Янн Мартел

Высокие Горы Португалии

Элис и Тео, Лоле, Феликсу и Джасперу – история моей жизни

Yann Martel

The High Mountains of Portugal

Copyright © 2016 Yann Martel

This edition published by arrangement with Westwood Creative Artists and Synopsis Literary Agency

Фото автора © 2015 by Emma Love

© Алчеев И., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Часть первая

Бездомный

Томаш решает пройтись пешком.

От его скромной квартирки на улице Сан-Мигел в пользующемся дурной славой квартале Алфама до старинного дядюшкиного особняка в зажиточной Лапе путь не близкий – почти через весь Лиссабон. Где-то час ходьбы. Но утро выдалось погожим и теплым – прогулка обещала быть приятной. Давеча заезжал Сабиу, дядюшкин слуга, – забрал его чемодан и деревянный кофр с нужными бумагами для поездки в Высокие Горы Португалии, так что Томашу остается одно – перебраться самому.

Он ощупывает нагрудный карман куртки. Дневник отца Улиссеша на месте – завернут в мягкую тряпицу. Глупо брать его с собой, крайне неосмотрительно. Не дай бог потеряется – беда. Будь он посмышленей, оставил бы его в сундуке. Но этим утром Томашу нужна особая моральная поддержка – как всякий раз, когда он идет к дядюшке.

Даже в столь сильном возбуждении он не забывает прихватить подаренную дядюшкой трость вместо повседневной. Рукоятка дядюшкиной трости сработана из слоновой кости, а палка – из африканского красного дерева, и все же она не совсем обычная: сбоку, прямо под рукояткой, на ней имеется выдвижное кругленькое зеркальце. Оно чуть выпуклое – и отраженная картинка выглядит уж больно расплывчатой. Однако ж проку от зеркальца ни на грош, да и сама придумка неудачная, потому как рабочая прогулочная трость по природе своей пребывает в постоянном движении, а стало быть, отражение беспрерывно скачет и мелькает, сводя всю затею на нет. Но столь причудливая трость – дядюшкин подарок, сделанный на заказ, и всякий раз, собираясь навестить дядюшку, Томаш берет ее с собой.

С улицы Сан-Мигел он выходит на площадь Сан-Мигел, идет по улице Сан-Жуан-да-Праса, потом сворачивает под Арку Иисуса – простой и знакомый с детства маршрут для пешей прогулки через весь город, средоточие красоты и сутолоки, торговли и культуры, испытаний и наград. У Арки Иисуса он вдруг вспоминает Дору – она улыбается, желая прикоснуться к нему. Вот когда трость может сгодиться: воспоминания о Доре неизменно выводят его из равновесия.

– А ты у меня богатенький, – как-то сказала ему она, когда они лежали в постели у него дома.

– Боюсь, нет, – возразил он. – Вот дядюшка у меня богатенький. А я – бедный сын его бедного братца. Папаше счастье в делах никогда не улыбалось, не то что дядюшке Мартиму, вот уж везунчик каких поискать.

Он никогда об этом ни с кем не говорил – не откровенничал насчет превратностей судьбы своего отца, его деловых планов, рушившихся один за другим, что вынуждало его то и дело рассыпаться в благодарностях перед братом, спасавшим его снова и снова. Но Доре можно было открыться.

– Эх, что ни говори, а у богатеньких непременно кубышка где-нибудь да припрятана.

Он усмехнулся:

– Да ну? Я и понятия не имел, что мой дядюшка утаивает свое богатство. А раз так, если денег у меня куры не клюют, почему ты не хочешь пойти за меня?

По дороге на него таращатся прохожие. Одни отпускают колкости, большинство других – благие пожелания.

– Гляди не навернись! – участливо взывает какая-то дамочка.

К такому общественному вниманию Томаш привык; за насмешливыми кивками не угадывает доброжелательства.

Непринужденной походкой он знай себе вышагивает в сторону Лапы, вскидывая то одну ногу, то другую, а потом с той же очередностью резко опуская их. Изящная поступь.

Он наступает на апельсиновую корку – но не поскальзывается.

Не замечает спящую собаку – но пяткой впечатывается в каком-нибудь сантиметре от ее хвоста.

Оступается, спускаясь по какой-то кривой лестнице, – но, удерживаясь за поручень, с легкостью вновь обретает устойчивость.

Мелкие незадачи вроде этих случаются и дальше.

При упоминании женитьбы улыбку с лица Доры как рукой сняло. С ней всегда было так: то беззаботная веселость, то вдруг глубокая озабоченность.

– Нет, твоя родня наверняка укажет тебе на дверь. А семья – это все. Ты не можешь гнушаться ими.

– Ты моя родня, – возразил он, глядя ей прямо в глаза.

Она покачала головой:

– Нет уж.

Его глаза, большую часть времени избавленные от тягостной необходимости смотреть вперед, разом обмякают в глазницах, точно два пассажира в шезлонгах на корме судна. Они не вперяются в землю, а блуждают по сторонам, будто во сне. Примечают изгибы облаков и деревьев. Мечутся вслед за птицами. Наблюдают, как лошадь, сопя, тянет повозку. Останавливаются на упущенных ранее архитектурных изысках зданий. Следят за суетой на улице Кайс-де-Сантарем. Словом, утро этого приятного позднедекабрьского денька 1904 года обещает дивную прогулку.

Дора, прекрасная Дора. Она прислуживала в доме у его дядюшки. Томаш положил на нее глаз в первый же свой визит к дядюшке, когда ее только-только взяли на службу. Он не смел отвести от нее глаз и выбросить ее из головы. Он лез из кожи вон, стараясь быть с девушкой как можно учтивее, выискивая любую возможность перемолвиться с нею словечком то по одной ничтожной мелочи, то по другой. Так он мог разглядывать ее тонкий нос, ясные черные глаза, мелкие белоснежные зубы, каждое ее движение. Он вдруг стал частым гостем. И точно помнил тот день, когда Дора поняла: он обращается с нею не как со служанкой, а как с женщиной. Ее глаза мельком встречались с его глазами, взгляды на мгновение сливались, и она тут же отворачивалась, – но лишь после того, как уголки ее рта успевали растянуться в участливой улыбке.

Тогда его распирало от избытка чувств, и классовые и общественные барьеры, совершенно немыслимые и неприемлемые, – все шло прахом. В другой раз, когда он подавал ей свою куртку, их руки соприкоснулись, и они не спешили нарушить это соприкосновение. С этого все и завертелось. До той поры у него если с кем и была интимная близость, то лишь с двумя-тремя проститутками, и всякий раз это сперва ввергало его в крайнее возбуждение, а после – в глубокое уныние. И всякий раз он стыдливо бежал прочь и клялся, что такое больше не повторится. С Дорой же это ввергало его сперва в крайнее возбуждение, а после – в высшей степени крайнее. Она теребила густые волосы на его груди, прильнув к ней головой. И у него не возникало ни малейшего желания бежать прочь.

– Выходи за меня, выходи, выходи!.. – упрашивал он. – И мы принесем друг другу богатство.

– Нет, мы принесем друг другу бедность и одиночество. Ты ничего не знаешь. А я знаю и не желаю тебе такого.

Плодом их безмятежной любви стал кроха Гашпар. Если б не его горячие мольбы, Дору непременно выставили бы за дверь дядюшкиного дома, когда обнаружилось, что у нее есть младенец. Отец только и поддерживал его, уверяя, что он должен жить любовью к Доре, чего никак нельзя было сказать о дядюшке, молча сносившего бесчестье. Дору перевели на незаметную должность в самом чреве кухни. И Гашпар так же незаметно жил в доме Лобу, вкушая незаметную любовь своего отца, который незаметно любил его мать.

Томаш навещал их так часто, как только позволяли приличия. А Дора с Гашпаром наведывались к нему в Алфаму, как только ей выпадали выходные. Они шли в парк, садились на скамейку и глядели, как играет Гашпар. В такие дни они походили на самую обычную супружескую пару. Томаш был влюблен и счастлив.

Минуя трамвайную остановку, он слышит, как по рельсам грохочет трамвай, новенький транспорт, появившийся от силы года три назад, ярко-желто-сине-сероватый. Пригородные пассажиры рвутся вперед, чтобы забраться в него, а другие пригородные пассажиры спешат из него выбраться. Томаш обходит тех и других – кроме одного, на которого натыкается. После короткого взаимного общения с извинениями, предложенными и принятыми, он движется дальше.

Посреди тротуара торчат два-три булыжника, но он легко и плавно перешагивает через них.

Задевает ногой кофейный стул. Тот подскакивает, и только.

Смерть забрала Дору с Гашпаром одним решительным махом – как ни старался врач, которого вызвал дядюшка, все тщетно. Сначала язвы в горле и потеря сил, потом жар, озноб, боли, мучительное глотание, затрудненное дыхание, судороги, расширенные зрачки, удушье, обморок… и конец – землистые тела, скомканные и безжизненные, как простыни, на которых они перед тем метались. Он был рядом с каждым из них. Гашпару было пять, а Доре – двадцать четыре.

Смерть отца, несколькими днями позже, он не застал. Он был в музыкальном салоне в доме Лобу – молча сидел с одной из своих кузин, леденея от скорби, когда вошел дядюшка, мрачный как туча. «Томаш, – проговорил дядюшка, – у меня ужасные вести. Силвештру… твой отец умер. Я потерял единственного брата». Слова всего лишь звуки, но Томаш почувствовал, как они раздавили его физически, как обрушившаяся каменная глыба, и он возопил, точно раненый зверь. Его горячечно-несуразный отец! Человек, взрастивший его, потакавший ему во всех его мечтаниях!

За какую-то неделю – Гашпар умер в понедельник, Дора в среду, отец в воскресенье – сердце его разорвалось, точно треснувший кокон. Только вылезла из него не бабочка, а серая моль – села на стену его души и уже не шелохнулась.

Состоялись двойные похороны: жалкие – для служанки-деревенщины с ее внебрачным отпрыском и пышные – для бедолаги брата богатого человека, о жизненных неудачах которого благоразумно помалкивали.

Он не замечает приближающийся экипаж, ступая с обочины, как вдруг возница окликает его – и он отскакивает с пути лошади.

И натыкается на прохожего, стоящего к нему спиной. Вскидывает руку и произносит:

– Мои извинения!

Прохожий пожимает плечами и провожает его взглядом.

Делая единовременно один шаг и оглядываясь через каждые несколько шагов назад, чтобы на что-нибудь не наткнуться, Томаш продвигается в сторону Лапы спиной вперед.

«Зачем? Зачем ты это делаешь? Почему не ходишь, как все нормальные люди? Брось валять дурака!» – не раз выговаривал ему дядюшка. В ответ Томаш выдвигал несокрушимые аргументы в защиту своей походки. Разве это называется валять дурака, когда отгораживаешься от стихий – ветра, дождя, солнца, роя букашек, угрюмых взглядов незнакомцев, неуверенности в завтрашнем дне – щитом своего затылка, спины куртки, задней части штанов? Все это наша защита – броня. И служит она для того, чтобы противостоять превратностям судьбы. При всем том, когда человек движется задом наперед, куда более незащищенные части – лицо, грудь, изящные отделки одежды – остаются укрытыми от жестокого мира спереди, и ты выставляешь их напоказ лишь в том случае, если сам хочешь к кому-то повернуться и сбросить с себя маску анонимности. Не говоря уже об аргументах спортивного характера. Ведь куда более естественно спускаться с горы спиной вперед, мысленно рассуждает он, разве нет? С изящной легкостью упираешься в землю одним мыском, потом другим, при этом трехглавые мышцы голеней равномерно и точно распределяют приходящуюся на них нагрузку. Таким образом, движения при спуске становятся упругими и ненатужными. А если ненароком оступишься, куда безопаснее в таком случае приземлиться на ягодицы – они-то уж точно смягчат падение, не правда ли? Уж лучше так, чем сломать себе запястье, грохнувшись носом вниз. Впрочем, он не упрямствует. И делает исключения, когда, к примеру, приходится штурмовать многочисленные длинные извилистые лестницы Алфамы или перейти на бег.

От всех подобных доводов дядюшка только раздраженно отмахивался. Мартим Аугушто Мендеш Лобу – человек раздражительный. И все же он знает, почему Томаш ходит задом наперед, невзирая на его брюзгливые расспросы и ответные витиеватые объяснения. Однажды Томаш подслушал его разговор с заглянувшим к нему приятелем. Дядюшка говорил так тихо, что невольно пришлось навострить уши.

«…презабавнейшая картина, – нашептывал дядюшка. – Только вообразите себе: прямо перед ним, то есть у него за спиной, уличный фонарь. Я зову моего секретаря Бениту, и мы глядим молча, как зачарованные, задаваясь одним лишь вопросом: наткнется ли мой племянничек на фонарный столб? Тут на улице, с другого конца, появляется какой-то прохожий. И видит: Томаш идет в его сторону спиной вперед. Судя по тому, как прохожий вскинул голову, чудная походка моего племянника привлекла его внимание. По опыту я знаю, сейчас что-то будет: может, он походя сделает замечание, может, шутку отмочит или, по крайней мере, как-нибудь странно посмотрит. И точно: когда Томашу остается до столба всего ничего, тот, другой, ускоряет шаг и останавливает его, хлопнув по плечу. Томаш оборачивается. Нам с Бениту не слышно, о чем они меж собой говорят, мы видим только, как они жестикулируют. Незнакомец указывает на фонарь. Томаш улыбается, кивает и подносит руку к груди в знак благодарности. В ответ незнакомец тоже улыбается. Они обмениваются рукопожатиями. И, помахав друг дружке на прощание, идут себе дальше, каждый своей дорогой: незнакомец – вниз по улице, а Томаш, снова развернувшись спиной вперед, – вверх. Он обходит фонарь без всяких затруднений.

Ах, погоди! Это еще не все. Через какое-то время другой прохожий поворачивает голову – озирается на Томаша, ясное дело, с изумлением, ведь тот все так же пятится. По выражению его лица понятно – он озабочен: Осторожней, не будешь глядеть под ноги, свернешь себе шею! – и вместе с тем смущен, потому как Томаш тоже смотрит на него и заметил, как он оглядывается на него, и все мы понимаем – пялиться так неприлично. Прохожий быстро отворачивается и снова глядит вперед, но уже поздно: он тут же натыкается на другой фонарный столб. Бьется о него, как язык о колокол. Мы с Бениту невольно вздрагиваем от сочувствия. Бедняга отшатывается и, морщась, ощупывает лицо, потом грудь. Томаш спешит ему на выручку – уже лицом вперед. Казалось бы, обычная манера, да не совсем. Он даже не пружинит. Продвигается вперед широченными шагами, туловище слегка покачивается взад-вперед, словно на конвейерной ленте.

Между этими двумя опять что-то происходит: Томаш выражает глубокое соболезнование, а тот, другой, только отмахивается и все хватается рукой за лицо. Томаш поднимает его шляпу – она упала на землю. Бедняга, не говоря ни слова, снова отмахивается и, пошатываясь, уходит прочь. Томаш, как нам видно с Бениту, тоже уходит. Только когда незнакомец свернул за угол, Томаш идет дальше в обычной своей манере, развернувшись задом наперед. Но досадное происшествие явно сбило его с толку, потому как он вдруг со всего маху налетает на фонарь, который минутой раньше так ловко обошел. Почесав затылок, он оборачивается и сердито оглядывает столб.

И все же, Фаушту, он знай гнет свою линию. Плевать, сколько раз бьется головой, плевать, сколько раз падает, – несмотря ни на что, все пятится и пятится…» Томаш расслышал, как дядюшка рассмеялся, а вместе с ним и его приятель Фаушту. Дядюшка продолжал уже куда более мрачно: «А началось все с того самого дня, когда от дифтерии умер его малыш Гашпар. Внебрачный сын от моей служанки. Она тоже умерла от той же заразы. А потом – новый удар судьбы: через несколько дней скоропостижно скончался мой брат Силвештру, вот так, нежданно-негаданно. Мать Томаша умерла, когда он был еще совсем мал. И теперь вот – отец. Одна беда за другой! У иных такое навек отбивает охоту смеяться. Другие спиваются. А племянник мой с горя начал ходить задом наперед. И так уж целый год. Долго он еще будет горевать таким вот чудным образом?»

Вот только невдомек было дядюшке, что, разгуливая задом наперед, повернувшись спиной к миру, спиной к Богу, он не горюет. А восстает. Ибо когда у тебя отбирают все самое дорогое в жизни, что тебе еще остается – только восстать!

Он идет обходным путем. Сворачивает с улицы Нова-де-Сан-Франсишку и следует дальше по улице Сакраменту. Он почти на месте. Повернув голову и посмотрев через плечо – впереди, помнится, торчит фонарный столб, – он оглядывает задний двор дядюшкиного особняка с искусно отделанными карнизами, изящной лепниной, высокими окнами. Ощущает на себе чей-то взгляд – и в угловом окне второго этажа замечает фигуру. Учитывая, что как раз там помещается дядюшкин кабинет, скорее всего, это сам дядюшка Мартим, – он поворачивает голову обратно и старается ступать уверенно, осторожно обходя фонарный столб. Он следует вдоль стены, окружающей дядюшкину собственность, пока наконец не выходит к воротам. Оборачивается, чтобы дотянуться до колокольчика, и рука его повисает в воздухе. Он отдергивает ее. Знает, что дядюшка заметил его и ждет, но все же медлит. Затем достает из нагрудного кармана куртки старенький кожаный дневник, разворачивает хлопчатобумажную тряпицу, прислоняется спиной к стене, сползает по ней вниз, садясь прямо на тротуар. И впивается взглядом в обложку книжицы.

Сие есть Жизнеописание

и Наставления касаемо Дара

отца Улиссеша Мануэля Росариу Пинту,

смиренного слуги Божьего

Дневник отца Улиссеша он знает как свои пять пальцев. А местами даже назубок. Он раскрывает его наугад и читает:

«Когда невольничьи корабли подходят к острову, чтобы сдать свой груз, надобно прежде произвести премного всякой учетной работы и большую приборку. В виду гавани тела выбрасывают в море одно за другим и с левого борта, и с правого, хотя те еще не успевают окоченеть и сохраняют гибкость, а иные даже шевелятся. Все это либо уже мертвецы, либо шибко недужные; от первых избавляются потому, что они больше ничего не стоят, а от других – из страха, что недуг, коим они поражены, может расползтись и сие скажется на цене всех остальных. Временами ветер доносит до моего слуха крики живых еще невольников, не желающих, чтобы их выбрасывали с корабля, равно как и всплески, когда тела их плюхаются в воду. Они исчезают в полным-полном лимбе, который являет собою дно бухты Ана-Кавиш».

Дядюшкин дом – такой же лимб непрожитых, оборванных жизней. Он смыкает глаза. Одиночество набрасывается на него, как сопящая собака. И неуемно мечется вокруг него. Он отмахивается от этой собаки, но она так и липнет к нему.

На дневник отца Улиссеша Томаш наткнулся всего лишь через несколько недель после того, как его жизнь бесповоротно пошла под откос. Находка была случайностью, связанной с его работой в Национальном музее древнего искусства, где он служил в должности помощника смотрителя. Кардинал-патриарх Лиссабона Жозе Себастьян д’Альмейда Нето только-только принес в дар музею кое-какие вещицы из церковной и нецерковной утвари, собранные за многие столетия по всей Португальской империи. С позволения кардинала Нето музей направил Томаша провести изыскания в Епископальном архиве на улице Серпа-Пинту с заданием установить доподлинное происхождение этих прелестных артефактов – словом, историю того, как те или иные жертвенник, потир, распятие или псалтырь, картина или книга стали достоянием Лиссабонской епархии.

Место, где он оказался, было не самым образцовым архивом. Сменявшие друг дружку секретари разных архиепископов Лиссабона, как видно, гнушались земных дел и особо не трудились привести в порядок тысячи бумаг и документов. На одном из открытых стеллажей, посвященном правлению кардинала Жозе Франсишку де Мендоза-Валдерейша, патриарха Лиссабона с 1788 по 1808 год, в битком набитом разделе под дурацким названием Miudezas, «Всякое-разное», он заприметил сброшюрованный вручную томик в коричневой кожи обложке, с рукописным заглавием, вполне разборчивым, хотя местами и выцветшим.

Что за жизнь и что за дар? – размышлял он. Какие еще назидания? И кто он такой, этот отец Улиссеш? Когда он раскрыл томик, корешок будто хрустнул косточками. Рукописные строки полыхнули поразительной свежестью: черные чернила четко выделялись на бумаге цвета слоновой кости. Выведенные гусиным пером наклонные буквы складывались в почерк из другого времени. По краям страницы были чуть желтовато-золотистыми – стало быть, они почти не видели света с того дня, как были исписаны. Он сомневался, что кардинал Валдерейш когда-либо читал эту книжицу; на самом деле, поскольку ни на обложке, ни где-либо внутри не было никакой учетной записи – ни регистрационного номера, ни даты, ни единой ссылки, – никакого каталожного номера, у него создалось четкое ощущение, что ее вообще никто не читал.

Он внимательно просмотрел первую страницу, обратив внимание на отдельную запись сверху с указанием даты и географического названия: 17 сентября 1631 года, Луанда. Бережно перелистал страницы. Появились другие даты. Последняя была обозначена 1635 годом, хотя и без указания дня и месяца. Теперь дневник. Глаз то и дело останавливался на географических ссылках: «горы Баилунду… горы Пунго-Ндонго, старая бенгельская дорога», – все эти места, похоже, находились в Португальской Анголе. 2 июня 1633 года – название еще одного места: Сан-Томе, маленькая островная колония в Гвинейском заливе, «перхотная чешуйка вдали от Африканского мыса, в долгих днях пути к северу вдоль дышащего испарениями побережья этого чумного континента». Глаза его остановились на фразе, написанной несколькими неделями позже: Isso é minha casa. «Это мой дом». И написано это было не единожды. Этими словами была исписана вся страница. Целая страница – и одна и та же короткая фраза, сплетенная во множество слитых воедино, чуть прыгающих строк: «Это мой дом. Это мой дом. Это мой дом…» Затем строки прерывались, уступая место и вовсе бессвязной писанине, и снова появлялись лишь через несколько страниц, испещряя одну из них наполовину: «Это мой дом. Это мой дом. Это мой дом…» Потом, чуть дальше, опять – страница с четвертью: «Это мой дом. Это мой дом. Это мой дом…»

Что это значит? Откуда это маниакальное повторение? В конце концов он обнаружил вероятный ответ на странице, где точно такой же фразой были исписаны уже почти две страницы, с одной лишь разницей – развернутой концовкой, ключом к усеченной фразе, которым автор всякий раз мысленно ее заканчивал: «Это мой дом. Это мой дом. Это мой дом, куда Господь водворил меня до той поры, покуда Он не приберет меня к Персям Своим». Отец Улиссеш, как видно, безмерно тосковал по родине.

На одной из страниц Томаш увидел любопытную зарисовку – рисунок лица. Контуры очерчены наспех, не считая печальных глаз, тщательно прорисованных. Он долго всматривался в эти глаза. Все глубже погружался в наполнявшую их скорбь. В его сознании кружили воспоминания о недавно утраченном сынишке. Уходя в тот день из архива, он припрятал дневник вместе с ничем не примечательными бумагами в портфель. В своих помыслах, казалось ему, он был честен. Хотя то было не изъятие во временное пользование без соблюдения формальностей, а заурядная кража. Однако в Епископальном архиве Лиссабона о существовании дневника отца Улиссеша забыли на двести пятьдесят лет с лишним и вряд ли вспомнят о нем сейчас, а ему хотелось изучить добычу обстоятельно, не спеша.

Он начал читать и изучать дневник сразу, как только представилось время. Продвигался медленно. Почерк был то аккуратный, то вдруг походил на череду путаных каракулей, и это вынуждало его разбирать их по слогам, всякий раз гадая, что могла бы означать та или иная закорючка. Поражало то, что начальные записи были сделаны ровной рукой, но чем дальше, тем менее внятными они становились. А заключительные страницы и того хуже – их едва можно было разобрать. Некоторые слова Томаш так и не смог понять, как ни старался.

То, что было написано в Анголе, представляло собой не более чем исполненный сознания долга отчет, в общем-то, малоинтересный. Отец Улиссеш был всего лишь одним из ставленников епископа Луанды, «помещавшимся в тени пьедестала его мраморного престола», пока усердствовал до тупой одури и суетился, крестя невольников целыми партиями. Но на Сан-Томе он впал в исступление. И начал трудиться над какой-то вещью – храмовым даром. Труды поглощали все его мысли и отнимали все силы. Он рассказывал, как тщился отыскать «самое совершенное дерево» и «надлежащие орудия», и вспоминал, как в юности обучался в мастерской своего дяди. Он описывает, как не раз умащивает свой дар для вящей сохранности «блестящими руками, служителями беззаветной любви». В конце дневника Томаш наткнулся на странные слова, восхваляющие поразительное свойство его творения:

«Оно сияет, истошно вопит, рявкает, рычит. Воистину Сын Божий испускает громкий крик и последний вздох, подобные треску храмовой завесы, рвущейся сверху донизу. Отмучился».

Чему же обучался отец Улиссеш и что ладили в мастерской его дяди? Что умащивал он своими руками? Что сияло, истошно вопило, рявкало и рычало? Вразумительного ответа в дневнике отца Улиссеша Томаш не обнаружил – одни лишь намеки. Когда Сын Божий испустил громкий крик и последний вздох? На Кресте. Выходит, распятие и есть та самая вещь, рассуждал Томаш. Определенно, то было какое-то изваяние. Впрочем, все наверняка куда сложнее. По словам отца Улиссеша, работа была не совсем обычная. Моль в душе Томаша зашевелилась. Он вспомнил предсмертный час Доры. Будучи уже прикованной к постели, она обеими руками цеплялась за распятие, и даже когда металась и ворочалась, когда кричала, не выпускала его из рук. Это была дешевенькая, невзрачная, тускло отливавшая медью фигурка, совсем небольшая – из тех, что можно повесить на стену. Дора скончалась, прижимая распятие к груди, в своей пустой комнатенке, где, кроме нее, был только Томаш, примостившийся на стуле у постели. О том, что настало последнее мгновение, он догадался по резкой остановке ее громкого, скрипучего дыхания (хотя их сынишка ушел тихо, словно опавший с цветка лепесток), напомнившего ему скрежет льдины, несущейся по реке.

Шло время, час за часом, а ночь все не заканчивалась и новый день все не наступал; Томаш ждал служащего похоронной конторы, а тот все не приходил; он то выходил из комнаты Доры, словно гонимый прочь ужасом, то возвращался, будто под действием магнетической силы. «Как же я теперь без тебя?» – вдруг запричитал он над нею. Взгляд его упал на распятие. Прежде вера была для него пустым звуком и он не придавал ей серьезного значения – замечал только внешнюю сторону, а на сокрытую в ней суть не обращал никакого внимания. Теперь же он понимал: к вере надо относиться либо всерьез, либо никак. Он воззрился на распятие, мечась между безоговорочной верой и безусловным неверием. И пока склонялся вот так, то в одну сторону, то в другую, решил оставить распятие себе – на память. Но Дора, вернее, тело Доры не хотело его отпускать. Руки покойницы сжимали вещицу с поистине неодолимой силой – так цепко, что когда он было попытался вырвать ее, то аж приподнял мертвое тело над постелью. (Гашпар, сравнения ради, даже в смерти оставался мягким, точно набитая соломой кукла.) Всхлипывая от ярости, Томаш бросил свою затею. И тут решение – больше похожее на угрозу – само пришло ему в голову. «Эй, ты… ты! Ну, погоди же у меня, сейчас я разберусь с тобой!..»

Наконец пожаловал служащий похоронной конторы и забрал тело Доры с собой вместе с окаянным распятием.

Если вещь, которую смастерил отец Улиссеш, представляла собой то, о чем Томаш догадывался, основываясь на сумбурной писанине священника, значит, это был поразительный, необыкновенный артефакт, нечто совершенно диковинное. То, что могло разом перевернуть вверх дном все устои христианства. И подтвердить его опасения. Но сохранилась ли она? Этот вопрос беспокоил Томаша с той самой минуты, когда он дочитал дневник у себя дома после того, как тайно вынес его из Епископального архива. В конце концов, вещь могла сгореть, разбиться вдребезги. Но в доиндустриальный век, когда вещи изготавливались поштучно и распространялись медленно, они и ценились высоко, а с развитием промышленности обесценились. В стародавние времена даже одежду не выбрасывали. Убогое рубище Христа, к примеру, поделили меж собой римские воины, считавшие его не более чем жалким евреем-демагогом. Уж если обыкновенные тряпки переходили из рук в руки, то большую резную вещь непременно постарались бы сберечь, тем паче если она была еще и религиозного свойства.

Как же узнать ее судьбу? Существовало два предположения: либо вещь осталась на Сан-Томе, либо ее оттуда вывезли. Поскольку остров бедствовал и выживал только за счет торговли, стало быть, думал Томаш, вещь покинула остров. Он надеялся, что она оказалась в Португалии – метрополии, хотя могла попасть и в одну из многочисленных факторий или в какой-нибудь городишко на африканском побережье.

После смерти дорогих его сердцу существ Томаш провел не один месяц в поисках указаний, где могло бы затеряться творение рук отца Улиссеша. В Государственном архиве Торре ду Томбу он отыскал и просмотрел судовые журналы португальских кораблей, ходивших к западному побережью Африки в течение нескольких лет после смерти отца Улиссеша. И пришел к заключению, что искомая резная поделка покинула Сан-Томе на борту какого-нибудь португальского корабля. Если же это был иностранный корабль, то одному лишь богу известно, куда ее могла забросить судьба.

В конце концов он наткнулся на судовой журнал некоего капитана Родолфу Перейра Пашеку, чей галеон покинул Сан-Томе 14 декабря 1637 года, увозя на своем борту среди прочих грузов «изображение Господа на Кресте, странное и удивительное». У Томаша сильно забилось сердце. То была первая и единственная ссылка на предмет культа, каким-то образом связанный, по его разумению, с захиревшей колонией.

Против наименования каждого товара в судовом журнале обозначался соответствующий пункт разгрузки. Большую часть товаров разгрузили в разных местах на Невольничьем и Золотом берегах[1] – там их продали либо обменяли на другие товары. Напротив крестика в судовом журнале капитана Пашеку Томаш прочел слово «Лиссабон». Вещь попала в метрополию! Он аж вскрикнул, явив пример неподобающего поведения в читальном зале Государственного архива.

Он перевернул вверх дном весь архив Торре ду Томбу, пытаясь раскопать, где же оказалось распятие отца Улиссеша после того, как оно попало в Лиссабон. Ответ он наконец нашел, только не в Государственном архиве, а в Епископальном, откуда и начались его поиски. По самой что ни на есть горькой иронии судьбы ответ, в виде двух писем, лежал на той самой полке с архивными бумагами кардинала Валдерейша, где он обнаружил дневник, – лежал себе полеживал рядышком все время, пока он его не вытащил. Будь дневник и письма перевязаны одной бечевкой, это избавило бы Томаша от лишней работы.

Первое письмо, датированное 9 апреля 1804 года, было от епископа Брагансы Антониу Луиша Кабрала-и-Камары, в котором тот испрашивал милостивого кардинала Валдерейша, нет ли у него какого-нибудь дара для прихода в Высоких Горах Португалии, чья церковь намедни пострадала от пожара, разрушившего тамошний алтарь. Это была «дивная старая церковь», писал епископ, хотя и не упоминал ни как она называется, ни где находится. В своем ответе, копия которого прилагалась к письму, кардинал Валдерейш писал так: «Имею удовольствие выслать вам предмет культа, пребывавший некоторое время в Лиссабонской епархии, представляющий собой необычное изображение Господа на Кресте и доставленный из африканских колоний». Разве могла эта ссылка, вкупе с дневником, доставленным из тех же африканских колоний, иметь отношение к какому-либо иному изображению Господа, кроме того, что было сотворено руками отца Улиссеша? Странно, что кардинал Валдерейш, имея перед глазами самый предмет, не смог разобрать, что он собой представляет. Но церковник ничего не знал – потому и не разобрал.

Из переписки с епархией Брагансы во времена епископа Камары явствовало, что никаких отметок о прохождении того самого африканского предмета через их канцелярию не сохранилось. Томаш огорчился. Творение странное и удивительное изначально, попав в Лиссабон, превратилось в нечто необычное, а оказавшись в руках у провинциалов – в нечто обыденное. Выходит, его сущность скрывалась намеренно. Томашу пришлось зайти с другого конца. Распятие предназначалось для церкви, пострадавшей от пожара. Записи свидетельствовали, что между 1793 годом, когда Камара был рукоположен в епископы Брагансы, и 1804 годом, когда он писал кардиналу Валдерейшу, пожары разной степени силы пережила не одна церковь в Высоких Горах Португалии. По трагической случайности церкви загорались от свечей, факелов и курильниц во время великих праздников. Камара упоминал, что распятие предназначалось для «дивной старой церкви». Так какая же из них заслуживала столь лестного отзыва епископа? Томаш предполагал: наверное, какая-нибудь готическая или, может, романская. А это означало, что церковь была построена в пятнадцатом веке, если не раньше. Секретарь Браганской епархии оказался не самым добросовестным церковным историком. Томаш склонялся к настойчивому убеждению, что похвалы епископа Камары были достойны лишь пять церквей, разрушенных пожаром, а именно: далеко расположенные друг от друга Сан-Жулиан-ди-Паласиуш, Санталья, Мофрейта, Гадрамил и Эшпиньозела.

Томаш написал настоятелю каждой церкви. Их ответы были неутешительными. Каждый настоятель расхваливал свою церковь, как только мог, превознося ее возраст и красоту. Судя по описаниям, они представляли собой копии Собора святого Петра, рассеянные по Высоким Горам Португалии. Но ни один из настоятелей толком так и не объяснял, чтó за распятие занимало почетное место в его церкви. Каждый уверял, будто это вдохновенное творение веры, но ни один не знал, когда церковь приобрела его или откуда оно взялось. В конечном счете Томаш решил, что ему ничего не остается, кроме как самому отправиться туда и все выяснить на месте, если его догадка насчет истинной сущности распятия отца Улиссеша была верна. Маловероятно, что распятие бесследно исчезло в Высоких Горах Португалии, отдаленном и уединенном уголке на самой северо-восточной окраине его родины. Так что очень скоро он наверняка увидит эту штуковину своими собственными глазами.

Тут он вздрогнул, услышав чей-то голос:

– Здравствуйте, сеньор Томаш. Никак в гости к нам пожаловали?

Это старый садовник Афоншу. Он уж отворил ворота и стоит, воззрившись на Томаша. Когда же он успел отворить их так быстро?

– Да, это я, Афоншу.

– Вам нехорошо?

– Все в порядке.

Он поднимается на ноги и по привычке засовывает книжицу обратно в карман. Садовник дергает за шнурок звонка. Звонок бренчит так, что своим бренчанием бьет Томашу по нервам. Придется войти, ничего не поделаешь. Хотя Дора с Гашпаром умерли не в этом доме, ему теперь каждый дом представляется весьма своеобразно. Любовь – это дом со множеством комнат: одна служит для того, чтобы питать любовь, другая – чтобы поддерживать ее, третья – чтобы ее очищать, четвертая – чтобы ее одевать, пятая – чтобы давать ей покой, – и каждая из них может с тем же успехом служить комнатой смеха, или комнатой прослушивания, или комнатой для секретничанья, или комнатой для злобствования, или комнатой для раскаяния, или комнатой для интимной близости, не считая, конечно же, комнат для новоиспеченных домочадцев. Любовь – это дом, в котором водопровод каждое утро вызывает новые бурлящие чувства, а сточные трубы смывают напрочь все раздоры, и светлые окна распахиваются настежь, впуская свежий воздух благодушия. Любовь – это дом с непоколебимым фундаментом и нерушимой кровлей. Когда-то и у него был такой дом, пока не рухнул. А теперь у него нет дома, нигде – его квартирка в Алфаме сродни убогой монашеской келье, – и, когда он ступает в любой другой дом, это напоминает ему, что он совсем-совсем бездомный. Он понимает, чтó так тянет его к отцу Улиссешу – их общая тоска по дому. Томаш вспоминает, какими словами священник описывает кончину жены губернатора Сан-Томе. Она была единственной европейкой на острове. Другая такая женщина жила в Лагосе[2], в восьмистах километрах через воды залива. На самом деле отец Улиссеш не встречался с женой губернатора. А если и видел ее, то лишь несколько раз.

«Смерть белого человека производит на этом заразном острове столь же великое смятение, сколь и в Лиссабоне. А если это женщина, и подавно! Кончина ее ощущается как самое непосильное бремя. Боюсь, вид подобной мне женщины больше никогда не утешит меня. Ни красотой, ни благородством, ни изяществом. Право, не знаю, надолго ли это со мной».

Томаш с Афоншу идут через мощенный булыжником внутренний двор – садовник почтительно держится на шаг впереди. А поскольку Томаш движется в свойственной ему манере – задом наперед, они идут нога в ногу и спина к спине. У парадной лестницы Афоншу отходит в сторонку и кланяется. Чтобы подняться по лестнице, нужно одолеть всего лишь несколько ступеней – и Томаш одолевает их задом наперед. Он едва успевает подойти к двери, как она открывается перед ним – и он входит в дом все так же задом наперед. Бросив взгляд через плечо, он замечает Дамьяну, старинного дядюшкиного дворецкого, которого знает с пеленок, – тот встречает его с распростертыми руками и улыбкой на лице. Томаш разворачивается к нему лицом.

– Привет, Дамьяну!

– Томаш, мальчик мой, как же я рад тебя видеть! Здоров ли ты?

– Вполне, благодарю. А как там моя тетушка Габриэла?

– Чудесно. Вся так и сияет, прямо как солнце.

Что касается солнца, оно сияет сквозь высокие окна, озаряя скопище трофеев в вестибюле. Дядюшка сколотил крупное состояние на торговле африканскими товарами – главным образом слоновой костью и древесиной. Одну стену украшают огромные слоновьи бивни. Между ними висит роскошный, отливающий глянцем портрет короля Карлоса I. Его величество собственнолично стоял перед этим изображением, когда почтил дядюшку своим посещением его дома. Другие стены убраны шкурами зебры и льва с приделанными сверху головами этих самых зверей – льва и зебры, равно как шкурами и головами канны[3], бегемота, гну[4], жирафа. Кожами обиты и кресла, и диван. Африканские ручные поделки выставлены в нишах и на стеллаже: ожерелья, простенькие деревянные бюсты, амулеты, ножи и копья, цветастые ткани, барабаны и все такое прочее. Разнообразные картины – пейзажи, портреты португальских землевладельцев и туземной челяди, а также большая карта Африки с особо выделенными португальскими владениями – дополняли общую картину, навевая воспоминания о тех или иных героях. А справа помещалось набитое чучело льва, ловко крадущегося среди высокой травы.

Вестибюль являет собой бестолковое собрание музейных экспонатов, воплощение культурной мешанины, где каждый артефакт вырван из обстановки, придававшей ему смысл. Но здесь расцветали глаза Доры. Она восхищалась всем этим пестрым изобилием. Оно вызывало в ней чувство гордости за Португальскую империю. Она трогала каждую вещицу, до которой могла дотянуться, кроме льва.

– Рад слышать, что у тетушки все хорошо. А дядя у себя в кабинете? – осведомляется Томаш.

– Дожидается тебя во внутреннем дворе. Будь любезен, следуй за мной.

Томаш поворачивается кругом и направляется за Дамьяну через вестибюль по устланному ковром коридору, мимо длинных рядов картин и витрин. Они сворачивают в другой коридор. Следуя впереди Томаша, Дамьяну открывает остекленные двери и сторонится. Томаш проходит на полукруглую лестничную площадку. И слышит безудержно громкий дядюшкин голос:

– Томаш, только полюбуйся на иберийского носорога!

Томаш глядит через правое плечо, решительно одолевает три ступеньки вниз, спускается в просторный внутренний двор, спешит к дядюшке и разворачивается перед ним. Они жмут друг другу руки.

– Дядюшка Мартим, я так рад видеть вас. У вас все хорошо?

– А разве может быть по-другому? Мне доставляет огромное удовольствие видеть моего дорогого и единственного племянника.

Томаш собирается еще раз справиться о тетушке, но дядя отмахивается от подобных тонкостей обхождения.

– Довольно, довольно. Ну, что скажешь о моем иберийском носороге? – оживляясь, спрашивает он. – Это гордость моего зверинца!

Упомянутая зверюга стоит посреди двора неподалеку от сухощавого, долговязого Сабиу, его хранителя. Томаш приглядывается к ней. В мягком рассеянном свете, обволакивающем ее словно дымкой, она кажется ему до нелепости безобразной.

– Прелестная… штука, – отвечает он.

Невзирая на все уродство, ему всегда было жалко животных, некогда бродивших по глухим закоулкам его родины. Что, если Высокие Горы Португалии и впрямь были последним оплотом иберийского носорога? Странно, что образ этого зверя сохранился в памяти португальцев. Поступательное развитие человечества привело его к гибели. Прогресс в известном смысле смел носорога с лица земли. На него охотились, его травили, обрекая на вымирание, покуда не извели под корень, как старое постыдное воспоминание, достойное разве что скорби и сожаления. Отныне он расхожая тема – избитый герой фаду, особого рода португальских песен, исполненных неизбывной saudade[5]. И то верно, размышляя сейчас о давным-давно вымершей твари, Томаш чувствует, как его переполняет эта самая saudade. Ему, если можно так выразиться, tão docemente triste quanto um rinoceronte — сладостно-грустно, как носорогу.

Дядюшке его ответ по душе. Томаш наблюдает за ним с некоторой долей мрачного предчувствия. Поверх крепкого костяка брат его отца облицевал свое тело пышным слоем дородности и носит ее с забавной гордостью. Живет он в Лапе – купается в роскоши. И запросто выкидывает уйму денег на какое-нибудь новенькое приобретение. Несколько лет назад его воображением завладел велосипед, двухколесное транспортное средство, приводимое в движение ногами самого ездока. На холмистых улицах Лиссабона велосипед не только непрактичен, но и опасен. Безопасно же разъезжать на нем можно разве что по дорожкам в парках – предаваясь воскресной забаве, состоящей в том, чтобы наворачивать круги, докучая гуляющим и вгоняя в ужас их чад с собаками. У дядюшки – целая конюшня французских велосипедов фирмы «Пежо». Засим ему взбрело обзавестись велосипедом с моторчиком, куда более быстрым, нежели велосипед с педалями, и к тому же довольно шумным. И вот нате вам – образчик последней дорогущей диковины, из недавно приобретенных.

– Но, дядя, – осторожно прибавляет Томаш. – Я вижу только автомобиль.

– Только, говоришь? – вторит дядюшка. – Что ж, в этом техническом чуде заключен вековечный дух нашей нации, вновь возрожденный к жизни. – Он ставит ногу на подножку автомобиля, узенькую платформу между передним и задним колесами. – Я все думал. Какой же тебе одолжить? «Даррак», «де дион бутон», «юник», «пежо», «даймлер» или, может, американский «олдсмобиль»? Выбрать было непросто. В конце концов для тебя, дорогой мой племянничек, и в память о моем брате, которого мне так не хватает, я выбрал чемпиона из всей этой достойной компании. Вот новенький четырехцилиндровый «рено», лучший образец инженерной мысли. Взгляни-ка! Эта штука не только излучает мощь технической логики, но и дышит поэтическим обаянием. Так давай же избавимся от этого зверя, чтоб не загрязнял наш город! Автомобилю не нужно спать, совсем, а лошади разве такое под силу? Да и в мощи ей с ним не тягаться. А мощь у нашего «рено» – в двигателе о четырнадцати лошадиных силах, и это только по строгой оценке с запасом. На деле же, вероятнее всего, он способен выдать и все двадцать лошадок. А механическая лошадиная сила куда мощнее, чем у живой лошадки, так что вообрази себе карету с упряжкой из тридцати лошадок. Представляешь, тридцать запряженных лошадей стоят в два ряда, бьют копытом, храпят, рвутся с места? Да уж, такое трудно себе представить. Хотя все это у тебя перед глазами. Те самые тридцать лошадок набиты в железную коробку вон там, между передними колесами. Вот это сила! Вот это расчет! Еще никогда старый добрый огонь не находил себе столь блистательного нового применения. А какие у автомобиля побочные продукты переработки в сравнении с лошадью, которых у нее хоть отбавляй? Никаких, разве что клубы дыма, да и те вмиг растворяются в воздухе. От автомобиля вреда не больше, чем от сигарет. Попомни мои слова, Томаш: нынешний век запомнится как век дымных клубов!

Дядюшка широко улыбается, переполняясь гордостью и радостью за свою французскую диковину. Томаш стоит и молчит. Он не разделяет дядюшкину страсть к автомобилям. Несколько таких новомодных штуковин уже появились на улицах Лиссабона. Среди городской суеты, вперемежку с гужевым транспортом, в общем и целом не самым шумным, эти самые автомобили теперь громоподобно жужжат, точно громадные насекомые, оглушая, раздражая глаз и отвратительно воняя. Что в них красивого? И дядюшкин бордовый экземпляр не исключение. Ни изящества тебе, ни гармонии. Салон непомерно, до смешного, огромен в сравнении с маленьким прикрепленным стойлом, куда набилось аж три десятка лошадей. Железное обличье этой штуковины, а железа в ней предостаточно, сверкает мучительно, не сказать бесчеловечно ярко.

Томаш обрадовался бы и коляске с обычной тягловой лошадью или мулом, чтобы добраться до Высоких Гор Португалии, но отправиться в путь ему предстоит в рождественские праздники, включая выходные и несколько дней отпуска за свой счет, который он выхлопотал у главного смотрителя буквально на коленях. В итоге на все про все выходит десять дней. Дорога совсем не близкая, а времени кот наплакал. На лошади или муле не управиться. Так что приходится воспользоваться хоть и весьма любезным, но не очень приглядным предложением дядюшки.

Громыхнув дверями, во двор входит Дамьяну с кофе и инжирными пирожными на подносе. Столик для подноса уже стоит, тут же пара кресел. Томаш с дядюшкой усаживаются. Подливают себе горячего молока, подсыпают сахару. Самое время поговорить о пустяках, но вместо этого Томаш спрашивает напрямик:

– И как же это работает, дядя?

Он спрашивает, чтобы отвлечься, – не видеть то, что расположено позади автомобиля и тянется вдоль ограды дядюшкиного особняка по обе стороны дорожки, ведущей к служебным пристройкам, а именно: ряды апельсиновых деревьев. Потому что там его дожидался сынишка, прячась за не такими уж толстыми стволами. Гашпар имел обыкновение пронзительно кричать, едва отцовский глаз замечал его. А Томаш имел обыкновение бегать за маленьким проказником, прикидываясь, будто тетушка с дядюшкой и многочисленные их соглядатаи не видят, как он мечется по этой самой дорожке, в точности как слуги прикидываются, будто не видят, как он проникает на их территорию. Да уж, лучше болтать об автомобилях, чем смотреть на апельсиновые деревья.

– Ах, хороший вопрос! Давай покажу тебе это чудо изнутри, – отвечает дядюшка, поднимаясь с кресла.

Томаш подходит следом за дядюшкой к передку автомобиля, наблюдает, как дядюшка отцепляет маленький закругленный железный капот и под скрип шарниров наклоняет его вперед. Под капотом – хитросплетение труб и какие-то блестящие железные выпуклости, похожие на луковицы.

– Любуйся! – велит дядюшка. – Встроенный четырехцилиндровый двигатель объемом три ноль пятьдесят четыре кубических сантиметра. Красота и совершенство! Обрати внимание на порядок расположения: двигатель, радиатор, фрикционное сцепление, коробка передач с подвижной шестерней, привод на заднюю ось. За такой центровкой будущее. Но прежде позволь растолковать чудодейственное свойство двигателя внутреннего сгорания.

Дядюшка тычет пальцем, чтобы воочию показать волшебство, творящееся за стенками двигателя.

– Вот сюда, в камеры сгорания, из карбюратора впрыскиваются пары лигроина[6]. Индуктор приводит в действие свечи зажигания; пары таким образом воспламеняются и взрываются. Поршни, вот эти самые, проталкиваются вниз, после чего…

Томаш ничего не понимает. Он глядит во все глаза, не говоря ни слова. В довершение исполненных торжества объяснений дядюшка тянется в салон за пухлой брошюрой, лежащей на сиденье водительской кабины. И вручает ее племяннику.

– Это инструкция по управлению автомобилем. Поможет тебе уяснить все, что непонятно.

Томаш разглядывает брошюру.

– Она же на французском, дядя.

– Ну да. Ведь «Братья Рено» – французская компания.

– Но…

– Я присовокупил к твоему снаряжению и французско-португальский словарь. Тебе придется с особым тщанием облизывать автомобиль, строго говоря.

– Облизывать?..

Дядюшка мог бы с тем же успехом изъясняться на французском.

Лобу пропускает его язвительное замечание мимо ушей.

– Разве не прекрасны эти крылья? Угадай-ка, из чего они сделаны? – говорит он, хлопая ладонью по одному из них. – Слоновьи уши! Изготовлены на заказ в память об Анголе. То же самое и с наружной обшивкой салона: только мелкозернистая слоновья шкура.

– А это что? – вопрошает Томаш.

– Клаксон. Чтобы сигналить, предупреждать, напоминать, убеждать, выражать недовольство.

Дядюшка сдавливает здоровенную резиновую грушу, прицепленную к закраине автомобиля, слева от рулевого колеса. Из приделанного к груше раструба вырывается трубный глас с легким вибрато. Вызывающе громкий. Томаш мысленно представляет себе наездника верхом на лошади, с гусем под мышкой, сдавливающего птицу всякий раз при виде какой-либо опасности, и заходится в кашле, силясь подавить смех.

– А можно попробовать?

Он несколько раз надавливает на грушу. И каждый гудок вызывает у него хохот. Он прекращает гудеть, лишь когда замечает, что дядюшке вовсе не смешно, поскольку не терпится вновь обратить внимание племянника на возрожденный фетиш с мотором. И благоговения в его словах куда больше, нежели разъяснений. Будь его дражайшая вонючая железная игрушка способна на чувства, она наверняка зарделась бы от смущения.

Они переходят к рулевому колесу, идеально круглому, размером со здоровенную тарелку. Снова просунув руку в водительскую кабину, дядюшка кладет ее на колесо.

– Чтобы повернуть автомобиль налево, ты и колесо крутишь налево. Если же хочешь повернуть направо, соответственно, и колесо крутишь направо. А если тебе нужно ехать прямо, колесо тоже держишь прямо. Безупречная логика.

Томаш приглядывается поближе.

– Но как неподвижное, так сказать, колесо может поворачиваться налево или направо? – спрашивает он.

Дядюшка сверлит его глазами.

– Не скажу, что я понимаю то, чего и понимать-то не нужно. Видишь верхушку колеса, рядом с моей рукой? Видишь, да? Так вот, представь, что там есть пятно, маленькое белое пятнышко. Я поворачиваю колесо в эту сторону, – и он меняет положение колеса, – видишь, как это самое белое пятнышко смещается влево? Видишь? Ну так вот, автомобиль тоже поворачивает влево. А сейчас видишь, когда я поворачиваю колесо в ту сторону, – и дядюшка снова налегает на колесо, – видишь, белое пятнышко тоже отклоняется вправо? В таком случае и автомобиль поворачивает направо. Теперь-то все понятно?

Томаш мрачнеет.

– Но взгляните, – показывает он пальцем, – на нижнюю часть рулевого колеса! Будь маленькое белое пятнышко там, оно смещалось бы в другую сторону. Вам пришлось бы крутить колесо вправо, если оно, как вы говорите, наверху, а если же оно внизу, то колесо нужно крутить влево. И потом, как быть с боковинами колеса? Крутя его то влево, то вправо, вы одну его боковину тянете вверх, а другую вниз. Словом, как ни крути, вы поворачиваете колесо одновременно вправо, влево, вверх и вниз. И ваше заявление, будто бы колесо поворачивается в какую-то определенную сторону, представляется мне как один из парадоксов греческого философа Зенона Элейского[7].

Лобу с ужасом глядит на рулевое колесо, переводя взгляд с макушки на нижнюю его часть, потом на боковины. Протяжно и глубоко вздыхает.

– Как бы то ни было, Томаш, водить автомобиль надлежит подобающим образом. Гляди в оба на верхушку рулевого колеса. И плевать на другие стороны. Итак, продолжим? Надо рассмотреть еще кое-какие мелочи – например, как работает сцепление и рычаг переключения скоростей…

Свои объяснения он подкрепляет телодвижениями, пускает в ход и руки, и ноги, – но ни слова, ни забавные жестикуляции не способны пробудить у Томаша даже слабой искры понимания. К примеру, что такое «крутящий момент»? Разве Пиренейский полуостров уже не получил сполна этих самых крутящих моментов при Великом инквизиторе Торквемаде?[8] И какой человек в здравом уме способен уразуметь, что значит «двойной выжим педали сцепления»?

– И это я раскрыл лишь малую толику того, что тебе пригодится.

Дядюшка распахивает дверцу салона, расположенного в задней половине автомобиля. Томаш склоняется вперед, чтобы заглянуть внутрь. Там полумрак. Он обращает внимание на конструктивные особенности салона. В них угадывается нечто от жилого помещения с черным диваном тончайшей кожи, стенами и потолком, обшитым отполированной кедровой рейкой. Переднее и боковые окна выглядят как окна изысканного домика, кичащегося светлыми добротными стеклами и мерцающими металлическими рамами. А заднее, над диваном, столь искусно оправленное, вполне могло бы сойти за картину на стене. Но размеры! Потолок – низехонький. На диване разместятся только двое, не больше, если с удобством. Каждое боковое окно такой величины, что смотреть в него может лишь кто-то один. Что же до заднего окна, будь оно и впрямь картиной, воспринимать ее можно разве что как миниатюру. А чтобы забраться через дверцу внутрь – в замкнутое пространство салона, – нужно согнуться в три погибели. Где же тут хваленый простор экипажа на конной тяге? Томаш отступает и переводит взгляд на одно из боковых зеркал автомобиля. Такое вполне сгодилось бы для умывальной. И разве дядюшка не упоминал что-то такое про огонь в двигателе? У него голова идет кругом. Это крохотное обиталище, где есть что-то от гостиной, умывальной и камина, служит жалким напоминанием, что человеческая жизнь сводится к жалким потугам ощутить себя дома, пока мчишься куда-то в состоянии беспамятства.

Кроме того, он заприметил в салоне множество всяких вещей. Вот его чемодан с кое-какими предметами первой необходимости. Рядом, и это главное, – кофр с разными важными бумагами: перепиской с секретарем епископа Брагансы и несколькими приходами в Высоких Горах Португалии; дубликатом дневника отца Улиссеша; вырезками из архивных газет касательно случаев с пожарами в тамошних деревенских церквях; выписками из судового журнала португальского корабля, возвращавшегося в Лиссабон в середине семнадцатого века, а также различными монографиями по истории архитектуры Северной Португалии. Обыкновенно, когда он не носил его у себя в кармане – всего лишь причуда, вспоминает он, – бесценный дневник отца Улиссеша хранился в кофре. Чемодан с кофром теснится рядом с канистрами, коробками, какой-то мелкой тарой и сумками. Салон походит на погреб с добром, способным удовлетворить аппетиты сорока разбойников[9], причем всех разом.

– Да вы настоящий Али-Баба, дядя Мартим! Тут столько всего! Я же не в Африку собрался. А всего лишь в Высокие Горы Португалии, в паре дней пути отсюда.

– Это дальше, чем ты думаешь, – отвечает дядюшка. – Ты собираешься в края, где отроду не видывали автомобиля. Тебе придется учиться жить самостоятельно. Вот я и положил тебе плотную парусиновую накидку от дождя да пару-тройку одеял, хотя лучше бы тебе спать в салоне. Вон в той коробке лежат все необходимые автоинструменты. Рядом – канистра с маслом. Этот пятигаллоновый бочонок с водой для радиатора, а этот с лигроином, эликсиром жизни для автомобиля. Так что по возможности дозаправляйся сам, причем почаще, потому как в иных местах тебе придется полагаться только на свои запасы. По дороге ищи аптеки, велосипедные мастерские, кузницы и скобяные лавки. У них есть лигроин, хотя они, кажется, называют его по-другому: бензин, уайт-спирит… в общем, что-то в этом роде. И понюхай, прежде чем будешь покупать. Припас я тебе и провизии. Автомобилем лучше управлять на сытый желудок. А теперь оцени вот это.

Из сумки, стоящей на полу салона, дядюшка извлекает пару светлых кожаных перчаток. Томаш в недоумении примеряет их. В самый раз. Кожа приятная, мягкая и скрипит, когда рука сжимается в кулак.

– Спасибо, – неуверенно благодарит он.

– Береги их. Они тоже из Франции.

Следом дядюшка протягивает ему защитные очки, здоровенные такие, отвратительные. Не успевает Томаш их натянуть, как дядюшка вынимает бежевое отороченное мехом пальто – гораздо ниже колен.

– Вощеный хлопок и норка. Высшее качество, – объясняет он.

Томаш облачается. Пальто большое и тяжелое. В довершение Лобу нахлобучивает племяннику на голову шапку с ремешками, которые завязываются под подбородком. Заправленный в перчатки, очки, пальто и шапку, Томаш чувствует себя громадным грибом.

– Дядя, зачем весь этот наряд?

– Чтобы ездить на автомобиле, разумеется. Чтобы защищаться от ветра и пыли. От дождя и холода. Ведь на дворе декабрь. Разве ты не видел водительскую кабину?

Он смотрит. Дядюшка говорит дело. В задней части автомобиля помещается закрытый отсек для пассажиров. А расположенная перед ним водительская кабина открыта всем ветрам, не считая крыши и переднего окна. С боков – ни окон, ни дверей. Ветер, пыль и дождь – добро пожаловать! Он чертыхается про себя. Не набей дядюшка салон под завязку всякой всячиной, так, что яблоку негде упасть, он мог бы и сам там разместиться, предоставив Сабиу вести машину.

А дядюшка знай гнет свою линию:

– Я положил и карты, все, какие есть. Если же от них, может статься, не будет толку, сверяйся с компасом. Путь твой лежит на северо-северо-восток. Дороги в Португалии ужасные, но у этой машины отличная подвесная система – листовые рессоры. Ей никакие ухабы нипочем. Если же в дороге тебя начнет мутить, влей в себя побольше вина. Там, в салоне, лежит пара бурдюков. От придорожных гостиниц и почтовых дилижансов держись подальше. Друзей ты там не сыщешь. Оно и понятно. От тех, чьей жизни может непосредственно угрожать автомобиль, ничего хорошего не жди. А что до остальных припасов, там сам разберешься, что к чему. Ну, пора в путь-дорогу. Ты готов, Сабиу?

– Да, сеньор.

– Дай надену куртку. Я довезу тебя до окраины Лиссабона, Томаш.

Дядюшка возвращается в дом. Томаш стаскивает с себя нелепый водительский наряд и запихивает его назад в салон. Дядюшка спускается обратно во двор в куртке и перчатках; щеки его пылают от возбуждения, в котором угадывается пугающая веселость.

– Кстати, Томаш, – выкрикивает он, – забыл спросить, за каким дьяволом тебя так тянет в Высокие Горы Португалии?

– Ищу кое-что, – отвечает Томаш.

