Ты не хотел бы опубликовать свою книгу в соавторстве? Ах, как же я забыл, что ты не перенесешь такой удар по своему самолюбию.

Мне было не до его скользких шуток.

– Ты живешь в каком-то странном мире, Габриэль. А ты разве не думал, пуская ее в свою работу, что она может внести некие правки? Я никогда не даю читать свою книгу до тех пор, пока не напишу финальный аккорд. И ни одна моя книга еще не нуждалась в соавторстве.

Рассмеялся.

– Вспомни нашу вторую встречу, когда ты принес мне рукопись. Жаль, что это тебя ничему не научило. Лучше бы я ее сжег.

В голове пронесся тот день.

– Да-а, мы живем в мире, где аутизм лечат ремнем. Инвалиды калечат детей. Забавно. Но это к делу никакого отношения не имеет, просто так, мысли вслух. И что ты теперь намерен делать?

– Я отнесу эту рукопись в издательство.

Я и сам от себя такого не ожидал, не то, что Эн Ронни.

– Что ты сказал, прости?

– Я отнесу ее в издательство, – повторил я медленно и громко, словно обращаясь к глухому.

– Я бы не стал этого делать, Габриэль.

– Ты это «ты», Эн, а я ношу свою голову на плечах и имею полное право распоряжаться своей жизнью самостоятельно.

– И с каких пор ты так решил, позволь поинтересоваться.

– С тех пор, как увидел, что цветы топчут, хотя они никому не мешают жить. Но есть такие люди, которые сажают другие цветы на месте растоптанных, еще более красивые. Вот в чем главное отличие Андрианы и Роберта.

Глаза Эн Ронни загорелись.

– Браво, Габриэль. Ты растешь вверх, и я без малейшей иронии рад тому, что ты начал делать верные выводы, как я уже говорил: роль метафоры – великая вещь. Но скажи мне теперь, что ты чувствуешь к Андриане после того, что было. Ты потерял свой пыл?

– Нет, не потерял, и мой пыл еще больше прежнего, в первую очередь, я благодарен ей. Дело в том, что я хотел ее, как предмет вожделения, схватить и получить ее всю без остатка. Осушить весь стакан до дна, утолить свою жажду. Я слепо влюбился в нее, словно в пустышку, у которой нет внутри ничего, только внешняя оболочка, прелесть. Теперь, когда она открылась мне, я больше не хочу ее жадно глотать, как животное, я хочу с ней подружиться, поговорить о многих вещах. Да, мне больно, да, теперь моя работа не принадлежит только мне. Как ты сказал, я теперь в соавторстве с ней, но этот автор достоин стоять со мной в одной строке.

Эн Ронни был возбужден моим рассказом.

– Значит, хочешь стать ее другом, «твоя душа переросла саму себя». Очень любопытно. Уходи, Габриэль. Сегодня мне нужно побыть одному.

Я вышел из книжного и направился к Андриане.

– Он ушел?

Жанна вышла из-за стеллажа.

– Да, он в скором времени вернется, мне нужно уходить.

– Почему он?

Рыжеволосая женщина склонила голову на плечо Эн Ронни.

– Габриэль – это глоток свежего воздуха для меня. Он не знает, как писать для людей, а потому пишет от сердца. Его сердце девственное – оно бесценно.

* * *

– Я ждала тебя, Габриэль.

Андриана сидела на нашем с ней месте, в вишневом саду, а возле нее стоял чемодан.

– Ты уезжаешь?

– Да, мой поезд через два часа.

– Куда? Когда ты вернешься?

Андриана попросила меня присесть.

– Габриэль… Я не вернусь. Пожалуйста, выслушай меня, не перебивая. Я не хочу кричать! Прости за мою грубость, я не имела права так с тобой поступить. Ты писатель, твоя рукопись – это твоя душа, никто не имеет права плевать в чужую душу, даже когда она выставлена напоказ.

– Андриана, я наоборот хотел тебя поблагодарить за то…

Она меня перебила:

– Эн Ронни купил меня, купил каждое мое слово, сказанное тебе. Только не бей!

Мое лицо наливалось кровью.

– Я сейчас уеду молча, оставлю тебя здесь, если ты найдешь в себе силы простить меня, то все равно не прощай, мне от твоего прощения не легче. Мне совсем никак! И если бы у меня была возможность продаться еще раз и сказать тебе нежное слово, я бы продалась. Не бей! Лучше беги, спасайся, ведь если в его руках окажется твоя мечта, то ты станешь такой же марионеткой, как я. Не злись, ты не стоишь моей мечты, как и я не стою твоей.

Мой город медленно рушился, ее слова пламенем жгли мою грудь.

– Я тебе не верю.

– Я художница. Я такая же шлюха, как и другие, и готова пожертвовать всем, лишь бы прийти к своей цели. Моя цель – это выставки и признание, я хочу оставить после себя свои труды. Я хочу жить вечно, как ты, я переступлю через трупы, через свое достоинство. Я буду рисовать, пока не сгнию.

– Эти слова тоже купил Эн Ронни?

– Нет, это мои слова и продолжение твоего рассказа было моим. Эн Ронни хотел, чтобы я тебя уничтожила, ему важно было, чтобы ты бросил писать. Я поступила иначе, в нашем уговоре не было сказано, что я не могу тебе помочь закончить твой текст, и я воспользовалась этим. Мне стало жаль тебя, Габриэль, я знала, что после моих слов ты бросишь свою работу. Мне бы хотелось еще от себя добавить, что ты трус. Ты никогда не добьешься успеха, ведь своим делом нужно страстно гореть, любить его, как самое святое в жизни и никогда не отказываться от него, ни при каких обстоятельствах. Сколько бы критиков (я стала их называть голубями) не гадили на мою работу, я всегда ее протирала чистым платком. Я не могла себе позволить усомниться в ней. Это жизнь, в которой постоянно нужно доказывать свою правоту. Принимая мнение другого, ты отказываешься от собственного. Я художница, и даже если я не имею таланта, моего мизинца не стоит ни один из тех, кто обладал божественным даром, если он отказался от своих работ. Мне нужно идти, Габриэль. Надеюсь, ты однажды снимешь свои очки и посмотришь на мир другими глазами.

Она встала и взяла чемодан. Я схватил ее за кисть.

– Что тогда в книжном попросил у тебя Эн Ронни?

Она достала из чемодана небольшой холст.

– Он попросил нарисовать цвет глаз Иуды.

Андриана протянула мне свои глаза.

* * *

Я бежал к Эн Ронни и видел в этом картонном холсте оружие, которым можно было перерезать ему горло. Мне больше не хотелось играть в его игры, этот человек неизлечимо болен. Когда я приблизился к книжному, то заметил на дверях замок, впервые за все эти дни двери были закрыты не на ключ. Я заглянул в окно, в помещении было темно. Тогда я приложил ухо к двери и стал прислушиваться. Около часа я просидел под дверью, иногда мне казалось, что я слышал какие-то шорохи, но ни разу за все это время я не услышал шагов. Внутри было пусто. И я, опустив голову, направился к себе домой.

С лестничной клетки я увидел, что дверь в мою комнату была приоткрыта. Я осторожно заглянул внутрь. Все было на своих местах. Если это были грабители, то им просто нечего было взять – стены на месте, матрас тоже. Я поднял подушку и сердце мое застучало сильнее прежнего, там не было моей рукописи.

– Эн Ронни… – все, что я сумел произнести.

Он украл мою работу, но как? Он не знал, где я живу. Или он следил за мной? Я понимал, что сегодня он не вернется в книжный, и ничего с этим поделать не мог. Я даже не имел возможности сообщить о краже, ведь не было похищено ничего ценного. Только моя работа, которую даже не видел никто, кроме Андрианы. В глазах Иуды я не искал своего спасения. Да кому она нужна, моя рукопись? Кто будет ее искать? Я упал в отчаянии на матрас и ждал первых лучей солнца, которые не сумеют просочиться в это богом забытое место, в эту дыру, в десять квадратов. Я ждал, смотрел на часы. Время тянулось бесконечно долго. Я много разговаривал вслух.

Без этой рукописи я – пустое место, Эн Ронни уничтожил меня полностью. Я переводил взгляд на глаза Андрианы, и на мгновение мне даже показалось, что я попросту сошел с ума. Если бы в этой комнате был телефон, то мне бы обязательно позвонили из бюро находок и сообщили, что нашли мою мотивацию к жизни, но не могут вернуть. Зеленоглазая Андриана, бабочка, порхающая в чужих руках – она ничто, лишь телесная оболочка, души которой я все это время не видел. А есть ли у нее душа? Меня никогда и не было в ее жизни, а она в моей была. Я влюбился в иллюзию, это был всего лишь сон. Яркий трагичный сон, обман. Я внезапно проснулся и больше не мог уснуть.

Наступило утро. Я стоял у порога книжного и осматривал большой ржавый замок, вчера в сумерках я не заметил этой ржавчины. Желтые машины мыли асфальт, кроме них только редкие автомобили, проезжающие мимо, не давали полностью ощутить пустоту этого города. Он еще не проснулся, этот паршивый, до тошноты надоевший мне город. Часы показывали десять минут шестого. Я просидел до девяти часов на холодных ступенях у дверей книжного. Открылась кофейня за углом, я зашел взять себе кофе. Я не чувствовал ни голода, ни жажды. Я ел и пил, не получая особого удовольствия. Эн Ронни по-прежнему не было, не было даже кассира, который должен был прийти час назад, только спешащие мимо прохожие. Я вглядывался в их лица, пытаясь узнать знакомые черты Эн Ронни или Андрианы. Она покинула этот город вчера, художница. Женщина, продавшая себя во имя своей мечты. Обыкновенная шлюха, таких, как она, – сотни. Загоревшихся звезд, они хотят дотянуться до неба. Перегоревшие падают.

А я бы смог предать? Что может быть больнее предательства? Наверное, только прощение. Я не могу простить Андриану, простить ее за ту боль, которую она мне причинила. Это все равно, что вынуть из сердца кинжал и вернуть его в руки того, кому больше уже не поверишь. Я бы хотел, чтобы мне наложили на рану жгут, ее нежные, холодные руки. Я бы хотел услышать ее мольбу о прощении, для того, чтобы ее не простить. Предательство – это не поступок, который можно и нужно понять. В первую очередь, предательство – это свойство души. Если предали раз, то второго не жди – беги без оглядки! Я бы хотел ее простить, но человеку не свойственно менять свою природу. Перевоспитывают щенков, у взрослой суки нет возможности изменить свое нутро.

Тем временем я несколько раз заглядывал в окно и ничего нового, кроме стеллажей и книг, не заметил. Так просидел до обеда.

Эн Ронни все это время меня проверял, ему важны были мои поступки, мои чувства, он наслаждался ими. Он дергал за свои нити, а я повиновался каждому его движению. Я не кукла, я живой человек.

Начало темнеть, когда подошел мужчина с пышными усами и посмотрел на табличку «Закрыто».

В четверь десятого я вернулся домой.

Зачем ему нужна моя рукопись? Если он опубликует ее от своего имени, то ему ни за что не удастся избежать скандала. Я есть. Я докажу, что это мой текст, я его знаю наизусть – каждое слово, каждый абзац. Пусть он попробует выучить чужой текст. Даже признание оголодавшей публики его не спасет.

Андриана, растоптанная Робертом, но сумевшая возродиться вновь. Я тебя ненавижу, я ненавижу твое безразличие ко мне и, если бы ты стоила немного дешевле, я бы попросил тебя улыбнуться. Моя первая женщина, безнаказанно наплевавшая в душу…

Следующим утром я снова направился в книжный и просидел у порога до вечера. Никто не заходил, никто не выходил. Я наблюдал за людьми и автомобилями – это, пожалуй, самый нудный и бессмысленный фильм. Жизнь других не несет в себе тайны, все мы на одно лицо и все мы из кожи вон лезем, для того, чтобы выделиться из серой толпы. Я влился в толпу и ушел ни с чем домой.

На третий день я пришел немного позже обычного, в девять утра, и заметил кое-какие изменения, скажем так – я их ждал. На витрине магазина висел небольшой белый плакат, на нем было черно-белое фото Эн Ронни и информация о презентации его новой книги «Души погибших цветов». Дата, время и место встречи. Он даже название не изменил. Я довольно улыбнулся, еще раз бессмысленно дернул ручку двери и ушел.

Теперь моей задачей было написать новый текст и разоблачить моего заклятого друга, я писал, чтобы зачитать его перед публикой. Эн Ронни ждет своего триумфа, а вместо этого получит позор. Пришло мое время…

Наступил долгожданный день презентации. Я взял напрокат приличный костюм, приобрел дорогой, вкусный парфюм, побрился, выучил свой текст наизусть и ждал вечера. Я был готов к встрече со своими читателями.

Это место находилось в центральной библиотеке, где проводили свои творческие вечера известные писатели. Когда я открыл дверь комнаты, то увидел просторный зал, высокие, старинные потолки с лепниной. Ряды стульев начинались от самого входа, почти все места уже были заняты. В воздухе витал аромат жженых свечей, старой мебели и моего парфюма. Я был безупречен. Девяносто процентов аудитории – женщины, я насчитал всего десяток мужчин. В конце зала на трибуне стоял черный, письменный стол, а за ним сидел Эн Ронни. Он держал книгу в руках и перечитывал свой текст, точнее мой, и если он хотел выучить его наизусть, то ему вряд ли это удастся. Я присел на последний ряд и ждал начала выступления. Прошло десять минут.

– К-хх, – донесся неприятный звук из микрофона. – Добрый день, читатели, я не считаю вас дорогими, так как вижу в первый и последний раз, а потому позволю себе вам не лгать. Надеюсь, никто не возражает.

Зал засмеялся.

– Что такое хорошая книга? Вот вы берете в руки книгу и начинаете ее листать, страница за страницей, если вы не находите в тексте ничего ценного для себя, то вы ее закрываете и ставите обратно на место. Затем вы открываете другую книгу. Прекрасно! Но. Помимо предпочтений вашего вкуса, у вас еще должен быть при себе список тех авторов, книги которых вы откроете в первую очередь. Писателей, чье перо проткнуло ваше сердце, авторов, пленивших вас навсегда. Но что делать, когда автор без имени хочет о себе заявить? Назовем его призраком, человеком, о котором никто никогда не слышал. Например, какой-то никому неизвестный «Габриэль», вышедший из ниоткуда. Он-то знает, куда ему нужно идти, на каких полках расположить свой первый шедевр. Знаете, такая книга пылающей души, сотканная из крови и слез, из горя падших, убитых, из бессонных ярких ночей, которые ему никто не вернет. Автор которой бесконечно и пламенно верит в свою работу. Он – герой, который в силах покорить этот мир. Как призраку доказать, что он человек?

Это был вызов, я встал со своего места и направился к сцене. Когда меня увидел Эн Ронни, он встал из-за стола и сделал несколько шагов мне навстречу.