– И что же?

Томаш медлит.

– Одну церквушку, – наконец выговаривает он. – Только вот не знаю, какую точно и в какой деревне.

Дядюшка подходит к нему ближе и вперивает в него свой взор. Томаш думает: надо бы сказать еще хоть что-нибудь. Точно такими же безжизненными глазами дядюшка вглядывается в экспонаты, когда наведывается в Музей древнего искусства.

– Вы слышали о Чарлзе Дарвине, дядя? – спрашивает Томаш.

– Да, слышать о Дарвине мне приходилось, – ответствует Лобу. – Что, неужели он похоронен в какой-то церквушке в Высоких Горах Португалии? – смеется он. – Ты вознамерился вывезти его бренные останки и определить их на почетное место в Музее древнего искусства?

– Нет. По работе я наткнулся на один дневник, написанный на Сан-Томе, в Гвинейском заливе. С конца пятнадцатого века этот остров был португальской колонией.

– И бедной притом. Я бывал там как-то по пути в Анголу. Думал, может, стоит вложиться в плантации какао.

– Во времена работорговли это было не последнее место.

– Что ж, а сейчас там делают плохой шоколад. Хотя плантации там роскошные.

– Известное дело. Так вот, методом дедукции, путем сопоставления разрозненных фактов – дневник, о котором я уже говорил, судовой журнал с корабля, вернувшегося в Лиссабон, и пожар в деревенской церквушке в Высоких Горах Португалии – я обнаружил нежданное сокровище и примерно определил, где его искать. В общем, я на пороге величайшего открытия.

– Думаешь? И что же это за сокровище, если не секрет? – интересуется дядюшка, не сводя глаз с Томаша.

Томаш крайне взволнован. Все это время ни с кем, даже с сослуживцами, он ни словом не обмолвился ни об открытии, которое сделал, ни об изысканиях, которые провел. Он проделал все своими силами, частным порядком. Но держать это в тайне больше нет мочи. Так почему бы не открыться дядюшке?

– Это… церковная вещь, резная… похоже, распятие.

– Как раз то, что нужно этой католической стране.

– Да нет, вы не поняли. Это не совсем обычное распятие. Оно удивительное.

– Правда? А какая тут связь с Дарвином?

– Скоро узнаете, – с жаром отвечает Томаш. – В этом Иисусе на кресте, должен заметить, что-то есть. Точно говорю.

Дядюшка ждет дальнейших объяснений, но их нет.

– Что ж, надеюсь, ты озолотишься. А теперь в путь! – командует он. И забирается на водительское сиденье. – Сейчас покажу, как запускать двигатель. – Он хлопает в ладоши и рычит: – Сабиу!

Сабиу спешит на зов – взгляд и руки так и тянутся к автомобилю.

– Прежде чем запустить двигатель, нужно открыть лигроиновый краник, – молодец, Сабиу! – дроссельный рычаг, вот здесь, под рулевым колесом, поворачиваем на половину впуска, а рычаг переключения скоростей ставим в нейтральное положение, вот так. Затем ты щелкаешь переключателем индуктора – здесь, на приборном щитке – и включаешь его. Дальше открываешь крышку на капоте – весь капот открывать необязательно, а только вон ту крышечку спереди, видишь? – и давишь разок-другой на поплавок карбюратора, утапливаешь его. Гляди, что делает Сабиу. Закрываешь крышечку, и теперь все, что тебе остается, так это крутануть заводную рукоятку. После этого садишься на водительское место, снимаешь ручной тормоз, включаешь первую передачу – и вперед! Проще пареной репы. Ты готов, Сабиу?

Сабиу, не сводя глаз с двигателя, широко расставляет ноги и прочно упирается ими в землю. Сгибается и хватается за заводную рукоятку, узенькую палку, торчащую спереди автомобиля. Руки прямо, спина прямо; он резко, со всей силы рвет рукоятку вверх, распрямляясь, потом, когда рукоятка совершает полуоборот, наваливается на нее всем телом, прежде чем рвануть ее вверх, как первый раз. Он проделывает это круговое движение с неимоверным усилием, так, что автомобиль сотрясается всем своим существом, а рукоятка проворачивается кругом раза два или три. Томаш готов по достоинству оценить ловкость, с какой Сабиу орудует рукояткой, благо автомобиль вдруг с ревом оживает. Заводится, утробно ворча, фыркая и резко грохоча. Покуда «рено» содрогается и трясется всем нутром, дядюшка выкрикивает:

– Давай запрыгивай скорей! Сейчас я тебе покажу, на что способно это чудо техники!

Томаш невольно, но спешно подсаживается рядом с дядюшкой на мягкое сиденье поперек водительской кабины. Дядюшка проделывает какие-то движения руками и ногами, включая то, нажимая это. Томаш замечает, как Сабиу оседлывает приставленный к стене мотоцикл и заводит его ножным стартером. Добрый малый собирается следом за нами.

И тут машина рывком приходит в движение.

Она живо набирает скорость и, сворачивая со двора, вырывается из распахнутых настежь ворот особняка Лобу на улицу ду-Пау-ди-Бандейра и там резко поворачивает направо. Томаш скользит по гладкому кожаному сиденью и врезается в дядюшку.

Он поверить не может, что эта встряска костей, эта умопомрачительная дрожь, какую он ощущает каждой клеткой своего тела, прямо связана с ревом, хотя он и есть всему причиной. Машина, того и гляди, рассыплется на части. Он понимает, что ошибся насчет предназначения подвесных пружин, о чем толковал дядюшка. Определенно, они предназначены вовсе не для того, чтобы оберегать автомобиль от ухабов, а напротив – ухабы от автомобиля.

Но куда более удручающее впечатление производит головокружительно быстрое поступательное движение машины. Томаш высовывает голову в боковое окно и оглядывается назад, думая – надеясь – разглядеть особняк Лобу, всех домочадцев с прислугой и увидеть, что это они толкают машину и издевательски насмехаются над ним. (О, если бы Дора была среди этих толкачей!) Но никого нет и в помине. Ему кажется ненормальным, что даже никакой зверь не толкает и не тормошит машину. Это следствие без причины, а стало быть, это ненормально и не может не тревожить.

Ох уж эти альпийские вершины Лапы! Автомобиль – кашляя, чихая, дребезжа, грохоча, дрожа, подскакивая, пыхтя, дымя, завывая и рыча – несется вниз, в самый конец улицы ду-Пау-ди-Бандейра, пересчитывая колесами булыжники, которые дают о себе знать беспрестанным стуком – тук-тук, – затем резко кренится влево и срывается вниз, точно со скалы: выезд на улицу ду-Приор славится своей крутизной. Томаш чувствует, как его нутро сжимается в комок. Автомобиль выкатывает в конец улицы, вжимаясь в брусчатку так, что Томаш и сам едва не расплющивается по полу водительской кабины. Не успевает машина выровняться, а он – снова занять свое место и успокоиться, как вновь рвется вверх по улице ду-Приор и поворачивает на улицу да-Санта-Тринидад, которая, в свою очередь, резко обрывается вниз. И вот уже автомобиль бойко приплясывает, зажатый меж железных челюстей трамвайных рельсов по улице Санта-Тринидад, вынуждая Томаша скатываться по сиденью туда-сюда, то и дело натыкаясь на дядюшку, который будто бы ничего не замечает, а иной раз – чуть ли не вывалиться из автомобиля, с края сиденья. На ходу он видит, как с балконов на них глазеют зеваки.

Дядюшка с непоколебимой решимостью сворачивает на улицу ди-Сан-Жоан-да-Мата. И они опять несутся вниз. Солнце слепит Томашу глаза – дядюшке словно все нипочем. Автомобиль пересекает улицу ди-Сантуш-e-Велью и мчит по извиву Кальсада-Рибейру-Сантуш. На Ларгу-ди-Сантуш Томаш с тоской – и мельком – озирается на людей, не отказывающих себе в удовольствии предаваться своим неспешным делам в красивом парке. Между тем дядюшка объезжает парк кругом и, безжалостно рванув влево, вылетает на широкий проспект Винти-и-Куатру-ди-Жулью. Плещутся воды Лапы, справа в просветах открывается захватывающая панорама Тежу[10] – но Томаш не успевает насладиться видами, пока они с грохотом прорываются сквозь городскую тесноту Лиссабона, со свистом рассекая воздух. Они так стремительно сворачивают на оживленном перекрестке Праса-ду-Дуки-да-Терсейра, что машину, словно выстрелом из рогатки, выбрасывает на улицу ду-Арсеналь. Суматошная Праса-ду-Комерсиу не помеха – всего лишь занятная история с географией. Томаш смутно примечает статую маркиза Помбала, громоздящуюся посреди площади. О! Если бы только маркиз видел, какие ужасы творятся на его улицах, он нипочем бы не стал отстраивать их наново[11]. А они знай себе с ревом мчатся все дальше вперед, словно в лихорадке, словно размазанное в пространстве пятно краски. А вокруг точно так же размазано и все остальное, что движется: лошади, коляски, экипажи, подводы, трамваи, людские толпы и собаки. Томаш ожидает, что они вот-вот налетят на какое-нибудь тягловое животное или человека, но в самое последнее мгновение дядюшка ухитряется спасти их от неминуемого столкновения, то резко уворачиваясь, то жестко давя на тормоз. Временами Томашу хочется кричать, но его лицо всякий раз сковывает ужас. И тогда он со всей силой вдавливает ноги в пол. Знай он, что дядюшка смирился с ролью спасательного круга, он, Томаш, с радостью вцепился бы в него мертвой хваткой.

А тем временем дядюшка Мартим – когда не осыпает проклятиями посторонних – сияет от радости, лицо его рдеет от возбуждения, рот растягивается в улыбке, глаза сверкают, и он то хохочет как одержимый, то восторженно выкрикивает, вроде как ни к кому, собственно, не обращаясь:

– Здорово!.. Класс!.. Фантастика!.. Что я говорил!.. А теперь налево, вот так!.. С ума сойти, просто с ума сойти!.. Гляди-гляди, выжимает полсотни километров в час!

Между тем Тежу течет себе безмятежно, неспешно и невозмутимо, похожая на огромное кроткое чудовище, возле которого, мечась из стороны в сторону и подскакивая, беснуется жалкая блоха.

В виду чистого поля, выехав на недавно проложенную сельскую дорогу, не успевшую обрасти булыжником, дядюшка в конце концов останавливается. Поодаль, у них за спиной, виднеются очертания Лиссабона, подобно прорезавшимся у младенца зубкам.

– Видишь, как далеко мы укатили… да как шустро!

Голос гулко раскатывается в живительном безмолвии. Дядюшка лучится радостью, как мальчишка на собственном дне рождения.

Томаш мельком оглядывает его, не в силах проронить ни слова, – и буквально вываливается наземь из водительской кабины. Шатаясь, он бредет к близстоящему дереву и хватается за него руками. Потом склоняется – и рвота фонтаном бьет у него изо рта.

Дядюшка выказывает понимание.

– Укачало, – весело замечает он, стягивая водительские перчатки. – Забавная штука. С пассажирами такое бывает, а вот с водителями никогда. Может, потому, что приходится все время думать о машине, а может, оттого, что всю дорогу глядишь в оба, не врезаться бы куда и где повернуть. Внимание и умственное напряжение при вождении отвлекают желудок от всяких болезненных ощущений. Сядешь сам за руль – и все как рукой снимет.

Томашу нужно время, чтобы уяснить сказанное. Он и представить себе не может, что ему под силу обуздать этого железного жеребца.

– Сабиу едет со мной, так ведь? – спрашивает он едва дыша, вытирая платком уголки рта.

– А вот Сабиу я тебе не отдам. Кто будет приглядывать за другими авто? К тому же Сабиу самолично убедился: «рено» в отличном рабочем состоянии. Так что он тебе без надобности.

– Но, дядюшка, этой штуковиной должен управлять Сабиу.

– Управлять? Это еще с какой стати? К чему ради какого-то слуги отказывать себе в удовольствии посидеть за рулем столь изумительного чуда техники? Сабиу здесь, чтобы служить, а не развлекаться.

И тут перед нами предстает тот, о ком идет речь, – Сабиу лихо сворачивает на фыркающем мотоцикле на обочину и, прижавшись к автомобилю, останавливается.

Томаш снова поворачивается к дядюшке. Как же ему не повезло с родственником, обзаведшимся эдаким богатством в виде целого автомобильного парка, – чудаком, которого хлебом не корми, дай только сесть за руль!

– Значит, Сабиу у вас за шофера.

– Только по особым случаям. А так возит в основном Габриэлу. Эта дурочка боится даже попробовать сесть за руль. А ты у нас молодой, смышленый. И отлично справишься сам. Верно, Сабиу?

Сабиу, тихо стоящий рядышком, согласно кивает, однако его взгляд, задержавшийся на Томаше, убеждает, что слуга далек от того, чтобы всецело разделять радужные надежды хозяина. От страха у Томаша схватывает живот.

– Дядя Мартим, пожалуйста, я же не умею…

– Послушай! Сперва ставишь на нейтралку, дроссельный рычаг на пол-оборота. Чтобы тронуться с места, включаешь первую передачу, затем плавно отпускаешь сцепление и одновременно давишь на педаль газа. Набираешь скорость, переключаешься на вторую передачу, потом на третью. Плевое дело. Только трогайся с ровного места. Ты мигом наловчишься.

Дядюшка делает шаг назад и с любовью глядит на автомобиль. Томаш надеется, что за время паузы дядюшкино сердце оттает, смягчится, проникнется сочувствием. Не тут-то было: вскоре следует кода, притом сногсшибательная:

– Томаш, надеюсь, ты понимаешь: перед тобой хорошо отлаженный оркестр, исполняющий самую прекрасную симфонию. Она ласкает слух своей полифонией, блистательно мрачной, мелодия незамысловатая, парящая, а темп меняется от vivace[12] до presto[13], хотя местами с изумительным adagio[14]. Когда я дирижирую этим оркестром, то всякий раз восхищаюсь этой музыкой – музыкой грядущих времен. Теперь тебе стоять за пультом, и я вручаю тебе дирижерскую палочку. Так что не ударь в грязь лицом.

Дядюшка похлопывает по водительскому сиденью.

– Твое место, – говорит он.

Внезапно Томаш чувствует, как у него спирает дыхание. Дядюшка подает знак Сабиу, чтобы он включал двигатель. И вновь загородную тишину вспарывает рокот двигателя внутреннего сгорания. Другого выхода нет. Томаш ждал слишком долго и понял все слишком поздно. Ему ничего не остается, как сесть за рулевое колесо чудовища.

И он садится. Дядюшка снова что-то показывает, объясняет, кивает, улыбается.

– У тебя все получится, – заключает он. – По ходу дела пообвыкнешь. Увидимся, Томаш, когда вернешься. Удачи! Сабиу, погоди, подсоби-ка ему.

Бесповоротно захлопнув дверцу, дядюшка поворачивается и скрывается позади автомобиля. Томаш высовывает голову наружу, силясь его разглядеть.

– Дядя Мартим! – кричит он.

Громыхнув, мотоцикл оживает и с треском срывается с места. Последний образ, запечатлевшийся в его памяти, – дядюшка, облепивший своими телесами крохотную двухколесную машинку, уносится прочь по дороге в клубах дыма.

Томаш переводит взгляд на Сабиу. До Томаша доходит, что дядюшка безвозвратно умчался на мотоцикле, бросив его один на один с автомобилем. Но тогда как же Сабиу вернется отсюда, с северо-восточной окраины Лиссабона, домой к своему хозяину в западную Лапу?

Сабиу спокойно отвечает:

– Управлять автомобилем, сеньор, – дело нехитрое. Немного опыта – и порядок.

– А у меня ничего такого нет и в помине! – вскрикивает Томаш. – Ни опыта, ни знаний, ни желания, ни способностей. Выручай же скорей – растолкуй еще раз, как обращаться с этой чертовой штуковиной!

И Сабиу берется с нудной дотошностью растолковывать, как укротить это рукотворное чудовище. Он объясняет все с неутомимым терпением, уделяя немало времени четкой последовательности, в какой следует выжимать и отпускать педали, включать и выключать рычаги. Он напоминает Томашу о левом и правом повороте рулевого колеса. Показывает, как обращаться с дроссельным рычагом, который нужен не только для запуска, но и для отключения двигателя. А еще он вспоминает такое, о чем дядюшка Мартим даже не упоминал: о разнице между сильным и легким нажатием на педаль газа; о действии тормозной педали; о важной функции ручного тормоза, на который необходимо ставить автомобиль всякий раз, когда останавливаешься; о пользовании боковыми зеркалами заднего вида. Сабиу показывает, как крутить заводную рукоятку. И когда Томаш пробует сам, ему кажется, будто в чреве автомобиля с трудом проворачивается что-то наподобие обильно политой соусом кабаньей туши на вертеле в жаровне. На третьем повороте вертела кабан разражается ревом.

Двигатель глохнет снова и снова. Сабиу, презрев страх, всякий раз возвращается к переднему краю машины и вновь возвращает ее к жизни. Потом предлагает поставить машину на первую передачу. Томаш переползает на пассажирское сиденье водительской кабины. Сабиу выполняет необходимые действия; шестерни согласно скрежещут, и машина медленно трогается вперед. Сабиу показывает, куда положить руки и куда нажимать ногой. Томаш пересаживается обратно. Сабиу освобождает место на водительском сиденье, становится на подножку, одобрительно кивает и сходит.

Томаш чувствует себя одиноким, отвергнутым, брошенным.

Дорога впереди прямая, как стрела, и машина крадется по ней, громко ворча на первой передаче. Рулевое колесо тугое, враждебное. И трясется в руках. Томаш с силой дергает его в одну сторону. Это влево? Или вправо? Трудно сказать. Колесо едва ему поддается. Как же у дядюшки получалось так легко с ним управляться? А удерживать ногу на педали газа, едва надавливая на нее, и вовсе выше всяких сил – ногу уже сводят судороги. На первом же повороте – изгибе вправо, когда автомобиль вдруг бросает поперек дороги в сторону кювета, страх вынуждает его что-то делать – он отдергивает ногу и начинает давить наугад на все педали. Машина кашляет и, подскочив, замирает на месте. Адский лязг, хвала богу, разом стихает.

Томаш озирается кругом. Дядюшка умчался прочь, Сабиу и след простыл, поблизости ни души… даже любимый Лиссабон, и тот скрылся из глаз – его сдуло, точно остатки снеди с тарелки. В безмолвии, больше похожем на пустоту, нежели на тишину, в его сознании вдруг возникает образ сынишки. Гашпар частенько отваживался выбегать во двор дядюшкиного дома и забавлялся там, покуда кто-то из слуг не прогонял его пинком, как бездомного котенка. Забирался он, бывало, и в гараж, где рядком стояли велосипеды, мотоциклы и авто. Дядюшка видел в его отпрыске родственную душу, когда дело касалось автомобилей. Гашпар буквально поедал их голодными глазенками. А потом мальчика не стало – и двор теперь безмолвен и пуст. Другие места в дядюшкином доме: эта дверь, то кресло, вон то окно – столь же болезненно напоминают Томашу об утрате Доры и отца. Кто мы без тех, кого любим? Свыкнется ли он когда-нибудь с утратами? Глядя себе в глаза в зеркале во время бритья, он видит пустые комнаты. И дни свои проживает, точно призрак, а не живой человек.

Нет, лить слезы для него не внове. Немало, ох как немало он их пролил после того, как смерть нанесла ему тройной удар. Чаще всего источником – очагом – его горя служит память о Доре, Гашпаре и отце, хотя, бывает, он заливается слезами без всякой видимой причины, ни с того ни с сего. Но сейчас совсем другое дело – ясно как божий день. Разве может какая-то грохочущая, неуправляемая железяка сравниться по силе воздействия с тремя гробами? Однако, как ни странно, машина ввергает его в такую же печаль, исполненную столь же острого чувства ужаса, болезненного одиночества и беспомощности. И он уже давится слезами, не в силах совладать с горем и все нарастающей тревогой. Томаш достает из кармана куртки дневник и прижимает его к лицу. Он чувствует исходящий от него запах древности. И закрывает глаза. Он ищет прибежища в Африке, в экваториальных водах близ ее западного побережья, на португальском колониальном острове Сан-Томе. В горе своем он ищет человека, который ведет его в Высокие Горы Португалии.

Он пытался разузнать хоть что-нибудь об отце Улиссеше Мануэле Росариу Пинту, но история, похоже, напрочь вычеркнула этого человека из своих анналов. После него не осталось никаких следов, кроме пары дат – двух черточек к его незаконченному портрету: родился июля 14-го дня 1603 года, как явствует из метрической книги прихода в Коимбре, и мая 1-го дня 1629 года там же был рукоположен в священники в соборе Животворящего Креста Господня. Никаких иных сведений, включая и дату смерти, Томаш так и не обнаружил. Все, что осталось достопамятного об отце Улиссеше, это гонимые рекой времени, непотопляемые страницы его дневника.

Он отнимает дневник от лица. Обложка залита слезами. Это его огорчает. Как знаток древностей, он раздосадован. И промакивает обложку рукавом сорочки. Странная штука – эта его привычка разводить сырость. А животные плачут? Определенно, они умеют грустить – но разве слезами выражают они свою грусть? Сомнительно. Он никогда не слыхал, чтобы кошки, собаки или какие дикие зверушки плакали. Похоже, это свойство присуще только человеку. Он не понимает, для чего оно нужно. Он плачет навзрыд, даже с какой-то неистовостью – и что потом? Безутешная усталость. И платок, мокрый от слез и соплей. Красные глаза, которые ни от кого не спрячешь. Нет, лить слезы – занятие недостойное. Это за гранью приличия, это проявление некоего душевного своеобразия, выражение чего-то сугубо личного. Гримасы, количество слез, характерное звучание всхлипываний, высота голоса, всплески руками, принятая поза – человек познает слезы, сиречь собственную слезливость, через слезы. Странный способ познания – не только других людей, но и самого себя.

В Томаше вдруг пробуждается решимость. Церковь в Высоких Горах Португалии ждет его. И он должен до нее добраться. И эта железяка на колесах ему поможет – он управится с нею и попадет туда, куда надо. Isso é minha casa. Это мой дом. Он опускает глаза на педали. Потом глядит на рычаги.

Пора в путь-дорогу. Загвоздка не в том, чтобы тронуться с места. Дело это, как он сам видел, наблюдая столько раз за Сабиу, нехитрое. Руки прямо, спина прямо, ноги в рабочем положении – он поворачивает заводную рукоятку. Не остывший еще двигатель как будто снова готов вернуться к жизни. Загвоздка в том, чтобы заставить машину ехать. Но на какие бы педали он ни нажимал, на какие бы рычаги ни давил, конечный результат один и тот же: тягостный скрежет или злобное фырканье, порой просто оглушительное, – и ни с места. Он делает перерывы. Забирается в кабину. Встает рядом с автомобилем. Ходит кругами. Примостившись на подножке, закусывает хлебом, ветчиной, сыром, сушеными финиками и запивает их вином. Безрадостная трапеза. Автомобиль никак не выходит у него из головы. Вот он, стоит на обочине, весь какой-то несуразный. Проходящие мимо лошади и быки с любопытством поглядывают на авто и на Томаша – но в такой близости от Лиссабона погонщики, снующие туда-сюда, подгоняют животных и только кричат ему что-то и приветственно помахивают руками. Томашу нечего сказать в ответ.

Наконец свершилось. После бессчетных и неудачных попыток он давит на педаль газа – и машина трогается вперед. Он что есть мочи выворачивает рулевое колесо, как ему кажется, в правильную сторону. Вот так.

Автомобиль теперь посреди дороги и едет вперед. Дабы не угодить в кювет, ему нужно вести свой корабль одним неизменным курсом – на узкий, съеживающийся горизонт далеко-далеко впереди. Править строго по прямой на точку в бесконечности – дело изнурительное. Машина то и дело норовит сбиться с пути, к тому же на дороге полно бугров и колдобин.

Да и людей хватает, и чем дальше от Лиссабона, тем с большей злостью они глядят ему вслед. Хуже того, навстречу едут здоровенные подводы и телеги, тяжело груженные товарами для города. Они вырастают прямо перед ним, застилая горизонт. И когда подъезжают совсем близко, то как будто расползаются во всю ширь дороги. Он мчит прямо на них, а они знай себе стучат и цокают с неспешной, тупой самоуверенностью. Ему приходится точно рассчитывать курс, чтобы объехать их, а не въехать. Глаза слезятся от напряжения, руки, не выпускающие рулевое колесо, нещадно ноют.

И вдруг – все, будет. Он давит на педаль. Машина кашляет и резко замирает на месте – его бросает на рулевое колесо. Он выбирается из кабины, изможденный, но спокойный. И в изумлении моргает глазами. Нажим на педаль тормоза – и вокруг внезапно распахнулся, вздыбился неоглядный простор: деревья, холмы, виноградники – слева и широко разбросанные поля с Тежу – справа. Пока ехал, он ничего этого не видел. Глаза пожирали только уходящую вдаль дорогу. Какое это счастье – жить на земле, неизменно чудесной и всегда готовой делиться своими чудесами! Неудивительно, что именно здесь делают вино. Дорога уже пуста, и вот он один-одинешенек. В легкой опаловой дымке угасающего дня Томаш чувствует умиротворение в тиши раннего вечера, окутывающего этот край. Он вспоминает строки из дневника отца Улиссеша и нашептывает их:

«Я прибыл, чтобы пасти не свободных, а несвободных. Ибо у первых есть своя церковь. А у церкви стада моего нет ни стен, ни кровли, устремленной к Господу».

Здесь, в церкви под открытым небом, окружающей его, он легкими и глазами вкушает тихую благодатную прелесть Португалии. Он не знает, в какие дали его занесло, но определенно пешком он бы сюда нипочем не добрался. На первый день довольно. Завтра он поднажмет и двинет еще дальше.

Сооружать укрытие из непромокаемого брезента – дело хлопотное. Вместо этого Томаш решает устроить себе постель в тесноте заднего салона, как и советовал дядюшка, и начинает перебирать вещи, пожертвованные дядюшкой на экспедицию. Она находит: легкие котелки и сковородки; маленькую горелку, работающую на белых кубиках сухого спирта; миску, тарелку, чашку, прочую утварь – все из железа; порошковый суп; сайки и буханки; вяленое мясо и рыбу; сосиски; свежие овощи; свежие и сушеные фрукты; маслины; сыр; сухое молоко; какао-порошок; кофе; мед; сладкие булочки и печенье; бутылку масла для жарки; специи и приправы; бутыль воды; автомобильную куртку с сопутствующими принадлежностями – перчатками, шапкой, безобразными очками; шесть автопокрышек; трос; топор; острый нож; спички и свечи; компас; чистый блокнот; графитные карандаши; набор карт; французско-португальский словарь; инструкция к «рено»; шерстяные одеяла; ящик с инструментами и прочими автопринадлежностями; канистра лигроина; полотнища непромокаемого брезента со шнурами и колышками; и всякое такое прочее.

Целая куча барахла! Излишняя предусмотрительность дядюшки означает, что обустраивать уютное гнездышко в салоне для себя он и не думал. Расчистив диван, Томаш пробует улечься. Коротковат, не больно разоспишься – придется поджать колени под себя. Через широкое переднее стекло он заглядывает в водительскую кабину. Сиденье там хоть и жестковатое, зато плоское и гладкое, больше похожее на скамейку, и к тому же не зажато боковыми дверцами, а стало быть, там можно высунуть ноги наружу.

Прихватив с собой буханку хлеба, вяленую треску, маслины, бурдюк с вином, дядюшкино пальто, а также автомобильную инструкцию со словарем, Томаш перебирается обратно в водительскую кабину. Укладывается спиной на сиденье и высовывает ноги наружу. Делая все, как учил дядюшка, он, с инструкцией в руках и словарем на груди, погружается в изучение автомобильного дела.

Смазка, оказывается, дело нешуточное. С нарастающим ужасом он понимает, что шестерни, сцепление, манжета сцепления, задняя ось, передний и задний шарниры вала коробки передач, подшипники всех колес, шарнирные соединения передней оси, подшипники полуоси, соединительные оси, шарниры ведущей тяги, ось индуктора, дверные петли и дальше по списку – словом, все, что крутится в машине, нуждается в исправной смазке. Многое из перечисленного нужно лишь чуть спринцевать каждое утро перед запуском двигателя, кое-что надо смазывать каждые два-три дня, другое – раз в неделю, а остальное – в зависимости от пробега в милях. Он уже видит автомобиль в ином свете: это огромный цыплятник, где истошно пищат сотни птенчиков, вытянув шейки и широко разинув клювики, трясясь тельцами и истошно требуя положенных капелек масла. Как тут уследить за всеми этими прожорливыми ротиками? Да уж, с наставлениями касаемо дара отца Улиссеша все куда проще! На поверку оказалось, что это всего лишь обращение к искусным португальским мастерам на родине, наделенным доступом к первосортной краске, с просьбой собственноручно перекрасить его шедевр. Ибо ему самому покамест пришлось использовать никудышные местные заменители.

Ночью становится свежо – Томаш благодарен дядюшке за пальто. Норка – штука теплая и мягкая. Он засыпает, представляя себе, что пальто – это Дора. Она была такая же теплая и мягкая, добрая и милая, красивая и заботливая. Но блаженные воспоминания о Доре заглушает тревога – ох уж эти прожорливые ротики! – и он забывается тревожным сном.

На следующее утро, после завтрака, Томаш находит ручную масленку и делает все согласно инструкции – пункт за пунктом, картинка за картинкой, параграф за параграфом, страница за страницей. Он смазывает автомобиль сверху донизу, для чего требуется не только поднять капот на шарнирах и засунуть голову в чрево машины, но и снять пол в водительской кабине, чтобы добраться до сокрытой под ним части автомобильного скелета, и даже заползти по земле под машину. Просто пытка – тяжкая, изощренная, грязная! Потом он обмывает автомобиль водой… И тут еще одна насущная загвоздка. В машине, которую дядюшка расписывал как последнее слово техники, не хватает одного из наиглавнейших технических достижений – туалета… Приходится обойтись листьями с ближайшего куста.

Запуск холодного двигателя – занятие долгое и тягостное. Эх, ему бы руки да ноги покрепче! Затем возникает другая умопомрачительная задача – как сдвинуть машину с места, когда она начинает фыркать и громыхать. С минуты пробуждения до мгновения, когда машина срывается вперед, проходит четыре часа. Томаш обхватывает руль и сосредоточивается на дороге. Он подъезжает к Повоа-ди-Санта-Илье, меленькому городишке под Лиссабоном, ближайшему населенному пункту в северо-восточном направлении от столицы по этой дороге – месту, о котором до сего дня у него не было ни малейшего представления. Он въезжает в городок – сердце стучит как барабан.

Появляются люди с салфетками на груди, с куриными ножками и прочей снедью в руках – глядят во все глаза. Брадобреи с намыленными помазками, а следом за ними мужчины с намыленными же лицами бросают свое занятие – и глядят во все глаза. Сбившиеся в кучку старушки творят крестное знамение – и глядят во все глаза. Мужчины смолкают на полуслове – и глядят во все глаза. Женщины отрываются от покупок – и глядят во все глаза. Старичок вскидывает руку в воинском приветствии – и глядит во все глаза. Две женщины с испугу хихикают – и глядят во все глаза. Старики на скамейке жуют беззубыми ртами – и глядят во все глаза. Детвора визжит, разбегается, прячется – и глядит во все глаза. Лошадь ржет, взбрыкивает, пугая возницу, – и глядит во все глаза. Овца в загоне с выходом на главную улицу отчаянно блеет – и глядит во все глаза. Коровы мычат – и глядят во все глаза. Осел кричит – и глядит во все глаза. Собаки лают – и глядят во все глаза.

Под действием этой мучительной зрительной аутопсии Томаш напрочь забывает про педаль газа. Машина кашляет раз-другой и стихает. Он с силой давит на педаль. Ничего не происходит. Он закрывает глаза, силясь скрыть досаду. Через мгновение открывает и озирается. Спереди, с обеих сторон и сзади на него глядит тысяча глаз, человеческих и звериных. Не слышно ни звука.

Глаза моргают – тишина обваливается. Незаметно, робко, обитатели Повоа-ди-Санта-Ильи движутся вперед, обступая автомобиль во всех сторон плотными рядами в десять, а потом пятнадцать человек глубиной.

Кто-то криво улыбается и забрасывает его вопросами:

– Вы кто?

– Почему остановились?

– Как она ездит?

– Сколько стоит?

– Вы богач?

– Женаты?

А кто-то смотрит сурово и ворчит:

– Вам что, не жалко наших ушей?

– Зачем напылили тут?

Ребятишки выкрикивают всякие глупости:

– Как ее звать?

– Что она ест?

– А лошадь-то где – в кабине?

– А какие у нее какашки?

Многие подходят погладить машину. Большинство же просто глазеет и тихонько помалкивает. Старичок, вскидывавший руку в воинском приветствии, и дальше приветствует Томаша таким же манером всякий раз, когда он обращает на него свой взгляд. Позади толпы овцы, лошади, ослы и собаки снова принимаются почтительно гомонить на все лады.

Проболтав с горожанами битый час, Томаш видит, что те и не думают расходиться, покуда он не уберется из их городка. Ему есть куда ехать, а им нет.

Самое время преодолеть природную застенчивость. С необоримо вязким чувством неловкости, уповая на глубинные внутренние резервы души, Томаш выбирается из водительской кабины, встает на подножку и просит народ расступиться. А народ как будто ничего не слышит или не понимает. Томаш уговаривает толпу, но та только плотнее сбивается вокруг и все нарастает. Людей вокруг автомобиля скапливается столько, что Томашу приходится протискиваться между телами, чтобы добраться до заводной рукоятки, и расталкивать людей, освобождая место, чтобы ее крутануть. Некоторые любопытные взбираются на подножки. Другие даже пробуют забраться в водительскую кабину, презирая удерживающий их ледяной взгляд. Детвора с застывшими на лицах ухмылками и в исступленном восторге знай себе давит на сигнальную резиновую грушу.

После нескольких попыток крутануть рукоятку и поочередно надавить на разные педали и рычаги автомобиль со зловещим рыком срывается вперед и тут же застывает как вкопанный. Кругом поднимается крик. Люди перед машиной в ужасе вопят и хватаются за грудь. Женщины визжат, ребятня воет, мужчины бурчат. Старичок с ужимками бравого вояки перестает приветственно вскидывать руку.

Томаш громко извиняется, бьет по рулевому колесу, поносит автомобиль на чем свет стоит. Он спрыгивает наземь, чтобы утешить обиженных. Пинает колеса. Дубасит кулаком по крыльям автомобиля, похожим на слоновьи уши. Осыпает проклятиями безобразный капот. Затем злобно налегает на заводную рукоятку, ставя машину на место. Но все тщетно. Доброжелательность обитателей Повоа-ди-Санта-Ильи разом испаряется на зимнем португальском солнце.

Томаш спешно забирается в водительскую кабину. И – о чудо! – автомобиль взвывает, встряхивается – и, будто на цыпочках, трогается вперед. Обитатели Повоа-ди-Санта-Ильи в страхе расступаются – дорога открыта. Томаш давит на газ.

Следующий городок, Алверка-ду-Рибатежу, он проезжает насквозь с ревом и со всей решимостью, крепко давя на педаль газа. Не обращая внимания ни на его обитателей, ни на их изумленные взгляды. То же самое – и в городке Алхандра. За Алхандрой он замечает знак «Порту-Алту», указывающий направо, – в сторону от главной дороги, туда, где течет Тежу. Три моста соединяют два островка. Томаш обводит взглядом пустынную равнину за восточным берегом реки и останавливается.

Выключает двигатель и достает из салона карты Португалии. Их целый комплект – все аккуратно сложены и помечены: вот государственная, а вот региональные карты – Эштремадуры, Рибатежу, Алту-Алентежу, Бейра-Баиши, Бейра-Алты, Дору-Литорал и Алту-Дору. Есть даже карты соседних испанских провинций: Касерес, Саламанки и Саморы. Похоже, дядюшка подготовил его к любому возможному повороту маршрута к Высоким Горам Португалии, включая окольные и проселочные пути-дороги.

Томаш изучает государственную карту. Все, как он и думал. К западу и северу от Тежу, вдоль и близ португальского побережья всяких городов, больших и малых, не счесть. С другой стороны, глухомань за рекой – к востоку от Тежу – и захолустья на границе с Испанией ободряют его своей безлюдностью. Пожалуй, только Каштелу-Бранку, Ковилья и Гуарда злобно посверкивают огоньками своих многочисленных селений. А что до всех остальных прочих, какой автомобилист устрашится таких деревенек, как Рошманиньял, Меймоа или Зава?

Он запускает двигатель, усердно нажимает на разные педали и ставит рычаг переключения передач на первую позицию. Удача ему благоволит. Томаш поворачивает направо и едет по дороге, что ведет к мостам. При въезде на первый мост он раздумывает. Мост деревянный. Он вспоминает про тридцать лошадок. Но неужто двигатель весит как три десятка лошадей? Вспоминает он и отца Улиссеша – его плавание из Анголы к новому месту назначения в миссии на Сан-Томе:

«Плавание по морю есть сущий ад, особенно в зловонной теснотище невольничьего корабля с пятьюстами пятьюдесятью двумя рабами и тридцатью шестью белыми надсмотрщиками на борту. Нас терзают то мертвый штиль, то свирепые бури. Невольники стонут и кричат беспрестанно, денно и нощно. Горячие зловонные испарения, сочащиеся из трюмов, где те помещаются, расползаются по всему кораблю».

Томаш спешит. Его терзают не невольники, но призраки. А кораблю его предстоит совершить лишь три прыжка через реку. Мосты он переезжает под неумолчное громыхание. И боится, как бы не сорваться. Одолев третий мост и выехав на восточный берег реки, он понимает, что так, с неуемно трясущимися поджилками, ехать дальше нет сил. Но раз уж он за рулем, значит, пристало воспользоваться такой возможностью и овладеть премудростями вождения как должно. Томаш останавливается и достает из салона все необходимое. Снова садится за руль и с инструкцией и словарем в руке начинает постигать искусство переключения передач с поочередным нажатием на педали сцепления и газа. Да уж, инструкция – штука толковая, да только знания, которые он черпает из нее, – чистая теория. Применять же их на практике – форменное мучение. Он понимает, что плавно переходить из нейтрального положения, как это называл дядюшка, на первую передачу – дело совсем нелегкое. За остаток дня, с бесконечными резкими рывками и троганьями, он продвигается от силы на пять сотен метров. Машина постоянно ревет, кашляет, трясется и то и дело глохнет. Он клянет все и вся, пока ночь наконец не вынуждает его завалиться на боковую.

В тускнеющем свете, когда холод добирается до него своими пальцами, он ищет утешение в дневнике отца Улиссеша.

«Ежели Империя есть человек, стало быть, рука, держащая цельный слиток золота, – это Ангола, а прочие гроши, что позвякивают в кармане, – это Сан-Томе».

Здесь священник предстает в обличье эдакого обиженного торгаша. Томаш внимательно изучил историю жизни отца Улиссеша, уготованной тому судьбой: священник ступил на землю Сан-Томе между сахаром и шоколадом, в межвременье, когда остров перестал быть ведущим поставщиком сахара – в конце шестнадцатого века, но еще не стал поставлять какао-бобы – уже в наше время, в начале века двадцатого. Остаток его короткой жизни пришелся на начало трехсотлетнего периода оскудения, нищеты, загнивания, отчаяния и упадка – времени, когда Сан-Томе превратился в остров полузаброшенных плантаций, враждующих меж собой хозяев жизни, добывающих большую часть жалких средств к существованию, и без того убогому, посредством работорговли. Остров снабжал невольничьи суда провиантом – водой, древесиной, ямсом, маисовой мукой, фруктами, – а часть невольников использовал для собственных нужд, на неумолимо угасающей добыче сахара, хлопка, риса, имбиря и пальмового масла – при том что белые островитяне и сами промышляли работорговлей. Они и помыслить не могли соперничать с Анголой по части внутренних запасов живого товара, бессчетных и нескончаемых, но за Гвинейским заливом лежал залив Бенин, и он служил им преддверием к побережью, богатому невольниками. Остров Сан-Томе был удобным перевалочным пунктом для кораблей, собиравшихся через Атлантику в ужасное плавание, так называемый Средний Проход[15], – какое-то анатомическое название, думал Томаш, – и вместе с тем потайной дверью в Португальскую Бразилию, вечно охочую до рабского труда. И рабы прибывали – тысячами. «И карман сей глухо звенит оглушенными африканскими душами», – поясняет отец Улиссеш.

Тот факт, что он отплыл на Сан-Томе на невольничьем судне, не был случайностью. Он сам просился окормлять невольников: уделом таких священников было спасать невольничьи души. «Угодно мне служить самым униженным из униженных, тем, о чьих душах Человек забыл, а Господь нет». Отец Улиссеш так объясняет свое новое неотложное назначение на Сан-Томе:

«Полтораста лет тому на остров доставили еврейских детишек в возрасте от двух до восьми лет. И вот из этого зловредного семени произросло растение, пустившее корни по всей земле, оскверняя легковерные души. Посему у меня двойная миссия: вновь обратить души африканцев к Господу, а засим вырвать из их душ цепкие корни иудейства. Все дни кряду я провожу в гавани, точно страж Господень, поджидая невольничьи корабли, дабы принять их щедрый дар. Когда прибывает такой корабль, я всхожу на борт и крещу африканцев, и читаю им из Библии. Все вы чада Господни, повторяю я им неустанно. И по случаю делаю зарисовку».

Таков его долг, и он исполняет его с беспрекословным тщанием – обращает чужеземцев в неведомую им веру на неведомом им языке. В этой части дневника отец Улиссеш предстает типичным священником своего времени, беззаветным слугой Божьим, погрязшим в неведении и презрении. Но все изменится – Томаш знает.

Он засыпает – мысли его путаются. Автомобиль все же – неудобная штука: им неудобно управлять, в нем неудобно спать.

Утром он не прочь помыться, но в салоне ни тебе мыла, ни полотенца. Повозившись, как обычно, с двигателем, он наконец заводит машину. Дорога по безотрадной равнине, меж распаханных полей, ведет в городок Поту-Алту, который на поверку оказывается больше, чем он ожидал. Томаш успел поднатореть в искусстве вождения, но все его хладнокровие и новообретенное умение подвергаются серьезному испытанию, когда вдруг, откуда ни возьмись, со всех сторон появляются люди. Они машут руками, кричат, подходят ближе. Какой-то паренек бежит рядом с автомобилем.

– Привет! – кричит он.

– Привет! – кричит в ответ Томаш.

– Потрясная машина!

– Спасибо.

– Может, тормознете?

– Нет!

– А что так?

– Мне еще ехать и ехать! – кричит Томаш.

Паренек отстает. Но вместо него справа тут же возникает другой малый, готовый продолжать рубленый разговор с Томашом. Но вот и он отстает, а на смену тотчас подоспевает третий. Всю дорогу через Порту-Алту Томаш без умолку говорит, кричит, общаясь с назойливыми чужаками, бегущими вприпрыжку рядом с машиной. На выезде из города он наконец победоносно вскрикивает, радуясь своему водительскому мастерству, но вместо крика у него вырывается глухой сип.

За городом его взгляд падает на рычаг переключения передач. За последние три дня он покрыл немалое расстояние: машина – штука выносливая, вот только плетется как улитка. А в инструкции черным по белому написано, да и дядюшка наглядно это продемонстрировал на улицах Лиссабона: настоящее мастерство вождения можно показать только на высшей передаче. Томаш мысленно проделывает все еще раз. И вот пора решать – да или нет. Педали, кнопки, рычаги – все включается и нажимается, надавливается и толкается в нужной последовательности. Он выполняет все эти действия, не отрывая глаз от дороги, и всякий раз с выдохом. Педаль сцепления подрагивает, словно подавая ему сигнал – работу свою она, мол, сделала и была бы не против, если бы он убрал с нее ногу, что он и делает. В то же мгновение педаль газа как бы приопускается, совсем чуть-чуть, будто, напротив, требуя, чтобы он надавил на нее сильнее. И он давит – сильнее.

Чудовище рвется вперед на второй скорости. Дорога исчезает из-под его колес с таким грохотом, что ему кажется, будто не машина катит по равнине, а равнина откатывается у нее исподнизу, как в процессе опасного трюка, когда из-под расставленной на столе посуды выдергивается скатерть, а самая посуда остается на месте. Равнина исчезает позади со зловещим предупреждением – трюк-де сработает только на бешеной скорости. Так что если раньше Томаш боялся ехать слишком быстро, то теперь ему страшно ехать слишком медленно, потому как если вторая скорость откажет, тогда не только он расшибется насмерть, врезавшись в телеграфный столб, но и весь этот фарфоровый ландшафт разобьется вместе с ним. В этом наваждении он – чашка на дребезжащем блюдце, и глаза его сверкают опаловым блеском китайской глазури.

Покуда Томаш мчит сквозь пространство, неподвижный в стремительном движении вперед, и неотрывно глядит на дорогу, он мечтает о покое, о безмятежных пейзажах, о тихих виноградниках, какие видел вчера, или о морском береге, как тот, о котором часто вспоминает отец Улиссеш, где каждая маленькая волна замирает у его ног в благоговейном оцепенении, точно паломник у заветной святыни. И священник по-своему содрогается, разве нет? Подобно тому, как Томаш трясется в своей адской машине, так, должно быть, временами дрожит и рука отца Улиссеша, когда он перекладывает терзающие его тягостные мысли на страницы дневника.

Священник быстро разочаровывается в Сан-Томе. Здешняя природа ему по душе не больше, чем в Анголе. Та же удушливая растительность, вспоенная нескончаемыми ливнями и дышащая таким же неослабным зноем. В сезон дождей он страдает от этих самых проливных дождей, перемежающихся гнилой духотой; страдает он и от засухи с ее испепеляющей жарой и клубящимся над землей маревом, насыщенным водяными парами. Он горько сетует на парниковый зной, «от которого звенит зеленый лист, а человек гибнет». Добавьте к этому прочие, побочные, невзгоды: зловонные сахароварни, дурная пища, полчища термитов и клещей размером с вишневую косточку, порезанный большой палец на левой руке, который начинает гноиться.

Говорит он и про «бронзовую тишь», замешанную на жаре и влаге, царящих на острове, неотъемлемая часть которой – несчастные туземцы. И эта бронзовая тишь пресмыкается во всех отношениях. Вечно угрюмых невольников заставляют делать все, что угодно, и они все это делают в тиши. Что до европейцев, живущих на Сан-Томе своей жизнью, то их приказания, обыкновенно резкие и раздраженные, возможно, и слышны, но исполняются не сразу, потому как они словно глохнут в этой тиши. Невольники гнут спину на плантациях с утра до ночи, им не разрешено ни петь, ни даже разговаривать; только одна передышка, в полдень, на еду и отдых – а дальше все та же осознанная тишь. Рабочий день заканчивается безмолвной трапезой, одиночеством и тревожным сном. Ночью на Сан-Томе более звучно, нежели днем, и все из-за неугомонных букашек. Потом восходит солнце – и все начинается сызнова, в тиши.

Эта тишь питает только два чувства: отчаяние и злобу. А еще, как выражается отец Улиссеш, «черную оспу и красную лихорадку». (Томашу ох как хорошо знакома эта пара!) Его отношения с местной церковной братией не ладятся. Но природу своей досады он не уточняет. Впрочем, какова бы ни была причина, суть одна: отец Улиссеш становится нелюдимым, все больше и больше. По мере написания дневника упоминания о соотечественниках-европейцах встречаются у него все реже. Тогда о ком же еще он говорит? Социальные, языковые и культурные преграды мешают любым дружеским отношениям между белым, пусть даже священником, и рабами. Рабы приходят и уходят, и с европейцами они обычно общаются широко раскрытыми глазами. Что до местных, вольноотпущенников и мулатов, от общения с европейцами им нет никакого проку. Торговать с ними, работать на них и меньше попадаться им на глаза – самая лучшая линия поведения. Отец Улиссеш сокрушается:

«Лачуги туземцев вдруг исчезают, и круги пустоты тут же обступают одиноких белых людей, к числу коих принадлежу и я. В Африке я один-одинешенек».

Томаш останавливает машину и, оглядывая небо, решает, что вечер обещает быть прохладным и хмурым, а значит, для езды не самым подходящим. Уж лучше переждать, укутавшись в норковое пальто.

На другой день дорога пролегает по малонаселенной местности до самого Косу, где через реку Соррая переброшен мост. Из-под узкого моста спархивают белые и серые цапли, до того мирно стоявшие в воде. Взор ласкают апельсиновые деревья – единственные яркие пятна на фоне серого дня. А Томашу хочется солнца. Только солнце оживляет ландшафт, окрашивая его в натуральный цвет, подчеркивая очертания и наделяя душой.

На подъезде к городку под названием Понти-ди-Сор он останавливает автомобиль. И в город собирается пешком. Размять ноги – милое дело. Но они резко подергиваются. Несут его задом наперед чуть ли не вприпрыжку. Откуда этот неуемный зуд? Зудит все: голова, лицо, грудь. Тело требует омовения. Из-под мышек попахивает, да и от ног тоже.

Томаш входит в город. Люди глазеют на него, на его ходьбу. Он находит аптеку, намереваясь купить лигроина, – по совету дядюшки почаще дозаправляться. И спрашивает у мужчины за прилавком, есть ли у него то, что ему нужно. Приходится перечислить не одно название, прежде чем непрошибаемо серьезный аптекарь наконец кивает и достает с полки стеклянную бутылочку, от силы поллитровку.

– А еще есть? – осведомляется Томаш.

Аптекарь отворачивается и приносит еще пару бутылок.

– Мне бы побольше, если можно.

– Больше нет. Это все, что есть.

Томаш вздыхает. При таком раскладе придется заворачивать во все аптеки между Понти-ди-Сор и Высокими Горами Португалии.

– Тогда беру все три, – говорит он.

Аптекарь несет их к кассе. Покупка – дело самое что ни на есть обычное, но в его действиях заметно что-то странное. Он завертывает бутылки в газету, потом, когда в аптеку входят еще двое, поспешно сует сверток Томашу. Томаш замечает, что аптекарь глядит на него в упор. Его охватывает смущение. Он почесывает висок.

– Что-то не так? – спрашивает Томаш.

– Нет, ничего, – отвечает аптекарь.

Томаш сбит с толку, но молчит. Выходит из аптеки и отправляется на прогулку по городу, примечая дорогу, которой поедет в автомобиле.

Когда он через час возвращается в Понти-ди-Сор, все идет наперекосяк. Он безвозвратно сбивается с пути и чем больше кружит по городу, тем чаще привлекает к себе внимание местных. Толпы осаждают его на каждом углу. За очередным крутым поворотом, пока его руки судорожно бьются с рулевым колесом, мотор снова глохнет.

На Томаша тотчас набрасывается куча любопытных и недовольных.

Несмотря на наседающую толпу, заводится он довольно успешно. И даже чувствует, что может запросто включить первую передачу. Потом переводит взгляд на рулевое колесо и теряется: в какую же сторону его крутить? Силясь перед тем вписаться в поворот и выехать на скрытую за ним улицу, он несколько раз дернул руль, а потом заглох. И теперь пытается рассуждать логически, – туда? сюда? – но решиться все никак не может. На тротуаре рядом с автомобильной фарой он замечает упитанного малого. Одет он получше других. Томаш высовывается из окна и окликает его, стараясь перекричать шум двигателя:

– Простите, сеньор! Будьте добры, не откажите в помощи. У меня тут техническая загвоздка. Боюсь, мне одному, без вас, не справиться. Подскажите, вон то колесо, справа, перед вами поворачивается?

Толстяк отходит назад и глядит на колесо. Томаш обхватывает руль и поворачивает его. Поскольку автомобиль стоит на месте, сделать это совсем непросто.

– Ну как, – громко и тяжело выдыхает Томаш, – поворачивается?

Толстяк выглядит озадаченным.

– Поворачивается? Нет. Если бы поворачивалось, ваша коляска ехала бы.

– Я говорю, может, оно поворачивается в другую сторону?

Толстяк осматривает автомобиль сзади.

– В другую сторону? Нет-нет, туда оно тоже не поворачивается. Оно вообще никуда не поворачивается.

Многие в толпе согласно кивают.

– Простите, я не так выразился. Я не о том, крутится ли колесо само по себе, как у телеги. А о том, – он подбирает нужные слова, – поворачивается ли оно на месте, ну, как балерина, так сказать?

Толстяк в недоумении смотрит на колесо. Потом переводит взгляд на стоящих рядом – слева и справа, но те тоже не решаются высказать свое мнение.

Томаш с неистовой силой снова налегает на руль.

– А сейчас оно движется, хоть немного, хоть чуть-чуть? – выкрикивает он.

Толстяк кричит в ответ, многие в толпе вторят:

– Да! Да! Теперь вижу. Движется!

Чей-то голос кричит:

– Вот и вся загвоздка!

Толпа ликует – люди хлопают в ладоши. Томашу хочется, чтобы они расступились. Его помощник, толстяк, радостно повторяет:

– Оно двигалось, да еще как!

Томаш подзывает его взмахом руки. Толстяк робко подходит чуть ближе.

– Хорошо, хорошо! – говорит Томаш. – Премного благодарен за помощь.

Никакой ответной реакции – толстяк лишь медленно смаргивает и едва уловимо кивает головой. Покойся на его плешивой голове разбитое яйцо, желток дрогнул бы еле-еле.

– Скажите только, – подавшись вперед, решительным тоном продолжает Томаш, – в какую сторону оно поворачивается?

– В какую сторону? – переспрашивает толстяк.

– Да. Оно поворачивает влево, или же оно поворачивает вправо?

Толстяк опускает глаза и заметно сглатывает. По толпе расползается липкая тишина, пока Томаш ждет ответа.

– Так влево или вправо? – допытывается он, наклоняясь еще больше вперед и пытаясь таким образом снискать доверие толстяка.

Желток подрагивает. Возникает заминка – город на мгновение разом затаил дыхание.

– Не знаю! – наконец взвизгивает толстяк, проливая желток.

Он вырывается из толпы, точно пуля. При виде неуклюжего, кривоногого, почтенного, во всех отношениях занятного гражданина, убегающего по улице прочь, Томаш стушевывается. Он потерял единственного союзника.

Между тем кто-то громко выговаривает:

– Может, влево, а может, вправо. Трудно сказать.

Отовсюду доносится одобрительный шепот. Толпа, похоже, берет себя в руки – ее терпимость сменяется раздражением. Томаш убирает ногу с педали – двигатель глохнет. Томаш выбирается из машины, берется за заводную рукоятку и с мольбой обращается к толпе:

– Послушайте, пожалуйста! Машина сейчас тронется – дернется с места! Ради ваших детей, ради самих себя, пожалуйста, расступитесь! Прошу вас! Эта штуковина очень опасная. Отойдите же!

Кто-то из стоящих рядом спокойно обращается к нему:

– Вот идет Деметриу со своей мамашей. Вы же ее не раздавите?

– А кто такой Деметриу?

– Местный дурачок. Мамаша так его приодела, любо-дорого посмотреть.

Томаш оглядывает улицу и видит: занятный гражданин возвращается. Он рыдает – лицо блестит от слез. Его тащит за руку совсем крохотная женщина в черном. В другой руке у нее клюшка. Она не сводит глаз с Томаша. Своей манерой волочь за руку сына она напоминает ретивую собачонку, тянущую за поводок нерасторопного хозяина. Томаш возвращается на водительское сиденье и хватается за рычаги управления. Он все проделывает так, чтобы машина ненароком не рванула вперед. По мере того как он шарит ногами по педалям, автомобиль лишь малость сдвигается с места, точно каменная глыба, из-под которой выбился удерживающий его на месте маленький голыш, но еще не собирается скатиться со клона, грозя сокрушить деревню, что лежит внизу. Толпа тяжело вздыхает и мигом расступается. Томаш сильнее давит на педаль газа. Готовится со всей яростью вывернуть руль в ту сторону, куда подскажет «шестое чувство», лишь бы только в нужную, – и тут же замечает, что руль выворачивается сам по себе. И как будто в правильную сторону. Автомобиль ползет вперед и наконец сворачивает на поперечную улицу. Томаш и дальше глядел бы на происходящее в праведном изумлении, если бы не услыхал лязгающий звук деревянной клюшки, ударившей по железу.

– ТЫ ПОСМЕЛ НАСМЕХАТЬСЯ НАД МОИМ СЫНОМ? – кричит мать Разбитого Яйца. Она влепила по фаре с такой силой, что разбила ее вдребезги. Томаш в ужасе: еще бы, дядюшкино сокровище! – Я ЗАДУШУ ТЕБЯ СВОИМИ РУКАМИ, ОСЕЛ ТЫ ЭДАКИЙ!

Разъяренная мамаша оказалась ростом аккурат вровень с капотом машины. Клюшка взмывает вверх и обрушивается вниз. Мощный удар – на капоте возникает вмятина. Томаш охотно надавил бы на педаль газа сильнее, но кругом все еще полно народу.

– Пожалуйста, умоляю, уберите клюшку! – взывает он.

Но вот в пределах досягаемости мамаши оказывается подфарник. Еще удар. Звон бьющегося стекла – и подфарника как не бывало. Сумасшедшая, чей отпрыск беспрестанно и безутешно всхлипывает, вновь взмахивает клюшкой.

– Я СКОРМЛЮ ТЕБЯ СОБАКЕ, А ПОСЛЕ САМА ЕЕ СОЖРУ! – визжит она.

Томаш резко давит на педаль газа. Женщина чудом промахивается по боковому зеркалу заднего вида – ее клюшка разбивает вдребезги дверное окно кабины. Он и раненый автомобиль с ревом вырываются вперед – и уносятся прочь из Понти-ди-Сор.

Через несколько километров дальше по дороге, возле кустарниковых зарослей Томаш останавливается. Выбирается из машины, осматривает нанесенные ей повреждения. И очищает кабину от осколков стекла. При виде того, что сталось с гордостью его зверинца, дядюшка придет в ярость.

Прямо впереди – деревня Рожманиньял. Должно быть, дыра вроде тех, над которыми он всегда потешался. Ты же не разочаруешь меня, Рожманиньял? – мысленно смеется он. А вдруг эта самая дыра теперь отплатит ему за ехидство? Томаш готовится к очередной ночевке в машине. Только в этот раз поверх дядюшкиного пальто он кутается в одеяло. Достает из кофра бесценный дневник и открывает его наугад.

«Ни солнце, ни сон не приносят облегчения. Пища и человеческое общество тоже. Остается просто дышать, да только и в этом нет отрады».

Томаш глубоко вздыхает, находя отраду там, где ее не мог найти отец Улиссеш. Странно, что столь скорбная исповедь вызывает у него такую радость. Бедный отец Улиссеш! Он был исполнен стольких надежд, когда прибыл на Сан-Томе! Прежде чем недуг и одиночество истощили его силы, он слонялся без всякой цели и наблюдал. И все же блуждал он, похоже, не бесцельно, а для того, чтобы избавиться от отчаяния: уж лучше отчаянно блуждать, чем отчаянно сидеть в непомерно душной хижине. И все, что видел, он записывал.

«Нынче один невольник спросил меня – показал знаками, – верно ли, что башмаки у меня из кожи африканца. Они такого же цвета. И что сталось с ним самим – его съели? А кости истерли в полезный порошок? Иные из африканцев считают нас, европейцев, людоедами. Они так думают потому, что не верят в пользу человека применительно к работам в поле. По их опыту материальная часть человеческой жизни – то, что мы называем заработком, не требует больших усилий. Чтобы ухаживать за огородом в тропиках, не нужно ни много времени, ни много рук. А вот с охотой все куда сложнее: это дело объединенное, оно приносит в некотором роде удовольствие, и потому на него никаких сил не жалко. Тогда к чему белым людям столько невольников, ежели у них нет никаких иных тайных причин, кроме полевых работ? Я заверил того невольника, что башмаки у меня вовсе не из кожи его сородича. Не знаю, сумел ли я его переубедить».

Томаш догадывается о том, чего не знают ни рабы, ни отец Улиссеш: тростниковые плантации в Бразилии, а позднее хлопковые поля в Америке нуждаются бесконечном притоке все новой рабочей силы. Человеку, мужчине или женщине, наверное, нет нужды ломать спину ради того, чтобы прокормиться, да только шестеренки в запущенном механизме должны крутиться бесперебойно.

«Откуда бы они ни были – с какой земли, из какого племени, – невольники вскоре оказываются в одинаковом безотрадном положении. Они делаются равнодушными, вялыми, словно деревянными. И чем пуще усердствуют надсмотрщики, силясь привести их в чувство щедрыми плетьми, тем крепче становится их безразличие. Из множества признаков безысходности, выказываемых невольниками, больше всего меня изумляет их склонность к геофагии[16]. Они скребут землю, точно псы, скатывают ее в комья, суют их себе в рот, жуют и проглатывают. Я все никак не решу, по-христиански ли это – есть гумус Господень».

Томаш поворачивает голову и оглядывает простирающиеся кругом поля, которые погружаются во тьму. Мыкать горе на земле – и потом ее есть? Дальше отец Улиссеш пишет, как он сам отведал ее:

«Тьма удушливыми щупальцами расползается внутри меня, сдавливая душу. Я медленно жую. На вкус не дурно, только неприятно на зубах. Долго ли еще, Господи, долго ли еще? Мне худо, а по глазам других я вижу, что дело вовсе дрянь. Добраться до селения – сущая мука. Я хожу к заливу и гляжу на море».

Какая бы немощь ни одолевала отца Улиссеша – а в Африке европейцев, к несчастью, подстерегали самые разные недуги: малярия, дизентерия, заболевания органов дыхания и сердца, малокровие, гепатит, проказа и, среди прочего, сифилис, не считая дурной пищи, – она медленно и мучительно убивала его.

Томаш засыпает с мыслями о сынишке и о том, как иной раз ночью, погостив вечером в доме у дядюшки, он укладывался спать в комнате Доры, на половине для слуг. Дора уже спала после долгого рабочего дня. Тогда он брал спящего Гашпара на руки и качал его. Странное дело, они оба спали как убитые. А он качал обмякшего в его руках сынишку и тихонько что-то напевал ему, втайне надеясь, что тот проснется и они во что-нибудь поиграют.

На другое утро он просыпается оттого, что зудят голова и грудь. Он поднимается и методично почесывается. Под ногтями – траурная кайма. Вот уже пять дней, как он не мылся. Нужно поскорее найти гостиницу с мягкой постелью и горячей ванной. Тут он вспоминает, что впереди деревня, над которой он потешался, а ему предстоит через нее ехать. Страх перед Рожманиньялом в тот день заставляет его переключиться на третью передачу – предел механических возможностей для автомобиля. Не успев тронуться с места, он переводит машину на вторую скорость. Без всякого зловещего колебания он повторяет поочередные действия руками и ногами и толкает рычаг переключения передач дальше, чем делал это раньше. Шкала на приборном щитке мигает, словно в изумлении. Автомобиль перевоплощается в саму скорость. На третьей передаче двигатель внутреннего сгорания изрыгает такой огонь, что превращается в двигатель внешнего сгорания и грохочет на всю округу, точно мчащийся по небу метеор. И все же, как ни странно, третья передача не такая шумная, как вторая: звук как будто отстает от машины. Вокруг водительской кабины завывает ветер. Машина несется с такой скоростью, что телеграфные столбы вдоль дороги смещаются, сближаясь друг с другом, и уже больше походят на зубья расчески. Что до пейзажа вокруг, его совсем не разглядеть. Он мелькает подобно перепуганному рыбьему косяку. В туманном царстве Высокой Скорости Томаш сознает только две вещи: ревуще-грохочущий каркас автомобиля и уходящую вдаль дорогу, что завораживает своей прямизной и потому похожа на леску с крючком, на который он попался. Хотя кругом – неоглядные просторы, разум настолько сосредоточен на дороге, что Томашу кажется, будто он мчится сквозь туннель. В изумлении, с трудом соображая в окружающем грохоте, он, однако, вспоминает про смазку. Ему представляется, что какая-нибудь деталь двигателя пересыхает, нагревается и вспыхивает, а следом за тем на воздух взлетает целиком вся машина, охваченная сине-оранжево-красным пламенем полыхнувшего лигроина.

Но ничто не вспыхивает. Автомобиль только дребезжит, рычит и с невероятной жадностью пожирает дорогу. Если в Рожманиньяле и есть чертовы жители – или даже если в Рожманиньяле живут сами ангелы, – он не замечает ни одного. Деревня исчезает в мгновение ока. Он видит человека – мужчину? женщину? – тот поворачивается, глядя ему вслед, и мигом пропадает.

Через несколько километров за Рожманиньялом он настигает почтовую карету. А ведь дядюшка предупреждал о таком, верно? Томаш притормаживает, думая держаться сзади, пока не появится объездной путь или карета не свернет в сторону. Но загородная дорога пуста, а терпение его небезгранично. Тридцать лошадок, бьющих копытами в чреве его машины, не идут ни в какое сравнение с четверкой лошадей, цокающих впереди кареты.

Томаш давит на педаль газа. Выдохнув, кашлянув и вздрогнув, машина цепляется за дорогу с еще большей решимостью. Он чувствует, как руки сами тянутся вперед, в то время как голова откидывается назад. Расстояние между автомобилем и каретой сокращается. Томаш уже различает чью-то голову над крышей кареты спереди. Ему машут рукой. Спустя мгновение карета, только что ехавшая вроде как с правой стороны дороги, вдруг выкатывается на середину. Но разве дядюшка не предупреждал, что почтовые кареты горазды выписывать самые непредсказуемые кренделя? Но этот крендель Томаш расценивает как знак учтивости: карета-де сторонится, пропуская его вперед, как хорошо воспитанный добропорядочный мужчина, позволяющий даме первой пройти в дверь. Приветственные взмахи лишний раз подтверждают его догадку. Томаш бросает автомобиль вперед. И протискивается в просвет справа от кареты. Машина дребезжит всем своим железным естеством. Пассажиры в карете, которую широко ведет из стороны в сторону, липнут к окошкам, выгибают шеи, силясь получше его разглядеть, и на их лицах читаются самые разные чувства: и любопытство, и удивление, и страх, и недовольство.

Томаш замечает двух возниц – в некотором смысле своих собратьев – и чуть отпускает педаль газа. Возницы и он должны обменяться приветствиями, как капитаны кораблей на пересекающихся курсах. Во время своих изысканий он перечитал кучу судовых журналов разных капитанов. В том, как карета с автомобилем покачиваются взад и вперед, переваливаясь одновременно с боку на бок, есть что-то от мореходства. Томаш вскидывает руку в приветственном жесте, лицо его расплывается в улыбке.

Он глядит на возниц – и не верит своим глазам. Если лица пассажиров выражают целую гамму чувств, то на лицах возниц читается только одно выражение: лютая ненависть. Человек, еще недавно повернувшийся к нему и помахавший рукой – хотя, быть может, на самом деле он грозил кулаком? – теперь рявкает и рычит на него по-собачьи и всем своим видом показывает, что готов перепрыгнуть с козел на крышу машины. А его напарник, что правит каретой, так и кипит от злобы. Лицо краснющее от ярости, рот распахнут в неумолчном крике. Он размахивает длинным кнутом, подгоняя и подгоняя лошадей. Кнут взмывает вверх, сворачивается в воздухе кольцом, затем обрушивается вниз и распрямляется с резким, хлестким щелчком, похожим на хлопок ружейного выстрела. Томаш только сейчас понимает, что припустил своих лошадок громоподобным галопом. Он чувствует, как их копыта сотрясают землю у него под ногами. Несмотря упругость резиновых колес автомобиля и смягчающее действие подвесных рессор, от тяжелого, бесподобного топота его лошадок у него дребезжат все кости, а разум цепенеет в благоговейном ужасе. Выражаясь фигурально, он неспешно обгоняет почтовую карету в точности, как резвый ходок обходит на улице престарелого пешехода, причем делает это с такой беспечной легкостью, что успевает слегка коснуться своей шляпы и приветствовать пешехода добрым словом. Но, с точки зрения какого-нибудь зеваки, стоящего на обочине, он и почтовая карета мчатся сквозь пространство с поистине невероятной скоростью, как если бы престарелый пешеход и резвый ходок шли не по улице, а передвигались по крышам двух скоростных поездов, несущихся по двум параллельным железнодорожным путям.

Тишина, окутавшая его оттого, что он весь напрягся и сосредоточился, вдруг взрывается дробным стуком лошадиных копыт, скрипучим повизгиванием раскачивающейся почтовой кареты, истошными воплями возниц, пронзительно-тревожными вскриками перепуганных пассажиров, резким хлестом кнута и ревом автомобиля. Томаш давит на педаль газа со всей силой, на какую только способен. Автомобиль вырывается вперед – но медленно.

Следом за тем его бьет по ушам новый звук – пронзительно хлесткий. Возница перестал охаживать кнутом лошадей и теперь стегает им по крыше автомобиля. Томаш кривится, словно кнут хлещет по его спине. Второй возница вскидывает руки. Над его головой возникает деревянный, окованный железом сундук. По всему видно – тяжелый. Глупец швыряет его в автомобиль – тот обрушивается на крышу, точно бомба, после чего со скрежетом (и со всем своим содержимым) скатывается с нее. Лошади в каком-нибудь метре от Томаша вздымают клубы пыли и изрыгают горы пены. Глаза у них вылезли из орбит от ужаса. Они жмутся все ближе. Возница направляет их на автомобиль. «Вот мне и конец», – думает Томаш.

Силы лошадей иссякают, как только автомобиль набирает предельную скорость. Машина решительно устремляется вперед – Томашу удается выровнять ее и снова выкатить на середину дороги, подрезая правую переднюю лошадь в упряжке так, что в боковое зеркало ему видно, как она мигом отбрасывает голову назад, чтобы ненароком не стукнуться ею о задок кабины.

Едва он вырывается вперед, почтовая упряжка сбивается с хода и застывает как вкопанная. Возницы позади неугомонно кричат. В боковое зеркало Томашу видно, как пассажиры выскакивают из кареты и, размахивая руками, перекрикиваются с возницами и меж собой.

Встреча с почтовой каретой выбивает его из колеи – хочется остановиться, но Томаш боится, как бы карета не настигла его, и едет дальше. Как только его злополучный корабль устремляется вперед, Томаш снова сосредоточивает все внимание на дороге. В животе у него штормит, как на море. От нестерпимого зуда нет никакого спасения.

Томаш обдумывает свое положение. Сколько уже дней он за рулем? Он задумывается, подсчитывает. Раз, два, три, четыре – четыре ночи. Четыре ночи и пять дней дают в сумме десять дней. Только десять дней. А он все еще никак не выберется из провинции Рибатежу – и за все это время осилил лишь четверть пути до места назначения. Откуда он взял, что ему удастся управиться со всеми делами за несколько дней? И смех и грех. Дядюшка обещал ему ковер-самолет – и он клюнул на приманку. Главный смотритель Музея древнего искусства не больно обрадуется, если он, Томаш, опоздает на работу. Пропусти он хоть один день, ему без лишних слов укажут на дверь. Ведь он живет в мире труда и являет собой мелкую, вполне заменимую детальку. А его отношения с главным смотрителем, заведующими отделами и прочим музейным начальством складываются не лучше, чем у отца Улиссеша с епископом и островным духовенством. Как же приятно трудиться, когда твои сослуживцы не едят поедом друг дружку, а сидят себе посиживают в мрачном одиночестве! Временами ему кажется, что беды, пережитые отцом Улиссешом, во всем сродни невзгодам, что он, Томаш, пережил у себя в музее. Та же смертная скука. Та же отчужденность в работе, усугубленная натянутыми отношениями с сослуживцами. То же болезненное состояние, в его случае – от нескончаемо долгих дней, проведенных в сырых, затхлых подземных хранилищах или на дышащих жаром, пыльных чердаках. Та же удушающая мука. Те же неуклюжие попытки осмыслить происходящее.

«На плантациях, разбитых в самых отдаленных уголках, я натыкаюсь на небольшие алтари. Они грубо вытесаны либо из дерева, либо из обожженной глины; на них лежат раковины и сгнившие фрукты. Если их разрушают – а делаю это не я, – они появляются вновь, но уже в других местах. Сии находки радуют мне глаз. У себя в деревнях невольники занимаются разнообразными ремеслами, а здесь их используют лишь на принудительных работах в полях. Они не обрабатывают ни железо, ни дерево, не плетут корзин, не мастерят украшений, не размалевывают себе тело, не поют песен – они не делают ничего. На этом острове, поросшем буйной, зловредной растительностью, они такие же бесплодные, как мулы. Только в тех алтарях я угадываю следы их былой жизни, исполненной плодовитости».

Томаша одолевают сомнения. А как насчет «плодовитости» его собственных изысканий? Ему кажется, что дар отца Улиссеша мог бы понравиться Гашпару, учитывая его детскую восприимчивость, но он не уверен, пришлось бы это по душе Доре. Его всегда мучило, что в своем стремлении служить истине и правде он мог чем-то ее огорчить. Но ведь сокровище существует! И он всего лишь раскрывает сокровенное. Мысленно он просит, умоляет Дору о прощении. Это возвеличивание всякой твари, любовь моя. Нет-нет, здесь нет никакого кощунства. Но он знает: Дора не поверила бы ему, и спорить тут нечего… Он не смеет остановить машину и, обливаясь слезами, едет дальше и дальше.

На подъезде к деревне Аталая Томаш наконец останавливается. И взбирается на крыло, чтобы оценить ущерб, причиненный крыше автомобиля. Какой ужас! От сундука – огромная вмятина. Да и кнут в руках умельца сделал свое гнусное дело. Ярко-бордовая краска сплошь в поперечных трещинах и уже отслаивается широкими струпьями. Заглянув в салон, он видит, что кедровая обшивка потолка треснула и торчит концами внутрь, точно сломанная грудная клетка.

В Аталаю за лигроином Томаш отправляется пешком. И находит лавчонку, где торгуют всякой всячиной. Он перечисляет различные виды топлива, хозяйка лавки кивает и выносит одну-единственную бутылочку. Он просит еще. Хозяйка удивляется. А что тут такого! На капле-другой животворного автомобильного пойла далеко не уедешь. Автомобиль – ненасытный обжора. И Томаш получает все, что у нее есть: пару бутылок.

Вернувшись к автомобилю и вскормив голодному зверю весь лигроин из бутылок, добытых в такой дали, он невольно обращает внимание на бутылочные этикетки. И начинает читать. «Средство от вшей и блох! Эффективно и самым беспощадным образом уничтожает всех паразитов, а также их гниды, – гласит надпись на этикетке. – Использовать без ограничений. Внутрь не употреблять. ДЕРЖАТЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ ОГНЯ».

Отчего же хозяева лавок с аптекарями даже не полюбопытствовали, зачем ему столько отравы? То, что он приобретал как топливо для автомобиля, они сбывали как средство борьбы с паразитами. Они, верно, думали, что он собирается воевать с полчищами вредителей, сонмом вшей и блох и прочими паразитами, копошащимися у него на голове. Неудивительно, что они поглядывали на него искоса. Так, стоп! Ну да. Ну конечно. Иного объяснения быть не может. И хозяева лавок с аптекарями недалеки от истины. Ведь у него все чешется с головы до ног – до умопомрачения, поскольку он буквально кишит полчищами вредителей, сонмом вшей и блох и прочими паразитами, копошащимися у него на голове.

Томаш глядит на другую руку. Бутылка, которую он держит вверх дном, булькнув напоследок, опорожнилась. Она последняя. А сколько же их было? Штук пятнадцать. Запас топлива имелся у него еще перед дорогой – бутылки звякали по всему салону, и это не считая полного бочонка. И вот не осталось ничего, а раздобыть больше негде. Он хватается за маленькое круглое отверстие топливного бака, словно собираясь вытащить его. Не получается. Между его нестерпимыми страданиями и облегчением – узкие промежутки, и шире они не становятся.

Он размышляет: Кто же прикасался ко мне? Кто трогал за одежду? От кого эта зараза? Все могло произойти в Повоа-ди-Санта-Илье или в Понти-ди-Сор. И там, и там он общался с людьми – соприкасался с ними, – когда пытался вырваться из обступавших его машину толп.

Томаш начинает судорожно чесаться.

Небо темнеет. Начинается дождь, и он прячется в автомобиле. Переднее стекло покрывается водяными полосами и крапинками – дорогу сквозь них не различить. Дождь становится все сильнее, превращаясь в равномерный поток, и Томаш задумывается: а ведь дядюшка ни словом не обмолвился о том, может ли машина ехать в дождь. Он не верит, что она удержится на дороге. И решает подождать, когда закончится дождь.

Сумерки, а затем тьма расползаются нездоровыми испарениями. Во сне на него со всех сторон несутся галопом почтовые кареты. Холодно. Ноги его торчат из водительской кабины – и мокнут под дождем. Время от времени он просыпается от зуда.

Дождь не перестает и утром. У Томаша зуб на зуб не попадает от холода – ополоснуться целиком нет ни малейшей охоты. Он лишь смачивает руки и умывает лицо. Отцу Улиссешу на острове тоже докучал дождь. И поливал он там так, что впору было с ума сойти. Разве сравнить с легкой европейской изморосью?

На пустынной дороге попадаются лишь случайные крестьяне – они непременно останавливаются и подолгу мелют языком. Они бредут вдоль дороги – кто в одиночку, кто тащит за собой осла, а некоторые, мелкие землевладельцы, гнущие спину на своих крохотных наделах, вырастают словно из-под земли. И дождь, похоже, им нипочем.

Что один крестьянин, что другой – все одно. Они с любопытством осматривают колеса автомобиля и нахваливают их за изящную форму и малую величину. Они пялятся в боковые зеркала заднего вида – и нахваливают за хитроумное приспособление. Они разглядывают механизмы управления – и пугаются. Они смотрят на двигатель – и теряются в догадках. И каждый воспринимает все в целом как некое диво.

Лишь один мужичок, пастух, как будто не проявляет ни малейшего любопытства к невиданной штуковине.

– Можно посидеть тут малость с вами? – спрашивает он. – А то я весь продрог и промок.

Машину уже со всех сторон обступают овцы – их сгоняет в кучу, словно заложников, собачонка, которая носится, наворачивая круги, и беспрестанно лает. Овцы блеют без удержу и действуют на нервы. Томаш кивает мужичку – тот обходит машину кругом, забирается в кабину с другой стороны и пристраивается рядом.

Томашу хочется, чтобы мужичок заговорил, но тот точно воды в рот набрал – сидит себе и глядит вперед. Проходит минута-другая. Тишину разрежает нескончаемо шипящий шум дождя, блеяние овец и лай собачонки.

В конце концов первым заговаривает Томаш:

– Позвольте объяснить, почему я здесь. Дальняя поездка – дело не из легких. Я ищу потерянное сокровище. Целый год ушел у меня на то, чтобы узнать, где оно может находиться… и вот теперь я знаю. Вернее, догадываюсь. Почти. И когда я найду мое сокровище, я перевезу его в Национальный музей древнего искусства, в Лиссабон, хотя оно стоит того, чтобы обрести место в каком-нибудь большом музее Парижа или Лондона. То, о чем идет речь, это… ну, в общем, я сказать не могу, знаю только, что эта вещь необыкновенная. Люди будут смотреть на нее с раскрытым ртом. Впечатление будет грандиозное. С этой вещью я воздам Богу по заслугам, за все, что он сделал с теми, кого я люблю.

Единственное, чем мужичок отвечает Томашу, так это быстрым взглядом и кивком головы. Зато до овец как будто доходит суть его сокровенного признания – они разом отзываются протяжным «бе-е». Это уже не милые овечки, белые и пушистые. А зверюги с костистыми мордами, глазами навыкате, облезлой шерстью и спекшимися под хвостом испражнениями.

– Скажите, – обращается к пастуху Томаш, – а что вы думаете о животных?

Пастух снова мельком глядит на него и в этот раз уже открывает рот.

– О каких еще животных?

– Ну, хотя бы об этих, – отвечает Томаш. – Что вы думаете о ваших овцах?

Наконец мужичок говорит:

– Они жизнь моя.

Томаш на мгновение задумывается.

– Так-так, ваша жизнь. Что ж, глубокое замечание. Не будь у вас овец, вам не на что было бы жить, вы бы умерли. Такая зависимость создает своего рода равенство, верно? Не самостоятельность, а общность. Вы с вашими овцами сидите на разных концах качелей, а где-то между вами находится точка опоры. Вам приходится держать равновесие. И в этом смысле мы не лучше, чем они.

Мужичок помалкивает в ответ. Тут Томаша охватывает нестерпимый зуд. Теперь чешется все тело.

– Простите, у меня там неотложное дело, – говорит он и вдоль подножки пробирается к задку автомобиля.

Через широкое заднее окно ему хорошо виден затылок пастуха в кабине. Корчась и извиваясь на заднем диване, Томаш сражается с чесоткой, силясь выскрести ногтями своих мучителей-паразитов. Какое счастье! Пастух и не думает оборачиваться.

Чтобы уберечься от дождя, Томаш завешивает одеялом разбитое вдребезги дверное окно, захлопывает дверь и таким образом закрепляет одеяло на дверной раме. Дождь начинает монотонно барабанить по крыше. Среди сваленного в кучу снаряжения он расчищает себе местечко на кожаном диване, укрывается другим одеялом и сворачивается клубком…

Он пробуждается внезапно. И понятия не имеет, сколько проспал – пять минут или пятьдесят пять. Дождь не унимается. Но пастуха простыл и след. Всматриваясь в исполосованное струями дождя окно машины, Томаш различает впереди на дороге окутанную дымкой серую массу – отару овец. Он открывает дверь салона и встает на подножку. Пастух бредет посреди отары – кажется, будто он парит в облаке. Собачонка семенит рядом, как прежде, но ее лая Томаш не слышит. Отара движется по дороге, затем сворачивает к обочине – на тропинку, уходящую в поле.

Сквозь пелену дождя Томаш наблюдает, как отара становится все меньше и меньше. Перед тем как скрыться за холмом, пастух, похожий теперь на черное пятнышко, останавливается и оборачивается назад. Может, недосчитался овцы? Или оглядывается на него? Томаш машет что есть силы. Трудно сказать, заметил ли мужичок его прощальный жест. Черное пятнышко исчезает из глаз.

Он возвращается в водительскую кабину. Там, на пассажирском сиденье лежит какой-то сверточек. В тряпицу завернуты ломоть хлеба, шмат белого сыра и крохотный запечатанный горшочек меда. Рождественский подарок? А когда же у нас Рождество, если точно? Уже четыре дня как прошло? Томашу ясно: он теряет счет дням. Во всяком случае, со стороны пастуха это очень любезно. Он тронут. И берется за еду. Пальчики оближешь! Он не может вспомнить, доводилось ли ему когда-нибудь есть такой вкусный хлеб, такой ароматный сыр, такой бесподобный мед.

Дождь перестает, и небо проясняется. В ожидании, когда просохнет зимняя дорога, он смазывает машину капелькой-другой масла. И затем с нетерпением трогается в путь. На въезде в городишко Ареш он останавливается и дальше идет пешком. И сразу же натыкается на самую настоящую аптеку.

– Я беру весь запас. У меня лошадей вши просто заели, – уведомляет он человека за стойкой, едва тот приносит уже привычную бутылочку лигроина.

– Вам бы спросить у Иполиту, нашего кузнеца, – советует аптекарь.

– А он-то тут при чем?

– Лошади – его забота, в том числе зараженные вшами, я так думаю. А что у вас с ногами?

– Ногами?

– Да. Что с ними?

– С ногами у меня все в порядке. А что с ними может быть не так?

– Я следил за вашей походкой.

– Ноги у меня вполне здоровы.

Передвигаясь дальше по городку спиной вперед на вполне здоровых ногах, Томаш находит кузницу Иполиту в конце узкой улочки. И, к вящему своему удивлению, обнаруживает, что у кузнеца имеется большущая бочка лигроина. Радости Томаша нет предела. Этого хватит, чтобы не только вдосталь напоить автомобиль топливом, но и облегчить его, Томаша, телесные муки.

– Дражайший, я беру все. А то у меня дюжина лошадок, и все вконец завшивели.

– О, так для лошадей эта зараза не годится. От нее им будет только вред. Уж больно дерет кожу. Вам бы специальный порошок, да смешать с водой.

– Тогда зачем вам столько лигроина? Для чего?

– Для автомобилей. Это такие новенькие механические штуковины.

– Прекрасно! У меня тоже есть такая, и у нее, кстати, просто волчий аппетит.

– Что же вы сразу не сказали? – оживляется простак-кузнец.

– Про лошадок я это так, к слову. Бедняжки.

Кузнец Иполиту сочувствует беде, приключившейся с дюжиной лошадок Томаша, и принимается участливо, пространно и обстоятельно объяснять, как смешивать противовшивый порошок с теплой водой и с каким тщанием смазывать им все части лошадиного тела, после чего надобно обождать, когда он высохнет, потом бережно счистить его щеткой, а лошадок вычесать скребницей. Дело это не скорое, но лошади заслуживают самого заботливого обхождения.

– Приводите ваших лошадок, я вам подсоблю, – прибавляет Иполиту в порыве неравнодушия к лошадям.

– Я не из местных. Здесь у меня только автомобиль.

– Выходит, вы проделали неблизкий путь ради снадобья для своих лошадок. Но такой порошок и у меня есть. Их у вас дюжина, говорите? Стало быть, шесть банок сгодятся вполне, а лучше восемь, для верности. Щетки-чесалки и скребницы тоже имеются. Первоклассные.

– Благодарю. Вы даже не знаете, как меня выручили. А лигроином, скажите, вы давно торгуете?

– Ну, где-то с полгода.

– И как идет дело?

– Вы первый мой покупатель. Сам-то я ни разу в жизни не видал автомобиля. Но, говорят, за такими каретами будущее. А я толк в торговле знаю. Собаку съел на этом деле. Тут главное что – поспевать за сегодняшним днем. Ведь старье никому даром не нужно. О товаре надобно трубить первым, выставляя его всем напоказ. Только так и можно загнать рынок в угол.

– Как же вы приволокли сюда такую здоровенную бочку?

– В почтовой карете.

При упоминании этого словосочетания у Томаша аж сердце подскочило.

– Только знаете, – прибавляет Иполиту, – я им не сказал, что это для автомобилей. Сказал, это, мол, для вшивых лошадей. А то эти почтовые возницы поднимают автомобили на смех.

– Да ну? А как скоро у вас ожидается очередная почтовая карета?

– Ну, может, через часок.

Томаш не просто бежит обратно к автомобилю – он летит пулей.

Когда он с ревом подкатывает к кузнице в дядюшкином «рено», смятенный, точно банковский грабитель, Иполиту удивленно, ошарашенно, испуганно и очарованно глядит на трясущуюся, дребезжащую диковину, которую Томаш подогнал прямо к его дверям.

– Стало быть, это он и есть? Уж больно здоровый и гремучий! И грозный с виду, в хорошем смысле слова, я бы сказал. Женушку мою напоминает, – кричит Иполиту.

Томаш выключает двигатель.

– Совершенно согласен. В смысле насчет автомобиля. Честно сказать, по мне, так он грозный в самом грозном смысле слова.

– Гм-м, может, вы и правы, – задумчиво произносит кузнец, смекая, что эта самая механическая карета погубит на корню не только его торговлю, но и всю жизнь. Он морщит лоб. – Ну да ладно, дело есть дело. Так куда заливать лигроин? Показывайте.

Томаш охотно тычет пальцем.

– Сюда, сюда, сюда и вот сюда.

Иполиту заправляет ему топливный бак, бочонок и все бутылки из-под отравы против паразитов. Томаш алчно поглядывает на бутылки. Одну из них ему не терпится вылить прямо на себя.

– Заглядывайте еще! – кричит Иполиту, после того как Томаш расплачивается за топливо, восемь банок противовшивого порошка для лошадок и щетки-чесалки со скребницами в придачу все для тех же лошадок. – Так не забудьте втирать против шерсти начиная с макушки, потом спину и дальше вниз. Бедные лошадки!

– Спасибо! Спасибо! – кричит в ответ Томаш, прибавляя газу.

За Арешем он сворачивает на отчетливо просматривающийся проселок. Он надеется, что карта, где второстепенные дороги едва обозначены, дальше снова выведет его на главную дорогу в объезд уже большого городка Низы. С этого проселка он сворачивает на другой, затем на третий. При этом их качество становится все хуже. Повсюду валяются камни. Томаш объезжает их, как может. Между тем местность кругом холмистая, будто вспученная – то поднимается, то опускается, – и что там дальше, впереди и по сторонам, не разглядеть. Неужели отец Улиссеш ощущал то же самое, когда плыл на свой остров, стиснутый в замкнутом пространстве посреди неоглядной морской шири?

Вдруг посреди бугрящихся, точно океанские волны, холмов проселок попросту исчезает. Четкий, ровный путь сменяется однообразной, безграничной каменистой пустошью, как будто дорога была рекой, распахнувшейся дельтой и вынесшей его в открытое море. Он продвигается дальше – и вот уже слышит внутренний голос, который предостерегает его и настойчиво советует повернуть обратно.

Томаш разворачивает машину – но вид, что спереди, что сзади, один и тот же. Он сбит с толку. Вокруг, куда ни глянь, безликая пустыня – каменистая, сухая, безмолвная, с серебристо-зелеными оливковыми деревьями, уходящими вдаль, насколько хватает глаз, и клубящиеся в поднебесной выси клубневидные белые облака. Он заблудился, потерпел кораблекрушение. А ночь уже не за горами.

В конце концов, не отчаяние от того, что он сбился с пути, вынуждает его бросить якорь на ночь, а нечто совсем другое: несметные полчища крохотных паразитов, одолевающих его тело, да так, что нет больше сил терпеть.

Он въезжает на возвышенность и останавливает машину, воткнувшись носом в дерево. Воздух, напоенный благоуханием ухоженных деревьев, на удивление ласковый. Не слышно ни звука – ни шороха букашек, ни щебетания птиц, ни шелеста ветра. Все, что улавливает ухо, – это легкий шум, который производит он сам. Зато глаза в такой безжизненной тиши глядят острее: среди прочего они примечают нежные зимние цветы, отважно пробившиеся тут и там сквозь каменистую почву. Розовые, голубые, красные, белые… он не знает, как они называются, – видит только, что они красивые. Он вздыхает полной грудью. И без труда представляет себе, что когда-то эта земля была последним оплотом легендарных иберийских носорогов, вольготно пасшихся на здешних диких пустошах.

Вокруг, куда ни шагни, не видно ни малейших следов человеческого присутствия. Ему хотелось обождать, пока он не окажется в каком-нибудь уединенном местечке, чтобы наконец заняться своими неприятностями. И вот он нашел такое место. Подобный зуд не под силу вынести ни человеку, ни любому другому живому существу. Но, прежде чем изничтожить своих врагов чудодейственным снадобьем, он, проявляя завидную терпимость, напоследок доставляет себе несказанное удовольствие начесаться вдосталь.

Он вскидывает обе свои пятерни. Почерневшие ногти отливают слабым свечением. И с воинственным кличем бросается в бой. Он скребет ногтями голову – макушку, виски, затылок, – затем впивается ими в щетинистые щеки и шею. Он усердствует споро, безжалостно и страстно. Почему мы рычим по-звериному, когда чувствуем боль или удовольствие? Поди знай, но он все равно рычит по-звериному и по-звериному же корчит рожи. Он кричит: А-А-А-Х-Х-Х-Х-Х! А потом кричит: О-О-О-Х-Х-Х-Х-Х! Он срывает с себя куртку, расстегивает и скидывает сорочку, сбрасывает нижнюю рубашку. И бьет врага на груди, под мышками… Промежность – вот где истинное средоточие зуда. Он расстегивает ремень, стягивает штаны с подштанниками до лодыжек. И пальцами, точно когтями, яростно расчесывает лобок. Случалось ли ему когда-нибудь испытывать такое облегчение? Он прерывается, чтобы насладиться им сполна. А потом начинает чесаться снова и снова. Затем переходит ниже – и принимается за ноги. Под ногтями уже кровь. Неважно. Теперь вандалы сосредоточились в расщелине между ягодицами. Ведь она у него тоже волосатая. Он сплошь волосатый – с головы до ног. Волосатость, это густолесье черных волос, торчащих на бледной коже по всему телу, всегда служила источником его острого смущения. Впрочем, Доре нравилось ласкать пальцами его волосатую грудь, и это всегда его утешало, потому как в противном случае собственная волосатость казалась бы ему отвратительной. Он обезьяна. И потому всегда тщательно стригся и брился. По натуре человек он чистоплотный, опрятный, скромный и сдержанный. Но сейчас зуд выводит его из душевного равновесия. Лодыжки обхвачены штанами. Он сбрасывает башмаки, срывает носки, стягивает одну штанину, потом другую. Так лучше – теперь можно поднять ноги. И он запускает обе руки в расщелину между ягодицами. Бой продолжается. Руки ходят ходуном, он переминается с ноги на ногу, рычит по-звериному, по-звериному же корчит рожи и кричит: А-А-А-Х-Х-Х-Х-Х! А потом кричит: О-О-О-Х-Х-Х-Х-Х!

Когда он расчесывает себе лобок, и руки его дергаются быстро-быстро, как у колибри, а лицо расплывается от несказанного удовольствия, как у обезьяны, он замечает селянина. Близко-близко. Тот таращит на него глаза. Глядит, как какой-то чудак, стоит голый, чешется, точно одержимый, то рычит по-звериному, то ржет по-лошадиному. Томаш застывает как вкопанный. Давно ли селянин наблюдает за ним?

Как подобает вести себя в таких случаях? Что надо делать, чтобы спасти свое достоинство? Он стягивает с лица звериную гримасу. Расправляется. С важным видом, на какой только способен, с живой степенностью подхватывает одежду, направляется к автомобилю и забивается в салон. Глубокая смиренность сменяется полным оцепенением.

После захода солнца небо становится чернильно-черным, тьма и одиночество начинают давить. А всеобъемлющее, безграничное, бездонно глубокое унижение – не самое подходящее средство для борьбы с паразитами. А они по-прежнему одолевают. Фактически их слышно. Он открывает автомобильную дверь. Выглядывает наружу. Озирается. Ни души. Селянина простыл и след. Томаш зажигает огарок свечи. Свечу негде примостить так, чтобы не повредить роскошную обшивку салона, – тогда он выдергивает пробку из бутылки с лигроином и втыкает в нее горящий огарок. С ума сойти! Салон выглядит уютным, как самая настоящая гостиная, только в миниатюре.

По-прежнему совершенно голый, он выбирается наружу. Прихватывает с собой банку с противовшивым порошком для лошадей и пару бутылок с лигроином. Он не станет делать так, как советовал Иполиту, – у него есть задумка получше. Он смешает противовшивый порошок с лигроином, а не с водой, усилив убойное действие смеси. Да и потом, воды у него не осталось ни капли. Воду из бочонка в салоне он израсходовал на себя и автомобиль. Все, что осталось, – один-единственный бурдюк вина. Он смешивает лигроин с лошадиным противовшивым порошком – мешает так, чтобы замес получился не слишком жидкий и не слишком вязкий. Запах – чудовищный. Он начинает обмазываться – втирает смесь пальцами. И морщится. Кожа после всех этих расчесываний сделалась чувствительной. А смесь жжет огнем. Но он терпит, потому что только так и можно нанести смертельный удар по этим несносным паразитам. «Использовать без ограничений» – гласит этикетка на бутылке. И он не скупится – ничуть. Обмазав голову и лицо, он мажет под мышками, потом грудь и живот, ноги и ступни. Мажет густым слоем лобок. Там, где смесь отваливается струпьями, он мажет снова и снова. Чтобы как следует промазать себе зад, он накладывает пригоршню смеси на подножку и плюхается прямо на эту кучку. Вот так. Голова прямо, руки плотно прижаты к телу, ладони на груди – так он и сидит словно пришпиленный. Не шелохнувшись, не дыша, чтобы не отвалился ни малейший струпик смеси, и терпеливо снося неуемное жжение.

А между тем жжет адским пламенем. Он пытается привыкнуть, да не тут-то было. Смесь как будто насквозь проела кожу и теперь въедается в плоть. Он изжаривается заживо. Заодно с паразитами. Эти твари со своими гнидами дохнут тысячами. Надо потерпеть совсем чуть-чуть, покуда они не изведутся все до последней. Зато дорога потом будет легкой. И он ждет, весь горя медленным огнем.

И вдруг – сногсшибательный ГРОХОТ! Его сметает с подножки – но не от изумления и страха, а силой взрыва. Он оборачивается и смотрит, забыв про паразитов и боль. Автомобиль объят пламенем! В том самом закутке, где только что слабо мигал огонек свечного огарка, торчащего из бутылки с лигроином, теперь полыхает целый костер, объявший огнем весь салон. И, ощущая острое покалывание в затылке, он понимает – огнем из салона ему обдало голову. И теперь огонь лижет бороду, грудь – все тело. ЧЕРТ! Огонь уже подбирается к лобку – опоясывает его частоколом оранжевого пламени. Томаш взвизгивает. И то счастье, что противовшивый порошок не воспламеняющийся. Но пульсирующая боль охватывает голову, грудь, пенис – все места, куда добрался огонь, вырвавшийся из полыхнувшей бутылки с лигроином и прокравшийся сквозь слой противовшивого порошка и волосяной покров до ничем не защищенной кожи. Томаш скачет то на одной ноге, то на другой, хлопает себя по всему телу, силясь сбить пламя. И вот, совладав наконец с огнем, застывает на месте, словно дымящийся столб.

А автомобиль знай себе полыхает. Томаш кидается к нему. На бегу подхватывает с земли отсыревшее под дождем одеяло, которым давеча затыкал разбитое окно в салоне. И протискивается в салон. Набросив на костер одеяло и засыпав все кругом лошадиным противовшивым порошком, он изловчается сбить пламя.

Он выволакивает из салона кофр и вскрывает. Дневник отца Улиссеша там, внутри, нетронутый. Томаш едва не кричит. Какое счастье! Зато салон – ну и видок! Кожа на диване облупилась и растрескалась. Боковая обшивка подпалилась. Потолок почернел от копоти. Все окна, кроме одного, спереди водительской кабины, выбиты, осколки стекла – повсюду. Провизия, запасы топлива, одежда частично опалились либо выгорели напрочь. Все засыпано пеплом и запекшимся лошадиным противовшивым порошком. И жуткий смрад!

Он допивает остатки красного вина, очищает водительское место от осколков стекла и, голый как есть, укладывается на сиденье, подстелив себе одеяло и укрывшись подбитым норкой пальто. Тело изнывает от боли… а дядюшка знай себе орет на него – во сне. За ночь холод пробирает до костей, несмотря на горящие огнем раны.

Брезжит утренний свет, и он осторожно одевается. Но, как ни берегись, одежда все равно царапает израненную кожу. Он выметает салон – вычищает его по мере сил. Потом опять вскрывает кофр и еще раз проверяет, в сохранности ли дневник. Только бы не потерять ту нить, что связывает его с отцом Улиссешом! Он уже сумел разглядеть в священнике человека, обретшего совершенство через муки. Человека, достойного подражания. Ведь если ты страдаешь и сидишь сиднем, ты никто, а вот если терзаешься и стараешься что-то сделать, ты становишься кем-то. Вот и он сейчас старается – силится сделать хоть что-нибудь. Надо пробиваться вперед – к Высоким Горам Португалии, надо довести дело до конца.

Но тут возникает неожиданное препятствие – дерево, стоящее перед автомобилем. И его никак не объехать: мало свободного места. До сих пор с подобными затруднениями он не сталкивался. Перед машиной всегда хватало пространства, чтобы повернуть рулевое колесо и дальше ехать вперед. Он кричит, попрекает себя, чертыхается. И в конце концов пытается найти какой-нибудь выход. А выход, как ни крути, только один – срубить дерево. Где-то в салоне, среди кучи всяких полезных вещей, есть топор. Он только что видел его: тот был весь в копоти. Заботливый предусмотрительный дядюшка наверняка включил топор в снаряжение как раз для такой цели. Широкая поступь прогресса, как видно, предполагает прискорбную необходимость вырубать на своем пути всякое препятствие. Но дерево такое большое, ствол такой толстый, а тело его так болит!

Томаш в смятении. Наконец, заметив кофр с бумагами в продуваемом ветром салоне, он собирается с последними силами. И берется за топор.

Он стоит, глядя на дерево с противоположной стороны от оказавшегося в ловушке автомобиля. Вскидывает топор, замахивается. И рубит, и рубит. Кора довольно легко разлетается в щепки, а вот бледная древесная плоть слишком упругая – не поддается. Топор, хоть и достаточно острый, отскакивает, оставляя после себя лишь неглубокие зарубки. Частые удары по одному и тому же месту требуют сноровки, каковой у Томаша практически нет. А каждый взмах причиняет новую боль его многострадальной плоти, изнывающей от соприкосновения с одеждой.

Вскоре с него уже градом льет пот. Он переводит дух, перекусывает – и снова берется за топор. И все утро не выпускает его из рук. Потом незаметно проходит день.

К вечеру он вырубил с одной стороны ствола широкую выемку. В глубину она больше чем на середину ствола, но дерево как будто не желает наклоняться ни в какую сторону и не думает падать. Ладони изодраны в кровь и саднят. Руки ноют даже похлеще, чем все остальное тело. Он настолько обессилен, что едва держится на ногах.

Рубить дальше нет мочи. Но преграду нужно сокрушить – немедля. Он решает навалиться на дерево всем телом и опрокинуть его. Опираясь одной ногой на край крыла автомобиля, а другой на край капота, он цепляется за первую попавшуюся ветку. Хвататься руками за кору – сущая пытка, но он изловчается обхватить ногой другую ветку и с трудом подтянуться вверх. Впрочем, после всех этих мучений с топором на дерево он взбирается сравнительно легко – это занятие кажется ему простой забавой.

Дальше он пробирается по суку, держась за две отдельные ветки. Разумеется, когда дерево будет заваливаться, он рухнет вместе с ним. Но высота небольшая, так что невелика беда.

Он начинает раскачиваться взад и вперед, не обращая внимания на жгучую боль в ладонях. Макушка дерева ходит ходуном. В любой миг он ожидает услышать резкий треск и уже готовится совершить воздушный кульбит, благо не так уж высоко над землей.

Но вместо этого дерево поддается с нешумным, пружинистым хрустом. И медленно заваливается. Томаш поворачивает голову и видит: земля приближается. Приземление – мягкое. Однако ноги соскальзывают с сука, за который цепляются, и вместо того, чтобы мягко упереться в землю, попадают аккурат под другой, более увесистый сук. Пронзительный крик боли…

Он высвобождает ноги. Шевелит пальцами. Все кости вроде целы. Он поворачивается, оглядывается на автомобиль. И видит: над землей, сколько он ни бился, торчит пень – довольно высокий. Автомобилю через него нипочем не переехать – сядет днищем. Надо было рубить много ниже. Впрочем, хоть так, хоть эдак, дерево все равно сцеплено с пнем. Оно рухнуло, но полностью не переломилось. Там, где ствол все еще скреплялся с пнем, древесные волокна сплелись в тугой узел – топор такой не возьмет. Но даже если бы он ухитрился перерубить сцепку и даже если пень, положим, был бы короче, хватило бы ему сил оттащить дерево в сторону? Такое и представить-то себе трудно. Вот и приехали…

Все труды были насмарку. Дерево над ним смеется. Он запутался в ветвях и тщится высвободиться. И тихонько всхлипывает. Потом закрывает глаза и проваливается в отчаяние.

И вдруг слышит голос и слышит, как кто-то трогает его за плечо.

– Ушиблись, дружище.

Томаш в испуге распахивает глаза. Перед ним прямо из воздуха возник крестьянин. В ослепительно-белой рубахе. Томаш давится всхлипом – напоследок и утирает лицо тыльной стороной руки.

– Эк куда вас отбросило! – говорит незнакомец.

– Да уж, – соглашается Томаш.

Незнакомец оглядывает автомобиль, потом дерево. Томаш думает, что тот имеет в виду – как далеко его отбросило от дерева (хотя на самом деле все было не так: ведь он так и торчит на дереве, точно птенец в гнезде). Но крестьянин имел в виду от автомобиля. Он, верно, думает, что Томаш врезался в дерево, его выбросило из машины и зашвырнуло на ветки.

– Я не чувствую ни рук, ни ног. И очень пить хочется! – признается Томаш.

Крестьянин обхватывает его одной рукой вокруг пояса. Мужичонка хоть и невысок ростом, зато крепыш – и отрывает Томаша от земли. Перетаскивает к автомобилю и усаживает на подножку. Томаш потирает лодыжки.

– Все цело? – осведомляется мужичок.

– Да. Ушибся только.

– Нате вот, попейте.

Мужичок достает флягу из тыквы. Томаш жадно прикладывается к ней.

– Спасибо! За воду и за помощь. Весьма признателен вам. Меня зовут Томаш.

– А меня Симан.

Симан оглядывает поваленное дерево, разбитые автомобильные стекла, выгоревший салон, многочисленные вмятины и царапины.

– Горе-то какое! А какая здоровенная машина! – удивляется он.

Томаш надеется, что Симан не заметил топор на земле.

– Да и дерево жалко, – прибавляет Симан.

– Оно ваше?

– Нет. Тут посадка Казимиру.

Томаш впервые смотрит на дерево не как на препятствие, а как на самое что ни на есть живое существо.

– Оно старое?

– С виду лет двести-триста будет. Доброе, оливковое и такое плодовитое.

Томаш в ужасе.

– Простите! Казимиру здорово огорчится.

– Да нет, он все поймет. Такое с каждым может случиться.

– Скажите, а Казимиру – он такой, уже в годах, круглолицый, с седыми волосами?

– Да, по описанию, вроде Казимиру.

Выходит, это тот самый крестьянин, что прошлой ночью видел, как Томаш отплясывал пляску святого Вита. Томашу сдается, что Казимиру взглянет на злоключение в оливковой посадке совсем по-иному – куда менее снисходительно.

– Машина-то, как думаете, еще на ходу? – любопытствует Симан.

– Думаю, да, точно, – ответствует Томаш. – Эта штука крепкая. Только назад не откатывается. В том-то вся загвоздка.

– Поставьте на нейтральную, и подтолкнем.

Опять знакомое словцо. Томаш не может взять в толк, с чего бы это машине, хоть и блюдущей нейтралитет, вдруг вздумалось откатываться назад, но Симан как будто знает, что говорит.

– Она уже на нейтральной. Надо только с ручного тормоза снять, – говорит Томаш.

Натягивает башмаки, забирается в водительскую кабину. И ноющей от боли рукой отпускает ручной тормоз. Похоже, скорый совет Симана не более продуктивен, чем его собственная затея с рубкой дерева.

– Давайте сюда! – велит Симан.

Томаш отходит к нему и встает рядом, спереди автомобиля. Мысль подтолкнуть автомобиль кажется ему нелепой. И все же в знак признательности к мужичку, который столь любезно вызволил его из беды и теперь снова готов прийти ему на выручку, он упирается плечом в передок автомобиля.

– Три – четыре! – командует Симан и толкает. И Томаш толкает, хоть и не сильно.

К его вящему удивлению, автомобиль сдвигается с места. Он и в самом деле сильно удивлен и забывает, что нужно толкать дальше, и падает плашмя, лицом в землю. В считаные мгновения машина откатывается от дерева на три своих корпуса.

Симан весь сияет.

– Машина-то просто загляденье!

– Да уж, точно, – с сомнением соглашается Томаш.

Поднимаясь самостоятельно с земли, он незаметно подхватывает топор. Прижимает к ноге и запихивает обратно в салон. А Симан меж тем с неизбывным восхищением разглядывает автомобиль.

Томаш с большой охотой остался бы здесь на ночь, но перспектива столкнуться нос к носу с Казимиру на месте совершенного им, Томашом, преступления и объясняться по поводу зверского обхождения с дважды или трижды вековым оливковым деревом принуждает его решительно отказаться от этой благой мысли. Да и потом, он сбился с дороги. И даже если останется здесь на ночь, поутру ее все едино не найдет.

– Симан, я тут подумал: может, вы еще поможете мне выбраться отсюда? Похоже, я вконец заблудился.

– А куда путь-то держите? Уж не в Низу ли?

– Нет, я как раз оттуда. А еду в Вила-Велья-ди-Родан.

– В Вила-Велью? И то верно, вас занесло совсем не туда. Но делов-то. Я дорогу знаю.

– Чудесно! Тогда, может, подсобите завести автомобиль?

При мысли о том, что надо хвататься за заводную рукоятку своими изодранными руками, Томашу становится не по себе. Он надеется, что Симану это доставит куда большее удовольствие. И не ошибается. Лицо селянина расплывается в широченной улыбке.

– Ну конечно. А делать-то что?

Томаш показывает на рукоятку и куда крутить. Едва машина, грохотнув, возвращается к жизни, Симана точно громом поражает – иначе не скажешь. Томаш машет ему рукой, приглашая сесть в машину, и Симон шустро прыгает в водительскую кабину. Томаш выставляет первую передачу и, когда машина трогается вперед, бросает взгляд на пассажира. Выражение его лица как будто в точности подтверждает все, что Томаш уже видел, наблюдая за дядюшкой: машина способна превратить вполне зрелых мужчин в сущих мальчишек. Суровое обветренное лицо Симана лучится несказанным удовольствием. Завизжи он сейчас и захихикай, Томаш нисколько бы не удивился.

– И куда теперь? – спрашивает он.

Симан показывает. Каждые несколько минут Симан подправляет курс – и вот уже появляются первые признаки проселочной дороги. А потом возникает и сам проселок, более ровный, с четкими обочинами. Вести машину становится легче – она едет быстрее. А восторгу Симана нет предела.

Проехав эдак с добрых полчаса, они наконец выезжают на самую настоящую, благословенную дорогу. Томаш останавливается.

– Никогда не думал, что один лишь вид дороги может доставить такую радость. Так в какую сторону до Вила-Велья-ди-Родана? – справляется он.

Симан показывает направо.

– Большущее спасибо, Симан. Вашей помощи нет цены. Я обязан вас вознаградить. – Томаш лезет в карман обгоревшей куртки.

Симан качает головой. И с трудом, словно глубоко проглотив язык, выговаривает:

– Да я уже вознагражден – вот прокатился в этой удивительной коляске. Так что это мне пристало вас благодарить.

– Не за что. Простите, что завез вас в такую даль.

– Да отсюда и пешком-то не больно далеко.

Симан неохотно сползает с пассажирского сиденья, и Томаш трогает вперед.

– Спасибо, еще раз спасибо! – выкрикивает он.

Симан машет ему рукой, пока не исчезает из виду в боковом зеркале.

Вскоре после этого по дребезжащему постукиванию с одной стороны Томаш понимает – что-то не так. Давит на одну педаль, потом на другую.

Обойдя несколько раз машину кругом, Томаш наконец замечает: правая передняя шина – он подбирает подходящее слово – сплющилась. И колесо уже не такое круглое, каким было. Подобным непредвиденным случайностям в инструкции отведено несколько страниц. Он пролистал их, когда выяснил, что колесам, по крайней мере, для сохранения округлости не нужна никакая смазка. Он достает инструкцию, находит искомый раздел. И белеет. Еще та работенка, чисто техническая. Впрочем, он об этом догадывался еще до того, как перевел все подробности с французского.

Надо уяснить себе, для чего, собственно, служит домкрат и как им пользоваться; надо знать точно, куда приладить его под автомобилем; надо приподнять им автомобиль; надо отвинтить и снять колесо; надо заменить его на запасное с подножки; надо поставить сменное колесо на место старого и накрепко затянуть болтами; надо, чтобы все было на своих местах – у бывалого автомобилиста на такое ушло бы полчаса. А у Томаша, с его ободранными в кровь руками, уходит целых два.

Наконец дело сделано, а цена – грязные трясущиеся руки и лоснящееся от пота и изнывающее от боли тело. Ему бы радоваться, что можно ехать дальше, но он чувствует лишь смертельную усталость. Он забирается обратно в водительскую кабину и устремляет взгляд вперед. Голова саднит, как и заросшее никчемной бородой лицо. «Хватит! Довольно!» – нашептывает он. Зачем человеку страдать? Какой в этом толк? Разве страдания прибавляют разума? Что до отца Улиссеша, ответ на эти вопросы довольно долго был отрицательный. Томаш вспоминает яркое тому подтверждение:

«Нынче наблюдал побоище на плантации. Дрались двое невольников. Остальные же стояли в стороне, будто в оцепенении. Невольница, из-за которой разгорелся спор, следила за происходящим невозмутимо, с безразличием. Но, кто бы ни одержал верх в стычке, дело все едино обернулось бы не в ее пользу. Те двое знай себе орали друг на дружку на своем непонятном наречии – бились поначалу на словах да все размахивали руками, а после в ход пошли кулаки и орудия труда. Все изменилось буквально на глазах: сперва было лишь уязвленное самолюбие, засим последовали телесные увечья – рукоприкладство, кровь, зверская резня, и так, покуда один из спорщиков, в конце концов не рухнул замертво, с рассеченной глубокими полосными ранами грудью и раскроенной пополам головой.

Сразу вслед за тем остальные невольники, вместе с той женщиной, развернулись и пошли работать дальше, дабы надсмотрщик не застал их на месте происшествия. Невольник, вышедший победителем, с безучастным видом бросил пригоршню земли на безжизненное тело и отправился дальше рубить тростник. Никто из невольников не вышел вперед, чтобы сознаться в содеянном или что-то объяснить, кого-то обвинить или защитить. Засим последовала полная тишь, нарушаемая лишь постукиванием мотыг, выпалывающих сахарный тростник. Тело же убиенного разложится быстро: уж насекомые, хищные птицы и звери постараются, а солнце с дождем будут им в помощь. Так что скоро оно превратится в бесформенную кучу. И только если надсмотрщик ненароком наступит прямо на эту истерзанную, почерневшую кучу, из-под нее проступят белые кости и гниющая красная плоть. Тогда-то надсмотрщик и поймет, куда подевался невольник, коего недосчитались».

По поводу столь ужасного случая отец Улиссеш сделал лишь одно поразительное наблюдение:

«У Господа раны были такие же, как у того убиенного невольника. Руки его, ноги, чело с иссеченной терновым венцом кожей и, главное, рана на боку от воинского копья – карминно-красная, очень-очень яркая и такая притягательная».

Значит, такими были страсти Христовы – «карминно-красными» и «притягательными». А страдания тех двоих, что дрались не на жизнь, а на смерть у него на глазах? Они не заслуживают его внимания. Как и невольники-ротозеи, которые не подошли к отцу Улиссешу, чтобы сознаться в содеянном или что-то объяснить, кого-то обвинить или защитить. Похоже, к страданиям невольников он оставался совершенно равнодушным. А если точнее, не находил в них ничего необычного: они страдают, как и я, – так что с того?

По мере движения местность постепенно меняется. Португалия, какую он знает, – земля волнующей красоты. Земля, высоко ценящая труд и человека, и животного. Земля, заслуживающая уважения. Вот уже проступают первые признаки девственной природы. Громадные голые валуны. Темно-зеленая растительность, иссохшая, низкорослая. Повсюду бродят козьи стада и отары. Он уже различает Высокие Горы Португалии – там, за этими каменными выступами, торчащими из-под земли, точно коренастые пни на месте бывших деревьев.

Он как на иголках. Впереди – Каштелу-Бранку, настоящий крупный город, самый большой на сознательно выбранной им сельской дороге. Тут приходит мысль: город можно проехать ночью. Людей в это время не будет, а в них вся загвоздка. Улицы, проспекты, бульвары – с этим он уж как-нибудь управится, если никто не будет глазеть, орать и толпиться вокруг. Если он промчится через Каштелу-Бранку, скажем, часа в два ночи, дав полный газ – на третьей скорости, то встретит разве что какого-нибудь случайного рабочего, идущего в ночную смену, или загулявшего забулдыгу.

Не доезжая до Каштелу-Бранку, он бросает автомобиль и идет в город пешком – по привычке спиной вперед. Затем, слава богу, садится на попутную подводу, потому как до города на поверку далековато. Возница спрашивает, не видал ли он чудную коляску там, на дороге. Он говорит – видал, хотя в том, что это его коляска, не признается. Возница рассуждает о механической коляске как о чуде – с волнением. Эдакая куча железа впечатляет, признается он. Походит, по его словам, на несгораемый шкаф.

В Каштелу-Бранку Томаш выясняет, каким путем ехать дальше. И с радостью подмечает, что дорога, ведущая на север страны, большей частью минует город – огибает его с северо-западной стороны. Вот только выехать на нее мудрено.

Он рассказывает трем аптекарям душещипательную историю про своих завшивевших лошадей и за это получает десять бутылок лигроина, а в придачу – никуда не денешься – десять банок лошадиного противовшивого порошка. Все это он равномерно раскладывает в две сумки – для равновесия. И решает снять гостиницу на денек, чтобы помыться и отдохнуть, но в двух попавшихся гостиницах ему отказывают, как и в ресторане, куда он заходит подкрепиться. Хозяева измеряют его взглядом, пытливо осматривают его обожженное лицо, опаленные волосы – кто-то даже треплет, щиплет его за нос, – и все как один указывают ему на дверь. А сил возмущаться у него нет совсем. Он покупает кое-какую снедь у бакалейщика – и ест, пристроившись на скамейке в парке. Запивает водой из фонтана – жадными глотками, плескает воду себе на лицо и голову, соскребая копоть, въевшуюся в кожу черепа. Он жалеет, что не прихватил с собой пару бурдюков из-под вина: можно было бы наполнить их водой. Потом, все так же задом наперед, возвращается к автомобилю, наблюдая, как Каштелу-Бранку постепенно тает вдали.

Он сидит в кабине, дожидаясь ночи, и неспешно перелистывает дневник, чтобы скоротать время.

Происхождение невольников на Сан-Томе поначалу занимает отца Улиссеша, вызывает у него любопытство – в дневнике он указывает, откуда родом новоприбывшие: «из племени мбунду»[17] или «из племени чокве»[18]. Зато о происхождении невольников, доставленных из-за пределов португальских владений в Африке, он пишет туманно, к тому же на Сан-Томе, в силу его удобного месторасположения, корабли каких только национальностей не заходили – голландские, английские, французские, испанские, – так что вскоре занятие это ему наскучило, да и невольников прибывало все больше и больше. Они получали его все более равнодушное благословение в обстановке все большей анонимности. «Какая разница, – писал отец Улиссеш, – откуда взялась та или иная душа? Изгнанников из Сада Эдемского превеликое разнообразие. А душа есть душа, она нуждается в благословении и обращении к любви Господа».