– Позора не избежать, Эн Ронни, – процедил я сквозь зубы, глядя ему в глаза.

– Никакого позора не будет, Габриэль, – спокойно ответил он.

Послышались женские шаги. К нам поднялась Андриана, она прошла мимо меня, Эн Ронни зачем-то хлопал в ладоши. Она встала у него за спиной. Что-то с ней было не так, словно она… Не важно!

– Она тебе не поможет, Эн, – улыбнулся я, – я знаю наизусть весь текст от корки до корки, падение неизбежно для тебя.

– Как и для тебя, Габриэль. Я, как и ты, знаю его наизусть.

– Ты украл мою книгу! – вскрикнул я.

– Я скажу тебе больше, мой дорогой друг, я украл твою жизнь…

Внезапно в ушах зазвенело.

– Я выдумал тебя, Габриэль, и те слова, адресованные Рите, ты можешь прочувствовать теперь на себе. Дыши, Габриэль!

– Я тебе не верю, – последнее, что я сумел произнести.

Эн Ронни засмеялся.

– Конечно же ты мне не поверишь. Беги к микрофону и говори свою правду людям, им это нужно, они этого ждут.

Я не мог пошевелиться, словно тело мое превратилось в камень. Я каждой клеткой своего живого, горячего тела отрицал те страшные слова, которые не имеют ко мне никакого отношения.

Зал загудел.

– На эту сцену поднялся герой моей книги, тот самый призрак, молодой Габриэль, о котором я вам только что говорил. Эта встреча особенная, так как часто мне придется обращаться в пустоту.

– Как он выглядит? – донеслось из середины зала. – Как?

Он подошел ко мне и начал меня осматривать.

– У него русые волосы, прямой нос, тонкие губы, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Он себя считает живым, самым настоящим. Он умеет дышать и чувствовать. Чувствовать, мыслить, дышать. Сейчас я превратил его в статую, так как он может мне помешать. Честно признаться, он для меня действительно живой, как и любой человек в этом зале, я испытываю особую привязанность к нему. В эту секунду я слышу, как он тяжело дышит носом, я вижу, как выступают слезы на его серых, стеклянных глазах. Он меня ненавидит всей своей сущностью, но не в силах этого сказать.

Я не читаю твои мысли, Габриэль, я их пишу! – Он все еще рассматривал мои глаза. – Андриана, она – твое сердце. Рита была твоей Музой, любовниц свойственно менять, а я – твой талант.

Эн Ронни повернулся ко мне спиной.

– А теперь передо мной стоит другой персонаж, художница, я назвал ее Андриана Марсель. Вы и с ней познакомитесь, когда возьмете в руки мою новую книгу. Как же она прекрасна – зеленоглазая Марсель, я дал это прозвище в честь одного города во Франции, куда я летал отдыхать этой весной. Ох, как же тогда пахли тюльпаны! Чудесные мгновения, проведенные с незабываемой женщиной Андрианой в городе Марсель. Как вы видите, эта встреча отразилась на моем творчестве. Вернемся к моему персонажу. Девушка, ворвавшаяся в сердце моего героя. Иуда, подарившая Габриэлю свои глаза. Она после этого ослепла. – Он повернулся к зрителям: – Шизофренией называют эту болезнь, но у писателя имеется алиби. Я вижу тех, кого не видите вы!

Читатели смотрели на сцену, там стоял только Эн Ронни, рядом не было никого.

– К примеру, Роберт, мой второстепенный персонаж и единственный друг по книге, художественный критик, бездарность, погубившая сотни талантливых художников и художниц. – Он улыбнулся Андриане. – Но только не вас.

Андриана смотрела куда-то в пустоту перед собой.

– «Что стало с Робертом?» – мысленно спрашивает меня Габриэль. С вашего позволения я ему покажу!

Он раздвинул шторы, которые закрывали белую стену за письменным столом. Сначала я видел только стену, а затем вместо нее появилось окно. Будто настроили проектор. На стене появился Роберт. Это была комната метра два квадратных, маленькая и узкая, словно клетка. Человек в ней смиренно сидел на полу, руки у него были завязаны за спиной, а вокруг на стенах и потолке висели работы художников.

– Прошу заметить, неизвестных художников, – поправил мои мысли Эн и продолжил сам:

– Да, его запер внутри какого-то подвала один перспективный художник, Жан Поль Фиаско. По иронии судьбы он действительно существует, человек кисти не мог смириться с тем, что рисовать в этом городе он может только на заборе и только для прохожих. Да, смышленый тип, этот Фиаско, ему показалось, что смерть слишком простое наказание для Роберта, и он придумал более извращенный способ ему отомстить. Он повесил в эту комнату картины всех современных художников, которых тот погубил. Каждый день в определенное время Фиаско приносил Роберту еду, просовывая в маленькое отверстие в двери. Знаете, как заключенному или собаке. Роберт наслаждался чужим искусством. И большой роскошью для него было – закрыть глаза. Уборной в комнате не было. Через девять месяцев Жан Поль, получивший со временем признание и славу, перевез Роберта в приют для душевнобольных. Бедолагу отмыли, но он к тому времени стал совсем беспомощным и безобидным, как малое дитя. Его кормили с ложки, а он постоянно бубнил что-то невнятное о картинах, живописи и фиаско. Врачи сочли, что нужно лечить его «искусство-терапией» и каждый день приносили ему картины дарований из соседних палат, художников белого дома. Критика имеет специфический запах, – как должное добавил Эн Ронни. – Огромный труд – заставить критика пахнуть для себя.

Окно тем временем исчезло, словно его никогда и не было, это представление было только для меня одного. Эн Ронни прикрыл шторку и направился ко мне.

– Есть такая примета – сжигать свою рукопись после публикации книги, для того, чтобы ее герои больше не приходили к своему творцу. Огонь поглощает их, и в полном беспамятстве они возвращаются в напечатанный текст, чтобы теперь навещать только тех, кто эту книгу откроет. Это не выдумка, Габриэль, а иначе ты меня никогда не оставишь в покое, ты самый настоящий из всех мною выдуманных персонажей. Я вдохнул в тебя жизнь, и скажу тебе больше – я вдохнул в тебя самого себя. Ни в Роберта, Андриану, ни в Юлию – все они были от ума.

Он достал из внутреннего кармана пиджака рукопись, свернутую в трубочку, и зажигалку.

– Я сжигаю тебя, Габриэль. Твое тело, твою жизнь, твою память. Если и существует ад для писателя, то мы обязательно встретимся вновь. Прощай, мой нарцисс, инструмент, погибший от собственной музыки. Я клянусь помнить о тебе!

Он чиркнул кремнем.

Когда пламя коснулось бумаги, я почувствовал запах горелой кожи. Своей кожи. Я горел! И до последней минуты я не мог принять то, что меня выдумали и весь тот мир вокруг – это всего лишь чей-то текст, чья-то фантазия.

Меня зовут Габриэль, я самый главный герой. Мне двадцать два года. Меня зовут… Я не помню своего имени. Я не видел жизни, а только мгновение. Меня не было. Я ничто.

Эн Ронни бросил догорающую рукопись на пол. Мы с Андрианой растворились в дыму. Роберт исчез из своей палаты. Юлия – из теплой постели, и вместе с ней исчез ее дом.

Читатели подходили к Эн Ронни, он подписывал им книгу, эти люди бесконечно восхищались им.

– Скажите, а куда теперь отправится Габриэль?

Эн Ронни улыбнулся.

– В ваш дом, он теперь будет с вами жить.

Молодая женщина протянула ему на подпись книгу.

– Трудно ли начать новую работу?

– Нет, не трудно, я не привязываюсь к своим героям, я их сжигаю.

Читательница поблагодарила Эн и удалилась со сцены.

– А вы не боитесь, что и вас однажды сожгут?

Эн Ронни посмотрел в серые глаза темноволосого мужчины.

– Честно признаться, я этого жду.

Женщина с портретом на коже

Герои:

1 – Март.

Я влюблен. Нет, вы меня совсем не поняли. Я до смерти безответно влюблен.

2 – Ляля.

Я испытала на себе нежность рук мужских. До беспамятства я теряла рассудок.

3 – Погубленная.

Я сделала все, что могла. И чего не могла. Не губи меня больше.

4 – Художник.

Меня восхищают человеческие чувства. Только переживая эмоции, можно передать всю свою суть.

* * *

Это такая свобода: быть запертым в собственном сундуке. А ключ от него носить у себя на шее.

Я – автор данной повести, ее главный лжец. По совместительству – лютый борец за правду. Я ценитель того, что было всегда в дефиците. И яркий пример – чего не было вовсе.

Я влюблен. Нет, вы меня совсем не поняли. Я до смерти безответно влюблен.

(Март).

1.

Высшая степень эгоизма, она же – последняя стадия трусости требовать от человека любви нечеловеческой, но при этом тайно его ненавидеть. Омерзительная нечистоплотность – целовать теплое, красивое тело, которое не приносит тебе удовольствия. Подобно цветку, манящему своим запретным ароматом. Ты сорвал его, чтобы вдохнуть. А он не пахнет ни чем.

Терпкое ничтожество или тончайшее обоняние, зависимое от прелести носа и его величины.

Иными словами – я ее не любил.

– Перестань, перестань.

В который раз она плакала без причины.

– Улыбнись. Улыбайся. Вот…

Мне не хотелось, чтобы соседи услышали. Я стыдился ее слез.

Она играла для меня музыку, безмолвно играла, будто хотела утаить что-то сокровенное. К чему я не был готов. Мимо нот, я не слышал ее клавиши. Ее руки были глухи.

Иногда бессонной, тихой ночью, когда она меня не слышала, я задавал себе вопрос. Как бы я отреагировал на то, что одним ранним утром она забрала свои платья, милый детский альбом. И, не объяснив мне причин, попрощалась. Наверное, ревниво. Я не могу представить, как она смеется. Ее смех равносилен предательству ко мне. А он бы ее смешил. Дарил ей цветы, хвалил ее голос. Цвет волос и даже грудь, которой она безмерно была недовольна. У нее прекрасная грудь. Мне болезненно даже подумать, как он притрагивается к ее шее. Берет ее за талию. Свежие простыни. Новые запахи гари… Он отвратителен. От первых морщин до мизинца она принадлежит только мне.

Я не предавал ее, а всего лишь влюблялся в другую…

«Просторная, светлая комната с видом на черную реку. Высокие потолки. Окна от пола. Воздух пропитан запахом краски. Она думает, что я одинок. Я думаю, что никогда не осмелюсь привести ее в свой дом. Как это безнадежно… Я проснулся в семь утра и открыл окно. А Она у стены рисовала… Ляля… У нее имя такое. Художница. Это страсть ее – рисовать людей. Красивых людей. Я даже не представляю, по каким меркам она оценивала их красоту. Все ее портреты были такими разными. Совершенно не похожими на ее предыдущие работы. Возможно, она видела то, чего я никак не мог рассмотреть. Я проснулся в семь утра и открыл окно. А Она у стены рисовала… Мы ложились с ней вместе, но она просыпалась каждое утро одна. Будто меня и не было вовсе.

– Что тебе сегодня снилось?

– Мне каждую ночь снишься ты.

Для нее это не было тайной. Пропустила мимо себя.

– Я проснулась в три ночи и смотрела на молнии. Думала. Мне никак не спалось. Я достала кисти и чистый холст. Вспомнила, как зеленоглазая девушка пела вчера у Невы. О, какой у нее был голос. Какие запоминающиеся черты. Мне понравились ее тонкие губы. Она пела так трепетно, тихо, но звонко. Как колокольчик от капли росы.

Смотрит в зеркало и вытирает краски с лица.

– Она отдавалась так девственно, будто впервые. Мне казалось, что каждый перенял на себя часть ее кричащей души. Она с нами делилась, ей было не жалко. Ее каждый зритель смущал.

Чистая… В ее голосе было что-то другое, не грусть. Нет. Я так хотела забрать ее к себе. Обиходить, успокоить. Любоваться ее красотой. Нежно, по-женски погладить и слегка, по-мужски защитить. А на утро я бы выпустила ее на волю.

Ляля отодвинула картину к стене.

– Я полюбила ее обнаженное тело. Мне даже не вспомнить, во что она одета была».

Март спрятал блокнот и угостил прохожего сигаретой. На улице все еще было прохладно от вчерашней грозы. Пора возвращаться домой.

2.

Я испытала на себе нежность рук мужских. До беспамятства я теряла рассудок.

(Ляля).

Брезгливость. Я не могу больше переносить этот запах. Вся моя комната пропитана вонью. Он пробрался в каждый ее угол. Все чаще я стала зажигать за ним свечи. А иногда меня спасает окно.

Писатель. Табу. Табу. Дура! Меня покорил его первый рассказ.

Достает с верхней полки маленькую книжечку. Открыла:

«Вы закрывали когда-нибудь в своих ладонях бабочку? Она порхала изо всех сил, оставляя на ваших руках часть своего цвета?

Нам так важно – прикоснуться к чему-то более прекрасному, чем мы сами. Нам так свойственно это прекрасное убивать».

Перелистнула на третью страницу (волнуется). Пробежалась глазами по подчеркнутому тексту. Ляля всегда подчеркивала карандашом то, что она разделывала на маленькие кусочки. Смаковала. Растягивала удовольствие. И через какое-то время она всегда возвращалась к этому снова. А еще она любила закрывать книгу на самом интересном месте и придумывать ее продолжение. В книге вкуснее всего – запах недочитанных страниц.

«Я закрываю глаза на многие ее прелести. Боязнь познать ее совершенство. Раскрыть ее полностью. Ведь когда я узнаю, что все мужчины вокруг хотят завладеть ею – это сведет меня с ума».

После этого рассказа я захотела увидеть автора, услышать его голос. Пробраться к нему в глаза, чтобы увидеть ту «бабочку», в которой я открыла себя. Грустную, томную бабочку, которой в спину бросали камни. А она эти камни брала, собирала и складывала у ног. Осторожно, чтобы, в который раз, не споткнуться. Веселую, трепетную, окрыленную… В малиновом платье. Цветущую, настоящую. Так пьяно, так горько мне всегда от нее. И чем ярче она становилась, тем труднее было оголять свои плечи.

Она, как и я – заложница рук.

Да, я увидела автора. Услышала его самовлюбленный, высокий голос. И даже заглянула в книгу его собственными глазами. Разочаровалась. Он писал совсем о другом. Как жаль. Лучше бы я его никогда не встречала.

Он возвращается вновь, я больше не спрашиваю его о бабочке, а только молча рисую. Когда у меня нет ничего, я достаю свои краски. Они – мое небо, они – мои крылья. Они – моя кровь.

Он влюблен, он меня отвлекает. Я кляну его, чтобы он не писал обо мне.

* * *

3.

Я сделала все, что могла. И чего не могла. Не губи меня больше.

(Погубленная).

Я отдала тебе свою жизнь. Ты не принял ее. Как не принимал и все, что я для тебя делала. Март! Милый мой, солнечный Март. Я перестала для тебя петь. И смирилась с тем, что у меня голоса нет. Нет души. Я никогда не поверю, что у тебя просто нет слуха. Мой Великий писатель. Я имела грех полюбить твой талант. А что я… Я ничтожна, бездарна. И ко всему – еще и не любима.

Я сегодня хотела покончить с собой. Нет, ты меня не жалей. Не суди меня, нежный. Не сумасшедшая и ничуть не больна. Я просто не знаю, как это – принадлежать только себе. Ты меня всему научил. А это покрыл тайной. Пусть так. Я тебя не виню. Пусть так. Я тебя ни за что не посмею.

Я стояла и пела. Прости меня, слабую. Я стояла, прислонившись к перилам. Ты однажды махнул рукой на Неву, и я перестала приходить и смотреть на стихию. Мою безмолвную, уходящую вдаль. Я с юности к ней приходила. Ты меня не поймешь. Не пытайся. Да и это не важно…

На меня смотрели. Представляешь, люди останавливались, чтобы послушать мою песню. Я очень тихо пела, но мне кажется, что каждый из них меня услышал. Я думала, чем лучше их слух твоего? Я мечтала, чтобы ты один там стоял. Где же ты был, моя Муза?

Когда все ушли, я лежала на спине. Среди моих любимых, желтых лилий. С чего ты взял, что я любила пионы? Я их принимала. Всего лишь… Ясное небо. А к вечеру будет гроза. Я лежала, но больше не пела.

На девятый рассвет

Март постучался в знакомую дверь. Его стук она узнала не потому, что он был каким-то особенным. Дело в том, что он всегда стучал трижды. Ляля его таким не помнила. Нет, зашел Март. Но как бы смерть пошутила над ним: он был как будто при жизни. Бледный, истомленный каким-то тяжелым недугом: его глаза были затоплены горем. В руках его дрожало письмо.

Тогда, на пороге человек без лица не знал, что к его возлюбленной подселился кто-то еще. Кто-то, чье обнаженное тело обрело новый дом.

Март побледнел, когда увидел портрет.

Часть вторая. Утро в саду

В детстве Ляля была трудным ребенком. Закрытым. Но это совсем не значит, что она держалась всегда в стороне. Наоборот, ее талантом было просочиться в любую компанию и занять в ней почетное место. Девочка с таким редким именем не была обделена вниманием сверстников. Она входила в роль. И имя, данное ей при рождении, становилось тем самым образом ее жизни, которому она стремилась соответствовать. Взрослые же, напротив, всегда ограждали ее от себя. Иногда она могла сказать такое, что не укладывалось у них в голове. Но ее не воспринимали всерьез. Дети тянулись к ней, как к старшему товарищу. Ей всегда было чем их удивить. Она видела мир по-другому.

В двенадцать лет она попыталась броситься из окна. Твердая рука мамы ее удержала. Ее вечный ангел-хранитель так и не узнала, что стало причиной. Возможно, она увидела или услышала то, что ей не стоило бы знать. Дети в таком возрасте слишком восприимчивы, слишком тонки. Их кожа еще не огрубела. Не стану делиться догадками – она никому ничего не сказала.

Еще будучи подростком, Ляля твердо решила: всем и всегда говорить только правду. Какой бы обидной она ни была. Это был ее выбор. За это она не раз приходила домой в синяках. А однажды старшеклассницы ей даже сломали нос. Она не пожаловалась. И этим случаем безмерно гордилась. Немного позже она воспитала в себе мальчишку. Лютого, задиристого и слегка романтичного. Мальчишку.

Самый короткий рассказ о женской любви. Всего три предложения:

«В двадцать два к ней прикоснулась мужская рука. В двадцать девять она полюбила. В тридцать три она дала клятву – жить!»

2.

Я вновь цепляюсь за жизнь. Я не бабочка. И больше ею не стану. Я испытываю яростную ненависть к моим краскам. К моим картинам. К чужим картинам. К художникам и тому, что их вдохновляет. Меня больше нет. Исчезла. Я никогда не возьму в руки холст.

(сидит в яблочном саду на скамье).

Какое странное утро. В это время я рисовала. Отдавала первым лучам свое тело, а взамен не брала ничего. Лишь одна капля краски – и утро замерло на вдохе. Последняя капля – и его уже нет. Я никогда не наслаждалась рассветом. Не вслушивалась, как просыпается от спячки жизнь. Люди. Птицы. Деревья. Слова. Для меня утро было всего лишь декорацией. Которой на смену приходила другая.

– И чем люди занимаются поутру?

(произнесла вслух).

– Спят или идут на работу. И то, и другое, ровным счетом, не приносит им ничего.

(молодой парень, с лицом недоедающего, сел рядом с ней).

И откуда он взялся?

– Мы с вами знакомы?

– Нет.

Ляля не желала философствовать вдвоем. Его присутствие ее тяготило.

(спросил):

– Что у вас?

– Депрессия.

– А у вас?

– Шизофрения.

– Очень приятно.

– Взаимно.

– Если что, не удивляйтесь, если я вдруг исчезну.

– Хорошо.

У нее всегда было особое чувство юмора. А у него, похоже, его не было вовсе.

Ляля не соврала, она действительно лечила депрессию. В приют для душевнобольных она пришла сама. И уйти, как доктор сказал, она могла в любой день. Только ей это было не к спеху. Такое странное состояние для человека, у которого никого нет. Ни мамы, которая могла бы всегда выслушать и дать мудрый совет. Ни отца, который разрушил бы весь мир, лишь бы она никогда не плакала. Ни друга. Особенно друга. Ей было некуда пойти, и поэтому она выбрала для себя другой мир. Он отличался от привычного тем, что люди считали себя здоровыми. И не стыдились об этом заявить. Вокруг нее не было ни одного больного человека. Только она. Ляля не чувствовала здесь себя лишней.

Быть ближе к своей душе. Понять, что ты есть, а не чем хотел все время казаться. В таком странном и тихом месте ты вдруг находишь свой дом. Тебе здесь хорошо и спокойно. Ты отдыхаешь от слов. От вечного шума автомобилей. От людей, которых ты давно хотел отгородить от себя. Но никак не решался. Здесь с каждым днем память становится более размытой. Воспоминания теряют свой контраст. И люди кругом безобидные. Старики, молодые; крепкие, грубоватые на вид мужчины с добрыми, детскими глазами; юные женщины со взрослым, потерянным взглядом; дети. Даже дети.

(начался дождь).

Ляля встала под яблоню и начала гладить мокрые листья.

(подошел доктор).

– Пойдемте внутрь. Вы пропустите ужин.

– Ничего.

(безразлично).

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, очень хорошо.

(доктор):

– Свежий воздух вам должен помочь. А здоровый сон укрепит ваше тело.

(тишина). Дождь становился сильнее.

– Ну-у, что же. Когда надумаете нас покинуть, сообщите.

– Непременно.

Человек в белом халате медленно удалился.

* * *

Теплая апрельская ночь. Легкий ветерок время от времени стучал в открытое окно и наполнял комнату свежестью. Пахучий аромат цветущих яблонь доносился из сада. И в какой-то момент Ляля осознала, что там, за забором, нет ничего. Ничего, что заставило бы ее вернуться.

Этой ночью у нее был гость. Совсем юная девушка Линда была ее единственным другом. Той верной отдушиной, с которой можно было выйти к озеру и покричать. Громко, чтобы все вокруг слышали. А потом пару дней ходить с больным горлом и хрипло смеяться. А бывало, они часами сидели молча. Каждая по-своему, им было о чем помолчать. Несмотря на большую разницу в возрасте, Ляля разговаривала с ней свободно, на равных. Как со своей младшей сестрой. Но даже Линда ее иногда утомляла.

– Ляля, Лялечка, помоги мне.

Рыжеволосая, смешная и такая теплая. (растерянно забежала к ней).

– Что случилось, моя дорогая?

– Я знаю, ты мне не поверишь. Но я снова видела бабушку, она стояла над кроватью и смотрела на меня. Я так испугалась.

(обняла, как ребенка, которого у нее никогда не было).

– Тише, милая, тише. Наши родные иногда навещают нас. В этом нет ничего страшного. Тише! Они всегда приходят такими, какими мы запомнили их.

– Я больше не хочу, чтобы она приходила.

«Как я тебя понимаю». (не сказала этого вслух).

Тишина. Озеро. Сад. Тишина. Новое утро. Сад. Озеро. Тишина.

Уже третий день бессонница ее тревожила. За все это время снотворное не подводило ни разу. Кроме трех этих дней. Все дело в том, что молодой человек, который подсел тогда в саду к ней на скамейку, на днях подошел еще раз. Его просьба была очень странной.

– Вы позволите мне рисовать на вашем обнаженном теле?

Все это предложение Ляля разобрала по словам. Чтобы найти в нем тайный смысл. Вслушивалась между строк. Очевидно, он хотел сказать что-то другое.

– Что, простите?

– Вы меня верно услышали.

Ляля никогда бы не согласилась исполнить такую просьбу. Будь он самым обаятельным мужчиной на земле. Будь он гениальным художником. Никогда. Табу!

– Я готова стать твоим холстом.

Страсть. Это была страсть. Такая глубокая, непознанная ранее. Жажда познать что-то новое, такая губительная жадность к краскам. Он рисовал на ее шее. Уверенно, твердо. Мазок кистью – и она живая. Его эмоции, слияние ее красивого, желанного тела с его вдохновением. Она наслаждалась собой. Чувствовала каждую линию. Его возбуждение. Запахи. Вдохи. Она была в его плену.

Его тело впитывало в себя живую картину. Он вливался в то, что писал. Видел, как все его образы проходят через него. Растворяются в теле. Целовать раскаленное солнце, оно ее грудь обжигало. Целовать ее шею, шею лебедя белого. Целовать ее перья. Он открыл ей глаза…

Эта ночь останется вечной. Она запомнит ее навсегда.

– У тебя действительно шизофрения?

– Да.

– И ты слышишь голоса?

– Нет, – рассмеялся.

(пауза).

Их тела были в краске. Их лица, руки и даже губы. Разноцветная простыня. Черно-белые сны.

Его выписали утром, а Ляля в это время спала. Прощания не было. Не было того заветного поцелуя в лоб и той тайной искры «остаться».

Как бы безумно это ни звучало, но факт оставался фактом. Его вылечили, а ее – нет.

– Прощай, Ляля.

(тихо захлопнулась дверь).

Когда она проснулась, на подушке возле ее лица лежало большое лебединое перо.

* * *

1.

«Здравствуй.

Я ночь провел у твоих окон, надеялся, что вдруг загорится свет. Ты подойдешь к окну, я увижу тебя, и на душе станет спокойно.

Март».

«Здравствуй, Ляля.

Я стучусь каждый день. На меня жалуются твои соседи. Говорят, что давно не видели тебя. Я принес еды. Возьми, я поставил под дверь. Обещаю больше тебя не тревожить.

Можешь не благодарить.

Твой Март».

«Ты уехала из города? Где ты? Напиши мне свой адрес. Прошу, дай мне короткий ответ.

Хочешь, я приеду и отвезу тебя во Францию. Ты полюбишь Париж, увидишь другой мир, и губы твои станут теплее. Твои глаза станут чище, я буду беречь твои слезы. Ревновать к проходящим мимо французам и все время тебя целовать. Ты забудешь обо всем, мы увидим весь мир. В каждой стране мы оставим роман. Талантливой, яркой художницы и самого счастливого писателя. Прошу, дай всего один шанс.

С нетерпением жду ответа. Уже представил, как буду целовать твое письмо.

Март».

2.

Женское любопытство настолько капризно, что Ляля без боя ему поддалась. Вечером, незаметно, она пробралась в архив, без ведома заняв ключ на посту дежурного. Ей хотелось знать больше о нем.

Та информация, которую ей удалось раздобыть, несколько удивила Лялю. Он выглядел старше своих двадцати двух. И про диагноз он соврал. У нее никак не укладывалось в голове его поведение. Пусть его просьба была странной, пусть с виду он бледен, тоще-больной и не располагает к себе ни на шаг. Но шизофреников Ляля представляла себе совсем иначе. Полумертвыми, не принадлежащими собственному телу, и постоянно в бреду. Этот же был совершенно другим.

– Линда, небо мое, я покидаю тебя.

– А когда ты вернешься?

Ляля так не хотела ей врать.

– Спасибо тебе за прогулки. За долгие вечера и короткие ночи. За молчаливого, верного друга, который останется в моей памяти навеки. Я буду вспоминать тебя добрым словом. Я так благодарна тебе!

(коротко обняла и ушла без оглядки из сада). Яблони уже отцвели.

Как давно она не была за забором. Недели, месяц. Год? В какой-то момент время остановилось. Затаило свое обыденное, ровное дыхание. Вдохи стали глубже, вкуснее. И ты больше не слышишь ничего, кроме собственного голоса. Мир будто оглох, а ты продолжаешь петь. Без какой-либо музыки. Тот эффект наполнения себя, когда важны детали. Если бы слепому вернули зрение, это выглядело бы именно так.

Сердце стучало, как никогда. Ноги заметно дрожали. Ее охватил страх. Ляля боялась переходить улицу, ее пугали звуки машин. Она заблуждалась, что вокруг все должно измениться. Улицы, небо, деревья, птицы. Люди. Особенно люди. Она чувствовала себя лишней.

(присела на холодный бордюр).

– Девушка, здесь запрещено сидеть. Немедленно встаньте!

Как трудно ей далось усмирить гордыню. Того злого, вечно голодного демона. Он мог, порой, впиться в самое безобидное слово. Мертвой хваткой вцепиться в горло и не отпускать до тех пор, пока ее голос звучит тоном ниже его.

Нет, Ляля. Стоп!

(замедлила шаг). Темнело кругом.

С чего ты взяла, что все вокруг тебе чем-то обязаны. Разве виноваты они, что ты ждала от них большего. «Здравствуйте, все. Я вернулась. Пригрейте меня своей добротой». Как давно я забыла, что в этом городе и без меня есть кого отогреть. Каждый из них болен чем-то серьезным, при этом любым пустяком излечим. Но беда в том, что это заразно.

(успокоилась).

Напевает старые, забытые куплеты. Люди оборачиваются и все не поймут. Что с ней?

(улыбается).

Прежде, чем открыть дверь, она постучалась. Представляя себе, как ей радостно открывают. Окрыляют простыми словами «как тебя не хватало».

(замечталась).

Ответа, разумеется, не последовало. Достала ключ из кармана.

(вошла).

На полу у двери лежало три белых конверта. Ляля, в ожидании чуда, посмотрела, от кого они. Внезапная радость вылетела через окно. Вместе с их отправителем.

– Я вернулась, мое Восхищение.

Она не узнала свою зеленоглазую музу. Та будто бы постарела. Появились небольшие круги под глазами, волосы казались короче и уже не касались ее поясницы. Глаза стали менее живыми. Зеленые – имели какой-то сероватый оттенок. Верхняя губа приподнялась. Лицо выдавало тревожное беспокойство.