Но однажды все изменилось. С несвойственным ему волнением отец Улиссеш писал:

«Я пребываю в гавани, аккурат когда там избавляется от своего груза голландский невольничий корабль. Внимание мое привлекают четверо невольников. Я гляжу издали, как они в кандалах и цепях спускаются по сходням, еле волоча ноги. Что же это за многострадальные души? Они бредут вялой поступью, согбенные, надломленные. Я знаю, каково им сейчас. Я истощен одинаково с ними. Меня сызнова терзает лихорадка. Иисус был открыт всем: римлянам, самарянам[19], сирофиникийцам[20] и прочим. Сие пристало и мне. Хочется подойти к ним ближе, но я слишком слаб, а солнце палит слишком горячо. Мимо меня проходит моряк с того корабля. Я подзываю его жестом. Показываю и расспрашиваю, и он рассказывает, что это невольники из внутренних областей бассейна Конго и что их схватили во время облавы, а не купили у племени. Три женщины и ребенок. Голландским я владею скверно и моряка едва понимаю. Сдается, он упоминает слово “менестрель”. Стало быть, они в некотором роде комедианты. Моряк не вкладывает в сие слово ничего непристойного. Что? – говорю я. Неужто их притащили прямо из дебрей Конго на послеобеденную потеху белым в Новом Свете? Он смеется.

Как мне стало известно, те четверо теперь томятся в темнице на плантации Гарсии. Мать ребенка набросилась на надсмотрщика, и за сие оскорбление ее жестоко избили. Они не пожелали одеваться, и потеха, похоже, не задалась. Участь их будет решена скоро.

Хоть я изнемогаю так, что не в силах долго стоять на ногах, я нынче же отправился к Гарсии и тайно пробрался к нему на плантацию, дабы глянуть на его узниц в мрачной темнице. Непокорная женщина скончалась от побоев. Тело ее так и лежало там, а рядом сидел ее ребенок, бесчувственный, будто ничего не понимающий. На земле валялись гниющие плоды. Неужто оставшиеся две женщины решили уморить себя голодом? Я заговорил с ними, хотя знал, что они меня не поймут. Они ничего не отвечали и даже не показали вида, что слышат меня. Я благословил их.

Я пришел снова. Какой смрад! Ребенок почти наверное умер. Поначалу я преуспел с двумя узницами не больше, нежели вчерашнего дня. Я читал им из Евангелия от Марка. Я выбрал Марка потому, что его Евангелие самое доступное: Спаситель предстает в нем самым человечным, терзаемым сомнениями и тревогами, но неизменно излучающим любовь и доброту. Я читал до тех пор, покуда усталость, зной и смрад едва не сломили меня. Засим я сидел в молчании. И уже собрался восвояси, как одна из узниц, та, что помоложе, еще совсем девочка, пошевелилась. Она подползла к стене напротив решетки, за которой я стоял, и прислонилась к ней. И я зашептал ей: «Filha, o Senhor ama-te. De onde vens tu? Conta-me sobre o Jardim do Eden. Conta-me a tua historia. O que fizemos de errado?»[21] Она никак не откликнулась. Прошло время. Она повернула голову и посмотрела мне в глаза. Посмотрела мельком и отвернулась. Она догадалась, что ей нет никакой пользы ни от моего присутствия, ни от внимания. Я не вымолвил ни слова. Язык мой не поворачивался произносить речи, приличествующие духовному лицу. Я преобразился. Я увидел. Разглядел. И вижу. В том коротком взгляде я узрел скверну, никогда не находившую отклика в моем сердце. Я вошел в темницу, полагая себя христианином. А вышел, зная наверное, что я римский воин. Мы ничем не лучше животных. Когда я вернулся в тот же день, они уже умерли, тела их унесли и сожгли. Отныне они свободны, какими были всегда».

Следующая запись в дневнике отца Улиссеша носит гневный, обличительный характер: в ней намечается его окончательный разрыв с гражданскими и религиозными властями острова. Он устроил сцену в соборе, прервав литургию возгласами недовольства. Последствия не заставили себя долго ждать.

«Сего дня меня призвал к себе епископ. Я рассказал ему, что столкнулся с неравноправием, хотя, когда виделся с ними, они показались мне одинаковыми с нами. Мы не лучше их. А по сути, даже хуже. Он же выкрикнул мне, что, раз уж на небесах существует иерархия ангелов, а в аду – проклятых, стало быть, есть иерархия и здесь, на земле. И стирать сии границы никому не пристало. Я был отослан восвояси, сраженный его жесточайшей угрозой предать меня анафеме. Ибо в его глазах я больше не принадлежу к духовной братии. И все же я чувствую, что десница Господня поддерживает меня».

Томаш удивлен не меньше, чем всегда, когда перечитывает это место. Отлучить от причастия Богу французских и английских пиратов или голландских моряков, которые немногим лучше наемников, – это одно, но посвященного в духовный сан португальского священника?.. Это уж чересчур даже по меркам Сан-Томе. Впрочем, там, где на жизнь зарабатывают работорговлей, мало кого беспокоит участь горячего ревнителя равноправия.

Тогда-то отец Улиссеш и упомянул впервые о даре. Томаш перечитывает этот отрывок с неизменным трепетом.

«Теперь я знаю, какова моя миссия. Я сотворю дар Богу, прежде чем смерть приберет меня. Я благодарен Богу, что смог сделать набросок, когда, будучи у Гарсии, навестил ее в ужасающем заточении. Ее глаза сделали меня зрячим. Я стану свидетелем крушения, нами учиненного. Как же низко пали мы, будучи изгнанными из Сада!»

Томаш переворачивает страницу и в тысячный раз рассматривает упомянутый набросок. Именно этот набросок с завораживающими глазами заставил его взяться за поиски.

На землю опускается ночь – пора пробираться через Каштелу-Бранку. Томаш включает единственный уцелевший подфарник, регулирует широкий фитиль. Мерцающий огонек отбрасывает круг теплого света. Ярко-белый огонь уцелевшей фары шипит, как рассерженная змея. Ее свет фокусируется спереди с помощью хрустальной крышки фары. Если бы только свет не бил вкось! Его Циклоп выглядит довольно жалко.

Он всматривается в дорогу, по которой предстоит ехать. В памяти он держит кое-какие приметные ориентиры. Каждое место, где нужно на что-то решаться, он запомнил в подробностях: жилой дом, лавка, нежилая постройка, дерево… А поскольку в ночную пору не должно быть людских толп, у него будет больше времени выверить направление.

Ощущение, что он оседлал в некотором роде гигантского светлячка, – а при взгляде с неосвещенной стороны оно становится особенно явственным – разбивается вдребезги, как только он трогается с места. Дребезжащий рев машины напоминает ему скорее огнедышащего дракона, впрочем, изрыгающего хиленькое пламя.

И не просто хиленькое, а смехотворно хиленькое. Огни, казавшиеся вблизи ослепительно-яркими, в кромешной тьме едва светят. Все, на что способна фара, а ее возможности и впрямь ничтожны, так это худо-бедно обозначить очертания дороги перед самым носом автомобиля. А все, что лежит дальше – любой ухаб, любой изгиб, – возникает пугающе-внезапно, как непредсказуемая неожиданность.

Единственное, на что остается уповать Томашу – хотя это столь же нелогично, сколь и бесполезно, и он все прекрасно понимает, – так это на сигнальную грушу, как будто ночь – преградившая дорогу черная корова, которая непременно отскочит в сторону, стоит только ей погудеть.

К Кашту-Бранку он пробирается на первой передаче, словно ощупью, не смея прибавить газу ни на йоту.

Солнечный свет в Португалии зачастую отливает перламутром и приветливо искрится, радуя глаз. Тьма тоже – в своем роде. В тени домов, во внутренних двориках скромных ресторанчиков, под сенью раскидистых деревьев зияют карманы плотного, насыщенного, питающего воображение мрака. Ночью эти карманы разбухают и взмывают в воздух, точно птицы. Ночь в Португалии – союзник. В основном именно такие дни и ночи он помнил. И только в далеком детстве ночь неизменно кишела страхами. По ночам он дрожал и плакал навзрыд. И всякий раз к нему на помощь спешил отец – подходил, спотыкаясь в полусне, к его кроватке, брал его на руки. И он засыпал, прижимаясь к широкой, теплой отцовской груди.

В Каштелу-Бранку нет уличных фонарей, освещающих ночи, как в Лиссабоне. Улицы бешено извиваются, точно щупальца гигантского кальмара. Ему нипочем не найти дорогу, огибающую город с северо-запада. Зато Каштелу-Бранку кишит страхами. Он старается держаться одного направления, лишь бы выехать за пределы города с какой угодно стороны, но каждая улица, по которой он едет, заканчивается развилкой – и любое из двух направлений неизменно отбрасывает его назад, в чрево города. А тут еще, на беду, люди. Они возникают из тьмы нежданно, как дома и прочие строения вокруг: их лица внезапно выхватывает белый свет одноглазой машины. Некоторые испуганно кричат, обдавая его своим страхом, другие разворачиваются и бегут прочь. Вот уж действительно, в ночной тиши автомобиль ревет как оглашенный, к тому же приходится то и дело сигналить – но только на упреждение. Поначалу вокруг как будто ни души, но, чем глубже забирается он в город, подобно слепой морской твари, рыщущей по океанскому дну, тем больше и больше людей распахивают створки своих убежищ, тем больше и больше людей, всклокоченных, но зрячих, высыпает на улицы. Он переключается на вторую передачу и отрывается от них. А чуть погодя на очередном витке по городу людей, сбившихся в кучки, встречается все больше. Он их видит, они видят его. Бегут к нему – он сворачивает на другую улицу. Переходит на третью передачу.

Не удастся улизнуть – придется прятаться. После череды поворотов, проехав половину какой-то широкой пустынной улицы, он резко останавливает машину. Спешно гасит огни в подфарнике и фаре. Проваливается в темноту и тишину. И прислушивается. Неужели его настигнут ночные орды? Собравшись с духом, он выбирается из машины. Заглядывает за углы, всматривается в улицы. Кроме благословенной тьмы – ничего. Похоже, оторвался.

Остаток ночи Томаш бродит по городу в поисках дороги, на которую устремится чуть свет.

Во время ночного блуждания по городу он натыкается на незатейливый сквер с ровными рядами деревьев и скамеек и с единственной статуей посередине, окутанной покровом тьмы. Он улавливает какое-то движение, вздрагивает – и тут же все понимает. Днем здесь, в сквере, должно быть, работает рынок. Вот и прилавки все еще стоят, а под ними валяются какие-то ошметки – наверное, фруктов, овощей, а может, и мяса, – которые выбросили продавцы. И среди этих отбросов рыщут собаки. Под величественным куполом ночи, в подводной тиши города, уснувшего вновь после короткого пробуждения, он стоит и разглядывает этих бездомных собак, подбирающих все, что отвергнуто другими. Они рыщут, тыкаясь туда-сюда и сопя, в надежде вынюхать что-нибудь съедобное и, когда находят, благодарно поедают все, что нашли. Некоторые вскидывают головы и какое-то время приглядываются к нему, а потом снова возвращаются к поискам. Они признают его, а он признает их.

Вернувшись к автомобилю, он ощущает себя счастливой морской тварью, забирающейся обратно в свою уютную раковину. Он укладывается в кабине вздремнуть. Но, увы, ночные блуждания и бдение утомили его безмерно. Он проваливается в сон… И вдруг резко просыпается от гудка сигнальной груши, на которую нажал какой-то нахальный прохожий, – просыпается и видит лица, пялящиеся на него в окна кабины, видит выпученные глаза и сопящие носы, жадно хватающие воздух. Приходится навалиться на дверь кабины с противоположной стороны, чтобы оттеснить столпившихся перед нею зевак. Он встает на подножку и вдыхает свежий воздух нового дня. Ночью, к счастью, он от них ускользнул, а теперь они обступают его со всех сторон, плещутся и хлюпают вокруг автомобиля, словно в яркой океанской сини, – такое впечатление, будто все население Каштелу-Бранку обрушилось на него, подобно морскому прибою. Очередное бегство – с привычными окриками-увещеваниями, привычными зашоренными, ничего не понимающими взглядами, привычным изумлением при легком троганье автомобиля с места и привычным же преследованием толпы – изматывает его вконец. Он мчит вперед до тех пор, пока его раскачивающаяся голова не ударяется о рулевое колесо…

Он пробуждается далеко за полдень и принимается неуверенно считать. Отсчитывая каждый день, отложившийся в его памяти благодаря каким-то приметам: первый день – мосты, Понти-ди-Сор, почтовая карета, и так дальше, – он поднимает один палец. Вскоре на одной руке у него уже торчат торчмя все пять пальцев. Потом поднимаются пальцы на другой руке – все, кроме одного. Всего девять, если его подсчеты верны. Стало быть, сегодня девятый день, как он в дороге. Скудный запас дней у него на исходе. Через два дня, ранним утром главный смотритель музея будет ждать его возвращения на работу. Он обхватывает голову руками. Каштелу-Бранку – это даже не половина пути до главной его цели. Может, бросить эту затею? Но даже если он ее бросит, ему все равно не поспеть к сроку обратно в Лиссабон. Повернуть назад прямо сейчас значит потерпеть двойное поражение – потерять работу и провалить начатое дело. Если же он будет упорно стремиться дальше – к Высоким Горам Португалии, то лишится только работы. А если дело выгорит, может статься, что его даже не погонят с работы. Он продолжит то, что начал, – будет упорно добиваться своего. Это единственное здравое решение. Однако близится ночь. И добиваться своего он начнет завтра.

Местность меняется, а вместе с нею меняется и климат. Зима в португальской глубинке холодная, промозглая, а в железной клетке автомобильной кабины с выбитыми окнами, где гуляет ветер, ее дыхание кажется и вовсе обжигающе ледяным. Томаш выбирается из машины. Там впереди, за едва различимой дорогой – кромешная тьма. Он задумывается: звери чувствуют тоску, а бывает ли им одиноко? Ему так не кажется. По крайней мере, они не страдают от одиночества ни телом, ни душой. Зато он принадлежит к виду, страдающему от одиночества. Он укладывается в салоне на диван, закутывается в норковое пальто и три одеяла. И, кажется, засыпает, и спит урывками, а когда спит, ему снится, будто он сидит в кабине холодной ночью и чего-то ждет, – и так, то просыпаясь, то засыпая, беспрестанно страдает. Проходят часы – его одолевает сомнение: а когда Рождество? Неужели он его прошляпил?

Утром он с радостью трогается в путь. Местность кажется все более иссушенной: узоры возделанных полей исчезли – все чаще попадаются камни. Новый ландшафт наступает на него во всем своем геологическом великолепии – незамысловатом, но ярко выраженном.

Он то и дело сбивается с пути. Пока что благодаря картам, сносному состоянию дорог и удаче он если и кружил, то совсем недолго. Однако после Каштелу-Бранку все меняется. Дни размываются в тумане времени. Тогда в отчаянии он заворачивает в какую-то деревеньку, видит первого попавшегося местного и спрашивает:

– Будьте добры, я уже три дня ищу Рапола-ду-Коа. Где это? В какой стороне?

Старичок селянин обводит испуганным взглядом вонючего, горестного вида человека в вонючей, горестного вида машине (он и вчера, и позавчера видел, как тот наворачивал круги, проносясь с ревом через деревню) и с не меньшим испугом отвечает:

– Так это и есть Рапола-ду-Коа.

Вконец сбитый с толку, Томаш умоляет сказать, где находится Алмейда, на что местный улыбается и выкрикивает в ответ:

– Almeida? No está aquí, hombre. Almeida está del otro lado de la frontera[22].

Томаш смотрит на рот старичка – не верит своим ушам: шелестящий португальский вдруг сменился на рокочущий испанский… Он мчит обратно в Португалию, боясь, что граница, которую он не заметил, яростно восстанет против него неодолимым горным кряжем.

От компаса нет никакого проку. Не принимая в расчет дорогу, тот неизменно показывает от нее в глушь, и стрелка его при этом дрожит вместе с Томашом.

Заблудиться можно по-всякому, но состояние заблудшего, самое ощущение того, что заблудился, всегда одинаково: беспомощность – злость – безразличие – отчаяние. Ватага жестоких мальчишек, где-то за Маседу-ди-Кавалейруш, забрасывает машину камнями, пробивая обшивку из слоновьей шкуры, оставляя вмятины на капоте из железа и, хуже того, выбивая переднее окно водительской кабины, так что ехать теперь приходится под завывания холодного ветра, закутавшись в автомобильную куртку, в защитных очках и шапке, но без перчаток – они сгорели дотла во время пожара в салоне. Спускает еще одно колесо – на сей раз приходится действительно чинить, потому как шина на подножке уже пробита.

И вот как-то вечером он наконец добирается до своей цели. Незаметно – об этом ему остается судить только по карте – он въезжает в Высокие Горы Португалии. Томаш чувствует это по тому, что местность слегка поднимается, а обочины дороги становятся все круче. Он торжествует. Скоро-скоро найдет он церковь, которую ищет, и его невероятная догадка подтвердится. Цель почти достигнута. Все, что он целый год пытался выразить своей походкой задом наперед, своим гневом и отчаянием, он теперь выразит с помощью необыкновенного распятия. Его лицо озаряет широкая улыбка.

Вскоре дорога становится совершенно ровной. Он растерянно глядит то влево, то вправо. И обнаруживает, что едет по земле, служащей предметом национального тщеславия. Каждая территория не прочь похвастать своим сверкающим сокровищем под названием горная цепь, так и эта бесплодная пустошь, слишком низкая, чтобы называться горной, и слишком высокая, чтобы способствовать плодородию, некогда обрела свое громкое название. Да только нет никаких гор в Высоких Горах Португалии. Есть только самые обыкновенные холмы, а дальше, trás os montes[23] – ничего. Это неоглядная холмистая, преимущественно безлесная степь, холодная и сухая, обесцвеченная ровным ярким солнечным светом. Там, где он ожидал увидеть снег и скалы, виднеется низкая, пышная, золотисто-желтая трава, стелющаяся вдаль, насколько хватает глаз, и лишь кое-где разреженная лесами. А единственные зримые вершины предстают перед его взором в виде громадных выщербленных валунов – обломков, оставшихся после великой геологической битвы. Повсюду журчат на удивление бойкие ручьи. Слово «степь», созвучное с глаголом «ступать», означает временное прибежище, откуда человек готов ступить в любое другое место. Во все времена целые поколения местной бедноты бежали прочь с этой бесплодной земли – перебирались в более благодатные уголки белого света; вот и Томаш ловит себя на мысли, что ему тоже не терпится убраться отсюда. Деревни, что встречаются ему на пути, кажутся средоточием одиночества, как и простирающиеся между ними пустоши. От каждого встречного, селянина или селянки – детей, впрочем, среди них не видно, – веет стариной и затворничеством. Живут местные в простеньких квадратных, из крепкого камня домах со сланцевыми кровлями, где жилые помещения располагаются над загонами для животных, при том что люди и животные сосуществуют во взаимной зависимости: люди получают тепло и подспорье, а животные – корм и безопасность. Эта земля не предназначена для широкого экономического использования. Здесь нет ничего, кроме маленьких полей морозоустойчивой ржи, просторных огородов, каштановых деревьев, ульев, многочисленных курятников, свинарников да бродячих козьих стад с отарами.

Ночи стоят очень холодные – он и не знал, что в Португалии бывают такие. Он спит, завернувшись во все одеяла, надев на себя все, что только можно надеть. Он разрезает водонепроницаемый брезент на куски и с грехом пополам заделывает ими разбитые окна. От этого в кабине так темно, что хоть глаз выколи. Забившись внутрь, он зажигает свечи, чтобы обогреть кабину. Как-то поутру, проснувшись, он видит, что кругом все бело от снега. Снег стаивает к середине дня – настолько, что он наконец решается двигаться дальше. Поскольку лобовое окно напрочь отсутствует, ехать так холодно, что приходится сбавить скорость.

Время от времени, днем, ему удается разглядеть строгую красоту здешней природы. Зачастую это связано не столько с географией, сколько с погодой и игрой светотени. Он больше не чувствует себя таким потерянным, как прежде, когда находился много южнее, поскольку в этих краях не так много деревень и дорог. Дороги походят на грязные колеи; когда-то давно их проложили по предписанию деятельного правительства, но с тех пор каждое последующее правительство про них напрочь забывало. На поверку эта область жила при властях, как будто потерявших память. И тем не менее в Высоких Горах Португалии строились церкви, как и по всей стране. География в этом смысле вступает в явное противоречие с историей… Он изучает карту – и находит те пять деревушек: Сан-Жулиан-ди-Паласиуш, Санталью, Мофрейту, Гадрамил и Эшпиньозелу. Если поиски оправдают его ожидания – а так должно быть, должно – хотя бы в одной из этих деревушек, забытых капризной историей, он непременно отыщет выстраданное творение отца Улиссеша.

Первым делом он направляется в Сан-Жулиан-ди-Паласиуш. Распятие в тамошней церкви самое обыкновенное, ничем не примечательное. То же самое – и с главным культовым предметом в церкви Гадрамила.

Это случается по дороге в Эшпиньозелу.

На рассвете он резко просыпается. Воздух прозрачный, ничем не пахнущий, сухой, несравнимый с насыщенным всевозможными запахами воздухом португальского побережья. Он ступает по гравию на обочине – камушки отчетливо и сухо хрустят под ногами. Его пугает крик птицы. Он вскидывает голову. В тот же миг ястреб в вышине налетает на голубя. В воздухе смятение, перья летят в разные стороны, затем ястреб переходит в плавный вираж и начинает методично кружить, цепко удерживая в когтях голубя. Он взмахивает крыльями, взмывает все выше. И Томаш наблюдает, как он растворяется вдали.

Через час, или около того, дорога, по которой он едет, становится шире и ровнее, как и местность по обе стороны от нее. И тут перед самым носом автомобиля, перед капотом, возникает ребенок – вернее, детская ручонка. Все так чудно и неожиданно, что Томаш не верит своим глазам. Может, ветка? Нет, совершенно определенно, маленькая рука. Если бы ребенок оказался спереди автомобиля и так бы там и стоял, тогда его руку было бы видно. А если он оказался перед автомобилем и вдруг исчез, стало быть он угодил под едущую машину. На что похож этот звук – когда автомобиль переезжает через тело? Конечно, он расслышал его – этот удар, мягкий, стремительный, явный.

Разум его то затуманивается, то вскипает, словно в лихорадке. Надо осмотреть ребенка. Может, он зашибся. Или, по меньшей мере, испугался. Если только это и впрямь был ребенок. Он высовывает голову из кабины, оглядывается назад.

И видит там, сзади, какую-то кучу – маленькую, неподвижную.

Он останавливает машину, выбирается из нее. Стягивает шапку с очками. И так и стоит – затаив дыхание. Куча лежит далековато. Он идет к ней спиной вперед. Всякий раз поворачивая голову, он замечает, что она становится все ближе, а грудь его сдавливает все крепче. Он прибавляет шагу. Сердце бешено колотится в груди. Он разворачивается – и бежит к куче бегом.

Ну конечно – ребенок. Мальчонка. Может, лет пяти или шести. В одежонке на вырост. Крестьянский мальчонка, с большой головой, поразительно светлыми волосами и милым таким, пригожим личиком, только запятнанным полосками грязи. Неужели у португальцев бывают такие глаза – голубые? Какой-то атавизм, примесь чужеродной крови. Эти неподвижные глаза его пугают.

– Мальчуган, ты как? Мальчуган?

Последнее слово он выговаривает громко, как будто смерть – это тугоухость. Глаза мальчонки не мигают. На бледном личике застыло серьезное выражение. Томаш опускается на колени, ощупывает мальчонке грудь. И чувствует только оцепенелость. Из-под тела вытекает кровавый ручеек – он течет так же, как все ручейки.

Томаша бросает в дрожь. Он поднимает голову. Дует легкий ветерок. Куда бы он ни посмотрел, везде привычное глазу величие: тут дикая растительность, там возделанные поля, дорога, небо, солнце. Все на своих местах, и время идет обычным чередом. И вдруг, в один миг, без всякого предупреждения какой-то мальчуган нарушает все и вся. Несомненно, поля все видели; они поднимутся, обсыпанные грязью, и с озабоченным видом приблизятся. Дорога свернется по-змеиному в горестной позе. Солнце скорбно померкнет. Сила тяжести поколеблется – и все сущее поплывет в экзистенциальном смятении. Но не тут-то было. Поля остаются на месте. Дорога лежит прямо и недвижно, и утреннее солнце светит все так же – с невозмутимым спокойствием.

Томаш вспоминает, где останавливался последний раз. Это было недавно, всего в нескольких километрах отсюда. Он прикорнул, уткнувшись головой в рулевое колесо, не заглушая двигатель. Так, может, пока он кемарил с опущенной головой, мальчонка исхитрился незаметно пристроиться на передке автомобиля?

Детвора любит играть.

То же самое проделывал и Гашпар – забирался в теплую пульсирующую машину поглядеть, что там внутри.

– Прости, малыш, – шепчет он.

И снова поднимается на ноги. Тут уж ничего не поделаешь – надо уезжать.

Он уходит привычным манером, не сводя глаз с лежащего в привычной же позе малыша. Он вздрагивает от страха. Но тут незримая рука хватает этот страх, засовывает в ящик и захлопывает крышку. Если он уйдет достаточно быстро, ничего такого не случится. Картина аварии затаилась внутри его как личная метка – зарубка, но затаилась она только в его душе, и больше нигде. Снаружи тишь да гладь. Только посмотри: дует ветер, время течет… Не считая аварии. Она случилась, и все тут, и неважно, намеренно он это сделал или нет, и знал ли о ней.

Он разворачивается и бежит бегом. Подбежав к передку автомобиля и уже собираясь крутануть заводную ручку, он видит, что крышечка на капоте открыта. Крышечка эта находится прямо спереди капота, и водителю из кабины ее не видно, а предназначена она для того, чтобы до двигателя можно было добраться, не поднимая капот. Так, может, мальчуган подумал, что это дверца в какой-нибудь маленький, кругленький кукольный домик? Ну почему дети такие любопытные? Он понимает, как мальчуган тут примостился, куда поставил ноги, за что цеплялся руками. Закраина шасси, подложка заводной рукоятки, тонкие штыри, на которых держатся фары, ободок открытой крышки – столько всего интересного для маленькой обезьянки! Удобный насест и столько восторга, особенно когда теплая рокочущая машина начинает двигаться, – и вдруг страх и усталость. Большая скорость, тряска, земля, убегающая там, внизу, словно шальной водный поток.

Он закрывает крышку и проворачивает заводную рукоятку. Затем спешит в кабину, ставит машину на первую скорость. И ждет. Думает о том, что лежит позади и впереди. Машина, вздрогнув, срывается с места. Он жмет на педаль все сильнее. Автомобиль набирает скорость. Он переключается на вторую скорость, потом на третью. Глядит в боковое зеркало. Отражение хоть и подрагивает, но куча все еще виднеется. Он отводит глаза и смотрит на лежащую впереди дорогу.

Отъезжает он недалеко. Дорога петляет, поднимаясь к сосновому лесу. Он останавливается, выключает двигатель и так и сидит. Потом поднимает глаза и смотрит в разбитое окно. Сквозь деревья проглядывает дорога, на которой он был совсем недавно. Хотя он уже далеко от той дороги, внимание его привлекает какое-то движение. Там, вдалеке, он замечает крохотную фигурку – всего-то пятнышко. Фигурка бежит. Судя по широким просветам меж мелькающих ног, это мужчина. Он бежит, потом останавливается. Падает вперед. И долго не шевелится. Потом встает, поднимает с дороги какой-то комок и уходит туда, откуда пришел.

У Томаша сердце обрывается. Быть жертвой кражи, а потом самому совершить кражу. В обоих случаях малышей не вернешь. В обоих случаях его доброжелательность и глубокая печаль на сердце не имеют никакого значения. В обоих случаях все не случайно. Есть боль, и есть везение, и ему снова не повезло. Он вдруг чувствует, как что-то поглощает его, – будто он трепещущая на водной глади букашка, которую заглатывает чья-то огромная пасть.

В конце концов он отводит глаза в сторону. Включает передачу и трогает дальше.

В церкви Эшпиньозелы сокровища нет; нет его и в церкви Мофрейты. Остается только церковь в Санталье. А если и там не окажется распятия отца Улиссеша, что тогда?

По дороге в Санталью ему становится нехорошо. Боль накатывает волнами, и с каждой волной он все отчетливее ощущает обводы своего желудка. Внутри этих обводов его схватывают колики. Короткое облегчение – и снова колики. Потом подступает тошнота. Сильным приступом. Рот заливается слюной – ее привкус, самое ощущение ее только усиливает тошноту. Он останавливает машину, спешно выбирается из нее, весь дрожа, в холодном поту. И падает на колени. Рвота хлещет у него изо рта белым фонтаном. Забрызгивает траву. От рвоты несет гнилым сыром. Он переводит дух – дышит часто и тяжело. Приступ тошноты возвращается с новой неослабной силой – и его опять рвет. Под конец горло у него жжет от желчи.

Качаясь, он возвращается к автомобилю. Смотрится в боковое зеркало. Весь чумазый, глаза широко раскрыты. Волосы слиплись, спутались. Одежда перепачкана до неузнаваемости. Он похож на мясную тушу, зажаренную на вертеле. Он проводит тревожную, бессонную ночь под пристальным взором голубых глаз на печально-серьезно личике, при том что желудок его то сжимается, то разжимается. И тут до него доходит: ему плохо из-за того малыша. Это он, малыш, силится вырваться из него.

Утром он въезжает в деревню под названием Тизелу. День солнечный, а в деревне ни души. Он останавливает автомобиль и пьет из фонтана посреди площади. Надо бы почиститься, но он не может собраться с духом – решиться. Вместо этого он пытается найти хоть кого-то, у кого можно купить еды. Здесь, в Высоких Горах Португалии, где люди живут в основном за счет самообеспечения вкупе с товарообменом, он обнаруживает, что местные частные дома подчас работают как торговые лавки, но в Тизелу ничего такого нет и в помине – только большие огороды да бродячие животные. В этой деревне и впрямь полно всякой живности: кошек, собак, кур, уток, овец, коз, коров, ослов и разных певчих птиц. На обратном пути к автомобилю у него снова схватывает живот. Он останавливается перевести дух – и тут замечает деревенскую церквушку. Это приземистая постройка, незамысловатая, совсем простенькая, хотя и не лишенная привлекательности. По его разумению, архитектурная сдержанность более всего отвечает религиозному чувству. Для душевного подъема в церкви нужно только пение, а всякие излишества – это проявление человеческой гордыни, замаскированной под веру. Такие церкви, как здесь, в Тизелу, без высоких остроконечных арок, ребристых сводов и летучих контрфорсов, точнее отражают смиренную натуру искателя веры, входящего в их стены. Хотя этой церкви в его списке нет, он все же решает заглянуть туда, чтобы отвлечься от колик в животе и горестного чувства вины.

Он дергает за двойные двери – закрыты. Отступая в сторонку, он замечает какую-то женщину. Она стоит неподалеку и глядит на него.

– Отец Абран ушел удить рыбу на весь день. Но у меня есть ключ, если угодно, – говорит она.

Он задумывается. Надо ехать. Только вперед – в полную неизвестность. Но ведь она сама предлагает. К тому же от него не ускользает и другое: она красивая. Деревенская красавица. Это его радует – и вместе с тем печалит. Однажды в жизни у него уже была красавица.

– Это очень любезно с вашей стороны, сеньора.

Она говорит, что зовут ее Марией Дориш Пассуш Каштру и что ему придется обождать. Она скрывается за углом. Дожидаясь ее, он присаживается на ступеньку паперти. Какое облегчение, когда к тебе обращается одна-единственная женщина! Какая радость, что на него не накинулась толпой вся эта богом забытая деревня!

Сеньора Каштру возвращается. Достает большущий железный ключ.

– Мой муж, Рафаэл Мигел Сантуш Каштру, церковный сторож, только он уехал на неделю.

С громким лязгом и скрежетом она отпирает дверь в церковь. И отходит в сторонку, пропуская его внутрь.

– Благодарю, – говорит он.

Внутри тускло, поскольку окна узкие и к тому же он вошел прямо со стороны яркого солнечного света. Он проходит в середину нефа по единственному проходу между рядами скамеек. Живот все так же не дает ему покоя. Только бы малыш перестал пихаться! Он боится, как бы его не вырвало посреди церкви. Надеется, что сеньора Каштру не станет подходить слишком близко. И она не подходит – стоит сзади и ничем ему не докучает.

Глаза мало-помалу привыкают к приглушенному свету. Каменные пилястры, соединенные сводчатой лепниной, обрамляют оштукатуренные белые стены вокруг. Пилястры увенчаны незатейливыми капителями. За исключением обычных живописных Кальварий[24] в одном месте, стены совершенно голые, окна без витражей. Он идет вдоль нефа спиной вперед. Кругом все строго и просто. В его глазах церковь выглядит такой, какой и должна быть, – приютом, прибежищем, пристанищем. Как же он устал!

Он осматривает узенькие церковные окна, толстые стены и цилиндрический свод. Романский стиль пришел в Португалию поздно и поздно же сошел на нет. Это типичная романская церквушка, не тронутая временем и не подвергшаяся более поздней перестройке. Забытая семисотлетняя церквушка.

– А когда ее построили? – осведомляется он.

– В тринадцатом веке, – отвечает сторожиха.

Он доволен, что точно определил ее возраст. Он идет вдоль прохода медленно, ступает очень осторожно. Вот и поперечный неф – ничего неожиданного. Он разворачивается поглядеть на алтарь, присаживается на скамью во втором ряду. И дышит протяжно и глубоко. Он глядит на алтарь и на венчающее его распятие. Это распятие не похоже на избитый, вызывающий слезливое раскаяние символ, какие он видел почти везде. Это работа Раннего Возрождения. Продолговатый лик Христа, удлиненные руки и укороченные ноги говорят о неуклюжей попытке мастера исправить искажения при взгляде на приподнятую фигуру снизу. С такими вытянутыми руками и коротковатыми ногами тело и правда выглядит нормально, если на него смотреть сверху вниз. Конечно, это не Мантенья[25] и не Микеланджело, но все равно выразительно, особенно лик Христа: по чувственному восприятию едва ли не барокко. Что ж, весьма достойное поползновение мастера выразить человечность Христа и поиграть с перспективой примерно в начале пятнадцатого века.

Подступает тошнота. Он зажимает рот. Малыш, прекрати! Он встает, силясь прийти в себя. Спиной вперед направляется по проходу обратно и у дверей разворачивается, чтобы оглядеть церквушку еще раз – напоследок. Его взгляд вновь останавливается на распятии. Он во власти полного умиротворения – оно утешает не только его телесные муки, но и напряженно работающий мозг.

Одна нога впереди другой – неестественная поза, но он все равно не может отвести от распятия глаз. Подходит ближе. Определенно, это не Возрождение. Работа более поздняя. На самом деле он даже точно знает дату: 1635 год. Это, конечно же, барокко, к тому же так называемое африканское барокко. Несомненно, перед ним распятие отца Улиссеша. То самое, прямо с Сан-Томе. О, просто чудо! Полное сходство между тем, что отец Улиссеш описал в своем дневнике и что сотворил собственноручно. Руки, плечи, обвисшее тело, сплетенные ноги и, главное, лик! Теперь-то он точно видит, чтó у него перед глазами. Ну конечно, распятие сияет, истошно вопит, рявкает, рычит. Воистину Сын Божий испускает громкий крик и последний вздох, подобные треску храмовой завесы, рвущейся сверху донизу.

– Простите! – вскрикивает он, обращаясь к сеньоре Каштру.

Она подходит.

Он показывает рукой и тычет пальцем. Тычет прямо в сердце церкви и вопрошает:

– Что это?

Сторожиха явно смущается.

– Это Господь наш Иисус Христос.

– Да, но как он изображен?

– Претерпевающим крестные муки.

– Но в чьем обличье?

– В человеческом. Господь так возлюбил нас, что отдал нам Сына Своего, – простодушно отвечает она.

– Нет! – выкрикивает Томаш, улыбаясь, хотя у него сводит мышцы живота. – Тут у вас… это же шимпанзе! Обезьяна. Да и по рисунку все ясно: волосатое лицо, нос, рот. Волосы топорщатся, хотя черты, сами видите, угадать нетрудно. А эти длинные руки и короткие ноги – никакой стилизации, все как у обезьяны! У шимпанзе такие же конечности: верхние – длинные, а задние – короткие. Понимаете? Все это время вы молились распятому шимпанзе. Ваш Сын Человеческий не Бог – распятая обезьяна!

Дело сделано. Этот распятый Христос, если выставить его напоказ – на всеобщее обозрение, будет насмехаться над всеми. Вспоминая личное, он шепчет:

– Так-то вот. Ты забрал моего сына, и теперь я забираю твоего.

Ему хочется радоваться и смеяться, но его торжество омрачает внезапно нахлынувшее чувство – ощущение убийственной тоски. Он прогоняет его. Вот она – вся правда об Иисусе Назорее, его биологическая сущность. Любая наука указывает на материальность нашего существования. С другой стороны, распятие бесподобно красивое, и кому, как не ему, принадлежит слава его открытия, к тому же он самолично доставит его в музей. И все же ощущение тоски быстро усиливается. Он глядит на распятую обезьяну отца Улиссеша. Не Бог – всего лишь животное.

Когда он выбегает из церкви, зажимая рот рукой, ему на ум приходит строфа из Евангелия. Иисуса только что арестовали после предательства Иуды, ученики бросили его и ушли, и тогда, как пишет Марк, «один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них»[26].

Разве сам он не такой же нагой?

Сеньора Каштру провожает его изумленным взглядом – премного удивляясь его походке задом наперед: такое впечатление, что его ветром выдуло из церкви. Она не идет следом, а подходит к алтарю и вглядывается в распятие. И что там такое говорит этот чудак? Обезьяна? У Иисуса, как ей кажется, руки длинные потому, что они выражают доброжелательство, а лицо продолговатое потому, что оно исполнено скорби. И ничего странного тут нет. Мастер сделал все, что мог. Потом, она обращает больше внимания на отца Абрана. Да и молится она с закрытыми глазами. Это самое настоящее распятие. И даже если он обезьяна, что с того, пусть будет обезьяной. Все едино он – Сын Божий.

Она решает поближе присмотреться к чудному незнакомцу.

Томаш наклоняется к автомобилю: его нещадно рвет. От кишок до горла – он один сжатый мускул, оказавшийся во власти малыша, который выжимает его, точно мокрую тряпку. Краем глаза он замечает на площади священника с удочкой в одной руке и тремя рыбинами на леске в другой.

Отец Абран замечает Марию Пассуш Каштру с озадаченным лицом; замечает новомодную карету – о таких он слыхал (но эта какая-то уж больно потрепанная); замечает рядом с нею перепачканного с ног до головы чужака, тяжело, порывисто глотающего воздух.

Томаш забирается в кабину. Ему хочется уехать прочь. Он ошеломленно глядит на рулевое колесо. Надо повернуть вправо, чтобы не наехать на стену по соседству. Но куда же, выражаясь технически, вращать рулевое колесо, которое он сжимает руками? Тоска, переполняющая его, мешает ответить на этот вопрос. В конце концов, рулевое колесо и в самом деле приводит его в полное замешательство. У него наворачиваются слезы. Он плачет, потому что ему совсем плохо. Потому что душа у него вконец опустошена и нет сил вести машину. Потому что дело его еще не закончено: ведь надо еще ехать обратно в Лиссабон. Он плачет, потому что немыт и небрит. Потому что он много дней и ночей провел в чужих краях, спал в автомобиле, дрожа от холода. Потому что потерял работу – и что теперь делать, как зарабатывать на жизнь? Он плачет, потому что нашел распятие и теперь ему больше нечего искать. Потому что он скучает по отцу. Потому что скучает по сынишке и по той, которую любит. Потому что он задавил насмерть малыша. Потому что, потому что, потому что…

Он плачет, как дитя, сдерживая дыхание, икая, – лицо его сплошь в слезах. Мы случайные твари. Вот и все, что мы есть, и нет у нас никого, кроме нас самих, – никакого высшего родства. Задолго до Дарвина какой-то священник, прозревший в безумии своем, повстречал четырех шимпанзе на заброшенном африканском острове, – и его вдруг осенило: мы вознесшиеся обезьяны, а не падшие ангелы. Томаша душит одиночество.

– Ты нужен мне, отец! – выкрикивает он.

Отец Абран бросает наземь рыболовные снасти и спешит на помощь жалкому чужаку.

Часть вторая

Домой

Эузебью Лозора трижды не спеша читает «Отче наш». И следом за тем вдруг принимается возносить похвалы и мольбы. Мысли его путаются, но быстро обретают стройность, фразы замирают на полуслове, но в конце концов завершаются. Он славит Господа, а потом свою жену перед Господом. Он просит Господа благословить ее и их детей. Он просит у Господа непрестанной помощи и защиты. Затем, будучи врачом, и к тому же патологоанатомом, имеющим дело с плотью, а также верующим, полагающимся на обетования Господни, он, наверное, раз двадцать кряду повторяет слова «Тело Христово», после чего встает с колен и возвращается к рабочему столу.

Он считает себя добросовестным практиком. Внимательно просматривает написанный абзац, точно фермер – свежераспаханную борозду, проверяя качество проделанной работы, ибо ему хорошо известно, что борозда даст урожай, а в его случае – принесет плоды осмысления. Насколько написанное отвечает его высоким требованиям? Насколько все изложено правильно, ясно, кратко и законченно?

Он поглощен своей работой. Сегодня последний день декабря 1938 года – в сущности, последние часы. Промозглое Рождество отметили как подобает, иначе в эти праздничные дни он не пребывал бы в добром расположении духа. Стол его завален бумагами – одни лежат под рукой, другие аккуратно, осмысленно сложены в разные стопки, по степени важности, а третьи готовы отправиться в архив.

В кабинете тихо, как и в коридоре снаружи. В Брагансе едва ли наберется тридцать тысяч жителей, но здешняя больница Сан-Франсишку, где он служит главным патологоанатомом, считается крупнейшей в Алту-Дору[27]. В других больничных отделениях вот-вот зажжется свет – суетливо и шумно станет везде: в отделении неотложной помощи, куда привозят людей, которые кричат и плачут, в палатах, где больные то и дело вызывают звонком сиделок и удерживают их неумолчной болтовней, – но здесь, в патологоанатомическом отделении, в больничном подвале, под всеми этими оживленными этажами, царит тишина, как и во всех других патологоанатомических отделениях. И ему хотелось бы, чтобы так было всегда.

Добавив еще три слова и зачеркнув одно из них, он дописывает абзац. И напоследок его перечитывает. По его личному убеждению, патологоанатомы – единственные врачи, умеющие писать. Все же остальные ярые последователи Гиппократа ставят себе в заслугу только выздоровление больного, а все, что они пишут – диагнозы, рецепты, медицинские предписания, – представляет для них лишь поверхностный интерес. Все эти врачи-реставраторы, как только видят, что больной встал на ноги, тут же берутся за следующего пациента. И неудивительно, что каждый божий день пациенты вылетают из больницы, точно пробки. Это всего лишь легкая травма, незначительное обострение такой-то или такой-то болезни, говорят они себе. Но он, Эузебью, с куда большим внимание относится к тем, кто некогда был серьезно болен. Он подмечает ковыляющую походку пациентов, покидающих больницу, их всклоченные волосы безнадежно униженный вид и тихий ужас в глазах. Они с неотвратимой ясностью понимают, что ждет их в один прекрасный день. Существует множество причин, по которым угасает маленькая свечка жизни. Холодный ветер дует вслед всем нам. И когда приносят свечной огарок, с почерневшим фитилем и полосками оплавленного воска по бокам, его принимает штатный врач – по крайней мере, в больнице Сан-Франсишку, в португальской Брагансе, – и это либо он сам, либо его коллега, доктор Жозе Отавью.

Каждое мертвое тело – что книга с историей, которую можно рассказать: каждый орган – глава, и все главы объединены в общее повествование. И профессиональная обязанность Эузебью заключается в том, чтобы читать эти повести, переворачивая скальпелем страницу за страницей, и в конце писать изложение по прочитанному. В изложении он должен точно описать то, что прочел в теле. Это смахивает на своего рода дотошное стихосложение. Любопытство охватывает его, как всякого читателя. Что сталось с этим телом? Как? Почему? Он ищет коварную, неотвратимую причину небытия, застигающую врасплох каждого из нас. Что такое смерть? Вот тело – но это всего лишь результат, а не самая суть. Когда он обнаруживает чрезмерно увеличенный лимфатический узел или атипично сморщенную ткань, он понимает, что напал на след смерти. Занятная, однако, штука: смерть нередко приходит замаскированной под жизнь – в виде аномально избыточного образования клеток, или, подобно убийце, прежде чем улизнуть с места преступления, она оставляет улику – «дымящийся» пистолет в форме склеротического тромба в артерии. Он всегда натыкается на результат воздействия смерти, едва сама смерть успевает свернуть за угол и скрыться за ним, прошелестев краем плаща.

Он откидывается в кресле и потягивается. Кресло скрипит, словно старые кости. На лабораторном столике, у стены, где стоит микроскоп, он замечает папку. Что она там делает? И что это там, на полу под столом – еще одна папка? А стакан на его столе совершенно сухой и собирает пыль. Он безусловно верит, что гидратация – процесс важный. Жизнь – это влага. Надо дочиста протереть стакан и наполнить его свежей холодной водой. Он качает головой. Довольно рассеянных мыслей! Ему много чего надо сохранить, и не только в растворах и мазках, но и в словах. В каждом случае необходимо свести воедино клиническую карту пациента, результаты вскрытия, гистологические пробы из желудка и составить общую картину. Надобно подналечь. «Сосредоточься, приятель, сосредоточься! Подбери нужные слова!» Кроме того, нужно еще дописать и другие изложения. Одно он отложил. На ночь. Раздавленное тело, пролежавшее несколько дней наполовину на воздухе, наполовину в реке, вздувшееся, с явными признаками разложения.

Услышав громкий стук в дверь, он вздрагивает. Смотрит на часы. Половина одиннадцатого ночи.

– Войдите! – приглашает он с отчаянием в голосе, вырвавшимся, точно струя пара из чайника.

Никто не входит. Но за крепкой деревянной дверью он ощущает чье-то тягостное присутствие.

– Говорю же, войдите! – снова приглашает он.

Дверная ручка по-прежнему даже не шелохнется – ни малейшего скрипа. Патологическая анатомия не требует медицинских навыков, во многом зависящих от срочных обстоятельств. Больные, вернее их биопсические пробы, почти всегда могут подождать до следующего утра, а мертвецам терпения и вовсе не занимать, да и больничный регистратор вряд ли пожаловал бы с каким-нибудь неотложным делом. К тому же кабинеты патологоанатомов расположены в таких местах, куда обычному посетителю попасть не так-то просто. Тогда кого же занесло в больничный подвал с желанием проведать его в такой час – в канун Нового года?

Он встает, сокрушаясь и сокрушая стопку бумаг. Обходит стол кругом, берется за дверную ручку – и открывает дверь.

Перед ним стоит женщина лет пятидесяти, приятной наружности, с большими карими глазами. В одной руке у нее сумка. При виде женщины он удивляется. Она смотрит на него. И рассерженным низким голосом начинает выговаривать:

– Отчего далеки от спасения моего слова вопля моего? Я вопию днем, – и Ты не внемлешь мне, ночью, – и нет мне успокоения. Я пролилась, как вода, сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей. Сила моя иссохла, как черепок… Сила моя! Поспеши на помощь мне.

Эузебью вздыхает – отчасти, а по большей части улыбается. Женщина в дверях – его жена. Иногда она имеет обыкновение заглядывать к нему в кабинет, чтобы проведать, но не в столь неурочный час. Зовут ее Мария Луиза Мотал Лозора, и стенания ее знакомы ему. Они позаимствованы почти целиком из 21-го псалма, самого ее любимого. По правде говоря, у нее нет особых причин страдать. Она крепка духом и телом, у нее хороший дом, она не собирается бросать ни мужа, ни городок, где они живут, у нее добрые подруги, и ей никогда не бывает по-настоящему скучно, у них с мужем трое взрослых детей, и все они здоровы и счастливы – словом, у нее есть все для благополучной жизни. Только его жена, дорогая его жена – богослов-любитель, несостоявшийся священник, и к таким вещам, как преходящесть жизни, терпеливое перенесение скорбей и бренность мира, она относится серьезно.

Она любит цитировать из псалма 21, особенно вторую строку: «Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?» Однако мысли его в ответ обращаются к первым словам стенания: «Боже мой! Боже мой!» Предполагается, что их кто-то выслушивает, хотя ничего не делает.

Он все это выслушивает от жены, но ничего не делает. Сила ее, возможно, и впрямь иссохла, как черепок, да только она никогда не приводит следующую строку из псалма 21: «Язык мой прильнул к гортани моей», – потому что это была бы неправда. Язык ее никогда не льнет к гортани ее. Мария горячо верит в произносимые слова. По ее разумению, писание – это заготовка про запас, а чтение сродни потягиванию бульона, и только лишь произносимые слова походят на хорошо прожаренного цыпленка. Вот она и говорит. Болтает без умолку. Разговаривает сама с собой, когда бредет одна по улице, – так же неумолчно она трещала с того дня, когда они впервые повстречались, тридцать восемь лет назад. Его жена – неугомонная говорунья, она действительно не знает, когда остановиться, а если что и может, то только приумолкнуть. Но она никогда не пустомелит, потому что терпеть не может пустословие. Бывает, что пустая болтовня ее раздражает – особенно разговоры с подругами. Она потчует их кофе с пирожными, выслушивает их трескотню, а потом ходит и бурчит: «Морские свинки… кругом одни морские свинки».

Он допускает, что его жена читала про морских свинок и кое-что в них вполне может вызывать ее неприязнь: их мелковатость, полная безобидность и беззащитность, боязливость, равно как довольство тем, что можно пожевать одно-два зернышка, благо от жизни им больше ничего не нужно. Он же, как патологоанатом, отнюдь не гнушается морских свинок. Конечно, они во всех отношениях мелковаты, особенно когда сталкиваются с неумолимой, случайной жестокостью жизни. И каждое тело, которое он собирается вскрывать, взывает к нему: «Я морская свинка. Согрей меня у себя на груди!» Чепуха, сказала бы его жена. Она терпеть не может смерти. В молодости Мария еще терпела его любовные воркования, которым он предавался с большой охотой. Невзирая на внешнюю черствость его профессии, сердце у него было мягкое. Когда он повстречал ее первый раз – в университетском кафетерии, – она показалась ему самой очаровательной девушкой на свете, и ее строгая красота воспламенила его сердце. При виде ее в ушах у него зазвучала песня, мир засверкал яркими красками. А сердце забилось с благодарностью. Но она тут же завела глаза и велела ему прикусить язык. Тогда он понял, что его предназначение – внимать ей, уместно отвечать и не докучать всякой пустой болтовней. Она была плодоносной землей и солнцем, и дождем, а он был всего лишь земледельцем, собирающим с нее урожай. Он был необходимым, но не главным игроком. И ему это нравилось. Он любил ее тогда и любит сейчас. Она для него все-все. Она – все такая же плодоносная земля и солнце, и дождь, а он – все такой же счастливый земледелец, собирающий с нее урожай.

Вот только этой ночью он надеялся поработать. Ан нет, не тут-то было. Его ждет Разговор.

– Здравствуй, ангел мой! – говорит он. – Рад тебя видеть, хоть это несколько неожиданно. Что там у тебя в сумке? Ты же не из магазина. Ведь все магазины в это время закрыты. – Он подается вперед и целует ее.

Мария оставляет вопрос без ответа. И проходит к нему в кабинет.

– Что случилось, Эузебью? – удивляется она. – У тебя в кабинете полный кавардак. Как не совестно! Где тут сесть посетителю, если таковой к тебе пожалует?

Он обводит взглядом кабинет. И всюду замечает бессовестный кавардак. Патологоанатом в рабочее время обычно не принимает посетителей, которым нужно где-то сесть или проследить за порядком. Его посетители обычно лежат на секционном столе там, через коридор, и ни на что не жалуются. Он берет стул у лабораторного столика и пододвигает к своему рабочему столу.

– Я не ждал тебя нынче ночью, ангел мой. Вот, присядь сюда, – говорит он.

– Благодарю.

Она присаживается и ставит на пол сумку, которая у нее с собой.

Он собирает со стола бумаги, складывает их в ближайшую папку поверх других – тут же роняет ее на пол. Заталкивает всю эту кипу ногой под стол, с глаз долой. Потом рвет в клочья отдельные бумажки и вместе с бессовестным скопищем пыли смахивает их ребром ладони в корзину, орудуя одной рукой как совком для мусора. Вот, так-то лучше. Он садится и смотрит через стол на сидящую напротив женщину. Муж и жена.

– Наконец-то я нашла решение, сейчас все расскажу, – говорит она.

Решение? Неужели возникла какая-то проблема?

– Ну что ж, давай, – отвечает он.

Она кивает.

– Сперва я пыталась смеяться, ведь ты и сам не прочь повеселиться, – говорит она без тени веселья. – Ты же видел, какие книги я читала.

Он задумывается. Да, возможно, теперь понятно, почему в последние месяцы она заказывала в своей любимой книжной лавке в Коимбре именно эти книги. Какие-то пьесы Аристофана, Шекспира, Лопе де Вега, Мольера, Жоржа Фейдо[28], несколько увесистых томов Боккаччо, Рабле, Сервантеса, Свифта, Вольтера. И все это она читала с довольно мрачной миной на лице. Сам он далеко не искушенный книгочей. И не знал, почему она читала именно эти книги, но, как всегда, решил: пусть себе читает.

– Юмор плохо вяжется с религией, – продолжает она. – Юмор иной раз выявляет многочисленные огрехи религии – всяких там богомерзких, безнравственных священников или извергов, проливающих кровь от имени Христа, – но юмор не проливает свет на истинную религию. Юмор – он сам по себе. Хуже того, юмор неверно воспринимает религию, поскольку религия не терпит легкомыслия – и нам не стоит заблуждаться, ставя знак равенства между легкомыслием и радостью. Религия сама по себе исполнена радости. Религия и есть радость. А смеяться над религией, исполнившись легкомыслия, – ненормально, и это есть истинная правда, если человек настроен на смех, но это есть истинное заблуждение, если он настроен на понимание. Тебе ясно?

– Как будто, несмотря на поздний час, – отвечает он.

– Потом, Эузебью, я взялась за детские книжки. Разве Иисус не говорил, что мы должны принять Царство Божье, как дитя?[29] И я перечитала книжки, которые мы обыкновенно читали Ренату, Луизе и Антонью.

В памяти у него всплывают образы их детишек, когда те были еще малышами. Крохи жили под словесными потоками своей матери, как живут дети в дождливом климате: они с криками и смехом бросались играть в лужах, не обращая внимания на проливной дождь. И она никогда не обижалась на эти веселые заминки. Не без труда он снова сосредотачивает внимание на жене.

– Так вот, те книжки вызвали у меня кучу счастливых воспоминаний – и вместе с тем немного грустных, оттого что все наши дети повзрослели, – но они не дали мне религиозного озарения. Я стала искать дальше. И тут решение само возникло у меня перед глазами – и все благодаря твоей любимой писательнице.

– Правда? Как интересно. А я-то, глядя, как ты с головой ушла в Агату Кристи, подумал, что тебе просто захотелось отвлечься от своих кропотливых изысканий.

Оба они – преданные почитатели Агаты Кристи. И прочли все ее книги начиная с самой первой – «Загадочного происшествия в Стайлзе». Благодаря исправной работе Португальского общества тайн они получают очередную ее новую историю о каком-нибудь таинственном убийстве сразу, как только ее успевают перевести, а переводят Агату Кристи очень быстро, поскольку португальцы – книгочеи требовательные. Муж с женой, прекрасно ладящие меж собой, не подгоняют друг дружку, когда один из них с аппетитом заглатывает последнее поступление. Дочитав вдвоем книгу до конца, они берутся за дело вместе – начинают заново распутывать клубок нити, ведущей к разгадке тайны, и в конце концов неизменно заходят в тупик. Знаменитый сыщик Агаты Кристи – Эркюль Пуаро, самовлюбленный, чудаковатый, приземистый бельгиец. Но в яйцевидной голове Пуаро помещается самый быстрый и наблюдательный ум. Его «серые клеточки» – как он сам называет свой мозг – работают слаженно и методично, и эти самые клеточки способны постичь то, что недоступно другим.

– «Смерть на Ниле» – довольно лихо закрученный сюжетец! А скоро должна выйти ее следующая книга, – говорит он.

– Должна.

– И какое же решение ты нашла у Агаты Кристи?

– Позволь сперва объяснить, каким путем я пошла, – отвечает она. – Путь этот довольно извилистый, так что слушай внимательно. Начнем с чудес Иисуса.

Чудеса Иисуса. Ее конек. Он глядит одним глазом на часы рядом с микроскопом. Ночь обещает быть долгой.

– Что-то не так с микроскопом? – любопытствует его жена.

– Да нет.

– Глядя в микроскоп, ты вряд ли поймешь чудеса Иисуса.

– И то верно.

– А глядя на часы, не избегнешь своего будущего.

– Опять же верно. Хочешь пить? Может, дать водички, прежде чем начнешь?

– Водички из этого стакана? – Она сверлит взглядом стакан у него на столе.

– Могу сполоснуть.

– Было бы здорово. Только пить мне пока не хочется. Но про воду ты упомянул весьма кстати – к ней мы еще вернемся. А теперь навостри уши. Чудеса Иисуса – их же очень много, верно? И все же, если приглядеться, то нетрудно заметить, что они делятся на две категории. К первой относятся те, которые благотворно воздействуют на человеческое тело. И таких чудес предостаточно. Иисус исцеляет слепого, глухого, немого, хромоногого. Излечивает от горячки, падучей, беснования. Избавляет прокаженных от их недуга. И, конечно же, воскрешает мертвых – дочь Иаира и единственного сына вдовы Наинской, умерших недавно, а также Лазаря, уже четыре дня как мертвого и смердящего телом. Все это можно назвать медицинскими чудесами Иисуса, и они составляют подавляющее большинство в его чудотворном труде.

При упоминании о мертвом, смердящем теле Эузебью воспоминает вскрытие, которое он делал раньше – днем. Размякшее, одутловатое тело утопленника, противное даже самому искушенному глазу и носу.

– Но есть и другие чудеса, которые благотворно воздействуют на человеческое тело, – продолжает его жена. – Иисус наполняет рыбацкие сети богатым уловом. Он преумножает рыбу и хлеба и насыщает тысячи голодных. В Кане он превращает воду в вино. Утоляя голод и жажду, Иисус вновь благотворно воздействует на человеческое тело. То же происходит, когда он укрощает бурю, грозящую опрокинуть лодку, в которой плывут его ученики, и спасает их от утопления. И когда он велит Петру уплатить храмовую подать монетой, извлеченной изо рта рыбы, – таким образом он спасает Петра от побивания, которое ожидало бы его в случае ареста за неуплату.