– Прости. На секунду я тебя не признала. Когда ты успела отдать свою красоту? И кому?

* * *

4.

Монолог Художника

Меня восхищают человеческие чувства. Только переживая эмоции, можно передать всю свою суть. Встать и распахнуть себя, как нечто совершенно прекрасное. Возродиться. Открыть свое истинное лицо.

Равнодушие – это болезнь. И я сожалею, что в медицине не ставят этот диагноз. В жизни, полной запахов, цветов и музыки, перед которой, порой, бывают бессильны наши огрубевшие струны. Оставаться слепым, глухим и немым – болезнь куда страшнее, чем жить в выдуманном мире. Потерять вкус ко всему – как лишиться пальцев на обеих руках. У тебя все еще есть руки, а вот притронуться к чему-либо ты уже не в силах. Сродни переломанным ногам – отгородить всех от себя безразличием. И когда ты будешь стоять на краю, никто не схватит тебя за руку и пощечиной не приведет тебя к жизни. Тем, сломленным, на рыхлой земле, протез больше не нужен.

Монолог Ляли

Я была такой же, как ты. Ты – мое зеркало и том прежних пороков. Я думаю, что Господь послал тебя, чтобы показать, кем я была, и что со мной стало теперь. Ты прекрасен, как никто другой. Яркое, раскаленное солнце, как тогда у меня на груди. Бледная улица. Тени кругом, и тут ты идешь. И лишь над тобой оно светит ярче. Меня сломали! Нет, не враги. Меня погубили самые близкие люди. Я отчаялась от того, что они желали мне лучшего.

Осанка. Ровная осанка. Я полжизни ходила сгорбленной, как крюк. Однажды, в детстве, мама сказала, чтобы я смотрела под ноги. Маленькая, яркая, я хотела как можно больше впитать в себя мира. Прошло четырнадцать лет. Я уже взрослая и впитываю грязь в ботинки. Кроме них, я ничего не вижу… Я благодарна тому человеку, который спросил меня: «Ляля, почему ты все время смотришь вниз?». Я так ему благодарна. И, знаешь, прежде, чем вперед выставить грудь, я неделю у зеркала тренировалась падать. Вставать красиво, с улыбкой. С опорой на руки или без. И легкой, непринужденной походкой уходить прочь. Словно никто тебя не осуждает за спиной. Только тогда я смогла поднять голову вверх.

– Как давно ты рисуешь?

– Давно.

– Почему только на обнаженном теле?

– Холст впитывает в себя только краски. Каким бы талантом художник ни обладал, он не может войти в свою картину полностью. Достать из нее все живое и лишь потом добавить окрас. Взять готовое и к нему приложить только образ.

Ляля восхищалась тем, как он чувствует мир. Она переняла его зрение. Дотронулась до его тонких, холодных пальцев. Это привело ее в восторг. О том, что сама рисовала, предпочла промолчать.

– И сколько их было… картин!

– Только две.

«Только две!» – про себя повторила ревниво.

Я проснулась от того, что его не было рядом. Первые дни мне хотелось, чтобы он впился в меня, как пиявка. Вместе провести каждый шаг.

(спустилась по лестнице в мастерскую).

– Почему ты не спишь?

(сидит на полу у окна). Смотрит на крыши.

– Ночь разбудила.

– Поделись со мной.

(поправил волосы набок).

– Я смотрю на зажженные фонари и понимаю, как меня утомило солнце. Нет ничего прекраснее черного неба. Сейчас нет даже звезд, но если бы они падали, я бы загадал, чтобы они исчезли. Скоро наступит утро, а я так не хочу отпускать эту ночь. В ней есть что-то тайное, где-то под ребрами ощутимое. Я смотрю на нее и вижу картину. А утро – всего лишь набросок очередной. И бездарный. Если бы меня попросили нарисовать свою душу, я бы изобразил темную ночь.

(присела рядом). Тухнет перегоревший фонарь.

– Ночь – это не смена моего настроения, это место, куда я могу уйти одним, а вернуться другим человеком. Луна их зовет… Какая луна? Сумасшедшие.

Я стою голым. Сквозь меня пролетают десятки сокровенных желаний, призраки образов незавершенных работ. Мое тело – это всего лишь одежда. Поношенная еще до меня. Грязная, потная и для какой-то одной привлекательная. Ее манит мой воротник, а я его прикрываю. Нечего смотреть на мое черное, неизвестное я. И дело даже не в зрении, и не имеет значения цвет ее глаз. В ее синих, зеленых, карих и серых останется от меня только образ. Придуманный ею. Так близок к одежде на мне. Я бы сменил свое тело, но оставил себя. И если бы она тогда пошла вслед за мной, я бы гордо расправил крылья, сбросил с себя весь наряд и ее, обнаженную, повел бы в свой дом.

Каким он был или каким мне удалось его запомнить? Я больше не знаю, как правильно ставить вопрос. Я расскажу о том, что он называл своим безвкусным тряпьем, которое выбрал не сам. И даже краем губы не коснусь его тайн.

Длинные, темные волосы. Где-то по плечи. Худое, истощенное лицо. Если талант обязан быть все время голодным, то он будто никогда и не ел. Густые, красивые брови. Прямой породистый нос. Глаза. Какого-то медового, желтого цвета. Длинная шея. Прямая спина. Еще на слуху тонкие, музыкальные пальцы. Которыми он никогда не играл.

Иногда в своем длинном плаще по колено, размером вдвое больше его, он казался высоким, как башня. Пронзительный взгляд, твердый, уверенный шаг. Но при свете дня, стоит ему смешаться с толпой, он покажется самого среднего роста, не приметен особо ничем.

В нем скрыто что-то более важное, чем внешняя прелесть и глубина его глаз. От него исходит внутренний луч, где-то там, среди гроз и дождей. Его сущность пока еще слабая, шаткая. И слабеет с каждым новым пороком. Он разрушает в себе человека и доходит до самых низов. Я смотрю на его профиль и вижу ничтожество. Но как только сажусь перед ним, закрываю глаза. Совершенный… Чувственный. Грешный.

Чем меньше в нем человека, тем больше безумца, Художника. Он находится в рабстве идей и ведет за собой, как рабыню. Мои руки завязаны, мои губы немы.

Он еще сам не знает – кто он. И не один мир ему придется разрушить, прежде чем найти свое солнце. Он его ненавидит, как однажды возненавидела я: свои холсты. Свои краски. Свои картины. Проще погубить талант, чем нести на плечах ответственность за то, что рисуешь. Я ему не позволю так поступить.

1.

«Здравствуй, мой призрак.

Я разговариваю с тобой только во снах. И в письмах. Твой почерк для меня, как ноты любимой мелодии. Я знаю, что она прекрасна, хоть ни разу ее не слышал… Ты читала мою последнюю книгу? Она принесла тебе неслыханную славу. В ней моего – только автограф. Я в твоей коже каждую страницу прожил. А в последней главе я покончил с тобой.

Мне хотелось спросить, каково это – быть бессмертной? Ходить по улицам, среди сотен других, но быть при этом самой особенной. Бесконечно желанной, и не угасать с каждым днем. Каждая мысль о тебе только ярче. Скажи… Каково это – быть жаждой, неутолимой никем? Оставаться самой глубокой. Я не чувствую дна под ногами и не вижу в тебе берегов. Ты – моя верная гибель. Ты – тот последний круг, который меня никогда не спасет. Последний крик. А затем последует шторм.

Я назову его твоим именем.

Погубившая, Март».

Часть третья. Взмах крыльями, не касаясь земли

– Не смей этого делать.

(вырвала из рук его кисть).

– У меня больше не получается. Я не могу рисовать. Оставь меня!

– Я не приношу больше тебе удовольствия?

(ее не смутил его резкий тон).

– Нет, дело в другом.

– Не ограждайся от меня. Садись!

Она была без одежды. Одной рукой гладила его плечо, а второй прикрывала грудь.

– Что я могу для тебя сделать?

– Ничего. Не дави на меня!

– Не буду.

(замолчала). Прилегла на снежную простыню.

Целует ее горячую шею. Осторожно гладит плечи.

(вздрагивает от касания поясницы).

Чувствует его ритм, отдается. Ляля медленно закрывает глаза.

А кисти оживают, они становятся его руками. Умелыми, твердыми. Самым важным инструментом, что так покорно повинуется его вдохновению. Первый мазок, как легкий, утренний ветер. Пробирается прямо под кожу. Мурашки. Ее мысли уносятся прочь. Второй мазок теплый, как пыль догоревшего солнца. Где-то под сердцем стекает на простыню закат. Третий мазок… И сон сливается с явью. Зеленые звезды, белый глаз без зрачка. Красные, пухлые губы. Яркие, как цветущие маки. Темнеют. Уже отцвели.

Он был увлечен своей работой. Своим ненаглядным творением. Той истинной красотой, которую он находил в женском теле. Идеальная. Безупречная. Без внешних изъянов. Его образ не затрагивал прелесть души или ее уродство. Он всего лишь поймал бабочку и раскрасил ее посвоему.

– Нет, нет!

(вскрикнул тревожно).

Резкий ток прошелся по телу. Она вмиг открыла глаза.

– Что случилось, мой милый? Ты меня испугал.

– Краски не высыхают. Моя картина теперь – набор бессмысленных, не связанных между собой цветов. Все слилось в одно бредовое пятно. Это не искусство, а крик душевнобольного. Испорченная идея. Снята с моих зрачков и не воплощена должным образом. Я же больше так не смогу увидеть…

(вздохнул).

– Прости за то, что испачкал тебя.

(закрылся). Смотрел сквозь нее.

4.

Я с детства мечтал стать художником. Не скажу, что мне нравился запах свежих красок или смесь красного с синим. В мутной воде прозрачного стакана. Меня привлек безумный стиль творца. Его вдохновенный взгляд на оголенную женскую грудь. Мимо ее голубых глаз. И я поклялся бы, что он не запомнил даже ее лица, когда передавал легкую усталость через необыкновенные линии шеи. Ее губы сухие. И шепот. Ее неповторимость… В этом был вкус. Он входил в нее, даже не притрагиваясь. Он не требовал согласия, чтобы остаться в ней. Она кричала, дышала, смеялась. Он прикладывал ухо. А холст…

Женщины одевались. Второпях. Без предлога остаться на чай. Задержаться. Им всего-то было раздеться, чтобы выйти уже без души.

Он в воде разбавлял. Те последние, липкие капли. Что в мужчинах они так привыкли глотать. Запах шедевра. Безразлично бросить на ту женщину взгляд. Что его родила. Сотворила? Он прикладывал ухо. А холст…

Я так и не научился рисовать. Но, как и ему, мне не нужно спускать свои брюки. Чтобы после сказать.

– Сотворил его я.

Я разделял с ней ночь. Мы сидели у окна мастерской и смотрели на луну. Размышляя об одиночестве неба и его белой любовнице. Так странно, что оно позволяет ей выйти на сцену в ее бессмертном наряде, привстать перед смертными в полной красе. Воздыхать ее чарами, навесить ей образ Богини. Думать о ней, исписывать ее ласковым зовом тетради. Вдохновиться и ослепнуть от сказочной пыли. Или возненавидеть ее. Прозвать болезнью души. Так или иначе, каждый из нас имеет свое отношение к ней. А небо ревностно смотрит. Перед ним ее Величие легкомысленно, оно злобно терпит созерцание всех. А после… Оно ее поглощает, как самое смертное существо.

Беглая любовница, она так развратна и так девственно чиста. Вновь и вновь собирает себя по частям, по мелким кусочкам. Чтобы снова сойти на свой пьедестал и гордо набросить мантию Богини. А наутро уйти в никуда. Небо свои чувства к ней проливает дождями и грозами. И только снегом признается в любви раз в году. Предвкушением чуда ее наполняет. Этот луч несется прямо в нее, а затем рассыпается. Над всеми, кто прошелся под ней. Они на себе его ощущают. Мечтатели с грузом земным.

Мне кажется, что она не может смириться со своим бессмертием. И одной тихой ночью спустится на землю молодая, светловолосая девушка. В своем белом платье до пола и с длинной косой. И мы больше никогда не увидим Луну. Чайки, лебеди, птицы ночные, все до единого мы вскоре лишимся рассудка. Бесконечно черное небо сведет нас с ума. Если до этого нас не смоет потопом. Проливных, неустанных дождей.

Во имя смертной небо никогда не лишится своего бессмертия. Это его долг перед нами, а перед ней – его приговор.

2.

Мы сидим у окна на полу. Сегодня освещает арку луна. Он смотрит на нее, в его взгляде столько безумия. Столько надежды, будто от нее зависит его жизнь. Мне хотелось бы прыгнуть в него, повалить к земле, пробраться через всю его кожу, к тому месту, что он называет домом. Войти в эту комнату, присесть рядом с ним. И слушать. Звуки, голоса, музыку, что доносятся из тонких стен. Тишину. Я хочу услышать, как эхом доносится его громкий голос. О чем он ведет монолог. Быть в храме всех его мыслей. Только чтобы он меня не увидел. Я боюсь его испугать. Он ведь закроется, убежит и даже не посмотрит назад. За ним закроется дверь, а меня задавят стены. Нет, я стану призраком немым. Я хочу видеть все его образы, которые приходят к нему. Остаются. Восхищают его. Становятся музой. Соблазняют и вдохновляют его на автограф. Под ними. Во имя, во власти чего? Я бы хотела встретить и тех, которых он гонит прочь от себя.

– Зачем ты нашла меня?

Нарушил он паузу расстоянием в час.

– Я узнала в тебе свои детские глаза. Свои руки, не тронутые временем. Свои губы, не знающие губительной жажды. Чистый талант. Не испачканный земными страстями, утехами. Гордыня… А у кого ее нет? Трезвый ум, не отравленный слабым пойлом, от которого все время болит голова. Искренние, откровенные слова. Не знающие горькой правды и приторного привкуса лжи. Ты можешь стать гениальным, если останешься в своем тайном мире. Если его до конца в себе сохранишь. Я однажды впустила в него человека…

(пауза затянулась).

– Я верю в тебя. В твои способности, в твое восприятие. Защити свой дом, не позволь его разрушить другим. Нарисуй им такое, от чего весь мир вздрогнет. Стань тем, кто ты есть, мой лебедь. Я однажды увидела твой размах.

Они просидели молча до утра. Общаясь друг с другом, то громко, то вполголоса – шепотом, осторожно. И каждый из них за собой не заметил бесконечное число запятых.

А днем они гуляли по городу. Все куда-то спешили, толкались, грубили. Портили воздух, запихивали в себя еду. Они вдвоем не замечали этого, он взял ее под руку, а она пряталась за плечо. Молодые, контрастные, свежие, казалось, что они могут к тучам дотянуться рукой. Не замечая ничего, что происходит вокруг. И даже большого плаката на витринах книжного магазина. Она не слышала о своей громкой славе. Книга Марта продавалась на каждом углу.