Мария благотворно воздействует на его тело, размышляет Эузебью, как и он на ее. Любить и наслаждаться любовью – что может быть превыше этой радости? Они были словно весенние птахи. Впрочем, взаимной чувственности у них с годами поубавилось, зато осталось удовлетворение – довольство комфортом крепкого и теплого гнездышка. Снова вспыхнувшая любовь к Марии греет его душу. Когда они встречаются, она никогда не говорит, что имя ей легион, что в ней уживаются все библейские пророки и апостолы, не считая армии Отцов Церкви. Когда она производила на свет их детей – и каждый раз это было для нее тяжким испытанием, похожим, как она сама признавалась, на ощущение, будто внутри тебя бьется посуда, – даже тогда, когда он сидел в приемной, прислушиваясь к ее учащенному дыханию, стонам и крикам, она философствовала на религиозные темы. Врач с медсестрами уходили от нее в глубокой задумчивости. И он был принужден окликать их, напоминая, что ему хотелось бы знать, как там новорожденный. Даже когда она мучилась, а они занимались своим делом, она заставляла их думать. Как же он ладил с такой женой, красивой и премудрой? За что ему выпало такое счастье? Он улыбается и подмигивает жене.

– Перестань, Эузебью. Время не терпит, – шепотом говорит она. – Так почему же Иисус благотворно воздействует на человеческое тело? Разумеется, он проделывает чудеса, чтобы произвести впечатление на окружающих, – и это их впечатляет. Они просто диву даются. Но зачем Иисусу исцелять калек и кормить голодных ради того, чтобы доказать, что он Мессия? Ведь он мог бы с тем же успехом воспарить птицей, о чем просит его дьявол, или же, по его собственным словам, сдвинуть горы в море. И такие чудеса были бы достойны Мессии ничуть не меньше. К чему же все эти чудеса с телом?

Эузебью хранит молчание. Он устал. Хуже того – проголодался. Он вспоминает про сумку у ног жены. Надо бы ополоснуть стакан в мойке, у него в кабинете, и, возвращаясь к столу, заглянуть к ней в сумку. Обычно, навещая его, она приносит ему поесть.

Жена отвечает на свой вопрос:

– Иисус творит все эти чудеса потому, что они приносят облегчение там, где нам этого очень хочется. Все мы страдаем телом и умираем. Таков наш удел – тебе ли этого не знать, ведь ты все дни напролет кромсаешь мертвечину. Так вот, исцеляя нас и давая нам пищу, Иисус избавляет нас от тяжкого бремени смертности. И это производит на нас куда большее впечатление, чем любое другое проявление всемогущества, будь то парение в воздухе или низвержение гор в море.

А теперь возьмем вторую категорию чудес Иисуса – категорию чуда толкования. Эта категория включает в себя лишь одно-единственное чудо. И знаешь какое?

– Расскажи, – спокойно просит Эузебью.

– Это когда Иисус ходит по воде. Никакого иного чуда, подобного этому, нет. Иисус велит ученикам сесть в лодку и выйти в море. Они отплывают, а Иисус меж тем поднимается на гору помолиться. Наступает вечер. Ученики налегают на весла, борясь с сильным ветром, хотя море не штормит и телам их ничто не угрожает. После долгой изнурительной ночи, когда занимается новый день, они вдруг видят, что к их лодке идет Иисус – идет по морю. Они встревожены. А Иисус утешает их: «Это Я, не бойтесь». У Матфея, в его изложении этой истории, Петр спрашивает Господа, сможет ли и он точно так же подойти к нему. «Иди», – говорит Иисус. Петр выбирается из лодки и идет по воде к Иисусу, но, испугавшись сильного ветра, начинает тонуть. Тогда Иисус простирает руку и ведет Петра обратно к лодке. Противный ветер стихает.

Так зачем же Иисусу было ходить по воде? Чтобы спасти какую-нибудь утопающую душу? Нет, Петр, на свою беду, оказывается в воде и тонет уже после того, как Иисус начинает ходить по ней. Может, у него было на то иное побуждение? Иисус начал свою чудесную прогулку самым ранним утром от удаленных берегов, в одиночку, и в море его видели только ученики, находившиеся вне пределов видимости земли. Другими словами, не было никакой социальной потребности в чуде. Хождение по воде никому не принесло какого-то особого добра и не дало никаких особенных надежд. Об этом никто не просил, этого никто не ждал, и в этом даже не было нужды. Тогда откуда взялось столь необыкновенное чудо в отдельно взятых Евангелиях? И это единственное чудо не утаишь. Оно возникает в двух синоптических Евангелиях[30] – от Матфея и Марка – и у Иоанна, как одно из очень немногих противоречивых чудес. Что же это означает, Эузебью, что? И вдруг, в минуту озарения, до меня дошло.

Он оживляется. Так всегда бывает. Она говорит себе, говорит – и вот он уже на крючке, как та рыба из библейской истории. Так что же до нее дошло?

– До меня дошло, что чудо хождения Иисуса по воде мало что значит, если понимать это в буквальном смысле слова. Однако, если принять во внимание, что этим сказано одно, но под этим же самым подразумевается другое – иными словами, если понимать это как аллегорию, – то тайна раскрывается сама собой. Плавание – изобретение современное, во времена Иисуса люди не умели плавать. Упав в воду, где глубоко, они тонули, шли ко дну – это бесспорная истина. Но если представить себе, что вода – это жизненный опыт, то тогда мы имеем дело с религиозной истиной. Мужчины и женщины немощны, и тонут они от немощи своей. А Иисус не тонет. Человек, когда тонет, естественно, смотрит вверх. И что же он видит? Погрузившись в кромешную тьму, он видит над собой ясный свет и чистый воздух спасения. Видит Иисуса, стоящего над теми, кто борется с немощью своей, и предлагающего им спасение. Это объясняет злоключение Петра, оказавшегося в воде. Он всего лишь человек, вот и тонет. Но если воспринимать это как аллегорию нашей слабости и чистоты Иисуса, несущего спасение, тогда чудо обретает совсем другой смысл.

И тут я спросила себя: почему же это чудо, в отличие от других, надо воспринимать как аллегорию? Нуждаются ли чудеса, благотворно воздействующие на человеческое тело, в подобном прочтении? Раньше я никогда об этом не задумывалась. Я, несчастная, бестолковая женщина, всегда воспринимала телесные чудеса Иисуса как фактическую истину. Мне казалось, что Иисус и в самом деле исцелял проказу, слепоту и прочие недуги с увечьями, что он действительно мог накормить тысячи людей. Но неужто Господа следует воспринимать как странствующего целителя или торговца хлебами? Не думаю. Чудеса, благотворно воздействующие на человеческое тело, должны означать нечто большее.

– И что же? – покорно осведомляется Эузебью.

– Ну а что еще, если не символы Вечного Царства? Каждое чудесное исцеление Иисуса – это намек на наше главное место, если мы верим. Верь, и будешь исцелен от смертности и сыт вовек. Улавливаешь суть моих слов?

Эузебью позволяет себе кивнуть. Голос у Марии мягкий, сладкий, умиротворяющий. Жаль только, что несъедобный. Он украдкой смотрит на часы.

– Чудо хождения Иисуса по воде наводит нас на мысль, как сложно воспринимать Священное Писание в целом. Евангелия кажутся незначительными, а содержащиеся в них послания – малоубедительными, если воспринимать их как сообщения четырех репортеров. Но если понимать их как рассказы, написанные языком метафор и символов, тогда они раскрывают свою нравственную глубину и сокрытую в них истину. Таким же языком пользовался и сам Иисус, верно? Как он проповедовал людям?

– В Евангелиях сказано: «Без притч же не говорил им…»[31]

– Точно. Притчи о заблудшей овце, горчичном зерне, смоковнице, закваске, сеятеле, блудном сыне, и так дальше. Сплошные притчи.

«Баранина под горчичным соусом, с тушеным инжиром и под стаканчик винца – сплошные съедобные притчи», – размышляет Эузебью.

– Притча – это аллегория в форме простого рассказа. Чемодан, который нужно открывать и распаковывать, дабы рассмотреть его содержимое. И единственный ключ, которым можно открыть все эти чемоданы, притом широко, – это аллегория.

Наконец, есть одно-единственное чудо, истинное и буквальное, на котором держится наша вера, – его воскрешение. Стоит только уяснить его себе, и становятся понятными все притчи, рассказанные Иисусом и о нем самом. Это самая суть христианства: одно-единственное чудо, окруженное и подпираемое притчами, точно остров, омываемый морем.

Эузебью слегка прокашливается.

– А ты не делилась своими откровениями с отцом Сесилью?

Отец Сесилью их местный священник и объект немалого недоумения Марии. При ней этот бедняга всегда выглядит точно несушка в курятнике, которая недоснесла яиц.

– Что… И чтобы нас отлучили от церкви? Этот олух, сущий апологет буквализма, глумится над моей верой. Он же тупой как баран.

– Зато доброжелательный, – успокаивающе замечает Эузебью.

– Как баран.

– Все, что ты говоришь, весьма занятно.

– А я еще не закончила. Если помнишь, я искала. В том-то вся загвоздка.

– Да, но ты же нашла решение.

– О, сердце у меня так и колотится! Теперь не грех и выпить, если ты продезинфицируешь стакан.

Мария наклоняется, достает из сумки бутылку красного вина. И водружает ее на стол. Эузебью широко улыбается.

– Боже мой, Мария!

Он спешит открыть бутылку. И, пока та стоит, источая аромат, тщательно ополаскивает стакан.

– Второго стакана нет, – замечает он. – Так что пей из этого, а я буду прямо из бутылки.

– Это же неприлично. Будем пить из одного стакана.

– Ладно.

Он наливает в стакан несколько капель эликсира. Тот переливается, точно светлячок. Он облизывается в предвкушении возможности промочить горло, но передает стакан жене.

– Сперва ты, ангел мой.

Мария задумчиво делает маленький глоток. Закрывает глаза, словно пытаясь глубже осознать его сокровенное воздействие. Тихонько мурлычет и открывает глаза.

– Неплохое вино.

Она передает ему стакан. Он делает большой глоток, причмокивает от удовольствия – и одним махом осушает стакан.

– О, определенно. Еще по глоточку.

Он наливает полстакана – может, чуть больше.

Мария пригубливает еще.

– Все, с меня довольно, – говорит она. – С Новым годом!

– Прости?

– Какой смысл смотреть на часы и не замечать время? Взгляни на стрелки. Уже полночь. Наступил 1939-й год.

– И то верно. С Новым годом, ангел мой! И пусть этот год будет счастливым!

Он допивает стакан и возвращается за стол. Теперь его черед переливаться светлячком – но его воспарившее было сознание в замешательстве опускается на землю, как только жена снова начинает философствовать.

– Так почему же Иисус говорил притчами? Почему он сам рассказывал разные истории и представлял себя через эти самые истории? Почему Истина прибегает к инструментам вымысла? Сочинять истории, полные метафор, – удел писателей, играющих на инструменте языка, как на мандолине, нам на усладу, всех этих романистов, поэтов, драматургов и прочих мастеров сочинительства. Между тем разве не удивительно, что не существует никаких достоверных исторических свидетельств об Иисусе Назорее? Приезжает в Брагансу какой-нибудь чиновник из Лиссабона, жалкий пройдоха, которому и сказать-то нечего, – об этом трубят все газеты, и эта новость в конце концов остается в анналах на все времена. Или ты, Эузебью, со своей работой. Кто-то умирает себе самым обыкновенным образом – и ты составляешь протокол вскрытия, увековечиваешь обыкновенного смертного. А меж тем Сын Божий ходит туда-сюда, по городам и весям, встречается со всеми подряд, производит на всех сильнейшее впечатление, его убивают – и об этом никто не пишет? Неужели об этой великой божественной комете, ударившей в землю, остается лишь след в виде водоворота устных преданий?

Существуют сотни свидетельств языческих авторов первого века нашей христианской эры. И ни в одном об Иисусе ни слова. Ни один тогдашний римский деятель – ни сановник, ни военачальник, ни управляющий, ни историк, ни философ, ни поэт, ни ученый, ни торговец, ни какой бы то ни было писатель – не упоминает о нем. Ни слова не найти о нем и ни в одной общественной записи или какой-нибудь сохранившейся личной переписке. После него не осталось ни записи о рождении, ни судебных отчетов, ни свидетельства о смерти. Через сто лет после его кончины – да, через сотню лет! – появляются лишь два языческих упоминания об Иисусе: одно от Плиния Младшего, римского сенатора и писателя, а другое от Тацита, римского историка. Одно письмо и несколько страниц текста – вот и все, что осталось после ревностных служак и надменных правителей империи, принявших потом веру Иисуса и сделавших свою столицу главным оплотом его веры. Язычники даже не заметили того, кто обратил их из римлян в христиан. Это все равно как если бы французы не заметили Великую французскую революцию.

Если тогдашние евреи и наговорили об Иисусе всякого, все это кануло в Лету. Ничего не осталось после фарисеев, которые плели против него козни, и после Синедриона, религиозного совета, который его приговорил. Историк Иосиф[32] лишь дважды упоминает об Иисусе, да и то через несколько десятков лет после того, как он был распят. В неисчерпаемых исторических анналах, относящихся к нехристианским источникам, об Иисусе сохранилась лишь горстка страниц, и то написанных понаслышке. Впрочем, и эта малость не дает нам ничего такого, чего бы мы уже не знали из христианских источников.

Нет, нет и нет. От исторических свидетельств нет никакого толка. Всем, что нам известно об Иисусе, облеченном в плоть и кровь, мы обязаны четырем аллегористам. Но куда более удивительно то, что эти бродячие словослагатели сами никогда не встречались с Иисусом. Матфей, Марк, Лука и Иоанн были кем угодно, только не очевидцами. Подобно римлянам и евреям, они писали об Иисусе спустя годы после его пришествия на землю. Это были вдохновенные переписчики, они всего лишь переписывали – перекладывали на бумагу сказания, распространявшиеся на протяжении десятилетий. Таким образом, Иисус явился нам из древних преданий, сохранившихся главным образом в устной форме. Довольно легкомысленный и сомнительный способ оставить о себе память в истории.

И все же странно: такое впечатление, будто Иисус сам того хотел. Иудеи – народ на редкость ученый. У еврея каждый палец – что писчее перо. Со всеми нами Господь только разговаривает, а евреям он передает каменные доски с писаниями. И все же нашелся великий еврей, который предпочел устное слово написанному. Который остановил свой выбор на водовороте устных преданий, а не на письменных фактах. С чего бы вдруг? Почему бы не выставить себя эдаким великим воинствующим спасителем, на которого уповали евреи? К чему было пересказывать, а не творить историю?

Жена вела его длинными коридорами. И вот Эузебью чувствует, что скоро они попадут в бальный зал с огромным танцполом, сверкающими канделябрами и высокими окнами.

– Думаю, потому, что Иисус, опять же, пытается благотворно воздействовать на нас. Сказания сродни свадьбе, на которой мы, слушатели, выступаем в роли жениха, глядящего на невесту, которая идет к нему по церковному приделу. Только совместными усилиями в результате вступления в воображаемые супружеские отношения рождается сказание. Это действие целиком увлекает нас, как любая свадьба, а поскольку совсем уж одинаковых свадеб не бывает, каждый из нас понимает и переживает услышанное по-своему. Сказание обращается ко всем нам и каждому в отдельности, как и Господь, – и нам это нравится. Сказания благотворно воздействуют на наше сознание. Иисус сошел на землю в спокойной уверенности, что останется с нами, а мы с ним, пока он будет волновать нас своими сказаниями, пока те не запечатлеются в нашем потрясенном сознании. Вот почему он явился не открыто – верхом на коне, а тайно – на крыльях сказания.

Представь себе, Эузебью, что тебя позвали на пир и перед тобой стоит роскошный стол с тончайшими винами и самыми изысканными кушаньями. Ты ешь и пьешь, пока не насыщаешься вдосталь. Неужели после этого ты станешь обращаться к устроителю пира и донимать его расспросами о животных из хлевов, которых ты съел. Ты можешь, да, конечно, можешь кое-что узнать об этих животных – но разве это сравнится с трапезой, которую ты вкусил? Мы должны оставить этот упрощенный поиск историческому Иисусу. Ответа все равно не будет, потому что не там – и не так – он предпочитает оставить свой след. Иисус передавал сказания и жил сказаниями. Наша вера – вера в его сказание, и за этим сказанием-верой вряд ли еще что-то есть. Священное слово – это сказание, а сказание – это священное слово.

Мария глубоко вздыхает. Ее лицо озаряет улыбка.

– Что ж, эти сказания по-прежнему с нами. Вот так я и нашла решение – у Агаты Кристи.

Она наклоняется и достает из сумки стопку книг, хорошо знакомых Эузебью: «Человек в коричневом костюме», «Тайна Голубого поезда», «Тайна семи циферблатов», «Убийство в доме викария», «Почему не Эванс?», «Трагедия в трех актах», «Убийство в Месопотамии», «Смерть на Ниле», «Таинственный мистер Кин», «Убийства по алфавиту», «Смерть лорда Эджвера», «Убийство Роджера Экройда», «Загадочное происшествие в Стайлзе», «Тринадцать загадочных случаев», «Гончая смерти», «Загадка Ситтафорда», «Убийство в Восточном экспрессе», «Безмолвный свидетель», «Загадка Эндхауза». Все это оказывается у него на столе – все эти книги в красочных твердых переплетах, за исключением нескольких, упавших на пол с глухим стуком.

Первый раз меня осенило, когда я читала «Убийство в Восточном экспрессе». Я отметила, что поезд идет с Востока. В центре повествования – тринадцать пассажиров, и один из них злодей – Иуда. Я отметила, что у всех пассажиров разное общественное положение, и они представляют различные национальности. Отметила я и то, что одного из сыщиков, помощника Эркюля Пуаро, зовут доктор Константин. Так разве история Иисуса – это не Восточная история, ставшая популярной благодаря другому Константину? Разве у Иисуса не было двенадцати учеников, среди которых был Иуда? И разве Палестина – это не многонациональный Восточный экспресс? Эркюлю Пуаро нередко делают замечание по поводу его иностранного происхождения. Он снова и снова спасает положение. Иностранец, чье вмешательство несет спасение, – разве в нем не угадывается образ Иисуса? Эти наблюдения заставили меня взглянуть на детективные истории Агаты Кристи в новом свете.

Я начала обращать внимание на вещи вперемежку. И тут имеет значение каждая мелочь: детективы Агаты Кристи полны разоблачительных подробностей – отсюда строгий, внятный язык и многочисленные короткие абзацы и главы, как в Евангелиях. Подробно излагается только самое главное. Детективная история, подобно Евангелиям, изливается по капле.

Я отметила, что в романах Агаты Кристи почти совсем нет детей, поскольку убийство, безусловно, – это развлечение для взрослых, и в Евангелиях они практически не упоминаются, потому как эти писания тоже обращены к чуткости взрослых.

Я отметила, что ко всем, кто знает правду, относятся с подозрением и пренебрежением. То же самое, разумеется, было и с Иисусом. Но возьмем старушку мисс Марпл. Она всегда все знает. Как, впрочем, и Эркюль Пуаро. Откуда этот забавный коротышка может все знать? Но он знает, знает. У Агаты Кристи торжествует смирение, как и в Евангелиях.

В основе истории Агаты Кристи всегда лежит тягчайший грех – отнятие жизни, как и в основе истории Иисуса. В обоих повествованиях коротко описываются многочисленные вводимые персонажи, и все с одной целью – для представления всех подозреваемых, так, чтобы читатель мог видеть, кто способен поддаться искушению злом, а кто нет. Сила духа соседствует с душевной слабостью и в Евангелиях, и у Агаты Кристи. И в обоих случаях свет понимания приходит одним и тем же путем: нам представляются факты, неопределенные по сути, затем приводится толкование, наполняющее эти факты смыслом. То же самое происходит с притчами Иисуса – изложение, потом объяснение – и со Страстями Иисуса: под конец Павел объяснял его смерть и воскрешение, придавая им смысл. То же самое мы видим и в развязке детективных историй Агаты Кристи: Эркюль Пуаро сперва обобщает все факты, а после говорит нам, что они означают.

Обрати внимание на исключительно важную роль свидетелей. Ни Иисус, ни Эркюль Пуаро и не думали взять перо в руки. Они оба довольствовались устным словом. И в этом случае появление свидетелей становится необходимым – иначе как мы узнаем, кто что сказал и сделал? На этом же основывалось и умозаключение. Каждый человек, в своем кругу общения, совершил столько всего странного, что людям просто необходимы были свидетели. Те, кто встречался с Иисусом, потом до конца своих дней рассказывали о нем родственникам, друзьям, посторонним, – и так, покуда их рассказы не дошли до ушей Павла, а позднее Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Точно так же и с Артуром Гастингсом, новоиспеченным доктором Уотсоном, рассказчике многочисленных историй об Эркюле Пуаро – рассказчике не менее добросовестном, нежели сказители Евангелий.

Однако любой свидетель – в некотором смысле человек ненадежный. Это ясно видно на примере Артура Гастингса, который всегда отстает на два-три шага от Эркюля Пуаро и получает внятные объяснения от самого Пуаро. И тут мы понимаем, что не один Артур Гастингс такой бестолковый. Мы тоже упустили из виду улики, не докопались до сути, не сумели постичь смысл. Нам тоже нужен Эркюль Пуаро, чтобы все понять. Точно так же и с Иисусом. Его окружало множество всяких Артуров Гастингсов, вечно упускавших из виду улики, не умевших докапываться до сути и постигать смысл. Ему тоже приходилось все растолковывать ученикам, чтобы им было понятно. И тем не менее ученики понимали все по-разному, поскольку каждый из них истолковывал слова и поступки Иисуса по-своему. Возьмем Евангелия: они, все четыре, немного различаются меж собой, каждое в отдельности не согласуется с остальными, в точности как оно бывает с показаниями свидетелей.

В любом детективе Агаты Кристи убийца почти всегда находится у нас под носом, о чем мы даже не догадываемся. Взять хотя бы «Человека в коричневом костюме», «Тайну семи циферблатов», «Трагедию в трех актах», «Убийство по алфавиту» и особенно «Убийство Роджера Экройда». Зло мы замечаем еще издалека, но чем оно ближе, тем более близорукими мы становимся с нравственной точки зрения. Грани размываются, и разглядеть середину нам все труднее. Отсюда и реакция, когда вдруг выясняется, кто же это сделал: «Et tu, Brute?»[33] Должно быть, точно так же реагировали и ученики, когда оказалось, что Иуда, добрый Иуда Искариот, дорогой наш товарищ и спутник, – предатель. Как же слепы были мы, если не смогли разглядеть зло у себя под носом, и как же хотелось нам заглянуть подальше!

Если говорить о слепоте, здесь происходит вот какая занятная штука. Мы читаем Агату Кристи по внутреннему принуждению. Мы принуждены читать дальше и дальше. Нам не терпится узнать, кто же это сделал, как и зачем. И вот наконец все выясняется. Мы поражаемся: до чего же запутанная криминальная история! Надо же, какой у убийцы хладнокровный разум и какая у него или у нее твердая рука! Удовлетворив свое жгучее любопытство, мы откладываем книгу в сторону – и тотчас забываем, кто это сделал! Разве нет? А вот жертву запоминаем хорошо. Агата Кристи может называть свои романы хоть «Убийство Роджера Экройда», хоть «Смерть лорда Эджвера», совершенно не боясь потерять интерес читателей. Жертва есть данность, и он или она остаются с нами. Но как же быстро исчезает из нашей памяти убийца! Мы берем какой-нибудь детектив Агаты Кристи – благо их у нее целая куча – и удивляемся: А эту я читал? Дайте подумать. Она жертва, да, помню, но кто это сделал? Ну ничего не помню. Приходится заново перечитать добрую сотню страниц, и только тогда наконец вспоминаешь, кто же он такой – тот, кто отнял человеческую жизнь.

Такое же беспамятство переносится у нас и на Евангелия. Мы помним жертву. А того, кто его убил, – помним? Поди подойди к любому прохожему на улице да спроси: «А ну-ка, скажите, да поживей, кто убил Иисуса?» – и, смею предположить, этот человек не найдет что сказать. Так кто же был повинен в убийстве Иисуса Назорея? Кто виновник? Иуда Искариот? Фи! Он был орудием, соучастником. Он предал Иисуса – отдал в руки тех, кто разыскивал его, но не убивал. Тогда, может, это Понтий Пилат, римский прокуратор, приговорил его к смерти? Едва ли. Пилат лишь дал согласие. Он счел Иисуса не повинным ни в одном злодеянии и даже пытался отпустить его на свободу, предпочтя послать на крест Варавву[34], но перед лицом разгневанной толпы ему пришлось уступить. Пилат счел за лучшее пожертвовать невиновным, лишь бы не допустить мятежа. Так что он всего лишь смалодушничал и стал еще одним соучастником убийства, но собственно убийцей был не он.

Тогда кто? Римляне, если говорить в общем? Иисус был распят римскими воинами по римским указам в соответствии с римскими законами в римской провинции. Но разве кто-то хоть краем уха слышал о каком-нибудь таинственном убийце? Должны ли мы чисто догматически признать, что Сына Божьего убили безымянные прислужники давно канувшей в Лету империи, дабы утихомирить местное племя, склонное к бесчинствам? Если так, тогда неудивительно, что никто не помнит, кто это сделал.

Ах, ну да, конечно: Иисуса убили евреи! Знакомая песня, не правда ли? Кучка управляемых еврейских старейшин по сговору с римскими властями замыслила избавиться от своего назойливого соплеменника. (И мы по злопамятству почему-то возненавидели евреев, а не итальянцев – но почему? Какой позор!) Но даже если евреи и были повинны в этом, то кто из них конкретно? Как их звали? Мы знаем Каиафу, первосвященника. А кто еще? Больше ни одного имени. На самом же деле Каиафа, как Иуда и Пилат, был всего лишь соучастником. Евреи не могли открыто убить еврея – вспомним Десять заповедей! Каиафе пришлось искать других, кто был бы способен на такое. Так что он со своими сподвижниками-старейшинами науськал толпу – она-то и расправилась с Иисусом. Вот где собака зарыта: вина лежит на толпе. Если бы толпа потребовала освободить Иисуса и распять Варавву, такой исход обрадовал бы Пилата, Каиафа воспротивился бы такому повороту, а Иуде пришлось бы вернуть плату за предательство.

Таким образом, мы, похоже, установили: в убийстве Иисуса Назорея повинна толпа. А выражаясь точнее, толпа, науськанная главным образом безымянными сановниками, управляемыми главным образом безымянными старейшинами, возжелала ему смерти, и тогда безымянные же воины в конце концов его и убили. Однако все началось с толпы – а есть ли что-нибудь более безымянное, чем толпа? Но так ли уж безымянна толпа, по определению? Исходя из такого посыла, выясняется следующее: все эти повинные евреи и римляне не что иное, как «соломенные чучела», подставные лица – в лучших традициях Агаты Кристи. И неудивительно, что простой, неразумный обыватель думает, что соседский еврей и убил Иисуса – если уж совсем прямо. Но с точки зрения теологической действительности Иисуса убил некто Безымянный. Но кто этот Безымянный?

Мария замолкает. После короткой заминки Эузебью вдруг понимает, что жена ждет, чтобы он сам ответил на этот вопрос.

– Ну, даже не знаю. Я никогда…

– Безымянные – это ты и я… все мы. Это мы убили Иисуса Назорея. Мы и есть толпа. Мы и есть этот Безымянный. Виноваты не евреи, униженные историей, а все мы. Только мы очень быстро все забываем. Нам не нравится испытывать чувство вины, так ведь? Мы предпочитаем спрятать ее поглубже, забыть, вывернуть наизнанку и, представив все в лучшем свете, показать другим. Так что, поскольку нам претит чувство вины, мы тщетно стараемся вспомнить, кто убил жертву в Евангелиях, и с не меньшей же тщетностью мы пытаемся вспомнить, кто убил жертву в той или иной детективной истории Агаты Кристи.

Но, в конце концов, разве это не самый верный способ представить жизнь Иисуса как детектив? У кого были мотив и выгода? Что сталось с телом? Что все это означало? Нужен был незаурядный сыщик, чтобы расследовать преступление, – и он появился через несколько лет после убийства, этот Эркюль Пуаро первого века: Павел из Тарса. Христианство начинается с Павла. А самые ранние христианские свидетельства – его послания. Благодаря им мы узнаем историю Иисуса за много лет до того, как появились Евангелия с описаниями жизни Иисуса. Павел дал обет дознаться до самой сути дела об Иисусе. Пользуясь своими серыми клеточками, он все выведал, выслушав свидетельские показания, изучив записи событий, собрав улики и проанализировав все подробности. С ним случилась величайшая перемена в форме видения по дороге в Дамаск. И в конце своего дознания он вывел единственно возможное заключение. Потом он проповедовал и писал – так Иисус из спасителя-неудачника превратился в воскресшего Сына Божьего, принявшего на себя весь груз грехов наших. Павел закрыл дело об Иисусе Назорее. И, подобно тому, как расследование всякого преступления у Агаты Кристи заканчивается своего рода ликованием и читатель поражается необыкновенной изобретательности автора, так и воскрешение Иисуса и его смысл вызывает неизбывное ликование у христиан – больше того: непреходящую радость, – и христиане благодарят Бога за его необыкновенную изобретательность, равно как и за безграничное сострадание. Ибо воскрешение Иисуса ради искупления наших грехов – единственно возможное решение проблемы, как ее понимал Павел, – проблемы любящего Господа, неожиданно преданного смерти, а потом воскресшего. Эркюль Пуаро безоговорочно одобрил бы логику решения Павла.

Мир в Евангелиях суров. Там много страданий – страданий телесных и душевных. Это мир нравственных крайностей, где добро есть истинное добро, а зло – безусловное зло. Такой же суровый мир и у Агаты Кристи. Кто из нас живет жизнью Эркюля Пуаро и Джейн Марпл, где одно убийство сменяет другое? И за всеми этими убийствами сокрыто столько коварного зла! Неужели наш мир не таков? Ведь большинство из нас не знает ни столько добра, ни столько зла. Мы держимся золотой середины. И тем не менее убийства случаются и у нас, причем иной раз в грандиозном масштабе, не так ли? Первая мировая война закончилась совсем недавно. А по соседству испанцы без удержу изничтожают друг друга. И вот ходят упорные слухи, что не за горами другая мировая война. Символ преступления нашего века, Эузебью, – убийство. Безымянный, во всей своей красе, по-прежнему среди нас. Так что наша золотая середина – всего лишь иллюзия. И наш мир так же суров, однако мы прячемся от него, уповая на удачу и закрывая на все глаза. Но что ты будешь делать, если удача вдруг отвернется от тебя, а глаза широко распахнутся?

Как ни прискорбно, естественных смертей не бывает, хотя врачи уверяют нас в обратном. Каждую смерть мы переживаем как убийство, как несправедливое отнятие у нас любимого человека. Даже самый удачливый из нас в конце концов сталкивается в жизни с убийством – своим собственным. Таков наш удел. Все мы живем в одной детективной истории, где мы же и есть жертвы.

Единственный современный жанр, звучащий в столь же высоком нравственном регистре, что и Евангелия, – это низкопробный детектив. Если бы мы поместили детективные истории Агаты Кристи над Евангелиями и просветили их насквозь, мы непременно заметили бы их соответствие, сходство, согласованность и равнозначность. Мы обнаружили бы в них немало совпадений и подобий в повествовании. Они точно карты одного города, притчи об одной жизни. Они блистают своей незамутненностью. Вот тебе и объяснение, почему Агата Кристи считается самой знаменитой писательницей в мировой истории. Ее притягательность столь же огромна, а распространение столь же велико, как и у Библии, ибо она современный апостол в женском обличье, – выходит, спустя две тысячи лет мужеского словесного господства пришло ее время. И этот новоявленный апостол отвечает на те же вопросы, что и Иисус: как нам быть со смертью? Ведь детективные интриги в конце концов неизменно раскрываются, и тайна всегда ловко распутывается. Точно так же следует относиться в жизни и к смерти: мы должны раскрывать ее, придавать ей смысл, связывать ее с теми или иными обстоятельствами.

И все же между Агатой Кристи и Евангелиями есть существенные различия. Мы живем уже не во времена пророков и чудес. Среди нас уже нет Иисуса, как среди людей евангелической эпохи. В Евангелиях от Матфея, Марка, Луки и Иоанна речь идет о присутствии. А в евангелиях от Агаты Кристи – об отсутствии. Это современные евангелия для современных же людей, куда более недоверчивых и куда менее склонных верить. Поэтому Иисус здесь присутствует лишь отчасти, как бы в пристяжке, и скрытно – под покровом и в маске тайны. Но смотри: он присутствует в ее фамилии. Хотя скорее не явно, а совсем незаметно.

Мария Лозора наблюдает за его реакцией, и ее лицо расплывается в улыбке. Он улыбается ей в ответ, но по-прежнему хранит молчание. Сказать по чести, ему странно слышать, что между Иисусом Христом и Агатой Кристи, апостолом Павлом и Эркюлем Пуаро столько сходства. Римский папа не очень-то обрадовался бы, если бы узнал, что у него объявился серьезный соперник в лице сорокавосьмилетней дамы из Торки, в Англии, сочинившей множество захватывающих развлекательных историй.

Мария снова говорит своим мягким голосом, обволакивающим, точно нежные объятия:

– Это сложнейшая, трудноразрешимая задача нашего нынешнего времени – соединить веру с разумом, не так ли? Как тяжело – и как неразумно – увязывать нашу жизнь с далекими, обрывочными воспоминаниями о благочестии. Вера – штука великая, но непрактичная: разве можно жить обычной жизнью, думая о вечном? Куда проще быть разумным. Разум – штука практичная и вознаграждается сразу, да и работа его понятна. Но разум, увы, слеп. Разум сам по себе ни к чему не приводит, особенно перед лицом тяжких испытаний. Как же уравновесить одно с другим, как жить с верой и разумом? В твоем случае, Эузебью, решение, по-моему, кроется в историях, воспевающих разум и при этом удерживающих тебя рядом с Иисусом Назореем. Таким образом, ты можешь полагаться на свою веру, даже если она, не ровен час, поколеблется. Поэтому я передаю тебе ее – Агату Кристи.

Мария вся сияет. Ее двусловный дар, превратившийся в пространную речь, теперь у него в руках. По опыту не одного десятка лет он знает – настал его черед давать ответ. Но он внезапно лишился дара речи. Что? Чудеса Иисуса, Иисуса, благотворно воздействующего на человеческое тело, Иисуса, ходящего по воде, Иисуса-аллегориста, спасенного другими аллегористами, Иисуса, Жертвы детективной истории, Иисуса, тайно-второстепенного героя Агаты Кристи – все эти затейливо-сумбурные доводы только ради того, чтобы он перечитал свою любимую писательницу для вящего духовного утешения? Он говорит, запинаясь:

– Спасибо, Мария. Никогда не подумал бы такое об Агате Кристи. Это же…

– Я люблю тебя, – прерывает его жена, – и все это ради тебя. Чтобы ты еще раз почитал Агату Кристи. В следующий раз, когда дома тебя будет одолевать уныние, возьми одну из ее книжек и представь себя в лодке. А рядом с лодкой, в воде, стоит Иисус Назорей. Он начинает читать тебе Агату Кристи. Согревающее дыхание любящего тебя Господа нисходит со страниц и обдает твое лицо. Разве после этого ты не улыбнешься?

– Зачем, М-м-мария?.. – восклицает он. Ну откуда вдруг это заикание? Он смотрит на нее и вспоминает, что благодарен ей, ибо она для него все: и плодоносная земля, и солнце, и дождь, и урожай. – Ангел мой, это так мило с твоей стороны! Я сердечно благодарен.

Он встает и, обходя стол, идет к ней. Она тоже поднимается на ноги. Он обнимает ее. Они целуются. Ей холодно. Он крепко прижимает ее к себе, чтобы согреть своим телом. И, уткнувшись ей в плечо, говорит:

– Какой чудесный подарок! Я так рад…

Она чуть отстраняется и гладит его по щеке.

– Не за что, дорогой мой муж, не за что. Ты хороший. – Она вздыхает. – Мне пора домой. Может, поможешь убрать книжки обратно в сумку?

– Ну конечно!

Он наклоняется, чтобы собрать упавшие на пол книжки. Они на пару укладывают всю Агату Кристи в сумку и вместе же идут к двери его кабинета. Он открывает дверь.

– Ты забыл про молоко, – говорит она с порога. – Прошло три дня. И оно скисло. Испортилось. Я не обратила внимания, потому что не пью эту гадость. Если думаешь работать всю ночь, не забудь по дороге домой купить свежего. И хлеба купи. Только не чечевичного. Тебя от него пучит. Да, вот еще что: я же принесла тебе подарочек. Потом посмотришь. А я пойду.

Но ему все еще хочется удержать ее – поблагодарить за подарок свою дорогую тридцативосьмилетнюю жену, благо ему есть что ей сказать.

– Может, помолимся? – спрашивает он, зная, что это лучший способ удержать жену.

– Я с ног валюсь от усталости. Помолись сам. К тому же у тебя еще работа. А над чем ты работаешь?

Он глядит на стол. Работа? Он про нее и думать забыл.

– Надо еще состряпать пару-тройку протоколов. Один случай особенно неприятный: женщину столкнули с моста. Жуткое убийство.

Он вздыхает. Нет ничего хуже, чем вскрывать младенцев и детишек… – все эти органы, будто игрушечные. Иными словами, нет зрелища более отвратительного, чем разложившееся человеческое тело. Через два-три дня после смерти на разлагающемся теле в области живота проступают зеленоватые пятна – потом они распространяются по всей груди и дальше переходят на верхнюю часть бедер. Такой зеленый оттенок возникает от газа, вырабатываемого бактериями в кишечнике. При жизни эти бактерии помогают переваривать пищу, а когда человек умирает, они помогают переваривать его тело. В природе таких помощников видимо-невидимо. А в этом газе содержится сера, потому-то он и воняет, спасу нет. Частично газ выходит из прямой кишки, поэтому зачастую разлагающееся тело распознается раньше по запаху, чем по виду. Но вскоре уже можно много чего увидеть. После того как газ заканчивает обесцвечивать кожу, он принимается раздувать тело. Глаза выпирают из-под вздувшихся век. Язык вываливается изо рта. Влагалище выворачивается наизнанку и вылезает наружу, как и кишки из заднего прохода. Цвет кожи продолжает меняться. Спустя всего лишь неделю посеревшее тело, подверженное неумолимому влажно-гангренозному разложению, превращается из бледно-зеленого в фиолетовое, затем в темно-зеленое, с черными прожилками вдоль вен. Водяные пузыри набухают и лопаются, оставляя на коже гнойные пятна. Из носа, рта и прочих отверстий на теле вытекает трупная жидкость. В ней содержатся два химических вещества – путресцин и кадаверин, безудержно распространяющие характерный запах. На второй неделе после смерти тело разбухает и становится упругим, особенно живот, мошонка, грудная клетка и язык. Даже самый сухощавый покойник становится грузным. Вздутая кожа лопается и начинает отваливаться клочьями. В течение следующей недели теряют прочность волосы, ногти и зубы. Большая часть внутренних органов к этому времени разорвалась и разжижилась, включая мозг, который в последней своей твердой стадии походит на темно-зеленое желе. Все эти органы превращаются в зловонную жижу, стекающую с костей.

Между тем снаружи другие организмы, не считая бактерий, делают свое разрушительное дело. Стаи птиц доклевывают мертвую плоть, открывая путь полчищам мелких пожирателей, в том числе мухам, особенно серым мясным и падальным, вместе с их несметными личинками, а также жукам, муравьям, паукам, клещам, многоножкам, сороконожкам, осам и прочим тварям. Каждая из них по-своему терзает мертвое тело. Не говоря уже о других хищниках – землеройках, полевках, крысах, лисах, кошках, собаках, волках и рысях. Они выедают лицо – выгрызают плоть и даже отгрызают целиком конечности. Все это происходит с телом, которое еще совсем недавно было живым, целым и невредимым, – оно стояло, ходило, улыбалось и смеялось.

– Какой ужас! – роняет Мария.

– Да уж. Теперь я буду обходить тот мост стороной.

Жена кивает:

– Вера – вот ответ смерти. До свидания!

Она склоняет голову, и они целуются напоследок. Какое счастье видеть ее милое лицо так близко! Какое счастье ощущать, как она прижимается к нему своим телом! Она отстраняется. Мимолетная улыбка, прощальный взгляд – жена выходит из его кабинета и уходит прочь по коридору. Он следует за ней.

– До свидания, ангел мой! Спасибо за все подарки! Я люблю тебя!

Она скрывается за поворотом. Он всматривается в пустынный коридор, потом возвращается в кабинет и закрывает за собой дверь.

Теперь в кабинете пусто и совсем тихо. Может, стоит помолиться? Хотя ему ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-то добивался победы через молитву, невзирая на то, что сам он искренне верит в Иисуса Назорея. Но он уже не в том возрасте, чтобы вот так, с легкостью, упасть на колени. Коленопреклонение у него сопровождается стонами и происходит медленно: он неизменно старается удержать равновесие, чтобы не упасть, хотя порой, случается, падает. А если нет, то в конце концов с болью упирается коленями в мраморный пол, твердый и холодный (хотя с такого очень удобно смывать кровь и трупную жидкость). Он начинает опускаться, пользуясь столом как опорой. И тут вспоминает: ведь Мария говорила про какой-то подарок. Он смотрит на стол. Должно быть, она оставила его на столе, когда он нагибался, собирая с пола книжки Агаты Кристи. Ну да, вон, под бумагами, что-то бугрится – раньше там этого не было. Он выпрямляется и тянется рукой. Книга. Он берет ее и переворачивает.

«Свидание со смертью», Агата Кристи. Он роется в памяти. Название незнакомое, обложка тоже. Но у нее столько названий и обложек! Он просматривает оборот титульного листа: 1938 год, этот самый год – вернее, тот, что был еще пару минут назад. У него екает сердце. Новенькая вещица Агата Кристи! Следующая после «Смерти на Ниле». Должно быть, пришла вчера по почте из Португальского общества тайн. Спасибо им! Спасибо жене, которая сделала ему такой подарок, позволив первым прочесть новинку!

А протоколы подождут. Он усаживается в кресло. Вернее, как советовала жена, в лодку. И вдруг слышит голос:

«“…ты же понимаешь – ее необходимо убить!”

Эта фраза вдруг вторглась в безмятежное молчание ночи, на мгновение как бы зависнув в воздухе, а потом уплыла во мрак – в сторону Мертвого моря.

Рука Эркюля Пуаро застыла на створке, но он тут же решительно захлопнул окно, чтобы немедленно оградить себя от коварной ночной прохлады. Пуаро был твердо убежден, что свежий воздух полезен исключительно на улице, но никак не в комнате, а холодный ночной воздух попросту опасен.

Он аккуратно задернул шторы и с умиротворенной улыбкой стал укладываться спать.

“Ты же понимаешь – ее необходимо убить!” И это услышал именно он, Эркюль Пуаро, в первый же вечер по прибытии в Иерусалим.

“Нигде не скрыться! Кто-то опять жаждет крови!” – проворчал великий сыщик»[35].

Эузебью отрывается от чтения. Теперь Агата Кристи перебирается в Иерусалим? Последний раз дело было на Ниле, а перед тем в Месопотамии – это рядом с Палестиной – и теперь вот в самом Иерусалиме. После всего, что наговорила Мария, такое совпадение его премного изумляет. Она непременно будет козырять им в подтверждение своей теории.

Легкий стук в дверь – он вздрагивает. Книга выпархивает из рук, точно птица.

– Мария! – вскрикивает он.

Вернулась! Он кидается к двери. Нужно ей рассказать.

– Мария! – снова вскрикивает он, открывая дверь.

Перед ним стоит женщина. Но не его жена. Незнакомая. Она много старше. Чужая. Глядит прямо на него. У ее ног – большой, видавший виды чемодан. Неужели ей взбрело отправиться в путь-дорогу в столь поздний час? Он примечает еще кое-что. За морщинами – неизгладимыми приметами времени, за черным деревенским платьем, несмотря ни на что, угадывается ослепительная красавица. Светлое лицо, точеная фигура, изящная осанка. Давным-давно, когда она была молода, от нее, верно, было не оторвать глаз.

– Как вы догадались, что это я? – удивляется она.

– Простите, обознался.

– Меня зовут Мария Дориш Пассуш Каштру.

Хоть бы и Мария, но кто она такая? Это не его Мария, не его жена, а совсем другая Мария. Чего ей нужно? Что она здесь забыла?

– Чем могу быть полезен, сеньора Каштру? – сухо осведомляется он.

Мария Каштру отвечает вопросом на вопрос:

– Вы тот самый врач, что занимается покойниками?

В некотором смысле так оно и есть.

– Я заведующий патологоанатомическим отделением. Меня зовут доктор Эузебью Лозора.

– В таком случае мне бы с вами поговорить, сеньор доктор, если у вас найдется пара свободных минут.

Он выглядывает в коридор – высматривает жену. Ее там нет. Но она наверняка пересеклась с незнакомкой. Он вздыхает про себя. Еще одна – и этой не терпится с ним поговорить. Неужто и она радеет за его спасение? Сколько же еще библейских проповедников подстерегает его нынче ночью? Все, чего ему хочется, так это доделать то, что не успел, – наверстать упущенное. И потом, с каких это пор патологоанатомы обязаны давать консультации населению среди ночи? К тому же он ужасно голоден. Надо было захватить с собой что-нибудь пожевать, уж коль он собрался работать всю ночь.

Надобно спровадить эту дамочку восвояси. Чем бы она ни хворала, ей следовало бы обратиться к семейному врачу или, на худой конец, в неотложку. Его рука уже тянется захлопнуть дверь, и тут он вспоминает: никто из мужчин не пришел проведать Иисуса, когда его погребли. Только женщины пришли к гробу его, только женщины.

Может, к ней имеет какое-то отношение один из случаев, что лежат у него на столе? Ему довольно непривычно общаться с родственниками покойных. Он всегда гордился своим умением устанавливать причину скорби, но скорбь, сама по себе утешение скорбящих, не имеет никакого отношения к его медицинской специальности, да и таланта к этому у него нет. Потому-то он и пошел в патологическую анатомию. Патологоанатомия – раздел медицины, ограничивающийся чисто наукой, исключающей общение с пациентами. Но прежде, чем научиться распознавать смерть, ему пришлось изучать жизнь… и вот перед ним живая женщина – пришла за консультацией. А истинное предназначение медицины, насколько ему помнится, как раз и заключается в том, чтобы облегчать страдания.

Превозмогая усталость, наилюбезнейшим голосом, на какой только способен, он произносит:

– Проходите, пожалуйста, сеньора Каштру.

Престарелая дамочка подхватывает чемодан и проходит в кабинет.

– Премного благодарна, сеньор доктор.

– Сюда, садитесь сюда, – предлагает он, указывая на стул, который только-только освободила его жена.

В кабинете все такой же беспорядок. Лабораторный стол все так же завален бумагами… а что это там за папка валяется на полу в углу? Впрочем, сейчас не до нее. Он усаживается в кресло напротив новой посетительницы по другую сторону стола. Врач и пациент. Не считая бутылки красного на столе и детектива Агаты Кристи на полу.

– Чем могу помочь? – спрашивает он.

Она мнется, потом решается.

– Я из деревни Тизелу, в Высоких Горах Португалии.

Ах, ну да. Кое-кто из обитателей Высоких Гор Португалии наезжает в Брагансу, поскольку у них там, на неблагодатном плоскогорье, нет ни больницы, ни маломальского торгового центра.

– Я по поводу моего мужа.

– Ну и?.. – ободряет ее он.

Она смолкает. Он ждет. Пускай придет в себя. А то как бы не запричитала от горя, принявшись за расспросы. Надо бы помягче растолковать причину смерти ее мужа.

– Я пробовала все объяснить в письме, – наконец начинает она. – Но на бумаге все выходит уж больно непристойно.

– Все хорошо, – отвечает он, стараясь успокоить дамочку, хотя ее слова кажутся ему странными. Непристойно? – Это же совершенно естественно. И неизбежно. Такое случается с каждым из нас.

– Правда? Только не в Тизелу. Я хочу сказать, для наших мест такое в диковину.

Эузебью хмурится. Неужто дамочка явилась из деревни бессмертных, куда безжалостная смерть наведывается раз в год по обещанию? Жена нередко замечает ему, что он слишком много времени проводит с мертвецами и порой не замечает жизни, исполненной доброжелательных знаков. Но разве не она спрашивала, не он ли тот самый врач, что занимается покойниками?

– Смерть, сеньора Каштру, – понятие всеохватывающее. Нам всем суждено пройти через нее.

– Смерть? Но кто говорит про смерть? Я имею в виду жизнь – половую.

И вот, когда ужасные слова выговорены, Мария Каштру уже спокойно продолжает:

– Любовь вошла в мою жизнь в самом неожиданном для меня обличье. Мужчины. Я изумилась, точно цветок, впервые увидевший, как к нему подлетает пчела. А выйти за Рафаэла – так это присоветовала мне моя матушка. Они переговорили с отцом и порешили, что это подходящая партия. Это не было браком по договоренности, вернее, не совсем так, но у меня была серьезная и веская причина не идти за Рафаэла. И даже не одна. Единственное, что нам было нужно, так это поладить друг с другом, но не все было так просто! Я знала его всю жизнь. Он был обыкновенный деревенский мальчишка, как и многие другие. И жил в деревне всегда – торчал там, как камень в чистом поле. Я заприметила его еще девчонкой, а он, хоть и был старше, положил на меня глаз и того раньше – может, когда я была совсем малюткой. Он был складный, миловидный паренек, тихий и застенчивый, не то что другие парни у нас в деревне. Не помню, чтоб я провела с ним больше получаса до того, как было решено, что отныне жить нам вместе до конца наших дней.

Но один случай я запомнила очень хорошо. Было это за год или два до этого. Я куда-то торопилась по делам и по дороге повстречалась с ним. Он укреплял калитку. И попросил меня что-то подержать. Я наклонилась, и моя голова приблизилась к нему. Тут порыв ветра подхватил копну моих волос и швырнул ему прямо в лицо. Я почувствовала мягкий, хлесткий удар, точно плетьми, и отдернула голову, подхватив рукой часть прядей, обвивших его лицо. А он улыбался, не сводя с меня глаз.

Помню еще, как он играл на сладкозвучной флейте – маленькой такой деревянной штучке. Мне нравилось, как она звучала – это походило на весенние птичьи трели.

Потом он сделал мне предложение, и я подумала: почему бы и нет? Надо же когда-нибудь выходить замуж. Не всю же жизнь мыкаться одной. Определенно, он мне вполне сгодится, а я постараюсь сгодиться ему. Я смотрела на него уже совсем в другом свете, и мысль стать его женой была мне по душе.

Отец его умер, когда он был мал, так что совет держали с его матушкой. Она думала точно так же, да и он сам, наверно, думал то же самое. Все думали: почему бы и нет? В общем, поженились мы под девизом «почему бы и нет?». Все случилось быстро. Церемония прошла по-деловому. Священник благословил нас словом. На богослужение не было потрачено ни гроша. Нас препроводили в пристройку к дому дядюшки Рафаэла, Валерью – он выделил ее нам на время, пока мы не станем на ноги.

После церемонии мы в первый раз остались одни. Едва закрыв дверь, Рафаэл поворачивается ко мне и говорит: «Раздевайся!» Я гляжу на него подозрительно и говорю: «Нет, давай сперва ты». «Ладно», – говорит он и живо раздевается, совсем. Слов нет! Я еще никогда не видела голого мужчину. А он подходит, кладет руку мне на грудь и тискает. «Нравится?» – спрашивает. А я пожимаю плечами и говорю: «Ничего так». «А ежели вот так?» – не унимается он и давай снова меня тискать, только полегче, и пощипывать за соски. «Ничего», – говорю, правда, плечами в этот раз не пожимаю.

А после он и вовсе распоясался. Заходит ко мне со спины и прижимает меня к себе. Я чувствую его огурец. А он запускает руку мне под платье и лезет, все дальше и дальше, пока не добирается туда. Я его не отпихиваю. Думаю, наверно, это и есть быть замужем, а значит, надобно смириться.

«А так нравится?» – спрашивает он.

«Как-то не очень», – говорю.

«А так?» – допытывается он, прижимаясь ко мне все крепче.

«Не очень», – отвечаю.

«А вот так?»

«Не… очень».

«Ну а так?»

И тут я вдруг немею. Чувствую, меня охватывает возбуждение. Он сделал так, что язык мой присох к небу. О, было так приятно! Но что это было?

«А так?» – твердит он свое.

Я киваю. Он все напирает. Я нагибаюсь, и он тоже. Потом я оступаюсь, и тут мы начинаем мотаться из стороны в сторону – то стул перевернем, то в стенку влетим, то об стол шарахнемся. Рафаэл держит меня крепко, и вот мы уже валимся наземь – на подарочный коврик от его брата Батишты. Меж тем он все придерживал его рукой – я чувствовала. Не знаю, как оно вышло, но он врезался в меня, точно поезд, а после – вспышка, словно этот самый поезд вдруг вырвался из тоннеля на свет. И я не сопротивлялась. У меня дух перехватило. Я повернулась к Рафаэлу. «Дай разденусь», – говорю.

Ему было двадцать один, а мне семнадцать. Страсть была для меня чем-то новеньким. Откуда мне это было раньше знать? Для родителей моих страсть была все равно что пустыня. Я была единственной крепко цеплявшейся за жизнь травинкой, которую они взрастили. С другой стороны, жизнь у них была не сахар: родители трудились не разгибая спины. Тогда, может, это церковь научила меня страсти? Кажется смешным, да только мне тогда было не до смеха. Церковь научила меня стыдиться того, чего я даже не знала. А что до соседей, людей молодых и пожилых, когда я стала постарше, они, может, о чем-то таком и болтали, да только все больше загадками, намеками, недомолвками, так что болтовня их была мне невдомек.

Словом, поймите правильно: что такое страсть, я не знала никогда. Телом и душой я была к ней готова, но и то и другое во мне спало, и я считала страсть чем-то чужеродным, бесполезным… Потом у нас с Рафаэлом все сладилось. За обычными одеждами и застенчивыми манерами мы открыли для себя красоту наших тел, точно золото, спрятанное под землей. Мы ничего не смыслили в таких делах. Я понятия не имела, что такое огурец и для чего он нужен. Я не знала, зачем он мне, а я ему. А он ничего не знал про мое гнездышко. Он смотрел на него с удивлением. Какая чудная штука! – говорили его глаза. А свою-то ты видел? – отвечали мои глаза. Да-да, – блестели в ответ его глаза, – все это так чудно.

Но самое чудное – мы смекнули, что со всем этим делать. Все стало на свои места. Мы трогали друг друга, спрашивали, делали и все одновременно. Мне нравилось то, что нравилось ему, а ему – то, что нравилось мне. В точности как оно порой бывает и в жизни, правда ведь? Марке нравится, когда ее облизывают и наклеивают на конверт, а конверту нравится ощущать на себе наклеенную марку. Одно льнет к другому, не подозревая о взаимном существовании. Словом, мы с Рафаэлом были все едино что марка и конверт.

И, к нашему удивлению, под покровом супружества мы вели себя самым что ни на есть достойным образом. Раньше я и представить себе не могла, как хорошо быть португалкой.

Обыкновенно я спешно возвращалась домой из соседней деревни, где работала на подхвате у местной учительницы, через вершину холма. Тропинки, как таковой, там не было, но это была ближайшая дорога к нашей хибаре. Я пробиралась через огромные камни, протискивалась через изгороди. Это были каменные стены, но с воротами. И за третьими, последними воротами я частенько видела его там, внизу, на втором нашем поле, где паслись овцы. Нередко бывало так, что он тоже меня замечал, когда я проходила через те самые ворота. И я всякий раз думала: Какое странное совпадение! Не успела я пройти через ворота, а он уж тут как тут. Слышать он меня не слышал – далековато было, – но, судя по сгущающимся краскам на небе, догадываясь, который близится час, он знал, что я вот-вот появлюсь, – и тогда он неизменно поворачивался и высматривал меня, прикидываясь, будто это всего лишь совпадение. Завидев же меня, он принимался трудиться с удвоенной силой, подгоняя и заталкивая овец в загон под радостный лай собаки, заметившей, что хозяин наконец-то взялся за работу.

Зачастую, не успев покончить с этим делом, он пускался бежать, как и я. Он обгонял меня, хоть и с трудом. Врывался во двор и начинал кудахтать вместе с курицами. Уже вблизи я слышала их истошное кудахтанье. Курятник ходил ходуном. А были еще свиньи, и на ночь им надо было дать корм. Много чего было еще. Бесконечные хлопоты по хозяйству. Я стремглав сбегала с холма и попадала прямо на задворки дома. Я смеялась и кричала: «Я первая!» Наружная входная дверь была ближе к нему, а задняя – ко мне. Когда до нее мне оставалось рукой подать, он все бросал – к черту хозяйство! – и пускался бежать. И тут двери распахивались настежь – иногда он успевал раньше меня, а иногда я его опережала. Как бы то ни было, потом они с грохотом захлопывались, сотрясая нашу хибару до основания, и мы оказывались лицом к лицу, запыхавшиеся, беззаботные, одуревшие от счастья. Но к чему вся эта кутерьма? К чему эта срамная беготня по деревне? А заброшенное хозяйство? Просто нам не терпелось поскорей оказаться нагишом друг перед другом. Мы срывали с себя одежды, словно те горели огнем.

Как-то раз мы с моей матушкой варили варенье – дело было через несколько месяцев после моего замужества. И вот матушка спрашивает, «спали» мы уже с Рафаэлом или нет. Она сама так выразилась. Ведь ее муж, мой отец, не прикасался к ней целых полтора года с тех пор, как они поженились. Ума не приложу, чем они занимались все это время. Неужто лежали в койке спиной друг к дружке с открытыми глазами и ждали, пока не заснут? Уж больно матушке хотелось внуков. По ее линии детей у них там кот наплакал. Она сама-то была единственным ребенком в семье и за пятьдесят четыре года супружеской жизни сподобилась нажить одну-единственную дочь. Вот и беспокоилась, как бы семейное бесплодие не передалось и мне. Тогда я ей и говорю: мы с Рафаэлом, дескать, спим каждую ночь, а то и днем, ежели нам обоим случается быть дома, к примеру, по воскресеньям. Бывает и по утрам, перед самой работой. И даже два раза кряду бывает.

Матушка глядит на меня во все глаза. «Я говорю про это… ну, это…» – шепчет, хотя мы с ней одни.

Может, матушка решила, что я имею в виду обычный сон? Что мы укладываемся спать рано-рано, а порой ложимся прикорнуть и днем? Что иной раз, проснувшись утром, мы тут же засыпаем опять? Что иногда засыпаем два раза кряду? Может, она решила, что мы такие же ленивые и сонные, как кошки?

«Ну да, мама, да, – говорю, – мы делаем это постоянно. Вот увижусь с ним через полчаса, и мы снова будем это делать».

В матушкиных глазах мелькнуло изумление, страх и ужас. Каждую ночь?! По воскресеньям?! Прошлый век, не иначе. Но с тех пор много чего изменилось. Нынче все по-современному. По матушкиному лицу я поняла, что она мысленно быстро-быстро перелистывает страницы Библии… Но вот варенье было сварено. И я заторопилась восвояси.