* * *

1.

Я ее не убивал. Разве я похож на убийцу? В свое оправдание я готов поклясться перед первым и последним святым. Я ее не толкал. Как и вы, я оплакивал каждую ее волосинку. Вас не было рядом, когда я пытался ее оживить. Холодная, мокрая, с мягкими, синими губами. Я думал, что достаточно взять ее голову к себе на колени. Нежно погладить, согреть ее щеки. И лед на руках, несомненно, растает. Греть ее лоб. А затем разбудить. Мне казалось, что она слышит каждое слово, словно сквозь сон, и пусть не дословно. Я рассказывал о том, как мы впервые увидели снег с ней вдвоем. Когда в дом несли большую, красивую елку. И кололи друг друга зеленой иглой. Первое Рождество – самое сказочное, мы дарили дорогие подарки. Улыбались и ели молочный шоколад. Загадывали желания, занимались громко любовью, без всякой игры. Мечтали о большой, полноценной семье. Утро. Семь лет брака. Мусор. Цветы.

Я не готов был разделить ее участь. Но до последнего я не мог поверить, что она больше не откроет глаза. Не будет играть перед сном на пиано и петь свои грустные песни о нас. У нее красивый голос, когда мы с ней познакомились, она пообещала, что будет петь только мне одному. А я не сдержал свое слово. Если мой талант находится в руках, то мои пальцы забыли о ней. Я предал тебя. И хотел посвятить свое имя другой. Отдать себя без остатка. Подарить ей все то, что я так верно берег от тебя. Хранил для чужой.

Моя вина в том, что я не убивал тебя. Вместо этого я принял на себя чужой грех. И был дважды отверженным. Ей не нужны мои руки. Она заклинала о ней не писать…

На стене у нее – твой портрет. Какой поворот, она влюбилась в бабочку. Зеленоглазая, невинная, как дитя. Живее всех живых. Трепетно бьется об рамку.

Твой убийца тобой восхищен.

Март.

Скомканный лист из книги бросил в камин.

2.

– Тише. Тише, милый. Все хорошо. Не кричи.

Ему снова приснился дурной сон.

(гладит голову и прижимает к себе).

– Это всего лишь сон. Ты здесь и сейчас. Отпусти его! (нежно).

Дыхание восстановилось. Сердце билось ровно. Приобнял.

(целует руки).

– Скажи мне, как ты попал в этот приют?

Открыл глаза. Промолчал.

– Можешь не говорить. Я и так все знаю. Я видела твои запястья.

– Нет. Это было раньше. Мне было девятнадцать, и я потерял вкус. Забавно звучит, правда?

(промолчала).

– Ты, наверное, знаешь не хуже меня, что значит лишиться всех вкусовых рецепторов. Я с пятнадцати лет знал, что рано умру, это такой подростковый маразм. Но вместо того, чтобы попробовать все в этой жизни и сразу, в компании своих нудных сверстников, я рисовал. Много рисовал, закрывался у себя в комнате и дышал красками. Мне не хотелось выходить на улицу. Там не было ничего интересного. Весь мой мир находился в коробке с кистями.

Ляля внимательно слушала. Стараясь дышать как можно тише.

– …А потом я понял, что не чувствую больше тяги к картинам. Нет того прежнего желания, искры. Нет настоящих чувств. Все пошло, искусственно, фальшиво. Размытость цветов. Я не ходил больше по выставкам, галереям. У меня началось отвращение к своему творчеству. Я потерял веру в то, что делаю. Самые нежные люди нашептали мне, чтобы я шел работать и жил, как все нормальные люди. Я, конечно же, их послушал. Три месяца я пролежал со спиной. (улыбнулся). После этого я отрекся от них. От тех самых ласковых людей.

(замолчал). Присел на кровать.

– Ты знаешь, я не нашел своего ремесла. Того дела, которому я бы отдался полностью. А время шло. Ко мне приходили мои недописанные картины. Появлялось слабое возбуждение. Я брался за кисти и все время бросал. Меня ни на один день не отпускало тяжелейшее чувство ответственности за то, чего я не сделал. Не завершил и не начал. Одержимость какой-то великой целью. Идеей. Мания величия отгораживала меня от людей. Я забивался в угол и тихо кричал…

А потом я написал вот это.

(включил настольную лампу). Достал с полки над матрасом блокнот и вырвал из него один лист.

– Читай…

(присела поудобнее). Начала читать вслух:

«Я не подскажу тебе, в какой позе раздвигать свои недостатки. Или как прогибать свое тело, чтобы получил оргазм тот, кому ты вручил свои нити. Свою погоду и завтрашний день. Я скажу тебе, кто ты. И на каком надгробье ты оставишь надпись «мечты». Стремления, а позже – свои инициалы.

Ты – никто. Свежая могила, которая день за днем ждет свой черед. Не спеши детьми оправдывать свое безразличие к тому, чего ты стремился достичь. Чем возгорался среди простыней бессонных. Фантазий. И где затухал, не решившись сделать и шага навстречу. Впереди тяжелый путь. Но твои оправдания слишком ничтожны. Как и ты. Не слушай отца, соседа и того человека, кто однажды скажет тебе: «Я горжусь тобой». Ты не сделал еще ничего, чем стоило бы гордиться. Спустись на землю и подойди к зеркалу. Что ты видишь? Глаза, нос, брови. Внешние изъяны, которые ты не в силах скрыть. Перед собой. Свое несовершенство. И, возможно, неприятный запах изо рта. Знаешь, что ты должен увидеть? Нет, ты это увидишь, клянусь. Свою красоту. Ты полюбишь смотреть в зеркало. Ты полюбишь себя. Свой неровный нос, пухлые губы и бесформенный подбородок. Ты не станешь стыдиться себя. А будут ли тобой восхищаться – ты даже и не спрашивай. Твои близкие больше не станут причиной твоих бед и нелепым оправданием того, что ты так себя и не реализовал.

Стоит тебе только отступиться – я опишу дальнейший сценарий. Его опишет любой, кто сошел с дистанции или так на нее и не встал… Мне двадцать один. Я боюсь, но у меня все впереди. Мне тридцать три, и я готов решиться. Я созрел и теперь вцеплюсь в этот шанс. Мне сорок семь, а я так ничего и не сделал. Чем я вообще занимался все это время. Мне шестьдесят пять, и я пишу завещание. У моих внуков все получится. Я верю в них… Да ничего у них не получится! На кого им равняться? На родителей, что в свою очередь равнялись на тебя? Ты так мечтал встретить свою старость?

Надеюсь, что нет! Ведь, несмотря на свою дряхлую жопу, ты и в девяносто будешь носить с собой сундучок. Внутри которого заперты твои мечты. Вот только амбиции уже поутихнут.

Я смог. Сможешь и ты. Я верю в тебя, мой друг!»

– Мне было девятнадцать. Это письмо я написал себе и хотел прочесть через десяток лет. Когда обо мне начнут говорить, когда я начну гордиться собой. А мои призраки перестанут меня навещать. Я написал его ночью. А следующим утром я решился покончить с собой.

* * *

Лебедь. Белый лебедь. Таким я его запомнила. Я знала наперед следующую главу нашей с ним книги. Яблочный сад… А что бы случилось со мной, если бы он не подошел. Где бы я оказалась сейчас, если бы он не предложил рисовать на моем теле? Я знаю. В том самом саду. Волшебное, тихое место. Я бы там и осталась до конца своих дней. Бедная, ясная Линда. Что с тобой стало теперь? Говорят, что перед сном человек вспоминает самых важных людей. Я вспоминала тебя и ту, которой даже имени не знаю. Ту, из-за которой состоялась наша встреча с тобой. Линда, прелесть моя. Прости, что не отправила за это время ни одного письма. Я не вернусь. Не хочу, чтобы ты ждала напрасно. Твои родные навещают тебя? Не бойся их. Не бойся никого на этом свете. Никто не в силах причинить тебе боль. Я молюсь за тебя. Я молюсь за себя. За него. И за самого ничтожного человека в мире. Наступит утро, и все мы проснемся… Моя смешная, рыжая, конопатая.

(ресницы стали влажными). Прикрыла лицо одеялом.

Подделка. Так называли творчество художника, который рисовал на женском обнаженном теле. «Кожа – не холст». Смеялись над ним. Я знала, в чем дело. Молодого, голодного парня с искрой безумия во взгляде никто не воспринял всерьез. Его сторонились, старались как можно дальше держаться от него. Игнорировали. Как он вел себя в обществе? Как минимум, странно. Старался уловить взгляд каждого, чтобы тот первым испытал смущение и перевел глаза. К чему это было, я не знаю. Но то, что люди тянулись к нему, как пчелы на мед… Разве я так подумала? Нет, это я обратила внимание на высокого мужчину в красивом черном костюме, который прошел мимо него. А мой змейобольститель стоял у стены в одиночку, заметно нервничая перед началом своего дебюта.

В просторный зал, освещенный яркими лампами, вынесли три произведения. Талантливых, современных художников. Люди приоткрыли рты и на мгновение замерли в недоумении от увиденного. Третьей работой была я.

– А чего ты ожидал? Что все вокруг воскликнут восторженно: «Браво», «Гений», «Самородок-талант»?

Они шли по вечерней набережной. Ледяной ветер бросался в лицо.

– Нет. Я думал, что в этом есть замысел. Собственный стиль. Выделяться среди других, пусть это ново и чуждо пока, но оно есть.

(неуверенным голосом).

– Я не претендую на новое направление в этом искусстве. Мне просто нравится то, что я делаю. Это не сравнимо ни с чем. Те ощущения, когда ты к живой, дышащей, робкой и совершенной работе мастера, которого ты никогда не встречал, прикладываешь свою руку, свою кисть, свое вдохновение. Рождается что-то прекрасное, тонкое, неуловимое. Дрожащими, грязными руками вытаскиваешь самый настоящий бриллиант.

Ляля остановилась.

– Не теряй веру. Это не было оценкой твоего умения, мастерства и твоих ярких, удивительных глаз. Сегодняшняя выставка, прежде всего, оценка тебя. Первое впечатление о художнике – не его картина, не его особенный почерк, а его взгляд со стороны на самого себя. Тебя оценили. Раздели с ног до головы, а затем одели обратно. Лишь после твоего ухода сформируется истинное мнение о тебе.

4.

Белые ночи.

Черно-белые стихи

«Ты спрашивала, сколько у меня было женщин. Я задумался. Начал вспоминать, сколько голубых глаз я видел перед сном. А поутру удивлялся, почему вдруг они стали зелеными. Сколько ударов в секунду от запаха шеи и почему мое сердце справа. Когда кладешь свою голову. Я начал вспоминать, сколько немых монологов я высказал вслух. Сколько услышало? Да столько, как и запомнило цвет моих глаз. Карие? Нет. Слегка голубые. Я вспомнил, чья мягкая кожа пахла мылом детским. А пьяные губы шептали о вере. Сколько любовниц я увидел в тебе. Да кто ты? И как мне сегодня со мной вчера изменила. Я вспомнил, как жадно глотают тебя. Не вытирая их после. Свои мерзкие губы. Я твоими глазами смотрю на мужчин. Сплюнуть в лицо. Переступить через трупы. Сколько женщин вдохновляло меня? Сколько бездарность признало талантом? Я когда пишу о тебе. Даже в белом стихе появляется рифма. Сколько женщин было во мне?

– Серые, зеленые поутру. Но слегка голубые.

Карих не было.

Когда синие капли стекают из глаз. Холодные. Сквозь горячие щеки. На руки художника, что рисует портрет. Синие краски пятнают наброски. Все, что следуют за ним после.

Сколько у меня было женщин… А сколько картин было у художника, если еще вчера он не умел рисовать?»

Теперь и она видит души тех, кого мне предстоит оживить.

Часть четвертая. Обхватив небо руками

Ляля бежала. Наверное, впервые за столько лет она смотрела под ноги. Земля, тротуары, песок, асфальт, снова земля. Белые полосы, асфальт. А дорога все не заканчивалась. Столько раз она заблуждалась, что сбежать – это единственное спасение. Как будто можно спастись от того, чего ты не видишь. Но так остро ощущаешь за каждым поворотом.

Она сбила мужчину с ног.

– Простите меня… (растерялась).

– Ляля, это…

Черт бы его побрал. Из миллиарда двуногих на этой планете толкнуть именно его.

– Постой.

(Март побежал вслед за ней).

– Только посмей ко мне приблизиться. Я закричу!

Высокий, в черной рубашке и начищенных до блеска туфлях. Светло-зеленые глаза, короткая, аккуратная стрижка. Март похорошел, даже очень. В нем появился какой-то внешний блеск. Но изнутри доносилось прежним.

– Возьми эту книгу. Ты должна ее прочесть…

(достал из сумки и протянул ее Ляле).

– Мне это не нужно.

Ее взгляд снизу вверх спустил его по самые туфли. Развернулась, спокойным шагом ушла.

Новые конверты на полу у двери. Прежние стены. Такое странное чувство охватило ее, будто здесь кто-то живет. Все стояло на своих местах, но этот запах, что парил в воздухе, принадлежал человеку. Ее собственный запах был совершенно другим. Окна, потолок, маленький кухонный стол. Ничего не изменилось. Она подошла к зеркалу и застыла. Пристально всмотрелась в него. Те ощущения, что она в этом доме гость, только подтвердились. Нет, ее окутал не страх. Она смотрела в зеркало и чувствовала, как к нему подходит женщина и заглядывает в него. Поправляет свои длинные, красивые волосы. Смотрит на губы, поворачивается спиной. Осматривает себя сзади. Любуется. А затем медленно отдаляется. Размытый женский силуэт испаряется вовсе где-то в районе окна.

– Я вернулась. (полушепотом).

Стала напротив портрета.

– Я тебя больше не узнаю. Твои глаза поменяли свой цвет. Потускнели. Твои губы высохли, им так не хватает влаги. Я полюбила твое бархатное тело. Неужели глаза мои врут? Или ты действительно так изменилась… Твоя кожа сильно погрубела. Я рисовала молодой тонкий стебель. Что родом не из цветочных полей, а из аллей, позабытых дождем. Такое маленькое, незаметное чудо, подобно бабочке, что вылетела со страниц моей любимой книги.

– Я и правда смотрю в твое отражение?

4.

Черные ночи.

Белые стихи

Не приходи больше. Не исчезай так внезапно. Мое животное разорвет тебя. А мне потом собирать твои клочья. Не гладь меня, не приручай меня к своим рукам. Я не буду их лизать. И скулить буду только над твоим трупом.

Не дразни меня. Не испытывай прочность моих зубов. Я терпеливо вою во тьме, моя Луна. Ты разве не слышишь? Не бей меня. Ты познаешь глубину своих швов. Я буду лизать твою рану. А ты меня тихо пристрелишь.

Я стойкий. И горд. И из всех твоих псов я один – волчьей породы. Я не стану дворнягой, что прибилась у ног. Мою шерсть не отмоешь. Не надо.

Я никогда не кормился из рук. Нет самых нежных, что без запаха яда. Нет самых сытых, а кому однажды пришлось, среди нас – лежат с разодранным брюхом.

Приляг со мной. Мне не страшны холода, я своей шерстью тебя от ветра прикрою.

Ты наутро уйдешь. Волчья дева, луна. А я, как преданный пес, заскулю. О том, что другой мне не надо.

Тело. Пряное женское тело. С резким запахом духов. Длинная, красивая шея. Каштанового цвета пряди. Силуэт окутан туманом, тайной. Черные, свежие простыни. Шелк. Первой прелести формы. Изящный изгиб. Еще вчерашнего призрака, который сегодня стал холстом.

Им овладела животная страсть, когда передавал образ обозленного волка. Чьи острые клыки впивались в белую, тонкую шею. Чистые, невинные глаза. Она несла в себе облик той непорочной девы. Грудь. Комья. Черная шерсть. Красные, безмолвные губы. Одна-единственная слеза, скатившаяся по щеке и упавшая к шее. Клыки становились багровыми. А глаза стеклянными и пустыми. Мерзлая земля. Ее грела теплая волчья шкура. Отчаянный. Преданный. Вой.

– Ты прекрасна.

Последний очерк. Синие глаза зверя.

2.

– Где же скорбь твоих шлюх? Несчастные жертвы искусства.

Она взяла простыню, смяла ее и бросила под ноги.

– Я чувствую вонь каждой из них. Если постельное белье еще хоть как-то отмоешь, то тебя – уже нет.

– Я с ними не сплю. Зачем ты так со мной?

(закрыла глаза ладонью).

– Ты с ними не спишь…

Впервые о нем написали газеты как о сумасшедшем изгое-художнике. Которого не приняло наше безупречное Величество. Общество! Громкий, длинный заголовок: «Насколько далеко может зайти человек без холста?». Первое предложение звучало не тише. «А нужен ли искусству талант, чтобы понять – искусство ли это?». Да-а-а. Репортеры – те еще люди. Их мелкие правки – та еще живопись. Скажем так, статья показала его не с самого удачного ракурса. Но сам факт того, что о нем заговорили. Впрочем, ему не пришлось обивать пороги редакции. Это не его рук дело. Это была я.

Вслед за первым выстрелом прозвучал и второй. На него хотели посмотреть. Просто осмотреть его с ног до шеи, какой он. Какое у него выражение лица, какой длины его пальцы. Как он произносит слова. Его голос. И даже пытались заглянуть ему в рот. Народу нужен был герой. Они его получили.

Громкая слава, выставки, браво, аплодисменты, черный берет, последователи. Нет, не было ничего из этого списка. Он был известен в самых узких кругах. На улицах его не узнавали. Весь его стиль был в другом. Он один из первых… Нет, он первый, кого признали настоящей подделкой. Его картины, портреты не имели ни веса, ни какой-либо ценности. Их нельзя было вставить в рамку и прибить к ней гвоздь. Все дело в том, что они были живыми. Они дышали. От них исходило человеческое тепло. Он рисовал на самом сердце. Можно было измерить температуру тела его работы. И даже услышать ее пульс. Сколько громких статей. Сколько человеческого восхищения. Ровно столько же и клеветы на его счет. Его принимали радостными объятьями. А провожали плевком в спину. Бывало, даже в лицо. Его публика разделилась на два лагеря. Одни боготворили его, а другие отказывались видеть в нем бога. Не соглашались и с каждым его успехом, их ненависть порождала зависть. Чего еще хуже, они желали его смерти. Были и третьи. Те, кто никогда не слышал о нем.

Так постепенно угасал белый лебедь. Но я сохранила перо.

4.

Где в моих прекрасных работах они разглядели столько уродства? Значит, я и сам…

2.

– Чудовище.

1.

«Здравствуй, Ляля.

Я ныряю в воду и изо всех сил, что есть, кричу. Ты на том берегу, меня не слышишь. Мне нужно набрать в свои легкие достаточно воды, чтобы всплыть наверх, спиной к небу. Возможно, тогда ты услышишь меня.

Когда на душе моей совсем невыносимо, я иду и покупаю конверты без марок. Сажусь за стол. Беру чистый лист и начинаю писать незнакомому человеку самые нужные слова. Которых мне так не хватает в этот момент. Он меня не знает, он обо мне никогда не слышал, как и я о нем. Но этот человек становится моим другом, которому я так хотел бы сказать:

«Какое прекрасное утро. Я благодарен ему за то, что ты сегодня проснулся. Твой верный кофе, надеюсь, тебя взбодрил. Какие планы у тебя на сегодня? Я бы хотел, чтобы твой день стал волшебным. Самый близкий тебе человек подошел и обнял тебя со всей силы. Так, будто навеки расстались. И этот терпкий привкус желанной встречи. Эта искра, что исходит из-под век и обжигает пламенем грудь. Тебе это нужно сейчас. Я бы хотел, чтобы ты это вновь испытал на себе.

Тебе говорили, что у тебя красивые глаза? Правда, немного грустные. Вокруг столько причин, чтобы нести с собой улыбку. Не прятать ее в дырявом кармане, а осознать ту простую человеческую истину. Что чем больше радости в тебе, тем ярче становится мир вокруг. Глаза, каким-то неизвестным мне образом, видят все иначе. С щекочущим трепетом в сердце… Все не так плохо. Все можно и нужно решить. Часто нам просто не хватает времени, чтобы все и сразу. Остановись. Отдохни. Я бы посоветовал тебе завести собаку или подойти и погладить бездомную. Мне, как и тебе, порой не хватает друга. Который бы выслушал, но при этом остался немым. Попробуй. Человек кусает больнее. У собак с этим редко, что укусит именно та, которой больше всех ласки отдал. Да и на зубах у них яда нет. Пройдет. И еще…

Что бы с тобой ни случилось, знай, что у тебя есть друг. Возможно, ты меня никогда не увидишь. Но найдешь меня в каждом, кому ты решишься отправить свое письмо. Без марки и адресата. То письмо, которого тебе больше всего сейчас не хватает. Тебе это нужно, ты можешь спасти чей-то день. Разогнать его самые черные тучи, а заодно – и свои. Ты не в силах остановить ливень, но ты можешь подать ему зонт.

Нам меньшего стоит – спасти чью-то жизнь.

Искренне твой. Самый нужный, спасибо».

Она его возненавидела. Своего молодого, талантливого художника. С желтыми, яркими глазами и музыкальными пальцами. Чем больше им восхищались другие, тем меньше восторгалась она. Неужели чувство ревности поселилось в ней так глубоко, что она не смогла принять его успех? Тех случайных, коротких встреч. Проклятых трижды муз. И других людей, которым он стал небезразличен теперь. В нем что-то менялось. Глубоко. Он за собой не замечал, как становился другим. Тем человеком, от которого Ляля в страхе бежала. Пряталась. Исчезала. Умирала. Но невольно встречала вновь.

– Гори в аду.

Ни один конверт не был вскрыт.

2.

Подделка, которую признали шедевром. За всю историю Великих художников не было ни одного, чьи картины переписывали другие художники. Чтобы его работы имели место быть. Ляля говорила об этом с гордостью, будто о себе самой. Самая известная подделка из всех, ранее созданных. Ювелирная работа – брать в руки алмаз, а обратно возвращать обычный камень. Его никто не смог передать. Перенести живой оригинал, у которого бьется сердце, на холст. Этого не удалось никому.

Самая известная его работа – «Поцелуй в шею». Где черный волк люто вцепился в горло. Глаза женщины были закрытыми, а руки гладили его шерсть. Четыре признанных художника собрались в одной комнате. Для того, чтобы передать то, что они увидели сейчас. И никак не могут унести это с собой. Они пытались донести людям его почерк. Их работы считались подлинными.

– Каково это – быть подделкой?

Наверное, как быть одной из твоих шлюх. Музыкант! Полотно не горит. Искусство! И только тело. Что в прах, что в пепел. Сгорит живьем.

Острым скальпелем я мечтаю снять кожу с каждой и поместить в галерею. Чтобы ты, наконец, перестал становиться подобием того, что ты делаешь.

4.

Мы больше не спим. Две простыни, два одеяла. Одна подушка. Я сплю без нее. Каждая ночь – это продолжение вчерашней бессонницы. Я забываю вкус ее губ. Ее взгляд стал другим, таким отстраненным. Будто ей заменили глаза на чужие. На те, в которых нет моего отражения. Я хожу, разговариваю, трогаю вещи, думаю вслух, целую ее. Но как только я заглядываю в ее голубые, она сквозь меня смотрит. Будто я исчез секунду назад, и то пустое место, что осталось после, привлекло ее внимание. Я стал для нее призраком. Но я до сих пор еще жив. Я испытываю гнев, слышу стук своего сердца. Горький ком все никак не сглотнуть. Я шепчу ей на ухо. Я начинаю кричать ей в лицо. Она меня не слышит и по-прежнему смотрит через меня. На белую стену, что сзади. Я прилег у ее ног, чтобы она переступила. Босыми пятками она прошлась по моему животу. Я встал и хотел схватить ее за руку. Она обернулась, оглянулась вокруг, будто услышала шорох. Я вдруг осознал, что меня больше нет.

Часть пятая. Письма. Письма. И…

3.

Что со мной? Что это за странное место? Неужели я в бреду, и как давно я уже без сознания. Комната. Темная, страшная комната. Пыток. Кто-нибудь, услышьте меня, прошу! Отпустите. Меня дома ждут. Март… Маа-аарт! Мааааа-аарт! Выпустите меня…

Девушка в белом длинном платье стояла у открытого окна. Погода была тихая. Безветренная. Немые улицы, немые стены. Только ее голос. Красивый, редкий, дрожащий. Тишина, от которой закладывало уши. В ней невозможно было расслышать собственных слов. Где я? Что со мной произошло? Она была напугана.

В дверь постучались. А затем зазвенели ключи.

Кто она? Почему она позволяет себе на меня так смотреть? Я не могу пошевелиться. И отвести взгляд от нее. Не могу. Не хочу. Перестаньте! Она отдаляется, я даже не в силах моргнуть. Она приближается снова. Закройте мне веки!

– Он меня предал. Ты не знаешь его, никто его не знает. Он смотрит на меня, а я хочу поддаться. Ослабить. Ты не знаешь, каково это – быть пятном на стене. Ты даже представить не можешь… Он целует мне ноги, а я наступаю на его лицо. На его грудь, на его живот. У меня внутри все переворачивается, я сдерживаю слезы. Я хочу упасть к нему и жалеть. Гладить его. А вместо этого еще сильнее его унижаю. Я его хороню, с каждым днем понимая, что сама погружаюсь в ту самую почву.

Ляля присела.

– Я гладила блузку вчера, а он подошел и стал сзади. Обнял. Я промолчала. Он положил свои руки на блузку. Я закрыла глаза. Он кричал. Его так трясло, а он до последнего свои пальцы держал на доске. Тонкие, музыкальные пальцы. Я убрала утюг, красиво осанку держа, и повесила блузку на плечи. Он знает, как она мне дорога. Я сожгла ему руки, чтобы больше никогда ее не надеть.

4.

Он был с ней аккуратен, как с хрупкой вазой из хрусталя. Обходительно расправил ей волосы, провел указательным пальцем по лбу. У ее правой руки положил большое, молочного цвета, перо.

– Что у тебя с руками?

Огромные желтые волдыри, размером с каштан. Казалось, если проткнуть хоть один, из него потечет жирная, липкая жидкость. От которой становилось тошно. Девушка в отвращении сморщилась. Сжала зубы и перевела взгляд на потолок.

– Я обжегся. Не смотри на них. Мои ладони чисты, тебе будет приятно.

Он достал свое перо с красочными чернилами и поставил у ее лица. Если бы его спросили позже, как она выглядела, его новая муза, он бы ответил – не помню. Он не соврал, ему действительно было не до нее. Достать все, что давило низ живота, и выплеснуть в нее. Перевести дух и выставить ее за дверь.

Это была его первая работа, когда он позволил себе осквернить свою картину. Свое дитя. Он рисовал у нее на лице черную ступню, а низ шеи окрасил коленом. Грудь и живот – темные следы от той самой ступни. Небольшого размера. А когда закончил, он бросился ее целовать. Выпачкал волосы и лицо. Губы ощутили кислый, неприятный привкус.

– Уходи.

– А как же…

– Во-он!

Он схватил ее одежду, швырнул в нее и закрыл дверь изнутри.

Сел в углу. Протер рукавом лицо.

Она вернулась поздним вечером. Та, чьим фантомом он стал. В мастерской уже было темно. Он по-прежнему сидел в углу напротив двери. Она включила свет и даже не посмотрела в его сторону. Сняла туфли и направилась в спальню.

– Ты жестокая.

Прозвучало из ниоткуда. Она остановилась.

Милый мой. Нежный. Ты вызываешь у меня самые сильные чувства. Мне хотелось бы зажать тебя так, чтобы кислород не поступал в твои легкие. И каждый твой вдох напрямую зависел от меня. Я не смогу тебя от себя отделить. Тебя отдирать – только с кожей. Тебя целовать – только слепо. Я приучаю себя отвыкать. Художник… Гордость моя. Твои картины прекраснее всего, что я видела. Тебя оценили. Мое восхищение! Зачем теперь я нужна?

Чувство страха… Мне кажется, что ты меня использовал. Я никогда не смирюсь быть одной из твоих… Холстов. Подстилок. Я одна. Единственная работа. Ты меня еще не закончил. Не ставь меня в один ряд со всеми предыдущими. И будущими. Я несравненная, бессмертная и живая. Все остальное – жалкое подобие меня.

Нет, не ты подделка. А все, кто пытается тебя передать. Увидеть, как ты. И выставить увиденное под своим автографом. Я не подделка. А ты пытаешься восстановить оригинал. Создавая лишь копии. Чем-то схожи со мной, но уже без меня.

Ляля не проронила ни слова. Но ей показалось, что он принял ее на ощупь. И до него в конечном итоге дошло.

4.

Касаться твоих громких губ. И казаться кем-то важным, чем-то неповторимым. Какая страсть быть пустым, смотреть на серые стены тогда, когда на меня смотришь ты. Не замечать шепот эмоций. Тишину разбитых чаш. И времени. Которого у нас нет и быть не могло. Мне кажется, что больше страсти – пережать твою сонную артерию, закатить тебе глаза. Пережить. И спасти тебя. Чем нежно играть на твоей пояснице. Чем грубо входить туда, откуда выходили другие. Те, которых ты швыряешь в меня… Тебе так нравится прибавлять громкость в моей голове. Ты сходишь с ума, когда я затягиваю своими руками петлю под твоими словами. Ты сумасшедшая. И тебя уже не возбуждает верность и осторожность моих рук. Как раньше. Тебя выгибает, когда они дрожат от бессилия к тебе. Твои ведь слова, что не пожелаешь мне счастья с другой? А в нашем с ней завтраке будет столько твоей любви, что мы от нее удавимся.