«Он мне муж», – говорю ей напоследок. И резко открываю бедром дверь.

Больше этой темы она никогда не касалась. Во всяком случае, с той поры у нее появилась надежда быть одаренной дюжиной внучат. Она уже видела, как будет носиться с ними, точно с писаной торбой, и показывать всей деревне. И ответ мой породил сплетни. Такова уж была моя матушка – притворная скромница, жившая сплетнями, как всякая притворная скромница. После этого деревенские глазели на меня с незатухающими улыбками – у стариков глазищи так и сверкали, – а бабы, и девки, и старые клуши зыркали не поймешь как – то ли с завистью, то ли с презрением, то ли с любопытством. С тех пор матушка моя возвещала о своем приходе к нам в гости за сотню метров не иначе как громкими торжественными возгласами.

Однако ж, что касается внуков, тут матушкины надежды разбились в пух и прах. По всему выходило, что по наследству от нее мне досталось бесплодие. А учитывая, с какой частотой марка наклеивалась на конверт, впору было диву даваться, почему конверт на поверку все время оказывался пустой. Письмецо пришло только раз – радостное такое, в виде позднего, очень уж запоздалого, но прелестного мальчоночки, который вырвался из меня не с криком-плачем, а с диким хохотом. К тому времени, когда я собиралась показать нашего медвежонка матушке, она была уже не в себе. С тем же успехом я могла бы показать ей кудахтающую курицу – улыбка была бы такая же рассеянная.

Впрочем, нет, улыбка, искривившая старушечьи губы, была скорее какая-то неопределенная, а никакая не рассеянная.

Сейчас, когда я постарела, сон сделался для меня загадкой. Я помню, что такое сон, только не помню, как это происходит. Почему же он так меня подвел? По молодости мы с Рафаэлом спали много. Несмотря на бедность, у нас была удобная кровать, были занавески, и мы охотно откликались на зов ночи. И сон наш был так же глубок, как колодец. Просыпаясь поутру, мы всякий раз удивлялись этому необыкновенному действию, сражавшему нас наповал. Теперь же ночи мои полны мучительных тревог и печалей. Я ложусь в постель вся разбитая, да толку-то. Я лежу, а меня одолевают всякие думы – они обвиваются вокруг меня, точно змея.

Эузебью бесстрастно замечает:

– Старость не радость. Это ужасная, неизлечимая патология. Большая любовь – тоже патология. Но это самая желанная болезнь. Человеку без нее не прожить. Она как дрожжи, которые заставляют бродить виноградный сок. Человек любит-любит, проявляя при этом завидное упорство, – инкубационный период может длиться долго, – а потом смерть и большое горе. Любовь всегда ждет нежеланный конец.

Но где же труп? Про этот важный вопрос он напрочь забывает. И чей, собственно, труп? Может, речь идет не о ее муже? Она хоть и во всем черном, но в португальской деревне так одеваются все женщины после сорока, потерявшие кого-то из близких. Траурный наряд – неизменное облачение деревенских женщин. Может, она пришла справиться о ком-нибудь помоложе? А коли так, ни в одной из папок, что валяются у его ног под столом, нет интересующих ее сведений. Впрочем, возможно, ее случай имеет отношение к числу тех, которыми занимался доктор Отавью, его коллега. Но Жозе уже почти три недели как нет на месте – уехал в отпуск на месяц в Англию проведать дочь. К тому же перед отпуском Жозе сдал все свои дела в архив, хотя, впрочем, если Марию Каштру интересует одно из них, он сможет отыскать его в картотеке в одном из соседних кабинетов.

Во всяком случае, труп должен быть найден: ведь он же патологоанатом. Тех, у кого проблемы со сном, милости просим к семейному врачу – пусть пропишет снотворное, или к священнику – пусть отпустит грехи. Тех, кто печалится по поводу собственной старости, кого постигло большое горе, пусть тоже куда-нибудь идут – хоть бы к тому же священнику или другу, или в кабак, или, на худой конец, в бордель. Только не к патологоанатому.

– Я с готовностью выслушал о ваших радостях и с сожалением – о ваших горестях, – продолжает он. – Но что конкретно вам от меня нужно? Хотите узнать о каком-нибудь частном случае?

– Я хочу знать, как он жил.

Как он жил? Она имеет в виду – как он умер. Видно, оговорилась по старости.

– Кто?

– Рафаэл, конечно.

– Как его полное имя?

– Рафаэл Мигел Сантуш Каштру, из деревни Тизелу.

– Стало быть, ваш муж. Подождите минуту, пожалуйста.

Он наклоняется и достает из-под стола папку. Находит искомый листок. И внимательно просматривает. Среди перечисленных случаев нет никаких упоминаний о Рафаэле Мигеле Сантуше Каштру.

– Его имени в списке не видно. Должно быть, случаем смерти вашего мужа занимался мой коллега, доктор Отавью. Надо найти его карту. На это уйдет всего лишь минута.

– Какую еще карту? – удивляется Мария.

– Вашего мужа, само собой. На каждого пациента заводится карта.

– Так вы его еще даже не осматривали.

– О! Но вы меня не просили. Если уж на то пошло, приходите-ка через пару-тройку дней, когда он найдется.

– Так он здесь.

– Где?

В холодильной камере его быть не может. Эузебью точно знает, какие трупы там хранятся в настоящее время. Может, она хочет сказать: ее муж здесь в духовном смысле? Ее душевное состояние с медицинской точки зрения вызывает у него тревогу. Что это, бредовое состояние на фоне общего слабоумия?

Однако Мария Каштру, смерив его вполне осмысленным взглядом, говорит тоном, не терпящим возражений:

– Прямо здесь.

Она подается вперед и отпирает замки на чемодане. Крышка открывается – и единственное содержимое чемодана вываливается наружу, точно новорожденный младенец: труп Рафаэла Каштру.

Эузебью не сводит глаз с трупа. Трупы становятся трупами по-разному, но все они попадают к нему в больницу одним и тем же способом – на каталке, в надлежащем виде, с индивидуальной клинической картой. А не вываливаются из чемоданов в праздничных нарядах. Впрочем, у крестьян, насколько ему известно, свои обычаи. Они встречают смерть так, как горожане ее уже давно не встречают. Иногда в сельских областях Португалии покойников хоронят, к примеру, в дуплах старых деревьев. За свою долгую карьеру он обследовал не один такой труп с целью установить, умерли те люди естественной смертью, после чего были похоронены, или же их убили и скрыли таким образом. (Во всех случаях захоронения были совершены по обряду.) Он также обследовал трупы крестьян с занозами под ногтями. И опять же никакого криминала – всего лишь старомодный способ удостовериться, что человек и в самом деле мертв. Но тут совсем иной практический способ обхождения со смертью – в смысле санитарной транспортировки. Тяжелая работенка для старухи – тащить чемодан из Высоких Гор Португалии.

– Когда он умер? – осведомляется Эузебью.

– Три дня тому, – ответствует Мария.

Похоже, так оно и есть. Зимняя стужа помогла сохранить тело по дороге.

– Как он умер? – спрашивает он. – Я хочу сказать: он чем-нибудь болел?

– Да он ни на что не жаловался. Сидел себе на кухне да кофе потягивал. Я вышла из дому. А когда вернулась, он уже лежал на полу, его было не добудиться.

– Ясно.

«Острый инфаркт миокарда… аневризма сосудов головного мозга… – что-то в этом роде», – думает он про себя.

– И что прикажете мне с ним делать, сеньора Каштру?

– Вскрыть… и рассказать, как он жил.

Опять оговорилась. А может, ей просто неприятно называть вещи своими именами. Хотя, судя по манере выражаться, о ней такого не скажешь. Впрочем, установив причину смерти человека, можно, кстати, выяснить и то, как он жил. И все же чудно. Может, у них там принято так выражаться – из-за предрассудков.

– Вам угодно, чтобы я произвел вскрытие тела вашего мужа?

– Ну да. Разве это не ваша работа?

– Моя. Но вскрытие невозможно заказать, как блюдо в ресторане.

– А что не так?

– Необходимо соблюсти соответствующие процедуры.

– Он же умер. Что еще нужно?

Она права. Будут соблюдены формальности или нет, трупу все равно. Отправить ее вместе с чемоданом восвояси – так она, Мария Каштру, завтра же снова будет здесь вместе со своим Рафаэлом Каштру. Между тем в гостинице, у них в Брагансе, вряд ли кому бы понравилось, узнай они, что среди их постояльцев обнаружился мертвец. К тому же ночью в теплом помещении труп наверняка начнет разлагаться – ему-то, собственно, без разницы, а вот хозяин гостиницы поднимет бучу. Это если неразлучная чета сунется в гостиницу. Но с каких это пор у крестьян водились лишние деньги, чтобы платить за постой? Так что, всего вероятнее, она переждет ночь на вокзале, сидя на скамейке, а может, и того хуже – где-нибудь в парке, сидя на чемодане. Старине Рафаэлу Каштру холод, ясное дело, нипочем, как, впрочем, и его благоверной: ведь крестьяне народ крепкий, как допотопные иберийские носороги. Зато для Эузебью разница есть. Какая-то бумажка не стоит телесных мук, тем более после только что перенесенных душевных страданий. К тому же лучше иметь дело со свежим трупом, нежели с тем, что его дожидается, – трупом сброшенной с моста женщины.

Мария Каштру все это время не сводит с него глаз, ожидая ответа. Ее долготерпение действует на него угнетающе.

Он человек по-своему практичный. Как она там говорила? Вышла замуж «под девизом почему бы и нет»? Что же, почему бы и нет? Благо будет что рассказать Жозе.

– Ладно, я произведу вскрытие тела вашего мужа. Вам придется подождать здесь.

– Почему это?

– Вскрытие – это вам не спектакль на потеху публике.

Не совсем так, конечно. На протяжении всей истории медицины вскрытие было как раз спектаклем. Только не для досужей публики, разумеется. А скорее для особой. Иначе как еще врач может постичь все секреты своего ремесла?

– Никакая я вам не публика. Я шестьдесят лет была его женой. И здесь тоже буду с ним.

Последний ее довод звучит особенно убедительно – довод, выраженный словами женщины, у которой почти не осталось желаний, а те, что остались, наполняют ее до самых краев.

Да и пререкаться поздней ночью как-то недостойно, тем более с убитой горем вдовой. И вновь его практичность подсказывает решение. Он усадит ее рядышком на стул. И, как только сделает первый надрез и вскроет грудную клетку, ей станет дурно. Тогда он поддержит ее, чтобы не упала со стула, а затем, когда ей станет лучше, препроводит ее к себе в кабинет и оставит там – пусть подождет, пока он не закончит свою работу.

– Очень хорошо! Будь по-вашему, сеньора Каштру. Только предупреждаю, вскрытие для человека неподготовленного зрелище не самое приятное.

– Я столько свиней да кур забила своими руками. Труп он и есть труп.

«И побоку все эти сантименты, – замечает про себя Эузебью. – Мы не любим наших свиней и кур. И не оплакиваем наших свиней и кур. Мы даже не помним наших свиней и кур. Впрочем, хочет – пусть смотрит. Не случайно же термин “аутопсия”, то есть вскрытие, в переводе с греческого означает буквально видение. Долго она все равно не выдержит. Даже самый крепкий, двужильный крестьянин, оказавшись рядом со смертью, запросится обратно – туда, где жизнь. Только бы она сама не рухнула и не зашиблась».

– В таком случае, может, вы мне подсобите с трупом, – говорит он.

Спустя несколько минут Рафаэл Мигел Сантуш Каштру лежит навзничь на одном из двух секционных столов патологоанатомического отделения. Без малейших возражений Мария Каштру помогает Эузебью раздеть своего мужа донага. Приглаживает ему волосы. Поправляет половой член – чтобы лежал строго поверх мошонки. Затем пристально осматривает труп, словно собственный огород, чтобы напоследок удостовериться, что с ним все в порядке.

Эузебью взволнован. Точно так же и он сам рассматривал трупы, будучи студентом-медиком, – с интересом и любопытством, словно игрушку. Смерть была для него чем-то безликим. А тут ее муж. Он жалеет, что позволил Марии Каштру присутствовать при вскрытии ее мужа. О чем он только думал? Это все из-за усталости. Он никогда не обсуждал свои проблемы с коллегами по больнице. Впрочем, не существует каких бы то ни было правил, обусловливающих, кто может присутствовать при вскрытии. К тому же он сам капитан своего корабля. Только для любящего человека это тяжелое зрелище: ничем не прикрытый, совершенно голый мужчина, холодный и бесплодный… – а ведь он еще даже не притронулся к трупу крестьянина, вооружившись своей наукой. И что будет с женой покойного дальше?

Он надевает фартук, завязывает его. Он хотел было предложить другой Марии Каштру, но остерегся. В фартуке она наверняка решилась бы подойти совсем близко.

Он осматривает лоток с инструментами. Они хоть и простые, но действенные: несколько острых скальпелей и ножей, несколько пинцетов и зажимов, пара изогнутых тупоконечных ножниц, долото, деревянный молоток, крепкая пила, весы для взвешивания органов, линейка с четкими сантиметрово-миллиметровыми делениями для измерения тех же органов, длинный плоский нож для того, чтобы делать с них срезы, разные губки, иголка со шпагатом, чтобы под конец зашить труп. И на дальнем конце стола – ведро для слива жидкостей. Но главный его инструмент, конечно же, микроскоп – с его помощью он исследует срезы тканей органов, взятых на инцизионную биопсию, и пробы органических жидкостей. Это главная часть его работы – исследование тканей. Под микроскопом патологоанатома жизнь и смерть сходятся в поединке в круге света: это своего рода бой быков на клеточном уровне. И задача патологоанатома – отыскать быка среди клеток-матадоров…

Он увезет тело и через несколько минут вернется со срезами тканей тела ее мужа. С нее этого будет довольно. Воспарив над этими красочными ландшафтами с помощью бинокулярного микроскопа Жозе, он проделает ловкий медицинский фокус. Ну вот, мне совершенно ясно, сеньора Каштру. Взгляните на эту структуру здесь и здесь. Типичная форма. Никаких сомнений. Ваш муж умер от рака печени. А поскольку ей претит слово «умер», он скажет, что ее муж жил с раком печени. Потом она уйдет, печальная, но удовлетворенная, – уйдет налегке, избавленная от бремени собственного мужа…

Но уже слишком поздно. Она стоит у стола, не обращая никакого внимания на стул, который он принес специально для нее.

Может, усадить ее в закуток сеньоры Мелу? Что бы он и Жозе делали без сеньоры Мелу? Ее кабинет, а он ненамного шире стола, на котором помещается пишущая машинка, упирается в стену между двумя прозекторскими. По обе стороны стола, на уровне головы, имеется по отверстию, заделанному соломенной сеткой и сообщающемуся с каждой прозекторской. Через бессчетные крохотные ячейки сетки она все слышит ушами, но ничего не видит глазами. В противном случае стоило бы ей увидеть ослизлые органы и выпотрошенные тела, как она тут же подняла бы визг и грохнулась в обморок, – задача же сеньоры Мелу состоит в том, чтобы вести учетные записи, не давая при этом волю чувствам. А на машинке она печатает с невероятной скоростью и без ошибок, благо с латинским правописанием у нее все в порядке. Благодаря помощи сеньоры Мелу он и Жозе могут вести научные наблюдения и переговариваться, что они и делают, не прерывая учетные записи. Им приходится производить очень много вскрытий. При этом, покуда один врач занимается своим делом и диктует, другой заканчивает с предыдущим трупом, переводит дух и готовится к следующему вскрытию. Меняясь таким образом, они на пару довольно споро вскрывают труп за трупом.

Порой, исповедовавшись отцу Сесилью, случалось так, что он пускался в откровения с сеньорой Мелу, и после этого на душе у него становилось даже легче. Ей он поверял горькой правды куда больше, чем отцу Сесилью.

Обычно он производит вскрытие в резиновых перчатках – совсем недавнее и весьма полезное технологическое нововведение. Со своими перчатками он обходится очень бережно – каждый день моет их с мылом и водой, протирает спиртовым раствором двуйодной ртути. Но сейчас он не решается их достать. Мария Каштру может подумать, что, надев перчатки, он выкажет брезгливость к телу ее мужа. Так что в данном случае лучше все проделать по старинке – голыми руками.

Но прежде надо заменить липкую бумажную ленту от мух. Мухи – сущий бич Португалии с ее климатом. Это неисчислимые полчища разносчиков всякой заразы. И он с неизменным постоянством меняет эти скрученные спиралью желтые ленты, подвешенные в прозекторских.

– Простите, – обращается он к Марии Каштру, – но гигиена, порядок и формальности прежде всего.

Он берет стул, предназначавшийся для нее, устанавливает его под свисающей с потолка использованной лентой, взбирается на стул, снимает ленту, облепленную жирными дохлыми мухами, и заменяет ее новой – блестящей и клейкой.

Мария Каштру молча наблюдает за ним.

Он глядит со стула на секционный стол. Они еще никогда не казались такими большими – трупы. Стол сработан так, чтобы на нем могли поместиться даже самые крупные тела, что верно, то верно. И все, как одно, обнаженные. Но есть еще кое-что. Частица живого существа под названием душа – она весит двадцать один грамм, согласно результатам опытов американского врача Дункана Макдугала[36], – что удивительно, заполняет определенный объем пространства, как громкий голос. Без нее тело как бы скукоживается. И происходит это до того, как оно, начиная разлагаться, вздувается.

Чего как будто нельзя сказать о теле Рафаэла Каштру: должно быть, это результат воздействия холода и встряски во время путешествия в чемодане. Когда Эузебью приходит на работу, его обычно встречают сестры Мортиш. Старшая, Алгор, охлаждает трупы до температуры окружающего воздуха; Ливор, средняя, искусно разукрашивает тела в свои любимые цвета: верхнюю часть – в желтовато-серый, а нижнюю, куда отливает кровь, – в багрово-красный; ну и Ригор, младшая, придает телам жесткость, чтобы у них не сломались кости при нагрузке на конечности. Эти сестры-вековухи и впрямь мастерицы – вытворять такие художества с трупами, коим несть числа!

Уши у Рафаэла Каштру темно-лиловые – словно после прикосновения рук Ливор Мортиш. Рот открыт. Предсмертный миг – последний стук тела в дверь вечности, перед тем как эта самая дверь распахивается настежь. Тело охвачено судорогами, в груди спирает дыхание, рот открывается – и все. Может, рот открывается, чтобы исторгнуть те самые двадцать один грамм. А может, это происходит в результате расслабления нижнечелюстных мышц. Как бы то ни было, рот у трупов обычно закрыт, потому как они поступают к нему уже обмытые, в надлежащем виде: челюсти плотно стянуты хлопчатобумажной перевязью, схваченной узлом на макушке; руки сложены вместе спереди; прямая кишка и влагалище, в соответствующих случаях, заткнуты кусками ватина. Так что первый шаг к раскрытию книги тела заключается в том, чтобы разрезать все эти путы и вытащить все эти затычки.

Зубы как будто в хорошем состоянии, что, по большому счету, не свойственно представителям крестьянского рода-племени, у которых обычно крепкие кости, но гнилые зубы.

На большом пальце ноги нет бирки, удостоверяющей личность умершего. Эузебью приходится принять на веру, что покойник действительно Рафаэл Мигел Сантуш Каштру, из деревни Тизелу. Впрочем, у него нет оснований сомневаться в том, что Мария Каштру говорит правду.

Нет и клинической карты. Эта карта все равно что суперобложка у книги, сообщающей, о чем, собственно, книга. Однако суперобложка порой сбивает с толку так же, как клиническая карта. Но, даже не имея ни малейшего представления о данном конкретном случае, он, однако, сможет установить, что погубило Рафаэла Каштру, – что стало причиной смерти его тела.

Он спускается со стула. Осматривает полку со склянками на стене, возле стола. Берет флакон с фенольным маслом. Поскольку работать он будет без перчаток, руки придется протереть маслом, для вящей безопасности. Потом берет кусок марсельского мыла и скребет его пальцами так, чтобы оно частично осталось у него под ногтями. Благодаря такой предосторожности, вкупе с тщательнейшим мытьем рук и последующими втираниями душистых масел, он может совершенно спокойно приближаться к своей жене, нисколько не опасаясь, что она брезгливо отшатнется от него.

А начнет он со слов. Пусть они послужат Марии Каштру обезболивающим – к его помощи он намеревается прибегнуть незамедлительно.

– Сеньора Каштру, с вашего позволения, я объясню, что сейчас будет происходить. Итак, я собираюсь произвести вскрытие тела вашего мужа. С тем чтобы обнаружить физиологические отклонения – то есть болезнь или повреждение, – повлекшие за собой его смерть. В некоторых случаях, при наличии весьма точной клинической карты, цель эта достигается очень просто – в результате обследования одного-единственного органа: скажем, сердца или печени. Здоровое тело – это жизненный механизм, состоящий из тысячи приведенных в равновесие частей, и серьезное нарушение действия хотя бы одной из них уже само по себе приводит к тому, что жизненный механизм срывается с туго натянутого каната. Но в других случаях, когда нет никаких клинических данных, как у нас, труп – это все равно что, ну, скажем, детективная история. Нет надобности говорить, что я использую такое сравнение как фигуру речи. Я ведь имею в виду не детективную историю с убийством в прямом смысле слова. А всего лишь хочу сказать: труп превращается в своего рода дом, где живут разные люди, притом что каждый из них решительно отрицает свою причастность к смерти, хотя улики кроются здесь же, в соседних комнатах, и нам предстоит их найти. Патологоанатом похож на сыщика, который все-все примечает и с помощью своих серых клеточек наводит порядок, действуя логически, то бишь так, чтобы заставить один из органов сорвать с себя маску и обнажить свою истинную натуру, запятнанную черной краской вины, очевидной вне всякого сомнения.

Он улыбается сам себе. Марии, его Марии, наверное, пришлось бы по душе подобное сравнение с детективной историей. А Мария Каштру только неотрывно глядит на него. Между тем он продолжает:

– Так с чего же мы начнем? С поверхности. Прежде чем делается какой бы то ни было надрез, тело подвергается поверхностному осмотру. Питалось ли оно надлежащим образом? Худое оно или истощенное, или же, напротив, тучное? Какой формы грудная клетка – бочкообразная, что указывает на признаки бронхита и эмфиземы, или же она килевидная, что считается признаком раннего рахита? Видна ли на коже необычная бледность или же на ней имеются потемнения либо любые другие признаки желтухи? Кожная сыпь, рубцы и шрамы, свежие раны – все это должно быть отмечено, включая степень распространения и серьезности.

Отверстия на теле: рот, нос, уши, задний проход – должны быть осмотрены на предмет наличия выделений или отклонений от нормы, равно как и наружные половые органы.

В случае вашего мужа все, похоже, в порядке. Я смотрю здесь и здесь. Здесь. Здесь. Внешне он выглядит как самый обычный, здоровый для своего возраста человек, – стало быть, причина его смерти кроется внутри. А вот здесь я вижу старый рубец.

– Это он поскользнулся на камне, – поясняет Мария Каштру.

– Ничего страшного. Я всего лишь обращаю внимание. Такой наружный осмотр, как правило, проводится бегло, вот и сейчас он мало чего добавляет к тому, что я уже обнаружил. Чаще всего болезнь развивается внутри и затем проявляется снаружи. В самом деле, расстройство печени, к примеру, обнаруживается еще до того, как желтеет кожа. Бывают, конечно, исключения, и весьма примечательные: различные формы рака кожи, всевозможные телесные повреждения и осложнения. И причина смерти в результате преступления тоже зачастую устанавливается по внешним признакам. Но здесь ничего подобного не наблюдается. В нашем случае кожа может мало что нам подсказать.

Ну что ж, а теперь нам нужно проникнуть в тело, чтобы обследовать его изнутри. Можно с уверенностью сказать, что у нас нет никаких оснований начинать вскрытие с конечностей, то бишь с ног умершего. В патологоанатомии таким шахматным фигурам, как король и ферзь, соответствуют грудная клетка и голова. И то и другое играет, так сказать, жизненно важную роль в партии, поэтому вскрытие можно начинать либо с одного, либо с другого. Впрочем, патологоанатомы делают первый ход, берясь за грудную клетку.

Эузебью мысленно клянет себя. И кто его за язык тянул с этими шахматами? Ерунда какая-то – довольно!

– А начну я с того, что с помощью скальпеля сделаю на грудной клетке вашего мужа надрез вилкообразной формы – от плеч через грудину и живот до лобкового бугорка. Вы обратите внимание, что подкожный жир очень желтый, а мышцы очень красные и похожи на сырую говядину. Обычное дело. Между тем я примечаю характерные признаки. Внешний вид мышц, к примеру, может указывать на болезнь, вызывающую истощение, или на отравление, как при брюшном тифе.

Затем я раздвину грудину и переднюю часть ребер. Резать ребра буду вот этими изогнутыми ножницами (точно такими же пользуется его жена, когда работает в саду, и не нарадуется), и очень осторожно, чтобы не повредить внутренние органы. И вот теперь они у нас как на ладони, во всей своей красе. Я посмотрю, как они расположены по отношению друг к другу. Органы все равно что родные братья и сестры, и занимаются они общими семейными делами. Есть ли что-нибудь эдакое, что нарушило порядок в их делах? Может, опухоль? Или нездоровый окрас? Обычно снаружи внутренности выглядят блестящими и гладкими.

После такого поверхностного осмотра нужно осмотреть каждый орган по отдельности. Поскольку мы не знаем, что, собственно, вызвало смерть вашего мужа, я намерен извлечь содержимое грудины и тщательно осмотреть все это в целом, а потом разделить эту кучу на части и рассмотреть каждую из них в отдельности.

Что касается каждого органа, меня, грубо говоря, интересуют одни и те же вопросы. Каков его общий вид? Сморщен он или же, напротив, разбухший? Теперь по поводу поверхности – есть ли на ней образования, то есть следы внутренних выделений? Легко ли устраняются эти образования или же они волокнистые, и поэтому удалить их не так-то просто? Есть ли на их поверхности участки жемчужно-белого цвета, что указывает на хроническое воспаление? Есть ли на ней шрамы – рубцы – или складки, или морщины, если угодно, что свидетельствует о наличии фиброза. Ну и так далее. Потом следует внутренний осмотр. Я надрежу каждый орган – вот этим ножом, – чтобы определить его внутреннее состояние. Сердце – очаг многих патологических проявлений, и его я собираюсь обследовать с особым тщанием.

Он смолкает. Старуха не произносит ни слова. Наверное, потрясена до глубины души. Пора закругляться – подводить итоги.

– Далее – органы брюшной полости: толстая, тонкая и двенадцатиперстная кишки, поджелудочная железа, селезенка, почки… как видите, я подхожу к делу основательно.

Он обводит рукой туловище.

– Итак, с королем покончено. Переходим к ферзю, то есть голове. Чтобы осмотреть головной мозг и ствол мозга вашего мужа, придется его скальпировать, надрезав и распилив череп, – впрочем, не суть важно. Все это детали. Наконец, я осмотрю периферические нервы, кости, суставы, сосуды и все такое прочее, если сочту, что в этом есть надобность. Между делом я буду иссекать пробы – брать небольшие кусочки органов, – смачивать их в формалине, заливать парафином, делать срезы с проб, окрашивать и изучать их под микроскопом. Но это потом – в лаборатории.

На этом, сеньора Каштру, обследование тела вашего мужа будет закончено. Затем я помещу его органы обратно в тело, а полости заткну газетами. Набью ими и брюшную полость, потом накрепко зашью ее вместе с кожей на макушке черепа. Всего-то делов. Когда же ваш муж будет снова одет, выглядеть он будет так, словно с ним ничего не случилось, и за пределами этой комнаты никто ничего не узнает, так что дело теперь за наукой. А с ее помощью мы уж точно узнаем, как и отчего умер ваш муж, – вернее, как вы изволите выражаться, как он жил. У вас есть вопросы?

Старуха вздыхает и только качает головой. Язык проглотила, что ли?

Вот хорошо. Он неохотно берется за скальпель.

– Это скальпель, – говорит.

Острое лезвие зависает над грудной клеткой Рафаэла Каштру. У Эузебью лихорадочно бьются мысли. Отступать поздно. Надо вскрывать грудную клетку. И быстро сосредоточиться на одном органе – сердце. И тогда все станет ясно. Безусловно, ответ должен быть получен прямо сейчас. Без лишних проволочек.

– Ну что ж, за дело…

– Начинайте со ступни, – вдруг изрекает Мария Каштру.

Он поднимает глаза. Что она сказала? Она сказала pé или fé – ступня или вера? И что бы это значило – начинайте с веры? Может, ей угодно, чтобы он прочел молитву, прежде чем взяться за дело? Он счастлив сделать ей такое одолжение, хотя в прозекторской он никогда этого прежде не делал. Тело Христово где-то там, далеко. А здесь всего лишь труп человека.

– Простите! Что вы сказали? – спрашивает он.

Мария повторяет:

– Начинайте со ступни.

На сей раз она выговаривает четко. Он смотрит на пожелтевшие ступни Рафаэла Каштру. В таком случае зрения до острого инфаркта миокарда, как бы ему ни хотелось поставить именно этот диагноз, он доберется не скоро – с точки зрения физиологии.

– Но я же объяснял вам, сеньора Каштру, причем на этом самом примере, нет никакого смысла начинать вскрытие трупа с ног. Ноги – периферийные органы в буквальном и патологоанатомическом смысле слова. А что касается ступней вашего мужа, я не вижу здесь никаких следов переломов или каких бы то ни было прочих повреждений – да-да, ничего похожего, – равно как ни малейших припухлостей на коже или заболеваний, никаких неблагоприятных признаков, ни шишек, ни вросших ногтей на пальцах – ничего такого. Наблюдается, впрочем, легкая периферическая отечность – то есть припухлость, – но это обычное дело для человека, умершего три дня назад. Есть также признаки посмертной синюшности кожи вокруг пяток. Еще раз говорю, это обычное дело.

Мария Каштру повторяет в третий раз:

– Начинайте со стопы.

Он молчит. Что за кошмарная ночь! Надо было сидеть дома. И вот нате вам, вместо сделанной работы он получает умалишенную крестьянку у себя в прозекторской. А ведь он пошел в патологическую анатомию как раз затем, чтобы не попадать в подобные положения. Он привык иметь дело с разложением и разжижением трупов, а не мозгов. И что теперь делать? Отказаться и посоветовать ей самой кромсать ступни своего муженька у себя на кухонном столе, уж если ей это так нравится? Тогда придется запихивать старика обратно в чемодан, причем в этот раз нагишом. А как к этому отнесется его престарелая бой-баба – неужто как ни в чем не бывало? Сомнительно.

Он смиряется. Пусть будет по ее воле. Он чувствует себя торгашом на рынке, сбывающим свой товар. Вскрытие, вскрытие… кому вскрытие? Не робей, налетай поскорей! Сегодня особое предложение: одно глазное яблоко за деньги, другое бесплатно. Вот вы, сеньор, как насчет яичка – всего лишь одного для начала? Давайте-давайте, на вскрытие поспешайте! Почему бы не начать со ступней? Если ей хочется начать вскрытие отсюда, пусть будет отсюда. Все для покупателя! Он вздыхает и со скальпелем в руке перемещается к нижним конечностям трупа. Мария Каштру встает рядом.

– Со ступни, говорите?

– Да, – отвечает она.

– Вам без разницы, с какой начинать?

Она качает головой. Он стоит ближе к правой ступне Рафаэла Каштру. Смотрит на нее. В студенческие годы, помнится, ему доводилось препарировать ступни, но за всю свою патологоанатомическую практику, за исключением двух-трех случаев, он не занимался ими никогда. Кстати, сколько там костей? Двадцать шесть и по тридцать три сочленения на каждой? Все связано воедино и приводится в действие кучей мышц, связок и нервов. Превосходно отлаженное устройство – и опора, и движитель.

С чего же начать? Лучше с подошвенной поверхности, нежели дорсальной, – рассуждает он про себя. Меньше костей. Он берется за подъем свода стопы и надавливает. Стопа сгибается, хотя и туговато. Он осматривает подошву. Мозолистая кожа отделится легко, обнажит подкожный жир… выступит желеобразная кровь – немного, в произвольном месте надреза. Ничего зазорного для трупа – только для практикующего патологоанатома.

Он надавливает лезвием скальпеля на выступ средней плюсневой части стопы. Погружает лезвие глубже – неважно, что оно режет, – и ведет его вниз, к пятке. Скальпель легко проходит через подъем выступа стопы к своду, вдоль длинной подошвенной связки. Затем вынимает лезвие, поскольку оно упирается в скопление жировой пяточной ткани.

Из разреза выступает густое вещество. И начинает сочиться на секционный стол. С виду оно белесовато-комковатое, покрытое блестящей пленкой с желтоватым налетом. Запах – едкий.

– Так я и знала, – говорит Мария Каштру.

В его глазах изумление. Господи, это еще что такое? Хотя он выговорил вопрос едва ли не шепотом, Мария Каштру тут же дает ответ.

– Рвота, – говорит она.

Он ближе присматривается к сочащейся массе. Втягивает носом воздух. С виду слизистая, пахнет желчью – ну да, конечно, рвотная масса, притом свежая. Но как такое возможно? Это же стопа. На своем веку он повидал немало омертвений и гнилостных разложений, но такого не видел никогда.

– А чего же еще было ожидать? – продолжает она. – Тяжесть не радость.

Нужны объяснения – это все, что он понимает.

– Знаете, младенец-то умер, – продолжает она. И на мгновение смолкает. И тут тишина взрывается потоком маловразумительных слов: – Позвольте объяснить, как проходят похороны у нас в Тизелу. Сперва надо попросить прощения за человека. С жизнью надобно проститься. Ежели хотите, чтобы похороны были достойные, жизнь должна быть дорога тебе – всякие там дальние родственники или друзья друзей не в счет. Речь-то идет о родном сыне. Вот так и начинаются похороны – с удара молнии, и бьет она тебя прямо в грудь, разрывая внутри все на части. И тогда, оглохший, онемевший, одуревший, ты вникаешь в подробности. Ради тебя, старого и дряхлого, готовы устроить целую церемонию. И ты соглашаешься, потому как ничего лучшего не знаешь. Вот и похоронные дроги – чья-нибудь обряженная телега, – строгая, какая-то ненатуральная церемония в церкви, затем погребение на кладбище в пасмурный день… все одеты по-праздничному, явно не по случаю, и оттого чувствуют себя неловко, просто невыносимо. Вот и все.

Народ ненадолго собирается, а после расходится. Тебе дается какое-то время, чтобы опомниться, и по истечении этого срока ты вроде как должен вернуться обратно, к прежней своей жизни. Да только к чему? После похорон, достойных похорон, все теряет смысл, и нет возврата к прежней жизни. Ты остаешься ни с чем. У тебя даже нет слов, по крайней мере в ту минуту. В ту минуту смерть лишает тебя дара речи. Речь-то потом возвращается, иначе как еще вспоминать о нем, когда его больше нет с тобой?

На похоронах Рафаэл сказал лишь одно. Он закричал: «Разве ж это гроб – такой маленький!» Гроб-то и впрямь был невелик.

В тот день, когда Рафаэл вернулся в Тизелу, ему, собственно, и сказать-то мне было нечего. Во всяком случае, не было сил. Боль перекосила ему лицо, сковала рот. Я сразу все поняла. Ничего другого не могло сотворить с ним такое. Я только глянула на него – и поняла: кровинки нашей больше нет. Деревенские уже толпились у нас перед домом – молча переминались с ноги на ногу. Он уложил его на обеденный стол. Я потеряла сознание. Жаль, не навсегда, потому что так быстрее ушла бы следом за ним и была бы ему там защитой, как и подобает матери. Но вместо того я очнулась среди вонючих старых вдовушек. Рафаэл стоял в стороне. Рядом, но все же в стороне. Его угнетало чувство вины. Сыночка нашего не стало, когда он был в дозоре. Овец он пас в тот день. И растерял всю отару.

Мы любили нашего сыночка так, как море любит остров, – всегда обвивали его руками, точно волнами, всегда холили, окружали лаской и заботой. И вот его не стало. И морю осталось глядеть только на самое себя. У нас опустились руки – им некого было обнимать. Мы всю дорогу обливались слезами. Ежели к вечеру оставалось что-то недоделанное по хозяйству – не починен ли цыплятник, не прополот огород, – было ясно, что кто-то из нас сидит сиднем и проливает слезы. Такая уж природа у горя: эта многорукая и многоногая тварь все бродит вокруг, высматривая, к кому бы прислониться. Незаделанная сетка вокруг загона для цыплят, заросли сорняков в огороде – в этом выражалось наше горе. Я и сейчас-то не могу спокойно смотреть на этот самый цыплятник – все думаю о потерянном сынишке. Было что-то неуловимое и непонятное, зыбкое и вместе с тем крепкое, ветхое и все же прочное в том, что напоминало нам, как же мы его любили. Потом, по нашему недогляду, лиса пробралась в цыплятник и подчистую извела всех цыплят, да и урожай в огороде не задался – такие вот дела. Сын умирает – земля делается бесплодной.

Когда ему нездоровилось или не спалось, он забирался к нам в койку и пристраивался посередке. А когда он умер, его местечко в койке так и осталось свободным. Укладываясь ночью спасть, мы с Рафаэлом соприкасались либо ногами, царапая друг дружку ногтями, точно ножи, свободно болтающиеся в ящике стола, либо головами, глядя друг на дружку и не говоря ни слова. Рафаэл наотрез отказывался занимать это местечко, потому как это означало бы, что наш медвежонок уже никогда не вернется. Иной раз ночью я видела, как его рука тянется туда и гладит пустоту. Потом она резко отдергивается, точно лапа у черепахи, когда прячется под панцирь… и каждое утро Рафаэл просыпался разбитый, с тяжелыми складками вокруг глаз, как у черепахи, прожившей долгую-долгую жизнь. И глаза его медленно моргали, и мои тоже.

Горе все равно что болезнь. Мы ходили, обсыпанные оспой, нас трясло и корежило, точно в лихоманке. Она пожирала нас, как прорва личинок мясных мух, кусала, как тьма вшей, – мы чесались как сумасшедшие. В конце концов мы иссохли, как сверчки, и обессилели, как дряхлые собаки.

Жизнь наша совсем разладилась. Ящики в шкафу до конца не задвигались, стулья и столы расшатались, тарелки растрескались, ложки покрылись наростами засохшей пищи, одежда вся измызгалась и стала рваться… и мир кругом сделался совершенно чужим.

Миру-то вокруг от его смерти было ни тепло ни холодно. Неужели он так относится ко всем детишкам? Когда умирает дитя, некому передать землю по наследству, не с кем делить скудное добро… не остается ничего, что надо бы еще доделать, довыполнить, не остается и долгов, по которым нужно платить. Дитя – это солнышко, которое сияет в тени своих родителей, и, когда солнышко угасает, только тьма окружает родителей.

К чему быть матерью, если некого лелеять? Это все равно как цветок без бутона. В тот день, когда умер наш сынишка, я превратилась в голый стебель.

Если я за что и осерчала тогда на Рафаэла, так это за то, что он не поспешил домой засветло. Боялся. Но любая мать вправе знать сразу, когда умерло ее дитя. Ведь это преступление против материнства – позволять ей думать, пусть совсем недолго, что оно живо и здорово, хотя на самом деле это не так.

И тогда в твоей голове укореняется мысль: разве я теперь смогу что-то любить?

Стоит забыть о нем хоть на миг, как потом наступает острая боль. Рафаэл тогда закричал: «Милый мой мальчик!» – и рухнул как подкошенный. А после нас как будто охватило тихое, скрытое умопомешательство. Так-то вот. Рафаэл начал ходить задом наперед. Первый раз, когда я заметила, как он ходит так по дороге или в поле, я ничего такого не подумала. Решила, это у него ненадолго – может, загляделся на что походя. И той же ночью спросила, что это он себе удумал, зачем ходит задом наперед. А он сказал, что в тот день, когда вернулся в Тизелу, увидел человека – чужака, выходившего из деревни. Рафаэл сидел на задке телеги и держал на руках нашего медвежонка, завернутого в холстину. Чужак тот шел пешком, шел быстро – почти бегом, и шел задом наперед. Лицо у него, рассказывал Рафаэл, было очень печальное, искаженное от горя и муки. Он забыл про него – и вспомнил, только когда ему вдруг самому захотелось ходить таким же манером: так, говорил он, ему лучше всего удается совладать со своими чувствами. И вот он стал выходить таким манером из дому на свет божий. Он почти всегда разворачивался и шел дальше спиной вперед.

Я знала того человека. Он заезжал к нам – заходил в церковь. Странный такой – видать, городской, – грязный с ног до головы и насквозь больной. Отец Абран поговорил с ним, и потом он пустился бежать. Бросил колымагу, на которой приехал, – автомобиль, такого мы сроду не видывали. Обратный-то путь ждал его нелегкий, откуда бы он ни прибыл. А его автомобиль простоял посреди площади еще не одну неделю: никто не знал, что с ним делать. Потом как-то раз у нас объявился другой чужак – длинный такой, жилистый – и, не сказав ни слова, уехал на автомобиле куда-то. Народ еще долго обсуждал ту колымагу и возницу – судачил на все лады. Кто же это был такой: человек или ангел смерти? А мне было все равно, кто бы он ни был. Я ушла в воспоминания. Раньше нам и вспоминать-то особо было нечего. Да и к чему эти воспоминания, когда он все время мелькает у тебя перед глазами? Память – она как нечаянная радость. Со временем это все, что у тебя остается. И я старалась почаще вспоминать его. Старалась оживить воспоминания. Я как бы дергала куклу за нитки и приговаривала: «Ну вот же, вот, глядите, он живехонький!»

Рафаэл первым стал называть его медвежонком после того, как он умер. Рафаэл говорил, что он ушел в зимнюю спячку. «В конце концов он зашевелится и проснется, и будет голодный как волк», – приговаривал он с улыбкой, силясь увязать реальность – ведь у нашего сыночка спросонья и впрямь пробуждался волчий аппетит – с фантастическим предположением, что он когда-нибудь действительно вернется. Я тоже долго этим забавлялась – искала себе утешение.

Он у нас был как игрушечка. Так все говорили. Нежданный, негаданный – я-то грешным делом думала, что уж давно перевалила через детородный возраст, – он народился как будто невзначай. Мы глядели на него и все спрашивали друг дружку: «Ну что за дитя такое? И откуда только взялось?» Мы-то оба темноглазые и темноволосые – ну, как все португальцы, так ведь? У него же волосики были цвета пшеничного поля, а глазенки – синие-синие, как море. И как только такие глазенки оказались в его головушке? Может, в день его зачатия в Тизелу повеяло ветром с Атлантики и это как-то повлияло на его формирование? По моему разумению, семейное древо у нас не больно-то плодоносило, а когда наконец нашими стараниями дало плод, он оказался просто на загляденье… А как он любил смеяться! Его веселью не было конца, а доброта его не знала границ. Он был любимчиком всей деревни. Каждому хотелось потискать его, приголубить – и взрослым, и детворе. Столько любви втекало в эти синие глазенки. Он впитывал эту любовь и ее же изливал обратно, точно благодатное, щедрое облачко.

И вот однажды Рафаэл подался в Кова-да-Луа подсобить приятелю. Работы – на неделю, а плата – курам на смех. Взял он с собой и нашего пятилетнего мальчишечку. Для малыша это было бы настоящее приключение. А ему, Рафаэлу, какая-никакая подмога. Рафаэл точил косу об оселок – тогда-то все и случилось. Он вдруг остановился и прислушался. Кругом мертвая тишина. Он окликнул его. Потом обшарил всю ферму. Затем все вокруг. Так в конце концов он выбрался на дорогу и стал звать его по имени. И тут наткнулся на него… А как с другой ступней?

Вопрос звучит довольно неожиданно. Эузебью переводит взгляд на левую ступню трупа. Делает на пятке надрез. И снова наружу вытекает рвота.

– А если повыше? – спрашивает Мария Каштру.

Теперь он не колеблется. И делает скальпелем надрезы: на правой ноге в области большой берцовой кости – ближе к середине; на левом колене – между коленной чашечкой и медиальным мыщелком бедренной кости; на четырехглавых мышцах обоих бедер. Каждый надрез – длиной пять-шесть сантиметров, и всякий раз это сопровождается выделением рвоты, хотя из надрезов на бедрах, как он замечает, она вытекает под меньшим давлением. Затем он разрезает тазовый пояс – делает один длинный надрез прямо над лобковым бугорком. И растягивает кожу. Из-под нее выступает обильная рвотная масса. В верхней части надреза, у самой кромки, скальпель упирается во что-то твердое, но не плотное. Он присматривается. Там что-то тускло мерцает. Он отодвигает это лезвием чуть в сторону и поворачивает. Монета – пять эскудо, серебряная. Рядом еще монеты: несколько эскудо и сентаво – и все лежат плашмя поверх рвотной массы. Скудное состояние крестьянина.

Он останавливается. И думает – оставить монеты на месте или извлечь.

Мария Каштру нарушает его раздумья.

– Член, – говорит она.

Он берется за внушительных размеров член Рафаэла Каштру. На первый взгляд тело и головка выглядят совершенно нормально. Какие бы то ни было признаки фибропластической индурации, кондиломы, бовеноидного папулеза отсутствуют. Он решает сделать надрез вдоль пещеристого тела – вскрыть одну из двух удлиненных губчатых полостей, которые, заполняясь кровью, служат источником полового наслаждения. Он разрезает крайнюю плоть, обнажая головку. И снова скальпель натыкается на что-то твердое там, где ничего твердого быть не должно. Он откладывает скальпель в сторону. Удерживая кожу большими пальцами по обе стороны надреза, он надавливает на член с обратной стороны и легко извлекает твердое содержимое наружу. Оно выпирает двумя частями – деревянное, гладкое, круглое и с дырочками.

– О! – восклицает Мария Каштру. – Это ж его сладкозвучная флейта!

Две другие части крестьянской флейты скрыты во втором пещеристом теле. Будучи человеком последовательным и методичным, Эузебью собирает инструмент воедино. И передает старухе – она подносит его к своим губам. Тишину оглашает короткая трехнотная трель.

– Он так здорово на ней играл. Как будто у нас в доме пела канарейка, – говорит она.

И кладет флейту на секционный стол рядом с трупом.

Где словом, где кивком головы Мария Каштру направляет скальпель Эузебью, являя превосходные познания в эмпирической анатомии. Это самое простое вскрытие из всех, что ему когда-либо доводилось производить: оно требует всего-то ничего – один лишь острый инструмент, даже для препарирования головы. Минуя грудную клетку и живот – полностью, она предпочитает провести периферическое обследование верхних конечностей, а также шеи и головы.

Безымянный палец на левой руке слегка набит пуховыми перьями, как и средний на правой, а указательные пальцы обеих рук заполнены кровью, свежей красной кровью, и это единственный след крови на всем теле. Остальные пальцы забиты грязью. В ладони правой руки зажата устричная раковина, а в ладони правой – листочки из настенного календарика. Плечи набиты всякой всячиной. Оттуда он извлекает молоток, пару клещей, длинный нож, яблоко, комок грязи, вязанку пшеничных колосьев, три яйца, соленую треску, нож и вилку. Голова же у Рафаэла Каштру оказывается куда более вместительной. Внутри он обнаруживает отрез красной ткани, ручной работы деревянную игрушечную лошадку в телеге с крутящимися колесиками, карманное зеркальце, снова пуховые перья, какую-то маленькую деревянную коричневато-желтую штуковину, не знакомую Марии Каштру, свечку, длинную прядь темных волос и три игральные карты. В каждом глазу он находит по игральной кости, а на месте сетчатки – по цветочному лепестку. В шее обнаруживаются три куриные лапки и что-то похожее на растопку – листья и прутики. Язык набит золой, за исключением кончика, заполненного медом.

Наконец – грудная клетка и живот. Старушка жена кивает, хотя в этот раз – с нескрываемой дрожью. Эузебью завершает вскрытие, делая рассечение в том месте, с которого собирался начинать, – вилкообразный надрез от плеч через грудину и дальше к животу. Он рассекает кожу как можно легче, едва касаясь подкожного жирового слоя. Поскольку надрез вдоль тазового пояса уже сделан, полость грудной клетки и брюшная полость открываются во всю ширь.

Он слышит тяжкий вздох Марии.

Даже не будучи большим специалистом, он нисколько не сомневается: перед ним – шимпанзе, разновидность африканских приматов. А чуть погодя он распознает другое существо, поменьше, отчасти скрытое.

В груди и животе у Рафаэла Каштру компактно помещается упокоившийся с миром шимпанзе, заботливо обхватывающий лапами маленького бурого медвежонка. Мария Каштру подается вперед и прижимается лицом к медвежонку. Неужто ее муж так и жил? Эузебью наблюдает, не говоря ни слова. Он рассматривает четко очерченную мордочку шимпанзе и его густую лоснящуюся шерстку. Молоденький, заключает он.

Она спокойно изрекает:

– У души есть два свойства: замыкаться или раскрываться. Так вот, я рассказала не всю правду. Это я тогда возражала против того, что гроб такой маленький. Это я кричала: «Милый мой мальчик!» – а после рухнула как подкошенная. Это я не хотела ничем занимать его местечко в нашей койке. Отрежьте мне клочочек черного меха у этой зверушки, прошу вас. И дайте чемодан.

Он повинуется. Отрезает скальпелем клок шерсти у шимпанзе сбоку. Она сжимает шерстку пальцами, обнюхивает и подносит к губам.

– Рафаэл верил крепче моего, – продолжает она. – Он часто повторял слова, которые ему как-то сказал отец Абран, – что вера всегда молода и что, не в пример всем нам, она никогда не стареет.

Эузебью приносит из кабинета чемодан. Мария Каштру открывает его, водружает на секционный стол и одну за другой принимается укладывать туда вещицы, извлеченные из тела Рафаэла Каштру.

Потом начинает раздеваться.

Ужасающая старушечья нагота. Плоть, обвисшая под действием силы тяжести, кожа, обветшавшая с годами, стать, покоробленная временем, – и однако же все это лучится светом долго прожитой жизни, точно испещренный письменами листок пергамента. На своем веку он повидал немало таких старух, но только мертвых, обезличенных, превратившихся после вскрытия совсем уж в абстрактные сущности. Вечными кажутся только внутренние органы, покуда их не коснется рука патологоанатома.

Мария Каштру снимает с себя все до последнего клочка одежды. Снимает и обручальное кольцо, и ленту, стягивающую волосы. Все это она укладывает в чемодан и, наконец, закрывает его.

Подставив себе стул, который он принес для нее, она взбирается на секционный стол. Склонясь над телом Рафаэлу Каштру, извиваясь змеей, пихаясь руками и ногами и расчищая себе пространство, где его, кажется, совсем не может быть, потому как оно уже заполнено двумя существами, Мария Каштру осторожно забирается в тело своего мужа. И все время приговаривает: «Это мой дом, это мой дом, это мой дом…» Она размещается так, чтобы можно было прижаться лбом к спине шимпанзе, а руками обнять шимпанзе с медвежонком, обхватив ладонями медвежонка.

– Пожалуйста! – просит она.

Он знает, что делать, потому как проделывал такое тысячу раз. Он берет иглу. Продевает шпагат в ушко. И начинает зашивать тело. Работает быстро, поскольку кожа мягкая, – водит иглой наперекрест, взад-вперед, зигзагообразно, натягивая шпагат и подгоняя стежки плотно друг к другу, так что шов получается более ровный, чем обычно. Он сшивает тазовый пояс Рафаэла Каштру, затем стягивает кожу на животе и грудной клетке, потом принимается за плечи. С иглой обращается очень осторожно, чтобы ненароком не уколоть Марию Каштру и двух зверьков. Заканчивая с торсом, он слышит ее тихий шепоток: «Спасибо, сеньор доктор».

Он еще никогда не работал с трупом, рассеченным в конце концов вдоль и поперек. Профессиональная этика вынуждает его закрыть даже самый неприметный надрез – на голове, плечах, шее, ногах и руках, на члене и даже языке. Пальцы его стараются вовсю. Но глаза недовольны окончательным результатом – немало времени уходит на то, чтобы плотнее сшить веки.

В результате на секционном столе остается только тело, а на полу – чемодан, набитый всякой дребеденью.

Он долго и молча глядит на все это. А когда отворачивается, замечает на приставном инструментальном столике кое-что: клок шерсти шимпанзе. Мария Каштру забыла про него – а может, оставила намеренно? Он подбирает клок и делает то, что проделывала она, – обнюхивает его и подносит к губам.

Он вконец обессилен. И возвращается к себе в кабинет с клочком обезьяньей шерсти в одной руке и чемоданом в другой. Он ставит чемодан на письменный стол и тяжело опускается в кресло. Раскрывает чемодан и глядит на его содержимое. Затем выдвигает из стола ящик, достает конверт, сует в него шерстяной клок и кладет его в чемодан. На полу он замечает томик Агаты Кристи. И поднимает его.

Сеньора Мелу приходит рано – по привычке. И премного удивляется, обнаружив, что доктор Лозора сидит, припав к столу. У нее замирает сердце. Неужто умер? Мертвый патологоанатом – вещь поразительная и с профессиональной точки зрения несуразная. Она подходит ближе. Он просто спит. Она слышит его дыхание и видит, как его плечи чуть заметно поднимаются и опускаются. Да и цвет кожи у него нормальный. Вот и слюну пускает на стол. Нет, она ни с кем не поделится столь пикантной подробностью в виде блестящей струйки, вытекающей у него изо рта и образующей лужицу на столе. Она никому не расскажет и про опорожненную бутылку красного вина. Она берет ее и тихонько ставит на пол, за стол – с глаз долой. На столе громоздится здоровенный, видавший виды чемодан. Докторский? Доктор что, куда-то собрался? Но откуда у него такой потертый чемодан?

Он спит, лежа на папке. Хотя папка почти целиком скрыта под его рукой, ей удается прочесть верхнюю строчку:

«Rafael Miguel Santos Castro, 83 anos, da aldeia de Tuizelo, as Altas Montanhas de Portugal»[37].

Странно… она не припоминает ни названия, ни места. А ведь она хранительница названий – та, кто безошибочно связывает всякого человека с его или ее смертью. Запись сделана докторской рукой и больше походит на временную памятку, явно не предназначенную для последующего увековечивания на ее пишущей машинке. Может, случилось что срочное после того, как она ушла давеча вечером? И впрямь очень странно. Мимоходом она обращает внимание на возраст умершего. Восемьдесят три года – полный прожитой возраст. Это утешает ее. Невзирая на жизненные трагедии, в мире все-таки можно долго пожить.

Она замечает, что замки на чемодане не заперты. Сознавая, что поступать так как будто не годится, она, тем не менее, тихонько открывает его, желая удостовериться, что чемодан действительно докторский. Столь странный набор вещей: флейта, нож с вилкой, свечка, простенькое черное платье, книга, отрез красной ткани, конверт и всякое такое прочее – вряд ли принадлежит доктору Лозоре. Она закрывает чемодан.

И тихонько выходит из кабинета, чтобы не смущать доктора, когда тот проснется. Она направляется в свой крохотный рабочий закуток. Ей нравится наводить там порядок перед началом рабочего дня. Надо вот заменить красящую ленту у пишущей машинки, достать стопку чистой копирки, налить в графин воды. Дверь в прозекторскую открыта, чего быть не должно. Она заглядывает туда. У нее перехватывает горло. На столе – труп! Ее пробивает дрожь. Что здесь происходит? Давно ли его достали из холодильника? Это же грубейшее нарушение! Обычно предварительный протокол диктуется не раньше чем за час до начала вскрытия. Обычно трупы привозят и увозят в мешках, и осматривать их может только врач.

Она заходит внутрь. Может, тело живое, утешает она себя, а не мертвое.

Ничего общего с живым. Это тело мужчины – старика. Пожелтевшее и обвислое. Костлявое. Волосатый лобковый бугорок и большой член выставлены напоказ самым непристойным образом. Но куда отвратительнее выглядят грубые рубцы по всему телу – неровные красно-серо-желтые швы, отчего труп больше походит на тряпичную куклу. Руки – как щупальца морской звезды с нижней стороны. Даже член изуродован жуткими швами. Сеньора Мелу сглатывает, силясь не упасть в обморок и успокоиться. Она заставляет себя взглянуть на лицо старика. Но на нем отражено только одно – старость. Она в ужасе от того, что труп походит – она подбирает точное слово – на мощи. Выходя из прозекторской на цыпочках, чтобы, не ровен час, не потревожить мощи, она недоумевает: А где же каталка? Как он сюда попал?

Она закрывает за собой дверь в прозекторскую и делает два-три глубоких вдоха. Ясное дело, доктору нужна помощь. Последнее время он сам не свой. Иной раз опаздывает на работу, иной раз не приходит вовсе, а иной раз работает ночи напролет. Бедняга. Смерть жены совсем его подкосила. Он отмахивался от сочувствия коллег-врачей и даже самого директора больницы. «Сам справлюсь как-нибудь, – говорил он, – сам». Да как тут справиться самому! Доктор Отавью, его сменщик, на выходные уезжал куда-то, но, даже если бы он тогда и остался, все едино не стал бы заниматься ею, потому что знал лично. Хотя процедура-то стандартная. В обычных обстоятельствах ее тело следовало бы отправить в больницу в Вила-Реал. Но доктор Лозора и слышать не хотел, чтобы этим занимался кто-то другой. А она между тем разлагалась – нужно было все проделать не мешкая. Так что ему пришлось производить вскрытие своей жены.

Сеньора Мелу, будучи в глубоком потрясении и пряча глаза за соломенной сеткой слухового оконца, следила за происходящим из своего закутка. Она, как могла, старалась печатать протокол вскрытия, который надиктовывался ей из прозекторской. Тишину временами нарушали всхлипывания, вменявшиеся вздохами решимости, когда доктор Лозора снова начинал диктовать. Но как запечатлеть на бумаге боль, как запечатлеть душевный надлом? Все это глубоко запечатлевалось в ее собственном сердце, пока она с сознанием долга печатала на бумаге то, что слышала.

Она знала – многие считали Марию Лозору чудачкой. Последнее время, к примеру, она имела обыкновение разгуливать по городу с сумкой, набитой книгами. Она бывала остра на язык. А ее молчание порой казалось зловещим. Она ввергала в ужас отца Сесилью. Он с покорностью, без всяких возражений выслушивал ее экспромты на религиозные темы и не говорил ни слова, когда она вдруг принималась зачитывать что-нибудь из какой-нибудь книги в своей сумке при всем честном народе во время его проповедей. При этом, однако, это была добрейшей души женщина, всегда готовая прийти на помощь хоть днем, хоть ночью. Она как будто совсем не смыкала глаз. Сколько раз приходила она домой к своим друзьям, у которых болели детишки, с кастрюлькой супа и в сопровождении доброго доктора, своего мужа? Благодаря их вмешательству многие жизни обретали утешение, а в иных случаях – даже спасение. Они были неразлучной парой, эти двое. Сеньора Мелу не знала ни одной другой пары, которой доставляло бы такое удовольствие общаться меж собой.

И надо же, чтобы с нею случилось такое! Как-то вечером она, по обыкновению, пошла пройтись одна. Доктор Лозора вернулся из больницы домой, а ее нет. В конце концов, встревожившись не на шутку, он той же ночью сообщил о ее исчезновении в полицию. Он не имел ни малейшего представления, где жена могла быть. Она была себе на уме, говорил он, и, может, решила сходить к кому-нибудь в гости, не предупредив его. Ну да, а он в тот вечер засиделся на работе допоздна.