Я как-то имел неосторожность сказать…

– Как мне потом жить без тебя?

И ты ответила.

– А ты не живи без меня!

Они стояли под горячим душем. Он левой рукой держал ее талию, а в правой – детское мыло. Провел ладонью по шее, убрав ее волосы мокрые. Мыло нежно скользило по ней. Какая мягкая кожа. Запах молочный. Она вздрогнула, когда он коснулся ее поясницы. Прижал ее к себе, обессиленную. Замер. Горячие капли разбивались о тело. Отпустил ее талию. Расслабленная, она закрыла веки. Омывал ее грудь. Упругая, твердая. Ее бока и живот. Она дышала глубоко, но ровно. Опустился на колени. Бережно провел по запретному. Набрав ладони воды, ополоснул и осторожно протер. Вымывал ее ноги, прижимая крепко к лицу. Мыло выскользнуло из рук. Он тихо поднялся, выключил воду. И ее, полусонную, обмотал полотенцем. Взял ее на руки и понес. Свежая, чистая простыня. Положил ее аккуратно на край. Окутал теплым одеялом. А затем прилег на бок возле нее. Любовался.

«Я чувствую тебя. А это больше, чем просто наслаждаться твоим телом».

2.

«У нас такая короткая жизнь. А любовь наша еще короче. Ты влюблен в себя. Я влюблена в нас обоих. Каждый новый день, как письмо от нежеланного человека – скомкан и выброшен в форточку. Все чаще за пальто идут дожди. Одна буква меняет грезы на грозы. Один день не стоит другого. Смеяться меньше хочется сегодня, зная, что завтра придется лезть обратно в петлю. Закрытая в руке бабочка, не познавшая мира, не отрекшаяся от тех самых рук. Не становится менее прекрасной от этого. Прихлопнешь, как муху, и никогда себе этого не простишь. Я знаю.

Обвини меня в верности. И я пересплю с половиной мужчин на этой планете. С уродами и красивыми, я не побрезгую даже брюхатыми свиньями. Как ты не понял, что ты – мое зеркало. Что увидишь во мне, поищи это в себе и найдешь. Копни глубже. Я – твоя женщина. И кто меня осмелится оскорбить и унизить. Тот надругается и над тобой. Мой милый мужчина с длинным… Женским началом. Однажды ты посмотришь в то самое зеркало. Не пугайся того, что твое отражение от тебя убежит.

Я в руках держу черновик. Исписан даже за полями и на титульном листе. Перечитываю заново, в надежде зацепиться за что-то. За что угодно. Чтобы записать это в свою чистую тетрадь. За «доброе утро», за подаренные цветы. Даже за повод. За поцелуй перед сном и «спасибо». Я понимаю, что нет. Нет ничего, за что можно было ухватиться и вылезти из этой помойной ямы наверх. Я признаюсь тебе, что решилась на шаг. Я изо всей своей женской силы толкаю тебя в эту яму и засыпаю твое лицо землей, чтобы больше ни одна не смогла тебя там отрыть. Привести к жизни. Я кладу тебя в тот гроб, в котором лежала я. Дрожала, замерзала, в надежде, что ты однажды откроешь. Отогреешь и уложишь возле себя. В постель. Я на тебе ставлю крест. Я завтра же пойду в церковь и поставлю за тебя свечку. Я дарю тебе твой долгожданный покой.

А пока. Я поцелую тебя в лоб, спящего. Посижу на прощанье с тобой. Бесполезно ушедшие дни. Годы. Безвозвратная молодость. Как жаль, что ее не вернуть. Ты спи пока. А я соберусь. Я не возьму ничего. Меня тяготят эти вещи. Все эти вещи – ты.

Прощай! Я ухожу с улыбкой на лице. Это слезы радости, яркой дороги впереди. Легкий трепет. Предвкушение жизни. Свободы. Я чувствую себя женщиной. Я хочу жить. При одной только мысли, что больше никогда не встречуcь с тобой».

Она рассказала ему о бабочке. И написала от ее имени письмо. Ей казалось, что это еще что-то изменит.

– Брось в огонь этот конверт. Пусть он его откроет в аду!

Они сидели на полу у окна. Его уродливые руки становились прекрасными, вновь ощутимыми. Его голос звучал, как музыка, лишенная всякого смысла. Он слушал себя со стороны, осторожно меняя интонации. И паузы между словами. Она обрела слух. Трогает его губы сухие. Пальцы помнят на ощупь. А глаза в упор не видят перед собой.

– Ляля… Лялечка… Ляля…

Голос коснулся ее плеч, словно ветер теплый. Обернулась.

Перед ней стояла та самая зеленоглазая. С юным мечтательным взглядом. Не сгорбленной земными камнями спиной. Цветная, яркая, радужная. Будто от нее одной исходит солнечный луч и освещает всю комнату. Радостная. Зажженная. Высокая, стройная. Идеальная. Ляле не хватало слов, чтобы описать все свое восхищение. Совершенство. Она задержала дыхание и просто хотела насмотреться на нее.

– Не уходи…

Слетело с ее губ. Силуэт растворялся в воздухе. В комнате стало темно.

– Ляля…

Она открыла глаза. Увидела его возле себя, встревоженного. Все вокруг казалось серым. Даже он.

Часть шестая. Театр призраков

2.

Он привел в наш дом свое новое творение. Совсем молодое дитя. Какие ее годы. Двадцать. Двадцать два. Светлые глаза, как у меня. Детские ямочки. Она оделась по-взрослому. Ей так казалось. Короткая юбка. Ноги в мурашках. У нас прохладно. Такие чистые глаза, совсем еще сахарные. Малышка оголила перед ним свои плечи, а я волновалась, чтобы она не замерзла. Ребенок уже не грудной. И он так молод… Я бы угостила ее чаем, только он подумает, что я хочу ее отравить.

– Я вам не помешаю?

(вошла в мастерскую).

Девушка взволновалась. Покраснела и прикрылась простыней.

– Нет, входи, только тихо.

Он был занят ею и полностью увлечен.

Я смотрела на все это обыденно, а ей это было впервые. Новые ощущения, когда в тебя входят извне. Когда тебя трогают не рукой, а кистью. Когда твои эмоции – это возбужденные глаза твоего мастера. Ты становишься собой. И рождаешь этому миру что-то особенное. Такое, чего не было ранее в природе. То, что потом носишь в себе день за днем. Он принял на себя роль отца. Но не для единственной матери. Когда на тюльпане рисуют тюльпан. Это красота ради красоты. Совсем не понимая женской души, он руками в нее лез, чтобы нащупать ее и вернуть обратно на место. Ему хотелось убедиться в том, что она есть. Так просто. А шрамы на коже смываются теплой водой. Но картины перестают после дышать. Их уже можно вешать на стену…

А у тебя самого есть душа?

Когда он закончил, его новый эскиз оделась и направилась к двери. Я все это время смотрела в ее глаза. И даже не вспомню, что он оставил на ней.

– Пойдем в театр. Я купил нам два билета!

Закрыл кран и вытер руки полотенцем. Он был доволен собой.

Ляля не видела ничего вокруг себя, она шла слепо, схватив его руку крепко. Состояние страха, когда боязнь споткнуться намного сильнее, чем ссадина от падения. Предвкушение тайны.

– Можешь снять повязку.

Глаза быстро привыкли к картинке перед собой. Все дело в ярком свете, а точнее – в его полном отсутствии.

Малый зал. Сумрачная обстановка. Потолки не давили на голову. Они были высоко. Ощущение свободного пространства. Полета через весь зал и обратно. Не задев при этом ничего и никого. Путь свободен. Все стулья были пустыми. А тишина – пугающей. Как старое немое кино.

Сцену осветили. Доносились шаги. Громкость постепенно прибавлялась. Она посмотрела на него, а он смотрел вниз на сцену в ожидании действия. Он был взволнован. В каком-то странном состоянии. Глубокого опьянения, когда зрачки увеличивались настолько, что глаза казались черными. Он был не в себе.

– Я выкупил все места, чтобы показать тебе театр призраков.

На сцене появилось два человека. Женщина в черном платье до пола. И мужчина в белом костюме.

– Пойдем. Только ни слова, ни звука. Мы мертвы. Они не видят нас.

Он взял ее руку и повел вниз по ступеням. Началось выступление.

– Я чувствую, а следует, я живу. И в голосе моем дрожащем нет тайны. Не оголяй свою душу, я весь горю. Но в этом теле холодном я не сгораю.

Они зашли на сцену и встали в двух шагах от актеров. На таком расстоянии ей еще не приходилось видеть пьесу.

– Ты горишь оттого, что меня не в силах обжечь. Это называется разделить свою сущность надвое. Тебе лишь бы открыться. Вселить в меня свое ненавистное «я». Заставишь его полюбить, как святое. Ты передашь его мне через кожу горячую. Через губы холодные. Воздушно-капельным, как болезнь, и обходишь меня постельным путем.

Художник подошел к героине и стал напротив нее. Вдохнул ее голос. И следил, как меняется мимика на ее лице. Коснулся волос теплым паром. Она смотрела все это время через него. На того, кто стоял сзади.

– Я – женщина. Вообразившая себя ангелом окрыленным. Однажды почувствовав это, я буду носить в себе день за днем. А однажды я загрущу. Бесконечно тая, как мне этого теперь не хватает. Ты перестанешь меня замечать. Не поймешь моих очевидных намеков. И от меня останется то абсолютное зло. Что ты разделил пополам. Свою же часть во мне ты начнешь отрицать. Что же, я не смогу тебя переубедить в том, что я другой была до тебя. Изначально. Я тебя начну раздражать. День за днем, так громко. Тихо ночью. Я уродство, ничто? За что же ты так равнодушен ко мне? Я тонкая. А ты грубый, пустой. И бесчувственный. Если бы ты открыл тогда при знакомстве лицо, я бы…

Женщина в черном платье сделала два шага вперед, к мужчине. Провела теплой рукой по щеке и плюнула ему в лицо.

– За что? – возмутился он.

– Это меньшее, чего ты заслуживаешь. Я благодарна тебе за то, что я никогда не задамся вопросом, что было бы, если бы я не ушла за тобой.

(повернулась спиной).

Ляля испытывала десяток совершенно разных эмоций. Переживаний. Восклицаний. О, какая игра. Какие диалоги. Она боялась громко дышать, герои действительно их не видели. Не замечали и ни разу не задержали на них свой взгляд. Это было неподражаемо. И так легко уловимо, что она не заметила, как на реснице застыла слеза. Сладкая соль.

– Постой.

(вытер ладонью с лица).

– С чего же вы взяли, что будет все так? С чего?

Женщина подняла голову. Безымянный творец стоял на расстоянии протянутой руки от нее. Он смотрел в ее профиль. Трогал воздух в сантиметре от ее правой щеки. Что она чувствует? Холод, тепло? Она играет? Нет, она этой ролью живет. Как жаль, что я не в силах притронуться к ней.

– «Вы»?

Подняла свои тонкие брови, улыбнулась.

– Как мило. Вы… А чем отличаетесь вы от тех, кто ходит стоя на трон?

«Убежденная феминистка», – подумал актер.

«Актеры играют людей», – задумалась Ляля.

– Я не отличаюсь ничем. Но если вы сейчас не поверите мне, не поверите и другому. И третьему, и десятому. Вы останетесь одна, потеряете интерес к себе. Вам больше не перед кем будет открывать свою красоту. Разве не в этом состоит смысл женской доли? Влюблять в себя с одного неосторожного взгляда. Влюбляться слепо в слова, а затем в губы того, кто их произносит.

– Почему на расстоянии, пусть будет «вы», вы мне кажетесь в здравом уме. И выглядите очень даже достойным.

Костюм на нем, и правда, сидел, как наглаженный просторный мешок, в котором, помимо его самого, оставалось еще одно место.

– Дело в том, что стоит мне отойти от вас хоть на шаг, вы делаете два шага мне навстречу. А вцепись я в вашу длинную ногу вновь, я проползу ровно столько, насколько хватит вас для того, чтобы надо мной поглумиться. А после вы пнете меня, как собаку, ногой.

– А дружба?

– Знаю я вашу женскую дружбу!

«Все знает», – подумала она.

«А как же», – прокомментировал он.

Ляля к нему подошла, стала напротив него и смотрела. Ей одной показалось, что он не тот, за кого героиня его принимает. Такое странное ощущение. Будто что-то в нем проскользнуло такое, от чего она хотела крикнуть ей: «Не верь ему. Он не тот».

На сцене театра два призрака кружили над актерами. Зрители на секунду забыли, что это всего лишь пьеса.

– Вы женаты?

На полшага к нему подошла.

– Вы полагаете, что будь я женат, я смог бы прийти так безвкусно одетым?

– Да. Я думаю так. И дело вовсе не в том, как сидит на вас этот костюм. А в опрятности. Аккуратно подстриженные ногти, туфли начищенные, чистые волосы. Я заострила внимание больше на этом. Человек, который прекрасен к себе в таких мелочах, уважает себя достаточно для того, чтобы носить хороший пиджак. Эта мелкая деталь держит на себе весь его механизм. Разве я не права?

Сделала полшага назад.

– Да, вы совершенно правы. Я частично женат. Вдовец!

«Вдовец», – задумалась она.

«Еще бы», – не поверила Ляля.

– Вдовец… Вдовец… Вдовец, – задумчиво бормотала по кругу.

Призрак подошел снова к актрисе. На этот раз расстояние между ними было в ладонь. Как странно, она не подала даже вида. Не вздрогнула ни разу от такой сумасшедшей близости. Если бы он хоть на сантиметр наклонил голову, то его лицо столкнулось бы с ее. Дыхание оставалось по-прежнему ровным. Он протянул руку, чтобы в воздухе почувствовать, не выбивается ли ее сердце настолько сильно из груди, что вибрации в воздухе коснутся ладони. Нет. Она спокойна. Неужели она меня не чувствует?

Сделала два шага вперед, чуть не сбила его с ног. Художник успел отойти в сторону.

– Сочувствую вам. Соболезную…

Нотка грусти пролетела через весь зал и вернулась назад к адресату.

– Не стоит, – вздохнул.

– Вы прекрасны, но я смотрю на вас, как на статую. Ваша нательная ткань как будто из камня. Вам не хватает чувственности. Смиренности. Мне кажется, вы давно уже не были покорной кому-то.

Ее глаза на секунду потухли.

– Да что вы знаете обо мне? – вскрикнула героиня театра.

Он сделал навстречу ей шаг.

– Я знаю, что вы самая удивительная женщина в этой комнате. А если вы выйдете во двор, то станете самой удивительной женщиной во всей округе. Я буду рад вас сопровождать, чтобы больше никто не осмелился ненароком влюбиться в вас, кроме меня. А когда устанут ваши тонкие, стройные ноги, я возьму вас на руки и отнесу в дом…

Она закрыла глаза. Представила. Дрожь прошла по всему телу. Замечталась.

«Получилось, – радостно пронеслось в его голове. – Теперь уже дело за малым».

– А если вы захотите, чтобы я оставил вас. Вы мне только скажите, я не стану мешать. Но если я увижу, что на душе вашей грусть, я останусь и буду смешить вас. Если я увижу, что вы замерзаете, я укрою потеплее и принесу горячего чая. Какое печенье вы любите?

Улыбнулась.

– Песочное со сгущенкой.

– Хорошо, – поддержал ее он: «Я исполню».

– Ну, что же… Горько прощаться, но мне правда пора.

Посмотрел огорченно на время.

– Постойте, милый. Подойдите ко мне…

Подошел. Осмотрела всего снизу вверх. Загорелись глаза ее пылко. А руки потянулись осторожно к лицу. Приподнялась на носочках к нему и нежно разгладила его воротник. А затем гладила щеки. Он медленно наклонился к ее губам. Она пламенно прошептала…

– Я вам не верю!

Ляля еще долго находилась в ступоре. Она не могла понять, что вокруг происходит. Сцену полностью осветили. Актеры взялись за руки и подошли к краю сцены. Улыбались. В их глазах было столько жизни, столько гордости. Словно там, на пустых трибунах, ими громко восторгались. Вскрикивали «Браво!» Бросали под ноги цветы. Они кланялись лицом к пустому залу. Они чувствовали себя здесь нужными.

– Браво.

Хлопал в ладони призрак.

Они шли домой по безлюдным переулкам. Свет фонарей. Вокруг уже было темно. У них была такая традиция – не ходить одним и тем же путем. Новые маршруты открывали по-новому город, улицы, которые, казалось, уже все изведанные. Протоптанные ранее. Бывало такое, что у самого носа, у дома, они не заметили такой неприметный, узкий проулок. Он был будто перенесенный из другого города на фоне здешних улиц, строений. Выделялся он тем, что был настолько узким, что человек, склонный к полноте, ни за что бы до конца не прошел. И в нем было тихо…

– Что это было?

Ляля пришла в себя.

– Театр призраков. Я тебе о нем рассказывал.

– Ты был здесь раньше?

– Был. И не раз.

Ляля замедлила шаг и пробралась к нему под бок.

– Опиши мне его. Что ты чувствовал?

Задумался, взглянул на небо. Она последовала его взгляду.

– Бессмертие. В этом театре я купил билет на вечную жизнь. И не смотри на меня, как на умалишенного.

– Я и не думала.

– Что останется после меня. Пыль? Гроб деревянный и музыка, от которой окружающим захочется последовать за мной. Смерть не может быть последним этапом. Той завершающей ступенью, после которой идет обрыв. Я отказываюсь в это верить. Мне больно оттого, что я ничего не могу забрать с собой. Картины… Все, что у меня есть. И ты. «Кожа не холст». Даже картин у меня нет. Только ты.

Он выглядел встревоженным.

– Любой художник, поэт, музыкант. Любой из них оставит после себя свое творение. Свое нелюбимое, но признанное дитя. И этот шедевр обречет его на вечную жизнь. Он будет на слуху, даже когда от него останется пепел. Он и дальше будет жить. Только форма существования будет другой. Если мы их не видим, это не значит, что их нет.

– Я после себя ничего не оставлю, кроме той внутренней красоты, что переполняет меня, когда я рисую. Но эти мои ощущения нельзя увековечить в подрамнике. Да, эти люди рисуют за мной. Перерисовывают мои обнаженные живые работы. Но у них они получаются мертвыми, без души. Фальшивки. К тому же, подписаны чужим именем. А может, подделка – это я? Ну, подумай сама, что после меня останется? Только слух. Может, я был, а возможно, меня придумали. Вот и все мое искусство.

Ляля всю дорогу молчала. И только иногда кивала головой.

– Театр… А, о чем это я? Накипело, прости. Я однажды сходил на одну постановку, она была совершенной. Игра актеров. Они этой ролью не жили. Умирали. Перерождались в новую сущность, говорили не своим голосом. Они полностью пробирались в тела своих героев. Вокруг было шумно, весь зал был забит. И мне так захотелось встать со своего места и выйти к ним на сцену. Постоять возле них, стать призраком, чтобы они меня не видели. Не слышали моих тихих шагов. Не ощущали на себе моего присутствия. Восхищения. Моей любви. Чтобы я растворился и теплым порывом ветра рассеялся среди них. Я хотел притронуться к каждому. Будто к чему-то безупречному. Без изъянов и пятен. Абсолютная красота.

Они подошли к арке. Ледяной дождь моросил.

– В моем понимании, быть бессмертным – это приблизиться как можно ближе к прекрасному. Услышать его дыхание, прочувствовать трепет. Даже когда меня отделяет миллиметр от этого образца, я могу в него войти. И вдохнуть его запах. Я обрел бессмертие при жизни, а это удавалось немногим.

* * *

1.

«Здравствуй.

Я чувствую, что силы меня покидают. Из семи миллиардов человек на Земле у меня есть только ты. И тебя у меня нет. Я слабну с каждым днем все больше. Последних два месяца я, как безногий, прикован к кровати. Встаю, чтобы выпить воды и поесть. Последних два дня я не встаю. Я бы даже закурил в постели, но вспомнил, что не курю. Не пишу, мне не о чем больше мечтать. Это тот ад, куда ты меня посылала. Быть замкнутым в собственных страхах настолько, что тело начинает отказывать. Меня по-прежнему издают, а читают тебя. И ее…

Мне страшно оттого, что ты ни один мой конверт не вскрыла. За все это время. Я тебе много писал. Когда плохо и когда хорошо, даже в постели с другой женщиной я писал о тебе. Наверное, я могу быть откровенным с тобой, если ты этого никогда не узнаешь. Я бы умер за тебя и желал, чтобы тебе прибавились мои оставшиеся годы. Я бы пожертвовал своей правой рукой, чтобы прикоснуться к твоему лицу левой. Это слова. Буквы. Запятые. Я бы погубил в себе возможность писать. Свой единственный дар, который не позволяет видеть в себе то чудовище. Кем я был, кем я стал. Главное, чтобы люди восхищались. Через буквы не видит никто, насколько писатель уродлив. Я и так погубил свой талант. Но отдал его даром.

Ляля, журавль мой. Ты ведь даже не знаешь, на что способен человек, когда он влюблен. Ты никогда не любила? Позволь, я хоть сейчас об этом скажу, и больше ни слова, ни писем, ни букв. Я готов застрелить в упор, глядя в глаза, того человека, что посмел тебе боль причинить. Ты для меня святее иконы. Женское подобие Бога. Идеал. И прежде, чем коснуться рукой, нужно снять лезвием кожу на пальцах. Для того, чтобы не оставить на твоем бархатном теле своих отпечатков.

Мне терять больше нечего. Все, что было, я потерял. И то, что у меня не было. А за тебя я готов пойти на убийство. На самый страшный грех, но на счету моем есть и страшнее, ты знаешь. Я никогда не держал оружие в руках. Ты только скажи, и я возьму. Прикажи, чтобы убил себя. Я застрелюсь.

Март».

Он нервно смотрел на часы и на дверь входную. Он кого-то ждал.

– У нас будут гости?

– Да.

– И кто на этот раз твоя переменная муза?

Он был обеспокоен.

– Ляля, послушай, я…

– Нет, это ты послушай теперь.

(оборвала его).

– Я долго в себе это носила… Что в них есть такого, чего нет во мне? Глаза у меня не такие? Губы, рот. Или волосы? А может, во мне недостаточно красоты? Что во мне не так, что ты размениваешь каждый раз меня на другую. Типажные. Рыжие, черные, светлые. Может, побрить голову налысо, чтобы хоть как-то почувствовать себя особенной. Сравниваешь. Выбираешь между ними, оцениваешь, а потом идешь ко мне, чтобы я приняла твою сперму.

Ляля закричала во все горло:

– Я тебя презираю. И все твое чертово искусство!

Он не слышал ее крик, но она надеялась, что он хотя бы почувствует. Все то, что она сейчас в себе подавила. Ляля не проронила ни единого слова, ни звука.

Взяла с вешалки пальто и открыла дверь.

«Ничего, остынет и вернется», – прозвучало в его голове.

2.

Ляля постучалась, наверное, для того, чтобы ее услышали. Что она вернулась домой. Она больше не надеялась, что снаружи откроют, обнимут и отведут ее в дом. Достала связку ключей. Дверь заскрипела. Запах. Снова этот навязчивый запах. Это был не парфюм. И не запах сырых потолков. У стен тоже он есть. Только это был запах другой – человека.

– Я вернулась.

Она стояла на пороге, не осмелившись внутрь войти. У двери лежал один конверт, она подняла. Разорвала его и достала письмо. Впервые за все это время она взяла его в руки. Прочла…

– Здравствуй.

Она приложила свои ладони к стене у портрета. Руки ощутили теплую вибрацию. Какой-то легкий толчок, что-то пульсировало там. Что-то живое. Осязаемое. Ощутимое. Невидимое глазу, но передаваемое через всю кожу до кончиков ногтей.

– Ты живая… Как тебе это удалось? Моя единственная работа. Ненавистный мне дар. Мое творение, дитя мое любимое. Мне сказали, что у меня бесплодие. Я им покажу… Нет, я тебя никому не отдам. Никто не должен видеть тебя. Никто. Ты принадлежишь только мне. Я обещаю уберечь тебя от чужих глаз.

Ляля застелила новую, свежую простыню. Достала бутылку белого полусухого. Два бокала. Хрусталь. Свет приглушенный. Надела свой самый роскошный наряд. Долгожданная встреча.

В дверь постучали.

– Проходи, я ждала тебя.

Художник не смутился оттого, что она была обнажена перед ним. Он уже видел ее в этой… Коже.

Он, видимо, забыл взять с собой зонт.

(зашел).

– Снимай все с себя. У меня есть для тебя сухая одежда.

Достала из шкафа мужскую рубашку белую, размером больше его. И черные брюки.

– Переоденешься после. Пойдем со мной.

Он не спросил, откуда у нее чужая мужская одежда.

– Ты взял свои кисти?

– Взял… Как ты и просила.

Она привела его к кровати. Он удивленно взглянул на портрет.

– Это ты?

Ляля открыла бутылку.

– Разве я хоть немного похожа?

Посмотрела на него.

– Одно лицо. Тебе здесь лет двадцать?

Разлила в бокалы. Поставила на пол. Достала из-под кровати маленький темный флакон.

– Двадцать…

Отлила яда в один бокал. Другой был безвредным. Взболтнула.

– Давай выпьем за нас.

Протянула ему.

– За тебя! – произнес он.

– За тебя…

Поддержала.

Взяла его пустой бокал и поставила на пол.

– У нас мало времени.

Протянула ему кисти, краски стояли на столике у окна.

– Я хочу, чтобы ты оставил себя на моем теле… Так получилось, что мы больше не сможем увидеть друг друга. Рисуй, словно это твой последний рисунок. Вдыхай каждый вдох, смакуя. Наслаждайся каждым своим движением, каждым прикосновением ко мне.

Слезы ее скользили нежно по шее.

– Посмотри на себя так, будто никогда больше не сможешь увидеть себя. Запомни эти ощущения, свое выражение лица. Цвет твоих глаз изменчивых. Твой образ. Я чувствую, как сейчас стучит твое сердце тревожно. Запомни эти ощущения. И нанеси их на мою кожу.

Ляля закрыла глаза.

– Целуй мои руки. Гладь мои пряди шелковые. Пьяней моим телом…

4.

Она пахнет тем самым мылом детским. Удивительный запах. Он ей к лицу. Она вся такая молочная…

Первый мазок кистью. Она содрогнулась. Он рисует на ней свой портрет. Свое лицо. Желтые, налитые медом глаза. Шею ее ненасытно вдыхает… Пьянеет. Убавляется резкость вокруг. Ее горячий живот целует. Пальцы холодные. Будто из шелка она. Он никогда раньше не рисовал себя. Это было впервые. Интуитивно. Он себя видел другим. Тонкие губы. Узкое лицо. Подбородок. Ресницы длинные. Брови густые. Темные волосы…

Он вошел в нее. В свою живую законченную работу. Дышащую. Он смотрел на нее и на свой портрет. Возбужденно сжимал ее пальцы. Чувствовал ритм. Продолжал. Продолжал. И…

Очерк последний. Белые капли на шее. Его подпись живая. И подлинная.

В этом весь его стиль.

– Ляля, я закончил…

Она крепко спала. Будит ее.

– Ляля… Лялечка…

Зеленая бабочка порхала у портрета на стене. Билась об него снаружи, будто было что-то внутри такое, что привлекло ее. Они садятся на красивые цветы, полевые. В этой комнате не было цветов никаких.

– Ляля…

Его портрет уже давно не дышал. Это позже в ее организме обнаружат смертельную дозу яда. А ее, как первую в мире живую картину, выставят в галерее. Увековечат ее тело. И будут привозить на всевозможные выставки художников. Это станет его триумфом. Шедевром. Первая подлинная работа. Обнаженный портрет. Его искусство больше не признают подделкой. Громкая слава. Вечное имя. Бессмертие, к которому он так стремился. Никому больше не придется перерисовывать за ним. Копировать его. И подписывать чужим именем. Искусству нужен был оригинал… Вот только никто не оценит иронию за всем этим шумом. А вся ирония в том, что она мертвая.

4.

С тех пор я не нарисовал ни одной новой картины. Ни одного наброска. И не притронулся больше ни к одной женщине.

«Нам так важно прикоснуться к чему-то более прекрасному, чем мы сами. Нам так свойственно это прекрасное – убивать».

– Я убийца.

И спустя два года, в дверь постучались. Я открыл. На пороге стояла темноволосая женщина лет сорока, с изуродованным лицом. Она представилась Лялей и сказала, что в театре призраков сегодня пьеса. Я закрыл дверь у нее перед носом. И там, внутри, притаившись за дверью, вспомнил собственные слова о том, что однажды явлюсь к ней в другом теле. И если она тогда пойдет вслед за мной, я ее, обнаженную, поведу в свой дом… Я узнал ее на пороге. Но испугался пойти вслед за ней.

Мои бессонные размышления о Боге. Я дрожал, как щенок под одеялом. Боялся высунуть свой нос наружу. Вспомнил детские молитвы и спрятался под крыло того, о ком подумал бы в самую последнюю очередь. Его крылья широкие, там хватит места на всех. Аминь.

Я умер в двадцать девять лет. Еще бы три месяца, и мне исполнилось тридцать. Мне воткнули в живот что-то холодное. Я не почувствовал боли, только леденящий холод. В тот самый вечер я возвращался домой переулками. Они вытащили мой бумажник. В нем было шесть долларов и двадцать пять центов. Ровно столько стоила моя жизнь.

Мое бессмертие началось с того, что я лично передал Марту письмо.

Content

Вячеслав Прах
Дешевый роман

Дешевый роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Женщина с портретом на коже