А спустя несколько дней на берегу реки, под мостом, нашли книжку. Это был роман «Загадка Эндхауза» английской писательницы Агаты Кристи. На книжке проглядывал разбухший штемпель. Доктор Лозора сразу признал книгу – она принадлежала ему и его жене. Реку и каменистые берега обыскали вдоль и поперек. Ниже по течению нашлись другие книжки Агаты Кристи. А потом нашлось и тело Марии Лозоры. На беду, оно застряло меж камней, и в таком месте, где обнаружить его было весьма непросто.

Кто же еще, кроме Марии Лозоры, мог гулять в такую скверную погоду? И как она могла упасть с моста?

Непостижимая история: на поверку все возможные объяснения казались одно невероятнее другого. Самоубийство? Но ведь она была счастливой, реализовавшейся женщиной, у нее была большая семья и много друзей, и она не выказывала ни малейших признаков умственного или душевного расстройства. И потом, разве женщина, столь искусно владеющая словом, могла не оставить после себя предсмертную записку? Больше того, она была заботливой, глубоко верующей христианкой – такие люди и помыслить не могут о том, чтобы свести счеты с жизнью. Иначе говоря, никто – ни собственный муж с детьми, ни ее исповедник, ни полиция – не счел самоубийство убедительной причиной. Тогда, может, несчастный случай? Она шагнула навстречу смерти с моста, огороженного сплошной и крепкой каменной балюстрадой, притом довольно высокой, – через такую так запросто не перелезешь, не перевалишься. Кто-то, конечно, вполне мог бы на нее взобраться, да только зачем это человеку в здравом уме – на подобный шаг способен разве что тот, кто и впрямь вознамерился сигануть вниз, верно? В общем, предположение, что она по собственному почину могла взобраться на балюстраду – как вероятное объяснение ее смерти, – было отвергнуто так же, как и версия самоубийства. А раз обе версии – самоубийство и несчастный случай – отклоняются, что остается тогда? Убийство. Однако же это объяснение представляется самым неправдоподобным из всех. Зачем кому-то убивать Марию Лозору? У нее же не было врагов. Марию Лозору любили, и даже очень, все, кто ее знал. К тому же это Браганса, а не какой-нибудь Чикаго. Убийство в здешних краях было вещью неведомой. Это был городок не из тех, где ни в чем не повинных женщин хватают вот так запросто и сбрасывают с моста. Нелепость какая-то. Выходит, это могло быть одно из двух: либо самоубийство, либо несчастный случай. Словом, дело вертелось вокруг да около. Полиция искала помощи у вероятных свидетелей, но никто ничего такого не видел. Судебные экспертизы приезжали аж из самого Лиссабона – но и они не смогли пролить свет на это темное дело. Народ же смирился с объяснением, которое казалось всем самым правдоподобным. Доктор Лозора поддерживал версию самоубийства, так как не имел ни малейшего представления, кому могло прийти в голову свести счеты с его женой подобным образом.

Сеньору Мелу премного беспокоило, что смерть Марии Лозоры так и не удалось точно объяснить с помощью детективных теорий, столь любимых Марией и доктором.

Сеньора Мелу слышит тяжелый вздох. Доктор Лозора пробудился. Ей слышно, как он начинает подвсхлипывать. Ему неведомо, что она уже здесь и что он не один. Всхлипывания слышатся все отчетливее. Они перерастают в громкие, судорожные рыдания. Бедняга, бедняга. Как же быть? Если он догадается, что она здесь, – обидится. А ей этого ох как не хочется. Может, пошуметь – дать знать, что она пришла? Он все рыдает. Она сидит тише воды ниже травы… И вот сеньора Мелу начинает серчать на самое себя. Как тут усидишь, если человеку нужна помощь? Разве она об этом не думала еще минуту назад?

Она меняет свое решение – и направляется к кабинету доктора Лозоры.

Часть третья

Дома

Когда летом 1981 года Питера Тови переводят из палаты общин с назначением в сенат, дабы обеспечить ему беспрепятственное продвижение в качестве главного кандидата на окружных выборах в Торонто, у него отпадает всякая необходимость подолгу торчать в своем избирательном округе. Вместе с женой Кларой они покупают прекрасную просторную квартиру в Оттаве с дивным видом на реку. Они выбирают тишайший уголок в столице, благо им в радость поселиться рядом со своими сыном, невесткой и внучкой, проживающими в том же городе.

И вот однажды утром Питер входит в спальню и видит: Клара сидит на постели и, держась обеими руками за левый бок, плачет.

– Что стряслось? – осведомляется он.

Клара только качает головой. Его охватывает страх. Они едут в больницу. Клара больна, притом серьезно.

В то время как его жена бьется за жизнь, семейная жизнь у их сына трещит по швам. Жене он старается обрисовать их разлад в самых радужных красках.

– Так будет лучше для них всех, – уверяет он. – Они всегда не ладили. Вот разбегутся врозь, и все у них образуется. Сейчас многие так делают.

Она согласно улыбается. Горизонты ее съеживаются. Это не то чтобы очень хорошо или просто хорошо. Это ужасно. Он видит, как супружеская пара превращается в заклятых врагов, а ребенок – в военный трофей. Его сын Бен тратит неимоверное количество времени, денег и сил на борьбу с бывшей женой Диной, а та с не меньшим упорством борется с ним – на радость адвокатам и к его вящему изумлению. Питер пытается поговорить с Диной, взять на себя роль примирителя, однако если в начале разговора ей свойственно выказывать всяческую учтивость и душевную открытость, то под конец она теряет самообладание и вскипает от злости. Как отец, он может быть лишь пособником и соучастником.

– Ты – как твой сын, – пожурила она однажды.

С той лишь разницей, заметил он, что лично ему повезло прожить со своей женой в любви и гармонии добрых сорок лет. Она не может без него. Их внучка Рейчел, маленькая жизнерадостная фея в раннем своем детстве, теперь дуется на обоих родителей, замыкаясь в башне подростковой отчужденности, замешанной на едкой обиде. Изредка он берет внучку с собой на прогулки и водит угостить в какой-нибудь ресторанчик, чтобы порадовать ее – и себя самого, наверное, – но развеять ее печаль ему так и не удается. Потом Рейчел перебирается в Ванкувер – переезжает со своей матерью, «отвоевавшей» ее в борьбе за опекунство. Он отвозит их в аэропорт. Когда они проходят зону досмотра и снова начинают пререкаться друг с дружкой, он видит уже не взрослую женщину с дочкой-подростком, а двух сцепившихся черных скорпионов со вскинутыми кверху ядоточивыми жалами.

Что до Бена, оставшегося в Оттаве, тут полный мрак. По выражению самого Питера, его сын – редкостно-выдающийся дурак. Будучи врачом-исследователем, Бен в свое время изучал проблему, отчего люди случайно прикусывают себе язык. Столь болезненное нарушение способности облизывать языком зубы, подобно тому как рабочий с легкостью управляется с тяжелым прокатным станом, имеет на удивление сложные первопричины. Сейчас собственный сын представляется Питеру таким же языком, опрометчиво просунувшимся сквозь скрежещущие зубы и истекающим кровью, но снова оказавшимся в подобном положении уже на другой день, потом еще через день и еще, причем без малейшего представления о том, что он делает и какова цена или последствия его действий. Вместо этого Бен всегда только сердито вздыхает. Беседа между ними заканчивается гробовым молчанием, притом что сын всякий раз закатывает глаза, а отец теряет дар речи.

Выслушав головокружительный поток медицинских терминов, пережив крушение всех надежд, которые давал каждый последующий курс лечения, свыкшись с гримасами боли, стонами и слезами, его прекрасная Клара в растерянности и полном изнеможении лежит в больничной палате, облаченная в ужасный больничный халат, с остекленевшими, полуприкрытыми глазами и открытым ртом.

Однажды он выступает в сенате. Один коллега-сенатор повернулся и смеряет его испытующим взглядом, исполненным куда большим вниманием, чем требует простое любопытство. Ну, что уставился? – думает он. – Да что с тобой? Наклонись он вперед и загляни в лицо коллеге, его дыхание произвело бы эффект паяльной лампы и с лица у него мигом сошла бы кожа. Перед ним оказался бы осклабившийся голый череп, неотрывно пялящийся на него. Тупее выражения не бывает.

Его раздумья прерывает спикер сената – он говорит:

– Быть может, почтенный коллега продолжит высказываться по текущему вопросу, или?..

Голос спикера многозначительно обрывается. Питер заглядывает в свои бумаги и ловит себя на мысли, что не имеет ни малейшего представления, о чем говорит, – ни малейшего представления и ни малейшего же интереса продолжать выступление, хоть бы он и вспомнил, о чем, собственно, идет речь. Ему нечего сказать. Он смотрит на спикера, качает головой и садится на место. Коллега-сенатор, смерив его напоследок коротким взглядом, отворачивается в сторону.

К нему подходит Кнут[38]. Они друзья.

– Что с тобой, Питер? – спрашивает он.

Питер пожимает плечами.

– Тебе не помешало бы отдохнуть. Немного развеяться. Ты здорово натерпелся.

Он вздыхает. Да, скорее на воздух! А то совсем невмоготу. Бесконечная говорильня, нескончаемое позерство, циничные интриги, непомерное самомнение, заносчивые советники, безжалостная пресса, радио и телевидение, пугающая мелочность, чиновники от науки, ничтожно малое совершенствование человеческой натуры – все это признаки демократии, и он знает им цену. Демократия – такая сумасбродная и удивительная штука! Но с него довольно.

– Посмотрим, может, я смогу тебе чем-нибудь помочь, – говорит Кнут. И похлопывает его по плечу. – Держись! Ты справишься.

Спустя несколько дней Кнут обращается к нему с предложением. Поездка…

– В Оклахому? – отзывается Питер.

– Э-э, все великое приходит из захолустья. Кто слыхал о Назарете, пока не объявился Иисус?

– Или о Саскачеване до Томми Дугласа[39].

Кнут улыбается. Он сам из Саскачевана.

– Вот, представилась возможность. Кто-то там отказался в последнюю минуту. Тамошнее законодательное собрание пригласило членов канадского парламента. Укрепление, видишь ли, и поддержание связей, что-то в этом роде. Да и делать тебе особо ничего не придется.

Питер даже не знает точно, где эта самая Оклахома находится. Какой-то захудалый штат Американской империи, где-то среди ее просторов.

– Заодно развеешься, Питер. Устроишь себе маленький четырехдневный отпуск. Почему бы и нет?

Он соглашается. И то верно, почему бы и нет. Через пару недель он уже летит в Оклахому в компании троих членов парламента.

В мае Оклахома-Сити – теплое, милое местечко, и его обитатели выказывают вам самое великодушное гостеприимство. Канадская делегация встречается с губернатором штата, местными законодателями и бизнесменами. Осматривает местный капитолий, посещает какую-то фабрику. Каждый день завершается обедом. Гостиница, где они разместились, большая. Всю поездку напролет Питер, пребывая словно в легком тумане, рассказывает про Канаду и выслушивает про Оклахому. Смена места и воздуха – даже мягкого и влажного – действует умиротворяюще, как и предсказывал Кнут.

Накануне отъезда, когда канадским гостям предоставляют целый день на отдых, Питеру в руки попадает туристический буклет местного зоопарка. Питер обожает ходить в зоопарки, и не потому, что он без ума от животных, а потому, что от них была без ума Клара. Когда-то она состояла в правлении Торонтского зоопарка. И он выражает желание побывать в зоопарке Оклахома-Сити. Помощница по вопросам законодательства, назначенная канадцам в сопровождающие и вызвавшаяся ему помочь, подходит к нему с глубочайшими извинениями.

– Простите, – говорит она, – обычно наш зоопарк открыт каждый день, а сейчас они закрылись на капитальный ремонт. Но, если угодно, я попробую их уговорить – может, они сделают для вас исключение.

– Нет-нет, не хотелось бы доставлять вам лишних хлопот.

– Впрочем, при университете в Нормане, это южнее Оклахома-Сити, есть питомник для шимпанзе, – подсказывает она.

– Питомник для шимпанзе?

– Да, они там, у себя в институте, изучают обезьян, кажется. Посетителей туда обычно не пускают, но, думаю, мы сможем договориться.

И она договаривается. Слово «сенатор» воздействует на слух американцев самым чудотворным образом.

На другое утро у гостиницы его уже ждет машина. Никто из делегации не хочет составить ему компанию. Машина везет его в Институт по изучению приматов, как официально называется это учреждение, представляющее собой филиал Оклахомского университета и расположенное посреди пустынной, поросшей кустарником местности километрах в десяти от Нормана. Небо – голубое, земля – зеленая.

В институте, куда ведет извилистая гравийная подъездная дорожка, он видит крупного, как будто грозного вида пузатого бородача. Рядом стоит долговязый малый, длинноволосый и пучеглазый, – судя по манерам, помощник бородача.

– Сенатор Тови? – справляется здоровяк, подходя к машине.

– Да.

Они пожимают друг другу руки.

– Я доктор Билл Лемнон, директор Института по изучению приматов. – Лемнон заглядывает ему через плечо в салон машины, стоящей с открытой дверцей. – Да, делегация у вас небольшая.

– Да, собственно, я один.

Питер закрывает дверцу машины.

– Ну и какой штат вы представляете?

– Провинцию Онтарио, это в Канаде.

– Да ну! – Его ответ, похоже, ввергает директора в короткое недоумение. – Что ж, пойдемте – расскажу вкратце, чем мы тут занимаемся.

Лемнон разворачивается и идет своей дорогой, не дожидаясь гостя. Непредставленный помощник семенит следом.

Они обходят дом с верандой, несколько пристроек и выходят к большому пруду, над которым нависают огромные тополя. Посреди пруда помещаются два островка – на одном возвышается купа деревьев. Среди листвы Питер замечает стайку рослых, тощих обезьян, раскачивающихся на ветках с невероятным изяществом и ловкостью. На другом островке, размером побольше, поросшем высокой травой, кустарником и редкими деревцами, громоздится какое-то бревенчатое сооружение. Высокие столбы поддерживают четыре платформы, расположенные на разной высоте и связанные меж собой паутиной веревок и сетчатых гамаков. На цепи болтается грузовая шина. Рядом с сооружением стоит хибара, сложенная из шлакоблоков.

Директор поворачивается к Питеру. Похоже, ему становится скучно еще до того, как он начинает говорить:

– Здесь, в институте, мы занимаемся наиважнейшим делом – изучаем поведение и общение приматов. Что можно узнать от шимпанзе? Больше, чем думает простой обыватель. Шимпанзе – наши ближайшие эволюционные родственники. У нас с ними – один общий предок-примат. Мы разошлись с шимпанзе всего лишь около шести миллионов лет назад. Как утверждает Роберт Ардри[40], «мы возвысившиеся обезьяны, а не падшие ангелы». У нас с ними – крупный мозг, невероятная способность к общению, умение пользоваться орудиями и сложное социальное устройство. Возьмем общение. Некоторые шимпанзе здесь, у нас, знают, как пишется около полутора сотен слов, и могут складывать их в предложения. А это – язык. Они умеют мастерить орудия и с их помощью добывать себе корм – муравьев и термитов – либо колоть орехи. Они умеют совместно охотиться и распределять меж собой роли во время преследования добычи. Словом, у них наблюдаются зачатки культуры. Таким образом, изучая шимпанзе, мы исследуем нашу собственную потомственную рефлексию. По их мимике…

Весьма любопытно, если бы только все это излагалось не автоматически, а хотя бы с некоторой долей душевной теплоты. Лемнон как будто чем-то расстроен. Питер слушает вполуха. Похоже, помощница по законодательным вопросам переоценила его достоинства. Вероятно, она не упомянула, что наезжий сенатор не американец. На большом острове объявляется несколько шимпанзе. И тут он слышит оклик:

– Доктор Лемнон, звонит доктор Террас!

Питер поворачивается и видит девушку возле одной из построек.

Лемнон мигом оживает.

– Мне нужно ответить на звонок. С вашего позволения… – уже на ходу бормочет он, не дожидаясь ответа гостя.

Питер облегченно вздыхает и провожает Лемнона взглядом. Потом снова переводит взгляд на шимпанзе. Их пятеро. Они неспешно передвигаются на четвереньках, склонив головы: наибольший вес приходится на верхнюю часть их тела, поддерживаемого утолщенными, крепкими руками, в то время как укороченные ноги будто волочатся следом, точно задние колеса у трехколесного велосипеда. На солнце шимпанзе кажутся поразительно черными, словно блуждающие пятна ночи. Переместившись иноходью на некоторое расстояние, они садятся. Один из них взбирается на нижнюю платформу бревенчатого сооружения.

Ничего особенного, но наблюдение за ними немного успокаивает. Каждый зверек словно универсальный элемент головоломки – куда бы ни переместился, везде оказывается на своем месте, гармонируя с ним в полной мере.

Помощник по-прежнему рядом.

– Мы так и не познакомились. Я Питер, – представляется Питер, протягивая руку.

– А я Боб. Рад знакомству, сэр.

– Я тоже.

Они обмениваются рукопожатием. У Боба здоровенный кадык. И выпирает, точно бобовая фасолина из стручка, так что запомнить его имя проще пареной репы.

– И сколько же у вас здесь этих зверушек? – любопытствует Питер.

– Это человекообразные обезьяны, сэр. Шимпанзе – человекообразные обезьяны.

– Ах да! – Питер указывает на другой остров, заметив, как там меж деревьев кто-то мечется. – А вон те, стало быть, простые обезьяны?

– Ну, собственно говоря, они те же человекообразные обезьяны. Гиббоны. Принадлежат к так называемым гиббоновым. Фактически у простых обезьян имеются хвосты, а у человекообразных хвостов нет, да и вообще, обыкновенные обезьяны живут на деревьях, а человекообразные – на земле.

Едва Боб успевает договорить, как шимпанзе, что примостился на нижней платформе, с легкостью проделывая чудеса акробатики, взбирается на самую верхнюю платформу. В то же время другие человекообразные обезьяны, так называемые гиббоновые, вновь появляются на деревьях – на своем острове и, выписывая головокружительные воздушные пируэты, начинают перепрыгивать с ветки на ветку.

– Конечно, в природе полно исключений, сбивающих с толку, – прибавляет Боб.

– И сколько же у вас тут этих самых шимпанзе? – допытывается Питер.

– Сейчас тридцать четыре. Мы разводим их на продажу или отдаем во временное пользование другим ученым, так что цифра меняется. А пятерых вырастили в местных семьях, в Нормане.

– Что, прямо в человеческих семьях?

– Ну да. Норман, считайте, мировая перекрестновоспитательная столица. – Бобовый Боб смеется, но, заметив недоумение на лице Питера, обрывает смех. – Перекрестное воспитание – это когда человеческая семья воспитывает детеныша шимпанзе как собственного ребенка.

– Но с какой целью?

– О, целей много. Они обучаются языку жестов. Занятная штука: мы общаемся с ними и наблюдаем, как работает их мозг. Существует множество разных видов поведенческих исследований – их проводят здесь и в других местах, и касаются они социальных связей шимпанзе, их форм общения, устройства их групп, отношения доминирования и подчинения, особенностей материнского и сексуального поведения, способности адаптироваться к переменам и многого прочего. Университетские профессора с аспирантами наезжают сюда каждый божий день. Как выражается доктор Лемнон, шимпанзе не такие, как мы, но чертовски на нас похожи.

– И все они живут на том острове? – спрашивает Питер.

– Нет. Мы завозим их сюда небольшими партиями, проводим с ними разные опыты, обучаем языку жестов, а между делом они преспокойно отдыхают, как вон та группа, сами видите.

– И они не пытаются сбежать?

– Шимпанзе не умеют плавать. Они сразу пошли бы камнем ко дну. Но, даже если б и сбежали, все равно ушли бы недалеко. Ведь это их дом.

– Они не опасны?

– Бывают и опасны. Они сильные, зубы у них острые, как ножи, и таких ножей полон рот. К ним нужен соответствующий подход. В основном же они добрейшие существа, особенно если поманить их конфеткой.

– А остальных где держите?

Боб показывает:

– В главном загоне, вон там.

Питер разворачивается и направляется к указанному сооружению, делая вид, будто это и есть следующий объект его обзорной экскурсии.

Его нагоняет Боб.

– О, по-моему, это не входит… в программу вашего посещения, сэр.

Питер останавливается.

– Но я хотел бы рассмотреть других шимпанзе поближе.

– Ну… гм-м… может, надо сперва предупредить… а то ведь он ничего не говорил…

– Он занят.

И Питер идет дальше. Уж больно хочется ему досадить этому толстяку, доктору Лемнону.

Боб устремляется следом, хмыкая себе под нос.

– Ладно, ваша взяла, – наконец уступает он, видя, что Питер и не думает идти на попятный. – Но только одна нога здесь, другая там. Вот сюда.

Они поворачивают за угол, подходят к двери. И проникают в комнатенку со столом и запирающимися шкафчиками. Дальше – еще одна железная дверь. Боб достает ключ. Вставляет его в замок и отпирает. Они проходят внутрь.

Если остров посреди пруда являет собой залитую солнцем идиллию, здесь, внутри лишенного окон помещения, кажется, что ты попал в мрачное, сырое подземелье. Первым делом Питеру бьет в нос смрад – зловоние, замешанное на звериной моче и зверином же отчаянии: ощущение усугубляется царящей кругом духотой. Они останавливаются у входа в округлый тоннелевидный коридор, обшитый железными балками, похожими на торчащие ребра. По обе стороны коридора в два ряда свисают квадратные железные клетки. Каждая клетка имеет пять футов в длину и столько же в ширину и висит в воздухе на цепи, подобно клети шахтного подъемника. Передние ряды размещаются на таком расстоянии от задних, что из коридора хорошо просматривается все клетки, как ближние, так и расположенные чуть в глубине. Клетки сплетены из стальных прутьев и просматриваются насквозь, не оставляя места даже для маломальского укрытия. Под каждой помещается широкий пластмассовый лоток, полный отходов жизнедеятельности ее обитателя, – сгнившего корма вперемешку с экскрементами и лужицами мочи. Некоторые клетки пусты, другие нет – в них содержится по одному-единственному зверю в лице крупного черного шимпанзе.

Их встречают оглушительные вопли и пронзительные визги. Питера пронзает безудержный страх. У него перехватывает дыхание – он замирает как вкопанный.

– Не слабо, а? – выкрикивает Боб. – Это потому, что вы новичок и «вторглись» на их территорию.

Слово «вторглись» Боб, усмехаясь, берет пальцами в кавычки.

Питер глядит в изумлении. Некоторые шимпанзе начинают скакать и яростно сотрясают клетки. Удерживаясь на горизонтальных цепях-растяжках, клетки только сильнее раскачиваются. Его приводит в ужас то, что подобные человеку обезьяны подвешены в воздухе, что они оторваны не только друг от друга, но и от земли. Им не за что спрятаться, не за что держаться, им не с чем играть… у них нет ни единой игрушки, ни одного одеяла, нет даже захудалой соломенной подстилки. Они просто висят там, в своих пустых клетках, подобно узникам в заточении. Разве он не видел нечто подобное в кино – когда новичка приводят в тюремную камеру и все ее обитатели начинают глумиться над ним и его освистывать? Питер тяжело сглатывает и делает глубокий вдох, силясь совладать со страхом.

Боб продвигается вперед, изредка что-то выкрикивая и не обращая внимания на умопомрачительный гвалт. Питер, не отставая от него ни на шаг, движется точно посередине коридора – на почтительном расстоянии от клеток. Хотя он видит, что животные надежно заперты – за крепкими прутьями, – ему все еще страшно.

Каждые три-четыре клетки обнесены крепкой оградой из проволочной сетки, натянутой между коридорными балками, стенами и потолком сооружения и разделяющей таким образом часть клеток от других. Еще один уровень ограничения. В каждой такой ограде, сзади, со стороны стены, имеется дверца.

Питер указывает на ограду.

– Разве одних клеток не достаточно? – выкрикивает он.

Боб кричит в ответ:

– Так мы выпускаем некоторых шимпанзе, чтобы они могли побыть вместе на более просторной, хоть и огороженной территории.

И то верно, в полумраке сооружения Питер замечает с одной стороны коридора четырех шимпанзе, валяющихся на полу возле задней стены. При виде его они вскакивают и начинают метаться. Один даже бросается на прутья сетки. Но здесь, на земле, они держатся кучкой и ведут себя более естественно – оживленно и активно. Боб знаком просит Питера присесть на корточки.

– Им нравится, когда мы с ними одного роста, – шепчет он Питеру на ухо.

Они оба наклоняются пониже. Боб просовывает руку сквозь прутья и машет ею, обращая жест к самому злобному с виду шимпанзе – тому, что пытался на них напасть. После недолгих раздумий животное подбегает к прутьям, дотрагивается до руки Боба – и резво убегает назад к своим сородичам, кучкующимся у задней стены. Боб улыбается.

Питер мало-помалу успокаивается. Они всего лишь делают свое дело, уверяет он себя. Они с Бобом встают и направляются дальше по коридору. Питер присматривается к шимпанзе уже внимательнее. Животные ведут себя в разной степени агрессивно, выказывая явные признаки тревожного возбуждения: они раскачиваются, рычат, визжат, гримасничают, делают яростные телодвижения. Все они сильно взволнованы.

За исключением одного. Узник в самом конце коридора сидит в клетке совершенно невозмутимо, будто глубоко уйдя в себя и проявляя полное равнодушие к тому, что происходит вокруг. Обезьяна сидит спиной к своим сородичам-приматам, вкушающим ограниченную свободу по соседству, и боком к Питеру. Прямая рука как бы случайно опущена на изогнутое колено. Питер обращает внимание, что тело животного покрыто густой и гладкой черной шерстью. Настолько густой, что кажется, будто это маскарадный костюм. Из-под него выглядывают руки и ноги, безволосые и с виду довольно гибкие. Что до головы, перед ним – покатый лоб, впрочем, едва различимый, большие, похожие на блюдца уши, нос пуговкой и ровный, пухлый привлекательно округлый рот с безволосой верхней губой и слегка опушенной шерстью нижней. Губы довольно большие и потому очень выразительные. Питер приглядывается к ним. И тут губы у этой необыкновенной особи начинают слегка шевелиться – подрагивают, сжимаются, разжимаются и морщатся, словно обезьяна пытается с ним заговорить.

Существо поворачивает голову и заглядывает ему прямо в глаза.

– Он смотрит на меня, – говорит Питер.

– Ну да, такое бывает, – отвечает Боб.

– Я имею в виду – прямо мне в глаза.

– Да-да. Обычный знак доминирования, хотя этот малый у нас спокойный как удав.

Не сводя с Питера глаз, обезьяна сжимает губы в трубочку. И в следующее мгновение из этой трубочки, сквозь разносящиеся кругом сипы и хрипы, до слуха Питера доносится свистяще-гукающий звук.

– Что это значит? – удивляется он.

– Приветствие. Он говорит вам «здрасьте».

Обезьяна проделывает все сызнова, только на сей раз почти беззвучно – рассчитывая скорее на взгляд Питера, чем на его напряженный слух.

Питер не в силах оторвать глаз от обезьяны. Симпатичная мордаха, очень живая и выразительная, взгляд очень проницательный. Крупная голова так же густо покрыта черной шерстью, как и тело, хотя большая часть морды в форме треугольника, с глазами в основании и носом на вершине, включая внешневписанную окружность рта – это лишенная растительности гладкая темная кожа. Помимо чуть заметных вертикальных складок на верхней губе, другие морщины на обезьяньей морде видны только вокруг глаз: концентрические – под каждой глазницей и волнообразные – над уплощенной переносицей и выпирающими надбровными дугами. Эти двойные окружности расположены таким образом, что все внимание наблюдателя невольно сосредоточивается на их сдвоенных центрах. Какого же цвета глаза? В искусственном свете помещения Питеру трудно определить это точно, хотя кажутся они блестяще-желтовато-карими, даже землисто-красноватыми. Глаза близко посажены, взгляд пристальный – сверлящий, приковывающий к месту.

Обезьяна поворачивается к Питеру всем телом. Взгляд тяжелый, хотя поза расслабленная. Похоже, обезьяне нравится пожирать его глазами.

– Я хочу подойти ближе, – говорит Питер.

И удивляется своим словам. Куда подевался его страх? Ведь еще минуту назад у него поджилки тряслись от ужаса.

– О, это запрещено, сэр, – с явной тревогой отвечает Боб.

В конце коридора – тяжелая сетчатая дверь. Точно такие же двери были и в середине коридора – с обеих сторон. Питер оглядывается: на полу за дверью не видно ни одного шимпанзе. Он идет вперед, берется за ручку. И легко поворачивает ее.

У Боба глаза вылезают из орбит.

– Фу ты, черт, забыли запереть, что ли? Вам туда нельзя, правда! – с мольбой произносит он. – Вы… вы должны поговорить с доктором Лемноном, сэр.

– Так позови его, – бросает Питер, открывая дверь и проходя в нее.

Боб следует за ним.

– Только не трогайте его. Они бывают очень агрессивны. Он может укусить вас за руку.

Питер останавливается перед клеткой. И снова встречается взглядом с шимпанзе. И снова чувствует его магнетическое притяжение. Чего тебе?

Обезьяна просовывает сжатую руку сквозь перекрещенные прутья решетки и вытягивает ее наружу. Рука разжимается прямо перед Питером – узкой ладонью вверх. Питер глядит на нее – на жесткую кожу и длинные пальцы. Никаких вопросов, никаких сомнений. Он поднимает свою руку.

– Фу ты, черт, фу ты, черт! – ропщет Боб.

Обе руки схватываются. Короткий, но крепкий противостоящий большой палец обезьяны вытягивается и придавливает его руку. Жест не цепкий, не натужный – в нем нет ни малейшей угрозы. Обезьяна просто пожимает ему руку. И рука у нее на удивление теплая. Питер удерживает ее обеими своими руками, прижимая одну к внутренней ладони обезьяны и положив другую на тыльную мохнатую сторону. Это походит на политическое рукопожатие – твердое и настойчивое. Обезьяна усиливает хватку. Так и руку недолго сломать, понимает он, но рука и не думает ломаться, и он не ощущает никакого страха. Обезьяна по-прежнему глядит ему прямо в глаза. Питер не знает почему, но у него перехватывает горло – он чувствует, что вот-вот расплачется. Кто еще, кроме Клары, смотрел на него вот так – прямо, открыто, во все глаза, распахнутые настежь, словно двери?

– Откуда этот? – спрашивает он, не отводя глаз от обезьяны. – Как его зовут?

Питер ловит себя на мысли, что вкладывает в местоимения «этот» и «его» нечто особенное. И мысль эта кажется ему естественной. Ведь перед ним живое существо, а не предмет.

– Его зовут Одо, – отвечает Боб, раскачиваясь из стороны в сторону. – Он у нас перекати-поле. Его привез из Африки какой-то доброволец, работавший на Корпус мира[41]. Потом он попал в НАСА – участвовал в каких-то опытах по космической программе. Затем оказался в Йерксе[42], а после в ЛЭМХП[43], пока…

В это мгновение из дальнего конца коридора слышится гневный окрик. Шимпанзе, уже успевшие большей частью угомониться, снова разошлись. И подняли гвалт куда более громкий, чем некоторое время назад, когда к ним вошли Питер с Бобом. Вернулся доктор Лемнон.

– А НУ-КА, БОБ, ОБЪЯСНИ МНЕ, ЧТО ЗДЕСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ! – ревет он.

Питер и Одо разжимают руки. По обоюдному согласию. Обезьяна отворачивается и усаживается в прежнюю позу – боком к Питеру, устремив взгляд в никуда.

Боб, кажется, готов скорее забраться в одну из подвесных клеток, чем сделать хоть шаг обратно по коридору. Питер идет первым. Неистовая ярость доктора Билла Лемнона становится все более очевидной по мере того, как он продвигается им навстречу: искаженное от гнева лицо то мелькает в свете ламп, то исчезает из вида, оказываясь в темных промежутках между пятнами света, – и чем ближе он подходит, тем громче гомонят животные.

– ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ЗАБЫЛИ? – орет он на Питера.

От былых учтивости и радушия не осталось и следа. Лемнон больше походит на человекообразную обезьяну, пытающуюся утвердить свое доминирующее положение.

– Я хочу купить у вас вон тот экземпляр, – невозмутимо ответствует Питер.

И показывает на Одо.

– Да неужели, прямо вот так, с ходу? – возражает Лемнон. – А может, нам еще добавить в довесок парочку-другую слонов и бегемота? Или, может, пару львов и стадо зебр? Здесь вам не зоомагазин! УБИРАЙТЕСЬ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ!

– Я заплачу пятнадцать тысяч долларов.

Ох уж эта неодолимая магия круглых цифр! Пятнадцать тысяч долларов… столько не стоит даже его машина.

Лемнон смотрит на него, не веря своим глазам, так же, как и Боб, затаившийся в глубине коридора.

– Ну да, ну да, вы же сенатор и можете швырять деньги на ветер. Так какой экземпляр?

– Вон тот.

Лемнон смотрит.

– Ха! Хуже омега-самца[44], чем этот увалень, не найти. Все витает в облаках.

Потом задумывается.

– Пятнадцать тысяч долларов, говорите?

Питер кивает.

Лемнон усмехается.

– Похоже, у нас тут и правда зоомагазин. А у тебя, Боб, глаз наметан на клиентов. Мистер Тови… простите… сенатор Тови, можете получить вашего любимчика шимпанзе когда угодно. Единственно, деньги назад мы не возвращаем. Вы его берете, потом он вам надоедает и вы хотите отдать его обратно… мы его забираем, и это будет стоить вам лишних пятнадцать тысяч. Слышите?

– По рукам! – соглашается Питер.

И протягивает руку. Лемнон пожимает ее, радуясь так, словно стал свидетелем самой забавной шутки в мире.

Питер бросает взгляд на Одо. И, уже собираясь уходить, замечает краем глаза, что обезьяна поворачивает голову. Питер снова переводит взгляд на Одо. Одо тоже глядит на него. Питера бросает в дрожь. Он знает меня целую вечность. И, обращаясь не то к самому себе, не то к обезьяне, он шепчет:

– Я вернусь, обещаю.

Они идут по коридору обратно. Он оглядывается по сторонам – ему не дает покоя сделанное наблюдение, то, на что он не обращал внимания, когда шел сюда: его поражает великое разнообразие шимпанзе. Он-то думал, что все они на одно лицо. Но не тут-то было – ничего подобного. У каждой обезьяны – собственная форма тела, манера поведения, собственный шерстяной покров, собственные окрас и структура, собственная морда с собственным же цветом, внешним строением и выражением. И каждая, как видит он, являет собой нечто неожиданное для него: личность со своеобразными свойствами и особенностями характера.

На выходе Питера нагоняет Боб – вид у него тревожный, растерянный.

– Мы продаем их, – шепчет он, – только не для…

Лемнон прерывает его:

– Давай-ка проваливай!

Они возвращаются к машине. Питер быстро договаривается с Лемноном. Он приедет снова через недельку-другую – постарается поскорее: ему нужно время, чтобы сделать необходимые приготовления. Он обещает выслать почтой чек на тысячу долларов в качестве залога. А Лемнон берется подготовить за это время все необходимые бумаги.

Едва машина отъезжает, Питер оглядывается назад и смотрит в заднее окно. Лемнон стоит все так же, с торжествующе-глупой ухмылкой. Потом поворачивается к Бобу – и выражение лица у него тут же меняется. Боб выглядит точно побитая собака. Питеру его жалко.

– Как экскурсия? – спрашивает водитель.

Питер переводит на него удивленный взгляд.

– Было занятно.

Он не может поверить в то, что только что сделал. И что будет делать с шимпанзе в Оттаве. Он живет в квартире на пятом этаже. Смирятся ли другие жильцы с тем, что в их доме поселилась большая неуклюжая обезьяна? И разрешается ли по канадским законам держать у себя дома шимпанзе? И сможет ли обезьяна привыкнуть к канадским зимам?

Он качает головой. Клары не стало чуть больше полугода назад. Разве он не читал где-то, что людям, пережившим невосполнимую утрату, пристало подождать по крайней мере год, прежде чем совершать важные перемены в жизни? Неужели горе напрочь лишило его всякого здравого смысла?

Он сошел с ума.

По возвращении в гостиницу он никому не рассказывает о том, что сделал, – ни американцам из Оклахомы, ни своим коллегам-канадцам. Он никому ничего не рассказывает и по прилете в Оттаву на следующее утро. Весь первый день дома его одолевают страхи и сомнения, а потом все как рукой снимает. На следующий день ему приходит замечательная мысль: он все же купит шимпанзе и передаст его в зоопарк. Он уверен на все сто: в Торонтском зоопарке нет шимпанзе, да и в любом другом зоопарке – может, в Калгари? – животное примут с распростертыми руками. Это будет безрассудно дорогой подарок, но он сделает его в память о Кларе. Ведь память того стоит. Ну вот, вопрос решен.

На третье утро он просыпается рано. И, не отрывая головы от подушки, глядит в потолок. Одо смотрел на него в упор своими красновато-карими глазами, и Питер сказал ему: «Я вернусь, обещаю». Но он не обещал отдать его в зоопарк – обещал приютить его.

Дело нужно довести до конца. Черт побери, он сам не знает почему, но ему хочется довести это дело до конца.

Стоит принять первое, главное решение, как все дальнейшие шаги совершаются легко и просто. Почтой он отправляет Лемнону чек – залог за Одо. В Оклахоме содержание обезьяны в клетке оправдано наукой. В Канаде же это вопрос погоды. Им нужен теплый климат.

Приятно снова рассуждать в таких понятиях, как «им». Даже трогательно, правда? Вместо того чтобы очертя голову броситься искать себе другую женщину, что называется с горя, словно выбрасывая наудачу игральную кость, не лучше ли просто завести себе домашнюю зверушку? Но дело не в этом. Как ни назови их взаимосвязь, Одо никакая не домашняя зверушка.

Питер никогда и помыслить не мог, что ему придется снова переезжать. Он никогда не обсуждал это с Кларой, да и холода их особо не беспокоили – они вполне свыклись с мыслью, что проведут старость в Оттаве.

Но куда же податься?

Во Флориду. Многие канадцы уезжают туда, спасаясь от канадской зимы, совершенно точно. Но Флорида для него – пустой звук. Да и не хотелось бы ютиться где-нибудь между стрип-моллом[45], площадкой для гольфа и душным пляжем.

В Португалию. Это слово всплывает в его памяти, точно озарение. Ведь он португалец по крови. Родня его перебралась в Канаду, когда ему от роду было два года. Однажды они с Кларой бывали в Лиссабоне. Ему понравились черепичные домики, пышные сады, холмы, улочки, вобравшие в себя все очарование уходящей европейской натуры. Город напоминал поздний летний вечер, полный мягкого света и ностальгии с легкой примесью скуки. Только Лиссабон, как и Оттава, не самое подходящее место для обезьяны. Им нужна тихая гавань – просторная и малолюдная.

Он припоминает, что его родители родом из сельской местности – где-то в Высоких Горах Португалии. Может, вернуться к корням? Благо у него там живут дальние родственники.

В его сознании откладывается место назначения. Следующий шаг – определиться с канадскими связями. Он обдумывает, что это за связи. Когда-то они были для него всем на свете: жена, сын, внучка, сестра в Торонто, многочисленные родственники, друзья, карьера – словом, вся жизнь. Теперь же, кроме сына, остались только вещи сугубо материальные: квартира с обстановкой, машина, временное пристанище в Торонто, кабинет в западном крыле парламента.

При мысли, что придется со всем этим расстаться, у него колотится сердце. Жить в квартире, где каждая комната полнится страданиями Клары, для него теперь невыносимо. Машина – всего лишь машина, как и однокомнатная квартирка в Торонто. Сенаторская должность – не более чем кормушка.

А на расстоянии его связи с Беном, возможно, наладятся. К тому же он не собирается провести остаток жизни в Оттаве – в ожидании, когда у сына найдется свободная минута, чтобы наконец с ним повидаться. У его сестры Терезы, она помладше, в Торонто своя жизнь. Они регулярно говорят по телефону – и с тем же успехом смогут общаться точно так же и впредь. Что до Рейчел, внучки, отныне ему случается видеться с нею и поддерживать отношения так редко, что можно подумать, он живет где-нибудь на Марсе. Быть может, однажды она все же надумает проведать его, откликнувшись на зов Европы. Что ж, надежда умирает последней.

Он делает глубокий вдох. Со всем этим надо разобраться.

С тревожным ликованием он собирается разорвать цепи, удерживающие его на месте, – во всяком случае, как ему кажется. Им с Кларой уже приходилось избавляться от кучи личных привязанностей, когда они переезжали из Торонто в Оттаву. И теперь вот за одну сумасшедшую неделю ему придется избавиться от всего остального. На их квартиру в Оттаве – «такое прелестное местечко!..», как с лучезарной улыбкой нахваливает агент, – покупатель находится очень быстро, как и на его пристанище в Торонто. Книги отвезены в букинистический магазин, мебель и утварь распроданы, ношеная одежда отправилась в благотворительный фонд, личные бумаги переданы в государственный архив, а всякие безделушки-побрякушки попросту выброшены на помойку. Он расплачивается по всем счетам, в том числе за коммунальные и телефонные услуги, аннулирует подписку на газеты. И получает визу в Португалию. Затем связывается с Португальским банком и договаривается с ними об открытии счета. Бен безропотно ему помогает, хотя при этом не перестает удивляться, с какой это стати Питеру взбрело бросить размеренную жизнь и сняться с насиженного места.

Питер берет с собой только чемодан с одеждой, семейный фотоальбом, кое-какое походное снаряжение, путеводитель по Португалии и англо-португальский словарь.

Он бронирует билеты на самолет. Оказывается, с обезьяной проще лететь в Португалию из Соединенных Штатов. Так ему с экзотическим животным придется пересечь всего лишь несколько границ. В авиакомпании его предупреждают: если он обзаведется клеткой и если животное у него смирное, они, так уж и быть, загрузят его на борт. Питер справляется у ветеринара, как сделать так, чтобы шимпанзе вел себя смирно.

Через знакомых в Нью-Йорке он там же находит покупателя на свою машину. «Я сам ее пригоню», – сообщает он по телефону клиенту из Бруклина.

Впрочем, о том, что собирается сделать небольшой крюк через Оклахому, Питер умалчивает.

Он отменяет все ранее назначенные встречи – с сенатскими комитетами, родственниками и друзьями, личным врачом (у него пошаливает сердце: приходится брать лекарства про запас и обновлять рецепты) – словом, со всеми. А тем, с кем не случилось переговорить лично или по телефону, он отправляет письма.

– Ты же сам предлагал мне немного развеяться, – говорит он Кнуту.

– А ты явно принял мои слова близко к сердцу. Но почему Португалия?

– Там тепло. Да и предки мои родом оттуда.

Кнут глядит на него в упор.

– Питер, может, ты встретил другую женщину?

– Нет, увы. Не угадал.

– Ладно, как знаешь.

– Да как же я мог встретить женщину в Португалии, если живу в Оттаве? – спрашивает он.

Но чем упорнее отрицает он романтическую связь, тем меньше, кажется, ему верит Кнут.

Про Одо он не рассказывает ни одной живой душе – ни родне, ни друзьям. Обезьяна остается величайшей тайной его сердца.

У него остается время только навестить зубного врача. Свою последнюю ночь в Канаде он проводит в мотеле, а наутро приводит в порядок зубы. Попрощавшись с дантистом, он уезжает.

До Оклахомы путь не близкий: он лежит через провинцию Онтарио, штаты Мичиган, Огайо, Индиана, Иллинойс и Миссури. Лезть из кожи вон ему не хочется – и весь путь он проделывает дней за пять. По дороге – из дежурного магазина в Лансинге, в Мичигане, и закусочной в Лебаноне, в Миссури, – он позванивает в Институт по изучению приматов, чтобы уточнить срок своего приезда. Он разговаривает с девицей, которая предупреждает о его звонке Лемнона, – той самой, что развлекала его и устроила экскурсию в питомник для шимпанзе. Она заверяет его, что все на мази.

Переночевав последнюю ночь в Талсе[46], Питер двигает прямиком в институт – и приезжает туда в середине утра. Он оставляет машину на стоянке и направляется к пруду. На большом острове какие-то двое, похоже, обучают шимпанзе языку жестов. Группа из трех обезьян нежится на земле посреди острова. Рядом с ними сидит Боб – он заботливо осматривает плечо одной из них. Питер окликает его и машет рукой. Боб машет в ответ, встает и спускается к лодке, ошвартованной у берега. Обезьяна, с которой он только что общался, следует за ним. Она с легкостью запрыгивает в лодку и примащивается на банке[47]. Боб сталкивает лодку в воду и садится на весла.

Посреди пруда лодка поворачивает, и шимпанзе, которому Боб застил обзор, замечает Питера. Обезьяна громко кричит и молотит кулаком по банке. Питер прищуривается. Неужели?.. Ну да, конечно. Это Одо, и выглядит он крупнее, чем помнится Питеру. На поверку он размером с большую собаку, только пошире.

Еще до того, как лодка утыкается в берег, Одо выскакивает из нее и, едва оказавшись на земле, устремляется прямо к Питеру. Он не успевает отреагировать. Обезьяна мигом припадает к нему и обхватывает его руками. Питер пятится – неловко падает спиной на землю. И чувствует щекой прикосновение широких влажных губ и крепких ровных зубов. Вот так встреча!

До него доносится смех Боба:

– Смотрите, как он к вам привязался. Полегче, Одо, полегче! Вы в порядке?

Питер не в силах ответить. Его трясет от головы до пят. Но боли он не чувствует. Одо и не думает его кусать. Напротив, он шарахается от него, усаживается рядышком, жмется к его плечу. И начинает перебирать ему волосы.

Боб опускается на колени тут же, рядом.

– Все в порядке? – переспрашивает он.

– Д-д-да, кажется, – отвечает Питер.

Медленно садится. И, дико таращась, не веря своим глазам, силится совладать с бешеной одышкой. Чудная черная морда, плотное шерстистое тело и все такое… Обезьяна дышит теплом ему прямо в шею – и никаких решеток между ними, никакой защиты для него, никакой безопасности. Он не смеет оттолкнуть обезьяну. И просто сидит, напрягшись, застыв как вкопанный, с блуждающим взглядом.

– Что это с ним? – наконец спрашивает он.

Обезьяна по-прежнему теребит его волосы.

– Он вас так обыскивает[48], – объясняет Боб. – Это часть социальной жизни шимпанзе. Вы обыскиваете меня, а я вас. Так они ухаживают за собой. Избавляются от клещей и блох. Чистят друг дружку.

– А мне-то что делать?

– Ничего. Или обыскивайте его тоже, если хотите.

Обезьянье колено – совсем рядом. Питер подносит к нему дрожащую руку и гладит его по шерсти.

– Сейчас покажу, как это делается, – говорит Боб.

Он усаживается на землю и с завидным усердием принимается обыскивать спину Одо. Ребром одной ладони он раздвигает в одном месте шерсть шимпанзе, обнажая корни волос и голую кожу. Проделав это два-три раза, он находит подходящий участок и пускает в ход другую руку – запускает ее в шерсть, выуживает из-под нее чешуйки кожи, комочки грязи и всякие мелкие органические частицы. В общем, занятие хоть и кропотливое, но увлекательное. Боб, похоже, забывает про Питера.

Между тем к Питеру возвращается самообладание. То, что обезьяна копается в его голове, не доставляет ему ни малейшего недовольства. Он чувствует мягкое прикосновение звериных пальцев к коже черепа.

Он глядит Одо прямо в лицо. Обезьяна мгновенно переводит на него ответный взгляд. Их лица разъединяют дюймов восемь, взгляд – глаза в глаза. Одо тихонько погукивает, обдавая лицо Питера своим тяжелым дыханием, а потом оттопыривает нижнюю губу, обнажая ряд широких зубов. Питер напрягается.

– Он вам улыбается, – поясняет Боб.

Только сейчас этот малый, прекрасно угадывающий, что чувствует обезьяна, начинает понимать и Питера. Он кладет руку ему на плечо.

– Одо не собирается причинять вам вред, сэр. Вы ему приглянулись. А нет, так он уже давно отвязался бы от вас.

– Прости за давешнее беспокойство.

– Не берите в голову. Дело того стоило. Это плохое место. И куда бы вы ни подались вместе с Одо, все лучше, чем здесь.

– А Лемнон у себя?

– Нет. Будет после обеда.

Повезло так повезло. В течение следующих нескольких часов Боб обучает Питера искусству общения с Одо. Он учит его понимать звуки, издаваемые шимпанзе, его мимику. Питер постигает смысл обезьяньих гуканий и ворчаний, рявканий и визгов, гримас и ужимок, сопровождающихся выпячиванием, сморщиванием губ и причмокиванием, а также множества знаков, выражаемых с помощью тяжелого дыхания. Одо может реветь так же грозно, как Кракатау[49], и быть ласковым, как солнышко. Он не знает команд на американском языке знаков, зато мгновенно улавливает кое-какие команды на английском. У него, как и у людей, тон, жест и язык тела наполнены смыслом. Обезьяна, кроме того, разговаривает с помощью рук и поз, разговаривает, даже когда вздыбливает и опускает шерсть, – и Питер должен прислушиваться к тому, что Одо выражает подобным образом. Поцелуи и крепкие объятия означают всего лишь поцелуи и крепкие объятия – они требуют взаимного проявления веселья и одобрения, а возможно, и ответного действия, во всяком случае объятия. Добродушное выражение лица – это когда рот у Одо чуть приоткрыт, а сам он при этом расслаблен; такое поведение может сопровождаться одним из проявлениий радости на языке шимпанзе – смехом, всполохами глаз, приглушенно-тихим дыханием, при том что радость в самой полной мере выражается без всякого назойливого ХА-ХА-ХА, свойственного человеку.

– Это совершенный язык, – отзывается Боб о способах общения шимпанзе.

– У меня нелады с иностранными языками, – громко говорит Питер, задумавшись.

– Не волнуйтесь. Вы его поймете. Уж он-то постарается.

Одо приучен к горшку, сообщает Питеру Боб, только горшок должен всегда находиться у него в пределах видимости. Шимпанзе не умеют терпеть. Боб обычно расставляет по четыре горшка на территории Одо.

Клетка, в которой предстоит перевозить Одо и в которой ему надлежит спать ночью, в машине не помещается. Они разбирают ее и укладывают в багажник. Одо поедет на переднем сиденье.

Между тем Питер направляется в уборную. Садится на крышку унитаза и обхватывает голову руками. Неужели точно так же начиналось его отцовство? Нет, такого потрясения он тогда не испытывал. Новорожденного Бена он нес домой с полной беспечностью. Они с Кларой даже не знали, что делать, – как и любые молодые родители, верно? – но все обошлось. Они вырастили Боба в любви и ласке. И не боялись за него. Какая жалость, что Клары нет сейчас рядом! Что я здесь забыл? – говорит он сам с собой. С ума сойти можно.

Они с Бобом и Одо отправляются на прогулку, к вящей радости обезьяны. Одо поедает ягоды, лазает по деревьям, просит (бормоча, вскидывая руки, как ребенок), чтобы Питер понес его на себе, и Питер откликается – несет его, пошатываясь и спотыкаясь, пока не выражает готовность сбросить с себя. Одо держится за него, крепко обхватившись руками и ногами, и Питеру кажется, что на спине у него повис стофунтовый осьминог.

– Могу дать вам его ошейник с двадцатифутовым поводком, если желаете, хотя это ни к чему, – говорит Боб. – Если он полезет на дерево, то потащит вас за собой, как чертика на ниточке. А окажись вы, часом, в седле на лошади, он утащит вас вместе с лошадью. Шимпанзе – невероятно сильные животные.

– Так как же мне его удержать?

Боб на мгновенье-другое задумывается и отвечает так:

– Ничего личного, сэр, но вы женаты?

– Был, – сдержанно отвечает Питер.

– Как же вы сдерживали свою жену?

Чтобы сдерживать Клару?!

– Никак.

– Ну хорошо. Выходит, вы меж собой ладили. А когда все же не ладили, то наверняка спорили и ругались. То же самое и здесь. Просто так его ничем не проймешь. Остается только отчитывать. Впрочем, Одо любит инжир. Вот инжиром и умасливайте.

Во время их разговора Одо возился в кустах. Наконец он выбирается оттуда и садится рядом с Питером – у его ног. Питер дерзко, как ему кажется, наклоняется вперед и похлопывает Одо по голове.

– Нужен физический контакт, – замечает Боб. И садится перед шимпанзе на корточки. – Может, Одо хочет щекотушки-пощекотушки? – предлагает он, широко раскрыв глаза. И начинает щекотать обезьяну за бока.

Вскоре они оба уже вовсю катаются по земле: Боб хохочет, а Одо погукивает и повизгивает от радости.

– Давайте к нам! Давайте же! – кричит Боб.

В следующее мгновение Питер и Одо уже кувыркаются вместе. Обезьяна и впрямь обладает геркулесовой силой. Иногда, обхватывая Питера руками и ногами, Одо отрывает его от земли, а потом снова бросает наземь.

Навозившись вдосталь, Питер, покачиваясь, встает на ноги. Он весь растрепан, с ноги слетел ботинок, на сорочке не хватает двух пуговиц, передний карман порван, а сам он с ног до головы облип травой, веточками и грязью. Это был постыдный ребяческий поступок, недостойный шестидесятидвухлетнего мужчины, – и вместе с тем занятие в высшей степени захватывающее. Питер чувствует, что его страха перед обезьяной как не бывало.

Боб глядит на него.

– У вас все сладится, – уверяет он.

Питер улыбается и кивает. К черту ошейник и поводок!

А вот и Лемнон – остается только оформить сделку купли-продажи. Питер вручает переводной вексель – Лемнон внимательно его просматривает. И в обмен передает Питеру разные бумаги. В одной утверждается, что он, Питер Тови, становится законным владельцем самца шимпанзе, Pan troglodytes, Одо. Бумага нотариально заверена в одной из юридических контор Оклахома-Сити. Другая бумага – от ветеринара из Службы охраны диких животных: она представляет собой чистое карантинно-санитарное свидетельство, подтверждающее, что Одо своевременно сделаны все прививки. Еще одна бумага – разрешение на вывоз, предоставленное Службой рыбных ресурсов и диких животных США. Все документы оформлены вполне официально: на каждом стоит подпись и рельефная печать.

– Хорошо, по-моему, все в порядке, – говорит Питер.

Не сказав больше ни слова и не удостоив Лемнона рукопожатием, Питер уходит.

Боб складывает полотенце и застилает им переднее сиденье. Потом наклоняется и крепко обнимает Одо. Затем распрямляется и приглашает его жестом в машину. Одо без колебаний запрыгивает и удобно устраивается на сиденье.

Боб берет обезьяну за руку и подносит ее к своему лицу.

– Прощай, Одо! – с грустью выдавливает он из себя.

Питер усаживается за руль и включает двигатель.

– Может, пристегнуть его ремнем безопасности? – спрашивает он.

– Можно, – отвечает Боб.

Он наклоняется, охватывает Одо поясным ремнем. И защелкивает пряжку. Однако плечевой ремень расположен высоковато – на уровне морды Одо. Боб просовывает его ему за голову. Одо против таких мер не возражает.

Питер чувствует, как у него в душе закипает тревога. Не справлюсь. Надо бы отказаться, прямо сейчас. Он опускает стекло и машет Бобу рукой.

– Прощай, Боб! Еще раз спасибо тебе. Помощь твоя была неоценима.

Путь из Оклахома-Сити оказывается дольше, чем дорога туда. Питер не гонит, чтобы не тревожить Одо. И хотя на пути из Оттавы в Оклахома-Сити он проезжал то одно человеческое поселение, то другое – Торонто, Детройт, Индианаполис, Сент-Луис, Талсу, – по дороге в Нью-Йорк он по мере возможности объезжает многие городские центры, опять же ради спокойствия обезьяны.

Питер с удовольствием лег бы спать в чистую постель и обрадовался душу, но он знает наверняка: ни один хозяин мотеля не сдаст комнату обезьяно-человеческой парочке. Первой ночью он съезжает с дороги и останавливается у заброшенного фермерского дома. Он собирает клетку, правда, не знает, куда ее поставить. На крышу автомобиля? Или пусть торчит из багажника? А может, где-нибудь рядом с «его» территорией? В конце концов он ставит клетку, приоткрыв в ней дверцу, возле машины и полностью опускает переднее пассажирское стекло. Он жертвует Одо одеяло, а сам укладывается на заднем сиденье. С наступлением ночи обезьяна начинает метаться и громко кричать и даже несколько раз пытается забраться на заднее сиденье – прямо на Питера, пока наконец не пристраивается рядышком, в углублении для ног на полу кузова. Одо не храпит, но дышит очень шумно. Питеру не спится, и не только потому, что мешает обезьяна, но и потому, что его одолевает тревога. Ведь это большое, сильное животное, необузданное и неудержимое. Во что я ввязался?

Следующие ночи они спят на краю поля – в самом конце тупиковой дороги: там спокойно и нет ни души.

Однажды вечером он решает подробнее посмотреть бумаги, переданные Лемноном. И находит среди них отчет с кратким жизнеописанием Одо. Младенцем его «взяли из природы» в Африке. О добровольце из Корпуса мира не упоминается ни слова – говорится только, что в дальнейшем Одо провел какое-то время в НАСА, в месте под названием Аэрокосмический медицинский центр Холломан – в Аламагордо, Нью-Мексико. Потом переправили в Национальный центр изучения приматов имени Йеркса в Атланте, Джорджия. Затем – в Лабораторию экспериментальной медицины и хирургии приматов, сокращенно ЛЭМХП, в Такседо, Нью-Йорк, а оттуда – в Институт изучения приматов к Лемнону. Целая одиссея! Неудивительно, что Боб назвал Одо перекати-полем.

Питер задерживает взгляд на словах «медицинский»… «биологический»… «лаборатория»… «изучение» и особенно – «экспериментальная медицина и хирургия». Экспериментальная? Одо перевозили из одного Освенцима в другой, и все это после того, как его младенцем отняли у матери. Питер гадает, что же сталось с матерью Одо. Накануне днем, обыскивая шимпанзе, он разглядел у него на груди татуировку. Только в этом месте темная кожа хорошо просматривается под плотной шерстью – и там, под правой подмышкой, он заметил две скукоженные цифры – число 65, – проглядывающие точно на скомканной бумаге.

Он обращается к Одо:

– Что же они с тобой сделали?

Затем меняет положение и обыскивает его дальше.

Как-то днем в цветущем Кентукки, дозаправившись, он отъезжает в дальний конец зоны отдыха, за бензозаправкой, чтобы спокойно перекусить. Одо вылезает из машины и взбирается на дерево. Поначалу Питер вздыхает с облегчением: обезьяна ему не докучает. Но потом ему никак не удается заставить ее спуститься вниз. Он боится, как бы Одо не перемахнул на другое дерево, потом на третье – и не сбежал. Но обезьяна сидит на месте. Она просто вглядывается в глубину леса, у кромки которого покачивается на ветке. Она как будто упивается радостью, оказавшись в лиственном царстве. Шимпанзе, плывущий по зеленому морю.

Питер ждет. Время бежит. Ему нечего почитать, а слушать радио нет охоты. Он дремлет на заднем сиденье. Думает о Кларе, о сыне, в котором разочаровался, о жизни, которую оставил позади. Потом идет на бензозаправочную станцию за съестным и водой. Вернувшись, садится обратно в машину и разглядывает планировку станции: главную постройку, когда-то ярко выкрашенную, а теперь поблекшую, асфальтированную площадку, подъезжающие и отъезжающие легковушки, грузовики и людей, зону отдыха, кромку леса и дерево, на котором затаился Одо, – он сидит и просто наблюдает за Одо.

Шимпанзе на дереве никто не замечает, кроме детворы. Покуда взрослые занимаются своими делами, снуя в туалеты и обратно, заправляя машины бензином, а домочадцев – всякой снедью, ребятишки глазеют по сторонам. И скалятся. Кто-то тычет пальцем и предупреждает родителей. А те удостаивают их лишь мимолетным, равнодушным взглядом. Дети уезжают и на прощание машут Одо руками.

Проходит пять часов – день клонится к вечеру, а Питер все так же наблюдает за шимпанзе. Одо тоже поглядывает на Питера. В самом деле, когда шимпанзе не отвлекается на суету вокруг бензозаправки, Одо наблюдает за ним сверху вниз с тем же сдержанным любопытством, с каким и Питер посматривает на него снизу вверх.

Смеркается, холодает, а обезьяна все никак не спускается. Питер открывает багажник и достает свой спальный мешок и одеяло для Одо. Обезьяна гукает. Питер подходит ближе к дереву и вскидывает одеяло. Животное спускается вниз и подхватывает его. Взбирается обратно на дерево и уютно закутывается в него.

Питер оставляет под деревом фрукты, ломтики хлеба, намазанные арахисовым маслом, и бутылку с водой. Когда становится совсем темно, он укладывается спать в машину. Он обессилен. И беспокоится, как бы Одо не сбежал ночью или, хлеще того, не набросился на кого-нибудь. Однако в конце концов он засыпает с приятной мыслью: наверное, Одо впервые с детства, проведенного в Африке, спит под звездами.

К утру от фруктов и ломтиков хлеба не остается и следа, бутылка оказывается наполовину опорожненной. Питер выбирается из машины – Одо слезает с дерева. И протягивает к нему руки. Питер усаживается наземь – они обнимаются и обыскивают друг дружку. Питер готовит для Одо завтрак: шоколадное молоко и бутерброды с яйцом и салатом.

На двух других бензозаправках история с лазанием по деревьям повторяется. Питеру дважды приходится звонить в авиакомпанию и перебронировать рейс, и оба раза не бесплатно.

Днем, пока они едут по Америке, он время от времени поворачивает голову и поглядывает на пассажира, и всякий раз изумляется, что едет в компании шимпанзе. При этом ему кажется, что Одо, который, в отличие от него, любуется мелькающими за окном пейзажами, время от времени делает то же самое – поворачивает голову и поглядывает на него, и всякий раз изумляется, что едет в машине в компании человека. Так, не переставая изумляться и недоумевать (и немного бояться друг друга), они едут и едут в сторону Нью-Йорка.

По мере приближения к мегаполису Питер чувствует себя как на иголках. Он боится, что Лемнон обманул его, что в аэропорту имени Кеннеди его задержат и заберут у него Одо.

Шимпанзе таращится на махину-город с отвисшей челюстью и немигающими глазами. На боковой дороге, ведущей в аэропорт, Питер останавливает машину. Впереди – самое трудное дело. Ему придется вколоть обезьяне сильное успокаивающее для животных – его назначил ветеринар. Что, если Одо накинется на него в отместку?

– Гляди! – бросает он, показывая в сторону.

Обезьяна глядит. Питер вонзает ей в руку шприц. Одо едва обращает внимание на укол – и через считаные минуты валится без сознания. В аэропорту, учитывая характер груза, Питеру разрешают пройти через отдельную стойку и сбагрить обезьяну на грузовой терминал. Он собирает клетку и, с немалым усилием подняв обмякшее тело Одо, укладывает его на застеленный одеялом пол клетки. Он немного задерживается у клетки, вцепившись пальцами в прутья. А что, если Одо очнется? И что тогда будет?

Клетку водружают на транспортную тележку и катят в глубь лабиринта коридоров аэропорта имени Дж. Ф. Кеннеди. Питера, идущего следом, сопровождает охранник. После того как таможенник проверяет все сопроводительные бумаги и его билет, Одо увозят. Питера уведомляют, что, если командир экипажа позволит, в полете он сможет навещать Одо в грузовом отделении.

Питер спешит прочь. Он едет на автомойку, моет машину изнутри и снаружи – и направляется в Бруклин. Потенциальный покупатель оказывается человеком несговорчивым: он придирается к каждому дефекту машины, напирая на износ. Питер уже лет двадцать не участвовал в никчемных политических дебатах. Он просто стоит и слушает въедливого малого, не говоря ни слова, потом назначает новую цену. А когда неугомонный малый снова пускается в спор, Питер отрезает:

– Прекрасно! Тогда продам ее другому.

Он садится в машину и включает зажигание.

Спорщик бросается к окну.

– Какому такому другому? – удивляется он.

– Сразу после того, как я согласился продать вам машину, мне позвонил другой охотник. И я сказал ему нет, памятуя о том, что уже договорился с вами. Но мне даже лучше, что вы отказываетесь. Теперь мне заплатят больше.

Он включает передачу и задним ходом отъезжает.

Малый машет руками.

– Постойте, погодите! Я беру! – кричит он. И мигом расплачивается.

Питер ловит такси и возвращается в аэропорт. Он докучает представителям авиакомпании своим беспокойством за Одо. Те заверяют его, что нет, не забудут загрузить обезьяну в самолет, что да, ее загрузят в верхний отсек, герметизированный и обогреваемый, что да, она жива и здорова, что нет, Питеру нельзя проведать ее прямо сейчас, и что да, как только самолет наберет крейсерскую высоту, они напомнят кому следует, чтобы Питеру разрешали навещать ее в полете.

Спустя час полета командир экипажа дает добро – и Питер направляется в хвостовую часть самолета. Через узенькую дверцу он проникает в верхний грузовой отсек. Включается свет. Он узнает клетку – она прикреплена ремнями к стенке отсека. И стоит поодаль от багажа пассажиров первого класса. Он спешит прямиком к ней. И с облегчением видит, как грудь Одо ровно вздымается и опускается. Он просовывает руку сквозь прутья и прикасается к теплому телу. Ему хочется забраться внутрь и пообыскивать его – но сотрудники авиакомпании позаботились навесить на клетку дополнительный замок.

За исключением случайных отлучек в туалет и за едой Питер проводит весь полет возле клетки. Бортпроводницы этого как будто не замечают. Ветеринар уверял, что случаев пагубного воздействия успокоительного на шимпанзе при передозировке не наблюдалось. И во время полета он делает Одо дополнительный укол. Ему это претит, а с другой стороны, не хочется, чтобы обезьяна очнулась в таком шумном, странном месте. Она может запаниковать.

Все, довольно, думает Питер.

И обещает себе, что больше никогда не подвергнет Одо столь отвратительному обхождению. Обезьяна заслуживает лучшего.

За полчаса до посадки в грузовой отсек самолета заходит бортпроводница. Питеру надлежит вернуться на свое место, предупреждает она. Он делает то, что велено, – и тут же забывается сном.

Когда ранним утром самолет подпрыгивает, коснувшись посадочной полосы в лиссабонском аэропорту Портела, Питер смотрит затуманенным взором в иллюминатор – и чувствует, как сам начинает паниковать. Сердце колотится в груди как бешеное. Дыхание перехватывает. Это какое-то недоразумение! Еще не поздно все исправить! Но как быть с Одо? В Лиссабоне, конечно же, есть зоопарк. А Одо можно оставить прямо в клетке на выходе – как подкидыша.

Через час после того, как остальные пассажиры разобрали свой багаж и разошлись кто куда, он все еще задерживается в зоне прилета. Почти все это время он проводит в туалетной комнате возле багажного конвейера и украдкой плачет. Если бы только Клара была с ним! Уж она-то утешила бы его. Но, будь она рядом, он вряд ли оказался бы в столь глупом, затруднительном положении.

Наконец к нему подходит служащий в форме.

– O senhor é o homem com o macaco?[50] – осведомляется он.

Питер молча глядит на него.

– Macaco? – повторяет служащий, потом начинает почесывать себя под мышками и гукать: гу-гу-гу.

– Да, да! – кивает Питер.

Когда они проходят через защитные двери, служащий приветливо заговаривает с ним на португальском. Питер кивает в ответ, хотя не понимает ни слова. Он вспоминает давнишние разговоры родителей – вспоминает, как звучит португальский, и звучание его походит на невнятный заунывный шепот.

Посреди ангара стоит багажная тележка с клеткой. А вокруг топчутся сотрудники аэропорта. Сердце снова подскакивает у Питера в груди, но в этот раз от радости. Зеваки обсуждают macaco с явным любопытством. Одо все еще в отключке. Зеваки задают вопросы, а Питер в ответ только сконфуженно качает головой.

– Ele não fala português[51], – предупреждает сопровождающий его служащий в форме.

Они переходят на общение знаками.

– O que o senhor vai fazer com ele?[52] – спрашивает один из них, размахивая перед ним руками, ладонями вверх.

– Я еду в Высокие Горы Португалии, – отвечает Питер. Пальцем он рисует в воздухе прямоугольник, потом повторяет: – Португалия. – И указывает на верхний правый угол прямоугольника.

– Ah, as Altas Montanhas de Portugal! Lá em cima com os rinocerontes[53], – говорит тот.

Остальные смеются. Питер кивает, хотя не понимает, что их развеселило. Rinocerontes?

В конце концов их призывает долг службы. У Питера проверяют и штампуют паспорт; бумаги на Одо подписывают, штампуют и делят: часть передают Питеру, а часть оставляют себе. Ну вот. Служащий опирается на багажную тележку. Иностранец со своей macaco может идти своей дорогой.

Питер бледнеет. В суматохе двух последних недель он забыл об одной мелочи: как они с Одо будут добираться из Лиссабона до Высоких Гор Португалии. Им понадобится машина, но он ни с кем предварительно не договаривался о ее покупке.

Он выставляет ладони вперед. Стоп!

– Мне нужна машина. – Он водит кулаками вверх-вниз, как будто крутит руль.

– Um carro?[54]

– Да. Где ее можно купить, где? – Он потирает большим пальцем указательный.

– O senhor quer comprar um carro?[55]

Comprar – совершенно верно.

– Да-да, comprar um carro – где?

Служащий подзывает своего напарника, и они что-то обсуждают. Потом что-то записывают на листке бумаги и вручают его Питеру. Citroën – написано на бумажке, а еще адрес. Он знает слово citron – по-французски лимон. Он надеется, что это ему не чудится.

– Это близко, близко? – допытывается он, поднося сложенные чашечкой руки к груди.

– Sim, é muito perto. Taxi[56].

Он показывает на себя, потом вдаль и обратно.

– Я ухожу, а после вернусь.

– Sim, sim[57], – кивает служащий.

Питер спешит на выход. У него с собой порядочная наличная сумма в канадских и американских долларах, не считая дорожных чеков. А еще кредитная карточка – для пущей верности. Он меняет всю наличность на эскудо и прыгает в такси.

Местное представительство фирмы «Ситроен» расположено неподалеку от аэропорта. Машины с виду чудные – коротышки какие-то. Одна, впрочем, вроде как ничего, но дороговата и слишком громоздка – не пойдет. В конце концов он останавливает свой выбор на самой что ни на есть базовой модели – затейливой штуковине дурацкого серого цвета, как будто сделанной из жестяной консервной банки. Никаких излишеств – ни радио, ни кондиционера, ни подлокотников, ни автоматической коробки передач. Даже стекла не опускаются. Окна разделены горизонтально пополам, и нижняя половина крепится к верхней, подобно створке, с помощью зажима. Нет и жесткого откидывающегося верха, равно как и заднего стеклянного окна, – только брезент, который снимается и натягивается обратно вместе с гибким прозрачным пластиковым окном. Машина выглядит допотопной развалюхой, но продавец горячо расхваливает ее, воздевая руки к небу. Питер удивляется ее названию, вернее, тому, что она вообще никак не называется: у нее имеется только алфавитно-цифровой код – 2CV. Он предпочел бы американский автомобиль. Но машина нужна ему прямо сейчас, покуда Одо не пришел в себя.

Питер прерывает хвалебные тирады продавца кивком головы: он берет машину. Малый расплывается в улыбке и ведет его к себе в контору. Он проверяет у Питера международные права, заполняет бумаги и принимает оплату через его кредитную карту, созвонившись с компанией, которая с ней работает.

Спустя час Питер едет обратно в аэропорт с временным номером на заднем окне машины изнутри. Передачи переключаются с трудом, рычаг переключения скоростей торчит прямо из перегородки между двигателем и кабиной, двигатель шумит, машину трясет. Припарковавшись, он направляется в грузовой ангар.

Одо все еще спит. Питер со служащим аэропорта катят тележку с клеткой к машине. И перекладывают обезьяну на заднее сиденье. Но тут возникает загвоздка. Клетка, даже в сложенном виде, не помещается в маленький багажник 2CV. Ее невозможно закрепить ремнями и на неустойчивой крыше автомобиля. Остается только ее бросить. Впрочем, Питера это не заботит. От нее одна обуза, к тому же Одо ею ни разу так и не воспользовался. Служащий аэропорта обязуется взять ее на сохранение.

Питер напоследок проверяет, не забыл ли чего. Паспорт и бумаги при нем, карта Португалии под рукой, пожитки втиснуты в багажник, обезьяна лежит на заднем сиденье – можно ехать. Единственно, у него нет сил, а кроме того, хочется пить и есть. Он утешает себя.

– Далеко ли до этих самых Altas Montanhas de Portugal? – спрашивает он служащего аэропорта.

– Para as Altas Montanhas de Portugal! Cerca de dez horas[58], – отвечает служащий.

Питер пускает в ход пальцы, чтобы убедиться, что он все понял правильно. Десять пальцев. Десять часов. Служащий кивает. Питер вздыхает.

Он справляется с картой. Как и в Соединенных Штатах, он решает объезжать большие города стороной. Значит, предстоит свернуть от побережья и ехать через внутренние области страны. За городком под названием Алхандра виден мост через Тежу. Дальше карта обещает поселки, совсем крохотные – обозначенные на карте малюсенькими черными, пустыми в середине кружками.

Через пару часов, после одной-единственной короткой остановки у кафе в местечке под названием Порту-Алту, чтобы перекусить, попить и закупить припасов, он чувствует, как у него слипаются глаза. Они подъезжают к Понти-ди-Сор, милому суетливому городку. Он жадно высматривает какую-нибудь гостиницу, где с превеликой радостью остановился бы. Однако приходится ехать дальше и дальше. Снова оказавшись за городом, он сворачивает на тихую боковую дорогу и останавливается у оливковой рощи. Машина походит на серый пузырь, гонимый ветром по чистому полю. Питер оставляет для Одо еду. А сам думает разложить спальник поперек передних сидений, но между креслами – слишком широкий зазор. К тому же они совсем не откидываются назад. Он осматривает землю возле машины. Камней многовато. В конце концов он протискивается назад и стаскивает тяжелое тело Одо на пол машины. А сам укладывается поперек задних сидений, сжавшись в комок, и тотчас засыпает.

Проснувшись под вечер, Питер видит, что Одо сидит справа от его головы – практически на ней. И озирается по сторонам. Он наверняка гадает, какую еще пакость люди удумали для него. Куда привезли в этот раз? И куда подевались большие дома? Питер ощущает головой теплое прикосновение тела Одо. Он все еще уставший, а тут еще новая тревога. Что, если Одо разозлится и набросится на него? В таком случае Питеру от него никуда не деться. Он медленно поднимается.

Одо обхватывает его обеими руками. Питер поднимает его в ответ. Некоторое время они так и сидят – в обнимку. Он дает Одо воды и скармливает яблоки, хлеб, сыр, ветчину – все это мигом исчезает в широко раскрытой обезьяньей пасти.

Вдалеке Питер замечает каких-то людей, идущих по дороге в их сторону. Они несут на плечах лопаты и мотыги. Питер перебирается на водительское сиденье. Одо плюхается на пассажирское, рядом. Питер заводит машину. Заслышав рокот двигателя, Одо гукает, но при этом сидит смирно. Питер разворачивается и выезжает на большую дорогу.

Как и большинство переселенцев, его родители покинули Высокие Горы Португалии из-за крайней нужды, но с уверенностью, что в Канаде их детей ждет другая, более счастливая доля. Словно для того, чтобы не бередить рану, они напрочь отказались от своих корней. И, поселившись в Торонто, решительно избегали общаться со своими соплеменниками, выходцами из Португалии. Они с упорством изучали английский, решив не передавать родной язык и культуру ни сыну, ни дочери. Вместо этого они предоставили им вращаться в самых разных кругах и были очень рады, когда их сын женился не на португалке, а дочь вышла замуж не за португальца.

Только когда он и его сестра Тереза благополучно сформировались как личности, их родители, уже в старости, успокоились и при случае стали мало-помалу приоткрывать им свое далекое прошлое. Это прошлое представало перед ними в форме коротких рассказов, сопровождавшихся показом семейных фотографий. При этом упоминались кое-какие имена, непонятные географические названия, связанные главным образом с местом под названием Тизелу. Оттуда были родом его родители, и там он намеревался обосноваться вместе с Одо.

Но Португалия для него – неведомая страна. А он – канадец до мозга костей. Пока они едут в меркнущем свете дня, он примечает красоту здешних краев и кипучую жизнь их обитателей. Всюду, куда ни глянь – отары и стада, ульи и виноградники, пашни и ухоженные рощи. Он видит селян, тащущих дрова на своем горбу, и ослов с тяжелыми корзинами на спине.

Ночь вынуждает их сделать привал и отойти ко сну. Питер перемещается на тесное заднее сиденье. И в темноте смутно различает, как Одо выбирается из машины через дверь, – но сон наваливается на него тяжким бременем, и он уже не обращает на это внимания.

Утром он обнаруживает, что обезьяна мирно спит на машине – на брезентовой крыше. Питер решает не будить Одо. И, пока суд да дело, берет в руки путеводитель. Из него он узнает, что причудливое дерево, на которое он сейчас любуется, – приземистое, с толстыми ветвями и темно-коричневым стволом, за исключением тех участков, где с него аккуратно содрана драгоценная кора, – называется пробковым. Оголенные участки отливают красновато-бурым цветом. Он торжественно обещает себе, что впредь будет пить вино только из бутылок, закупоренных пробками из коры этого дерева.

Вестготы, франки, римляне, мавры – кого здесь только не было! Одни растаскивали ценные материалы – и убирались восвояси. Другие оставались дольше – и успевали навести мосты и построить замки. Дальше, на врезке, он натыкается на «фаунистическую аномалию Северной Португалии» – иберийского носорога. Уж не этого ли зверя имел в виду тот служащий – в аэропорту? Этот биологический реликт, потомок шерстистых носорогов древних ледниковых эпох, сохранился в Португалии, в крохотных очагах обитания, вплоть до нашей эры: последняя особь, насколько известно, исчезла в 1641 году. Выносливый и грозный с виду, но отличавшийся кротким нравом – к тому же травоядный, незлобивый и отходчивый, – он пережил свое время, но не смог выжить на доставшейся ему ограниченной территории и вымер, хотя, по некоторым слухам, его видели и в наши дни. В 1515 году король Португалии Мануэл I подарил иберийского носорога папе Льву X. В путеводителе имеется репродукция гравюры того самого носорога, выполненная по дереву Дюрером, – чудища, «по ошибке изображенного с одним рогом». Питер разглядывает репродукцию: чудище выглядит огромным, древним, фантастическим, восхитительным.

Одо пробуждается, когда Питер стряпает завтрак на походной газовой плитке. Когда Одо садится, а вернее сказать, поднимается во весь рост на крыше автомобиля, Питера снова одолевают сомнения. Окажись он в этой чужой стране один, то вряд ли свыкся бы со своим положением – умер бы от одиночества. Но с таким чудным попутчиком об одиночестве можно забыть. И за это он глубоко признателен судьбе. Однако ж при всем том ему трудно избавиться от гнетущего ощущения, от которого у него начинает сосать под ложечкой, – страха. Он не в силах объяснить внезапный прилив этого чувства. Прежде ему никогда не случалось переживать приступы паники, зато теперь он хорошо понимает, что это такое. Страх растекается по его телу, проникая в каждую пору и вызывая сильную одышку. Но вот Одо слезает с крыши и встает на четвереньки, потом поудобнее усаживается на землю и пытливо таращится на походную плитку; он настроен благодушно – и страх отпускает.

После завтрака они снова двигаются в путь. Проезжают деревушки с каменными домиками, мощенными булыжником улочками, дремлющими собаками и любопытными ослами. Настоящие обители тишины с редкими обитателями – мужчинами и женщинами, облаченными, все как один, в черное стариками и старухами. Кажется, что будущее приходит в эти селения подобно ночи – спокойно и предсказуемо, и каждое поколение местных жителей, как предыдущее, так и последующее, убывает с таким же неумолимым постоянством.

После полудня они, если верить карте, добираются до Высоких Гор Португалии. Холодновато. Питер в недоумении. А где же горы? Ясное дело, он не ожидал увидеть высокие заснеженные Альпы, равно как не ожидал он увидеть и холмистую голую пустошь, где леса будто затаились в глубине долин и где, куда ни посмотри, не видно ни одной горной вершины. Они с Одо едут по равнинам, заваленным громадными серыми валунами, словно укоренившимися посреди этих неоглядных пастбищ. Некоторые камни достигают высоты двухэтажного дома. И немудрено, что человеку, оказавшемуся рядом с такой громадой, может показаться, будто перед ним самая настоящая гора, хотя это явное преувеличение. Одо разглядывает валуны с не меньшим изумлением, чем он сам.

Тизелу показывается в конце змеящейся дороги – у кромки леса, приютившегося в глубине долины. Узкие, отлогие булыжные улочки тянутся к маленькой площади с незатейливым журчащим фонтанчиком посередине. По одну сторону площади – церковь, по другую – кафе, где, похоже, помещается и продовольственная лавка с пекарней. Вокруг двух этих строений, дающих каждое свою пищу, теснятся скромные каменные домишки с деревянными балкончиками. Просторными и опрятными, как поля, здесь кажутся разве что многочисленные огороды. Тут и там – везде и всюду бродят куры, козы, овцы да томящиеся от безделья собаки.

Безмятежная уединенная деревушка производит на Питера сильнейшее впечатление – вот так, с ходу. Отсюда родом его отец с матерью. По сути, он и сам здесь родился. Хотя представить себе такое трудно. Расстояние между этим уголком и домом в центре Торонто, в Кэббеджтауне[59], где он вырос, кажется безмерным. О Тизелу у него не осталось никаких воспоминаний. Родители уехали отсюда, когда он был еще младенцем. Но он все же попробует вспомнить.

– Вот и приехали, – объявляет он.

Одо озирается с безразличным видом.

Они перекусывают бутербродами и запивают водой. В одном из огородов Питер замечает небольшую группу селян. Он лезет за словарем. И несколько раз проговаривает нужную фразу.

– Отсюда ни на шаг. Оставайся в машине, – наказывает он, обращаясь к Одо.

Обезьяна сидит в машине, на сиденье, так низко, что снаружи ее едва ли видно.

Питер выбирается из машины и машет селянам рукой. Те машут ему в ответ. Один приветственно кричит. Питер открывает маленькую калитку и подходит к ним. Селяне, каждый и каждая по очереди, выходят вперед и с улыбкой пожимают ему руку.

– Olá[60], – твердит он всякий раз.

Когда церемония заканчивается, он смущенно произносит заученную фразу:

– Eu quero uma casa, por favor, – медленно выговаривает он. Мне нужен дом, с вашего позволения.

– Uma casa? Por uma noite?[61] – спрашивает кто-то.

– Não, – отвечает он, копаясь в словаре, – uma casa por… viver. Нет, дом, чтобы жить.

– Aqui, em Tuizelo? – вопрошает другой с таким удивлением, что у него на лице аж разглаживаются морщины.

– Sim, – отвечает Питер, – uma casa aqui em Tuizelo por viver. Да, дом здесь, в Тизелу, чтобы жить.

Да уж, иммиграция для здешних краев – понятие неведомое.

– Meu Deus! O que é aquela coisa?[62] – диву дается какая-то кумушка.

Питер улавливает в ее голосе ужас, никак не вяжущийся с его желанием поселиться у них в деревне. Она глядит мимо него. Он оборачивается. Все ясно: Одо взобрался на крышу автомобиля и наблюдает за ними.

В изумлении и страхе селяне принимаются гомонить на все лады. Один хватается за мотыгу и слегка приподнимает ее.

– Нет-нет, он дружелюбный, – говорит Питер, поднимая руки ладонями вверх, чтобы всех успокоить. Затем, покопавшись в словаре, прибавляет: – Ele é… amigável! Amigável![63]

Он повторяет последнее слово несколько раз, силясь скрыть тоновое ударение и добиться правильного произношения. Он возвращается к машине. Селяне стоят как вкопанные. Между тем Одо привлек к себе внимание других деревенских. Двое мужчин таращатся на него из кафе, какая-то женщина глазеет с порога своего дома, а другая пялится с балкона.

Он надеялся приучить Одо к сельской жизни, да не тут-то было. Всеобщему изумлению нет предела.

– Amigável, amigável! – твердит он, обращаясь ко всем.

Питер подманивает Одо – тот выбирается из машины и на четвереньках направляется с ним к огороду. Обезьяна предпочитает не идти через калитку – и запрыгивает на каменную изгородь. Питер встает рядом и поглаживает ее по ноге.

– Um macaco, – говорит он селянам для пущей ясности. – Um macaco amigável. Дружелюбная обезьяна.

Народ глядит на обоих во все глаза, а они с Одо ждут. Кумушка, первая заметившая Одо, первая же мало-помалу приходит в себя.

– E ele mora com o senhor?[64] – спрашивает она.

Голос ее звучит мягко, слегка удивленно.

– Sim, – отвечает он, хотя не знает, что значит «mora».

Один из селян решает, что с него довольно. Он разворачивается и уходит прочь. Его сосед следует за ним, но спотыкается на ходу. И, силясь устоять, крепко хватает товарища за рукав. Тогда уже первый вдруг оступается, что-то выкрикивает, отдергивает руку, силясь освободиться от захвата, и в гневе уходит. Одо, тотчас почувствовав напряжение, тоже вскакивает на ноги и провожает уходящего взглядом. Стоя вот так на изгороди, он теперь возвышается над людьми в огороде. Питер, глядя на них, чувствует недоброе.

– Все хорошо, – нашептывает он обезьяне, подергивая ее за руку, – все хорошо.

Он встревожен. Что, если обезьяна придет в ярость из-за какого-нибудь пустяка?

Однако Одо не приходит ни в какую ярость. Он усаживается на место и в нарастающем напряжении несколько раз гукает, будто о чем-то спрашивая. Заслышав обезьянье гу-гу-гу, кто-то из селян расплывается в улыбке, словно удостоверившись в правильности избитого мнения, что обезьяны-де и правда гукают.

– De onde é que ele vem? O que é que faz?[65] – спрашивает все та же кумушка.

– Sim, sim, – снова отвечает Питер, не понимая, о чем речь. – Eu quero uma casa em Tuizelo por viver com macaco amigável[66].

Между тем подоспели другие деревенские. Однако держатся они на почтительном расстоянии. Одо с любопытством рассматривает селян, как и они его. Он вертится на изгороди, глядит по сторонам и увлеченно гукает и кархает, будто высказывая свое мнение о происходящем.

– Uma casa?.. – твердит свое Питер, одергивая обезьяну.

Собравшиеся в огороде наконец уясняют себе его просьбу. Селяне принимаются что-то горячо обсуждать меж собой, и он слышит, как слово «casa» в их речах сочетается со звуками, похожими на имена. К обсуждению присоединяются и остальные, после того, как одна из кумушек поворачивается и окликивает другую кумушку – ту, что стоит возле машины. Та бросает что-то в ответ – и вскоре все вступают в обсуждение уже с нею. Селяне у машины бойко перебрасываются словесами с теми, кто топчется в огороде. Причина, почему они никак не сойдутся ближе, очевидна: между теми и другими висит калитка, а ее, точно часовой, стережет обезьяна.

Питер решает уточнить свою просьбу. Дом на краю деревни сгодился бы вполне. Он справляется в словаре.

– Uma casa… nas bordas de Tuizelo… nas proximidades[67], – выговаривает он, обращаясь вроде как к кумушке, которая первой заметила Одо, и вместе с тем взывая ко всем присутствующим.

И вот все опять принимаются о чем-то спорить – и спорят до тех пор, покуда кумушка, добровольно принявшая на себя роль главного собеседника, не подытоживает обсуждаемое:

– Temos uma casa que provavelmente vai servir para si e o seu macaco[68].

Он понимает только «uma casa» и «seu macaco». Дом и ваша обезьяна. И кивает.

Кумушка улыбается и показывает взглядом на калитку. Он живо проходит через нее и стаскивает Одо с каменной изгороди. Одо спрыгивает на землю рядом с ним. И они идут к машине. Собравшиеся в огороде направляются к калитке, а те, что собрались вокруг машины, расступаются. Питер поворачивается к собеседнице и водит рукой по сторонам. Та показывает направо – на верхнюю часть деревни. Он поворачивает в ту сторону. Одо, слава богу, держится рядом. Кумушка тащится сзади – на безопасном расстоянии. Перед ними расступаются и люди, и куры с собаками. За исключением кур, все обитатели деревни, люди и животные, плетутся следом за новоприбывшими. Питер то и дело оглядывается назад, как бы спрашивая, туда ли они идут. Кумушка, ведущая за собой толпу селян шагах в пятнадцати позади, или кивает, подтверждая, что он на верном пути, или показывает рукой, куда нужно свернуть. Так, шествуя во главе толпы, а на самом деле ведомые ею, они с Одо проходят через всю деревню. Одо, ловко перемещаясь на четвереньках, всю дорогу держится рядом, хотя нет-нет да и поглядывает с любопытством на кур и собак.

И вот они выходят из деревни. Булыжная улочка превращается в грунтовую дорогу. После очередного поворота они переходят через мелкий ручей. Деревья здесь растут реже – сквозь них проглядывает плоскогорье. Вскоре кумушка окликает его и делает знак рукой. А вот и тот самый дом.

Он ничем не отличается от большинства других домов в деревне. Небольшая двухэтажная угловая постройка с калиткой в каменной изгороди, замыкающей два противоположных края постройки и в целом как бы образующей дом с внутренним двориком. Вожатая приглашает его во двор, хотя сама, вместе с обступившей ее толпой, остается за калиткой. Она знаком показывает, что на второй этаж ведет наружная каменная лестница. Затем показывает на Одо и на дверь в первом этаже. Питер открывает дверь: она заперта не на замок, а только на щеколду. Увиденное его не радует. Комната, мало того что забита всяким хламом, еще и грязная, вся в пыли. Тут Питер замечает на стене колокольчик и видит, что дверь, которую он открыл, разделена горизонтально пополам, – все ясно. Этот этаж представляет собой хлев, стойло, загон для домашней скотины. По дороге сюда он видел множество таких домов, но только теперь ему становится понятно их устройство. Животные: овцы, козы, свиньи, куры, ослы – живут этажом ниже своих хозяев, которые, таким образом, держат их всегда под рукой и в полной безопасности, а зимой получают тепло из того, что те вырабатывают. Это объясняет и то, почему лестницы в таких домах расположены снаружи. Он закрывает дверь.

– Macaco, – услужливо поясняет кумушка из-за низенькой каменной ограды.

– Não, – отвечает он, качая головой. И показывает на лестницу.

Народ кивает. Что, неужели macaco чужака хочет жить наверху? Видать, губа не дура!

Они с Одо поднимаются по каменным ступеням. Крытая деревянная лестничная площадка больше смахивает на балкон. Он открывает дверь. На ней тоже нет замка. Взломщики, похоже, обходят Тизелу стороной.

Верхний этаж радует глаз больше. Обстановка хоть и простенькая, зато вполне сносная. Каменный пол (легко мыть), мебели кот наплакал (почти нечему ломаться). Стены довольно толстые, оштукатурены неровно и бугрятся, хотя выглядят опрятно и очень напоминают рельефную карту Высоких Гор Португалии. Планировка этажа незамысловатая. Дверь открывается в большую комнату – гостиную с деревянным столом, четырьмя стульями, двумя-тремя встроенными в стену полками и чугунной дровяной печью. С одного конца комнаты, образующей верхнюю сторону угла и разделенной пополам стеной, но лишь наполовину, размещается кухня с большой раковиной, газовой плитой, стойкой и полками – их здесь больше. В другом конце гостиной, куда ведет дверной проем, правда без двери, располагаются две комнаты в ряд, образующие нижнюю сторону угла. В первой стоит гардероб с вмонтированным в дверь большим зеркалом, потрескавшимся от времени. А в дальней помещаются кровать с видавшим виды матрацем, маленький ночной столик и убогая уборная с раковиной и грязным, покрытым пылью унитазом. Ни душа, ни ванны.

Он возвращается в гостиную и осматривает нижнюю часть стен. Потом – потолки во всех комнатах. Нигде нет ни электрических розеток, ни осветительных приборов. В кухне он лишний раз удостоверяется в том, чего не увидел прежде, – ну конечно, в отсутствии холодильника. В доме вообще нет электричества. Как нет и ни одного телефонного гнезда. Он вздыхает. Пробует включить водопроводный кран. Ни малейших признаков воды – сухая тишина. Два окна выбиты. Все покрыто пылью и глубоко въевшейся грязью. На него наваливается усталость. Из канадского сената, распрощавшись со всеми удобствами современной столичной жизни, он попадает в это жилище пещерного века в какой-то глухомани. Из уютного семейно-дружеского окружения его заносит в захолустье, где он – чужак, не знающий местного наречия.

Из глубоко подавленного состояния его выводит Одо. Их новое жилище ему явно по вкусу. Он радостно гукает и, маша вверх-вниз головой, мечется из одного его конца в другой. Ведь это, как понимает Питер, первое настоящее жилище Одо, не имеющее ничего общего с клетками, в которых он томился всю свою взрослую жизнь. Оно много больше и просторнее любого известного ему пристанища. И уж получше машины, где он провел последнюю неделю. Быть может, Одо тогда показалось, что он сменил висячую клетку на клетку с колесами. По стандартам томящихся в неволе обезьян этот дом – просто шикарная гостиница «Ритц».

И к тому же светлый, уж если на то пошло: на каждой стене – окна. Так что солнце будет им вместо лампочки. С другой стороны, мило и экономно, если учесть, что вечерами можно зажигать свечи и фонарики. А что до водопровода, то, уж коли он когда-то работал, стало быть, его можно починить.

Питер подходит к окну, выходящему во внутренний дворик. И распахивает его. Селяне терпеливо дожидаются по ту сторону изгороди. Он машет им рукой и улыбается. Как по-португальски будет «хороший»? Он заглядывает в словарь.

– A casa é boa… muito boa![69] – выкрикивает он из окна.

Селяне улыбаются в ответ и хлопают в ладоши.

Одо мостится рядом с ним у окна. И в сильном возбуждении изрекает то же, что перед тем выкрикнул Питер, – только на своем, обезьяньем языке, хотя его восторженный возглас Питер и люди там, внизу, воспринимают как ужасающе-пронзительный визг. Селяне съеживаются.

– Macaco… macaco… – он силится подобрать нужное слово, – macaco… é feliz![70]

Селяне дружно опять хлопают в ладоши. Что вызывает у Одо еще больший восторг. Он снова пронзительно взвизгивает, выражая радость на обезьяний манер, и выскакивает из окна. Питер, широко расставив руки, опасливо перегибается через подоконник. И смотрит вниз. Но обезьяну не видит. Селяне, кто в изумлении, кто в страхе, охают и ахают. И глядят вверх.

Питер опрометью спускается по наружной лестнице вниз и подбегает к ним. Одо уже вцепился в край черепичной кровли и, оттолкнувшись от каменной стены, взобрался на крышу дома. И вот он уже на коньке кровли – сидит и с безграничной радостью поглядывает то на людей внизу, то на деревню, то на близстоящие деревья… а потом обводит взглядом и весь огромный мир вокруг.

Наступает подходящая минута уладить дело с селянами. Питер представляется их предводительнице. Ее зовут Амелия Дуарти – для него же, предупреждает она, просто дона Амелия. Он объясняет ей, что с радостью поселится в этом доме. (Чей же это дом? – думает он про себя. И что случилось с теми, кто жил здесь прежде?) На ломаном португальском он справляется насчет окон и водопровода, а также по поводу уборки дома. В ответ на все вопросы дона Амелия решительно кивает. Все будет приведено в порядок, заверяет она. И, крутя туда-сюда рукой, приговаривает: Amanhã, amanhã. Что-что? Ответ один и тот же: Завтра, завтра.

Обращаясь к ней и ко всем остальным, он повторяет:

– Obrigado, obrigado, obrigado[71].

Одо вторит ему благодарным визгом. В конце концов, после того как Питер обменивается рукопожатием со всеми и с каждым, селяне уходят, искоса поглядывая на крышу дома.

А Одо знай себе посиживает в расслабленной позе – Питер ее уже хорошо знает, – враскорячку, локти на коленях, кисти рук болтаются между ног, голова опущена и как бы торчит из плеч. Когда селяне уходят, а бесконечно довольная обезьяна, как видно, и не думает покидать насиженное место, Питер отправляется за машиной.

– Скоро вернусь! – кричит он, обращаясь к Одо.

По возвращении он достает из машины весь их нехитрый скарб. И решает приготовить на походном оборудовании ранний ужин, для чего ему требуется ведро, с которым он спускается в деревню за водой – к фонтанчику.

Чуть погодя он снова окликает обезьяну. Но Одо не откликается – и он подходит к окну. И тут показывается шимпанзе, свисающий с крыши головой вниз. Прижимаясь к наружной стене дома, Одо спускается вниз.

– Ужин готов, – говорит Питер, показывая Одо кастрюльку с вареными яйцами и картошкой.

Они перекусывают в задумчивом молчании. Вслед за тем Одо снова бросается на крышу.

Глянув с подозрением на старенький матрац, Питер разворачивает на столе в гостиной походный коврик и спальный мешок.

Теперь ему совсем нечего делать. Спустя три недели – целая вечность! – нескончаемой суеты он вдруг оказывается в положении, когда ему совсем-совсем нечего делать. Длинное-длинное предложение, состоящие из непоколебимых существительных, с бесконечным множеством придаточных, нескончаемой чередой прилагательных и наречий, скрепленных прочными союзами, придающими предложению новое направление – не считая непредвиденных вставок, – наконец совершенно спокойно доходит до точки – своего логического завершения. Сидя битый час, или около того, снаружи, на верхней лестничной площадке, и потягивая кофе, Питер, усталый, с некоторым облегчением, хотя и не без тревоги, осмысливает эту конечную точку. А куда заведет его следующее предложение?..

Он забирается в расстеленный на столе спальник. Одо, пока не стемнело, сидит там же – на крыше, а потом возвращается прежним путем – через окно: его силуэт отчетливо просматривается в лунном свете. Он радостно погукивает, обнаружив, что матрац в спальне предоставлен в его полное распоряжение. Вскоре в доме наступает тишина. Питер засыпает, представляя себе, что Клара лежит рядом. «Какая жалость, что ты далеко, – шепчет он, как бы обращаясь к ней. – Думаю, тебе бы здесь понравилось. Правда, мы так счастливо зажили бы с тобой среди всей этой зелени и цветов. Я люблю тебя. Спокойной ночи!»

Утром у дома объявляется целая делегация – завтрашняя бригада работников во главе с доной Амелией. Вооруженные ведрами, швабрами и тряпками, молотками и гаечными ключами, а также бесповоротной решимостью, они пришли все отремонтировать и привести в порядок. Работники не мешкая принимаются за дело; Питер вызывается им помочь, но они качают головами, давая ему от ворот поворот.

И он с Одо отправляется на прогулку. На них обращены взгляды всех и каждого – людей и животных. Впрочем, никакой враждебности в этих взглядах нет – они выражают единодушное приветствие. Питер снова любуется огородами. Репа, картофель, кабачки, тыква, помидоры, лук репчатый, капуста обыкновенная, цветная и кормовая, свекла, салат-латук, лук-порей, сладкий перец, зеленая фасоль, морковь, маленькие делянки ржи и кукурузы – целое сельскохозяйственное производство, хотя и на дому. В одном огороде обезьяна срывает пучок салата и тут же уминает его. Питер хлопает в ладоши – подзывает Одо. Обезьяне хочется есть. Ему тоже.

Они останавливаются возле деревенского кафе. На открытой террасе – ни души. Он не осмеливается зайти внутрь – но какова гарантия, что его обслужат снаружи? Он заглядывает в словарь, потом неспешно приближается к столику. Из-за стойки выходит мужичок – взгляд удивленный и настороженный, хотя лицо добродушное.

– Como posso servi-lo?[72] – спрашивает он.

– Dois sanduíches de queijo por favor, у um café com leite[73], – выговаривает Питер.

– Claro que sim, imediatamente[74], – отвечает мужичок.

Двигаясь с опаской, он протирает ближайший к ним столик, и Питер воспринимает это как приглашение.

– Muito obrigado[75], – говорит он.

– Ao seu serviço[76], – отвечает мужичок и возвращается в кафе.

Питер присаживается. Он думает, что Одо примостится рядышком на земле, но обезьяна не сводит глаз с его металлического стула. Одо забирается на соседний. Взирая теперь на землю сверху, обезьяна принимается раскачивать стул и хлопать в ладоши: она словно проверяет странное приспособление на прочность. Питер бросает взгляд внутрь кафе. Сидящие там посетители смотрят на них во все глаза. Снаружи собрались зеваки – они обступили их широким кольцом и тоже смотрят.

– Спокойно, спокойно, – нашептывает он Одо.

Он наклоняется ближе к Одо и показывает жестами, что собирается его обыскивать. Но обезьяна, похоже, совершенно спокойна – ни капельки не нервничает. Напротив, судя по радостному выражению мордахи, на которой угадывается и живое любопытство, шимпанзе пребывает в самом благодушном настроении. И если кому здесь и нужно взаимное обыскивание, так это толпе, с позволения сказать, зевак.

– Olá, bom dia![77] – кричит Питер.

Ему вторят ответные приветствия.

– De onde o senhor é?[78] – спрашивает какой-то мужичонка.

– Из Канады, – отвечает Питер.

Одобрительные шепоты. В Канаде полно португальских переселенцев. Это хорошая страна.

– E o que está a fazer com um macaco? – спрашивает какая-то кумушка.

А что он здесь делает с обезьяной? На этот вопрос у него нет ответа – ни на английском, ни на португальском.

– Eu vive com ele, – просто отвечает он.

Я живу вместе с ней. Вот и все, что он может сказать.

А вот и их заказ. С проворством тореадора подавальщик ставит на стол, подальше от Одо, кофе и две тарелки.

Обезьяна громко гукает, тянется через весь стол, заграбастывает бутерброды с сыром и в мгновение ока уписывает оба, на потеху деревенской публике. Питер широко улыбается. И смотрит на подавальщика.

– Outro dois sanduíches, por favor![79] – просит он. И, вспомнив, что кафе в здешних краях еще и продовольственная лавка, добавляет: – E, para o macaco, dez…[80] – Изображая рукой нечто продолговатое, он принимается как бы снимать кожуру.

– Dez bananas?[81] – уточняет мужичок.

О, так это одно и то же слово.

– Sim, dez bananas, por favor[82].

– Como desejar[83].

Селяне радостно наблюдали, как Одо проглотил оба бутерброда, а когда очередь доходит до бананов, они и вовсе приходят в восторг. Питер думал, что их хватит по крайней мере на несколько дней. Ан нет. Обезьяна, завидев бананы, гукает от неописуемой радости и принимается уплетать бананы один за другим, ловко очищая от кожуры; с тем же успехом она проглотила бы и оба новых бутерброда, не окажись Питер порасторопнее и не перехвати один из них. Следом за тем Одо жадно заглатывает и кофе Питера, предварительно макнув в чашку пальцы, чтобы проверить, не горячо ли. Выпив все до последней капли, он вынимает чашку изо рта и начинает облизывать ее языком и губами, как будто это огромный леденец.

Селяне улыбаются и смеются. А macaco у этого чужака – и впрямь забавная зверушка! Питер доволен. Одо всех очаровал.

И вот в разгар веселья, в минуту, показавшуюся Питеру мгновением всеобщего и полного облегчения, Одо хватает рукой чашку, вскакивает на стул, пронзительно визжит и со всей силой швыряет ее наземь. Чашка разбивается вдребезги.

Селяне застывают как вкопанные. Питер поворачивается к подавальщику и делает успокаивающий жест рукой.

– Desculpe![84] – говорит он.

– Não há problema[85].

Потом, уже обращаясь к широкой публике, он прибавляет:

– Macaco amigável é feliz, muito feliz[86].

Amigável и feliz – но в меру. Он расплачивается, оставляя щедрые чаевые, и откланивается – толпа осмотрительно расступается перед ними.

Когда они возвращаются, дом на краю деревни не узнать. Стекла в окна вставлены; водопровод работает; к газовой плите подсоединен новый баллон; каждая пядь поверхности основательно отмыта; кастрюли, сковородки, посуда, ножи, ложки и вилки – хоть и бывшие в употреблении, потрескавшиеся, разрозненные, но вполне пригодные для использования – расставлены по кухонным полкам; на кровати покоится новый матрац, застеленный чистой простыней и парой шерстяных одеял, поверх которых лежат сложенные полотенца… и среди всего этого дона Амелия – она занимается тем, что пристраивает на столе в гостиной вазу, полную ярких цветов.

Питер подносит руку к сердцу.

– Muito obrigado! – говорит он.

– De nada[87], – отвечает дона Амелия.

Оборов взаимную неловкость, они быстро сговариваются о цене. Он потирает большой палец об указательный и показывает на газовый баллон, кухонные принадлежности, потом – в сторону спальни. Затем заглядывает в словарь в поисках слова «аренда» – оно выглядит странно: aluguel. Дона Амелия всякий раз называет цену с нескрываемой нервозностью, и Питеру всякий раз кажется, что она продешевила раза в три-четыре. Он соглашается без лишних слов. Дона Амелия объясняет, что охотно готова ему стирать и раз в неделю убирать в доме. Он медлит с ответом. Здесь и убирать-то нечего, да и потом, чем еще ему занимать свой досуг? Он снова задумывается. Впрочем, она может стать его связной со всей остальной деревней. И, что важнее, она будет связной Одо – обезьяньей посланницей. К тому же, сдается ему, обитатели Тизелу – народ, вероятно, не больно обеспеченный. А взяв дону Амелию к себе на службу, он сможет внести свою, пусть и небольшую лепту в местное хозяйство.

– Sim, sim, – говорит ей он. – Quando?[88]

– Amanhã, amanhã, – с улыбкой отвечает дона Амелия.

Дальше – следующий пункт повестки дня. Ему, с Одо, нужно привести в порядок свои дела. Речь идет об открытии в установленном порядке банковского счета и организации регулярных безналичных денежных переводов из Канады, а также о получении постоянного номерного знака для автомобиля. Стало быть, где находится ближайший банк?

– В Брагансе, – отвечает дона Амелия.

– А телефон? – спрашивает он. – Aqui?[89]

– В кафе, – отвечает она. – У сеньора Алвару.

Она дает ему номер.

Браганса – в часе езды отсюда. Но куда больше его заботит другое: стоит ли брать обезьяну с собой или, может, ее лучше оставить здесь одну? Без всех этих организационно-рутинных дел никак не обойтись. Как ни крути, что в городе, что в деревне он не умеет по-настоящему ладить с Одо. И что бы он ни делал, ему остается полагаться только на обезьянью сознательность. А еще надеяться, что Одо не убежит далеко от дома и не попадет в какую-нибудь передрягу.

Дона Амелия с бригадой помощников уходит восвояси.

– Сиди здесь, сиди здесь. Я скоро приду, – обращается он к Одо, который весело резвится на каменном полу.

Питер выходит из дома и запирает за собой дверь, хотя знает, что Одо ничего не стоит ее открыть. Он садится в машину и уезжает. Глядя в зеркало заднего вида, он замечает, что обезьяна взбирается на крышу.

В Брагансе он закупает припасы: свечи, фонарики, керосин, мыло, всякую снедь, включая молоко в картонной упаковке, которое не нужно хранить в холодильнике, разные хозяйственные принадлежности с предметами личной гигиены – и улаживает дела в банке. Что до номерного знака, его обещают выслать ему по почте на адрес местного кафе.

Из почтового отделения Брагансы он делает два телефонных звонка в Канаду. Бен выражает радость по поводу того, что отец благополучно добрался до места.

– Какой у тебя номер телефона? – спрашивает он.

– У меня нет телефона, – отвечает Питер, – но я могу дать номер телефона деревенского кафе. Можешь оставить им сообщение, и я непременно тебе перезвоню.

– Что значит «нет телефона»?

– Нет, и все. В доме нет телефона. Зато он есть в кафе. Записывай номер.

– А вода-то есть?

– Ну да. Хоть и холодная, но бежит.

– Класс! А электричество?

– Ну, собственно говоря, нет.

– Ты шутишь?

– Разумеется.

В трубке тишина. Он чувствует, что Бен ждет объяснений, оправданий, защитной реакции. Он не выдает ни то, ни другое, ни третье. А сын между тем продолжает в своем духе:

– А как там с дорогами – они асфальтированные?

– Как ни странно, мощенные булыжником… А что у тебя с работой? Как там Рейчел? Как поживает старушка Оттава?

– Зачем тебе это, пап? Что ты там забыл?

– Здесь славное местечко. Да и предки твои родом из этих краев.

Они заканчивают разговор как истинно благородные люди, не лишенные высокопарности в выражениях. Обещают друг другу непременно созвониться в ближайшее же время, полагая, что следующий их разговор будет не таким натянутым, как нынешний.

Потом он поговорил с сестрой, Терезой, – куда более душевно.

– И как тебе в деревне? – спрашивает она. – Почувствовал себя как дома?

– Не очень, тем более что я не говорю по-португальски. Зато здесь тихо, природа и веет стариной – милая сердцу экзотика.

– Нашел семейное гнездо?

– Нет пока. Я ведь только приехал. А когда мы уезжали, мне было три года. Потом, для меня нет особой разницы, где, собственно, я появился на свет – в этом доме или в том. Ведь дом – всего лишь дом.

– Ладно, сентиментальный ты мой, а как там наша бессчетная родня, позабытая-позабро-шенная?

– Пока прячется – видно, выжидает удобную минуту, чтобы наброситься всей оравой.

– По-моему, Бен взбодрится, если ты ему получше все распишешь. Вот что, скажи ему, что ты поливаешь наше генеалогическое древо, ухаживаешь за корнями. А то после твоего внезапного отъезда он сам не свой.

– Попробую, постараюсь.

– Клару-то вспоминаешь? – спрашивает она уже более мягко.

– Все время мысленно разговариваю с ней. Теперь она живет в моих мыслях.

– А у тебя-то как со здоровьем? Сердце как?

– Пока стучит.

– Рада слышать.

Когда он возвращается в Тизелу, Одо все еще сидит на крыше. Завидев машину, обезьяна громко гукает и скатывается вниз. После многочисленных приветственных погукиваний шимпанзе хватает пакеты с провизией, принимает вертикальное положение и вразвалочку тащит их в дом. Подобная услужливость оборачивается тем, что пакеты рвутся, а их содержимое рассыпается. Питер все собирает и заносит в дом.

Он делает перестановку в кухне. Отодвигает в гостиной стол, освобождая побольше места для игр, а после проделывает то же самое с кроватью в спальне. Одо наблюдает за ним, не издавая все это время ни звука. Питер немного нервничает. Он никак не привыкнет к пристальному взгляду обезьяны. Этот взгляд блуждает вокруг, точно луч прожектора маяка, и слепит его, пока он бултыхается в воде. Взгляд Одо – это граница, дальше которой он ничего не различает. Интересно, о чем думает обезьяна, какими понятиями рассуждает? Возможно, у Одо есть к нему такие же вопросы, как и у него к Одо. Возможно, шимпанзе угадывает в нем точно такую же границу. Впрочем, вряд ли. Скорее всего, для Одо он – диковинное существо, чудо природы, ряженая обезьяна, которая, словно завороженная, вертится вокруг него – всамделишной обезьяны.

Ну вот. Теперь все на своих местах. Он осматривается. И опять чувствует, что подходит к концу некоего предложения. Он нервничает. Выглядывает в окно. Вечереет – погода, по всему видно, портится. Неважно.

– Пойдем-ка прогуляемся, – предлагает он Одо.

Питер прихватывает рюкзак, и они выходят из дома. Ему не хочется привлекать к себе дотошное внимание селян – они сворачивают к большой дороге и бредут в направлении плоскогорья, пока не выходят на тропинку, которая, если повернуть обратно, ведет в лес. Одо передвигается на четвереньках, хоть и медленно, но легко, голова его свисает так низко, что если смотреть сзади, то кажется, будто ее нет вовсе. Когда они ступают в лес, он приходит в сильнейшее возбуждение при виде величественных дубов и каштанов, липовых куп, вязов и тополей, сосен, сплошных кустарниковых чащей и зарослей папоротника.

Питер движется ровным шагом, зачастую обгоняя Одо, пока тот мешкает. Потом шимпанзе нагоняет его и тут же вырывается вперед. И Питер всякий раз замечает, как Одо прикасается к нему, проносясь мимо: он толкает его бедром – не сильно и не грубо, а как бы для проверки. Хорошо, хорошо, ты здесь. Потом он снова отстает – и Питер в очередной раз оказывается впереди. Иными словами, Питер прогуливается по лесу, а Одо мечется взад-вперед.

Одо кормится. Боб, из Института по изучению приматов, предупреждал его об этом: при всяком удобном случае обезьяна непременно будет совершать набеги на кладовую природы в поисках ростков, цветов, диких плодов, насекомых – словом, всего, что съедобно.

Начинается дождь. Питер находит раскидистую сосну и прячется под ней. Убежище ненадежное, но это неважно: он прихватил с собой дождевик. Он набрасывает его и усаживается на подстилку из хвои, прислонившись спиной к стволу. Он ждет Одо. Увидев, как тот бежит по тропинке, он окликает его. Одо останавливается и глядит на него. Обезьяна никогда прежде не видела дождевика и не понимает, куда подевалось тело Питера.

– Ко мне, ко мне! – подзывает он.

Одо садится на корточки рядом. Хотя дождь обезьяне нипочем, Питер достает из рюкзака еще один дождевик. Перед этим он снимает свой. Одо скалится. Ах вот, значит, где ты прячешься! Он мигом подсаживается ближе. Питер нахлобучивает дождевик обезьяне на голову. Теперь они оба, как бы бесплотные, сидят и смотрят друг на дружку. Над ними громоздится конусообразное дерево, похожее на гигантское типи[90], сложенное из плохо подогнанных друг к другу веток, между которыми зияют огромные зазоры. Довольно сильно пахнет сосной. Они сидят, глядя на дождь и на сопровождающие его многочисленные последствия: как на концах сосновых иголок медленно набухают, а потом, словно в задумчивости, падают водяные капли; как образуются лужи, растекаясь переплетающимися ручьями; как приглушаются все звуки, кроме хлюпанья дождя; как мир кругом, насыщаясь влагой, окрашивается в тусклый зелено-коричневый цвет. Они с удивлением замечают, как мимо пробегает одинокий кабан. И слышат преимущественно живое дыхание лесной тишины.

Домой возвращаются, когда темнеет. Питер находит спички и зажигает свечу. А перед тем, как улечься спать, растапливает дровяную печку. Доводит огонь до медленного горения.

На следующее утро он просыпается рано. Ночью Одо возился на доставшемся ему в дар матраце в спальне, а потом слез с него: обезьяна предпочитает спать в привычной ей обстановке, думает Питер. Он идет проведать обезьяну и замечает ее на гардеробе в соседней комнате: Одо крепко спит в гнездышке, сложенном из полотенца и кое-какой одежды Питера, – одна рука проснута меж ног, другая подложена под голову.

Питер направляется в кухню. И ставит вскипятить большую кастрюлю воды. Накануне он обнаружил квадратный железный таз, три фута в длину и столько же в ширину, с невысокими краями и растрескавшимся дном. Вопрос личной гигиены в доме без ванны далеко не лишний. Когда вода нагревается, он бреется, потом становится в таз и обмывается. Вода расплескивается по каменному полу. К купанию в таком тазу предстоит еще малость приноровиться. Питер вытирается, одевается, приводит себя в порядок. Теперь завтракать. Нужна вода для кофе. Может, Одо придется по вкусу овсянка? Он наливает молоко в кастрюлю с овсяными хлопьями и ставит ее на конфорку.

Он поворачивается, собираясь сходить за молотым кофе, и с удивлением видит Одо у входа в кухню. Давно ли он тут сидит, примостившись на корточках, и наблюдает за ним? Обезьяна все делает бесшумно. Кости у Одо не трещат, к тому же у него нет ни когтей, ни копыт – нечем цокать. Питеру придется привыкать и к такому – вездесущему присутствию Одо в доме. Нет, он не против – просто принимает это как данность. Хотя было бы куда лучше, если бы Одо больше находился в своем обжитом уголке.

– Доброе утро! – приветствует он Одо.

Обезьяна взбирается на кухонную стойку и усаживается прямо рядом с плитой, не боясь огня. Вода для кофе ей интересна. Все внимание шимпанзе сосредоточено на кастрюле с овсянкой. Когда каша закипает, Питер убавляет огонь и помешивает ее деревянной ложкой. Рот у обезьяны напрягается. Она тянется к ложке, хватается за нее. И начинает осторожно помешивать, не расплескивая кашу и не опрокидывая кастрюлю. Ложка ходит и ходит кругами, каша кружится, перемешиваясь. Одо смотрит на Питера.

– А у тебя неплохо получается, – тихо говорит Питер и одобрительно кивает.

Овсяные хлопья крупные и плохо развариваются. Следующие четверть часа они с Одо наблюдают, как овсянка густеет, подчиняясь законам химии пищевых продуктов. Как ни странно, проходит еще шестнадцать минут. Будучи хоть и усердным, но неискушенным кашеваром, Питер делает все точь-в точь по инструкции, рассчитывая по времени. Когда он подсыпает в кастрюлю тертый грецкий орех и добавляет изюму, Одо глядит на него во все глаза – точно подмастерье, завороженный манипуляциями знахаря, превращающего обычные ингредиенты в волшебное снадобье. Одо продолжает помешивать кашу с завидным терпением. И только когда Питер выключает конфорку и накрывает кастрюлю крышкой в ожидании, пока каша остынет, обезьяна начинает проявлять нетерпение. Ведь ей неведомы законы термодинамики.

Питер накрывает на стол. Один банан – себе, восемь штук – Одо. Пара чашек кофе с молоком, по кусочку сахара в каждую. Две миски овсянки. Одна ложка – ему, собственная пятерня – Одо.

Трапеза удается на славу. Она сопровождается облизыванием губ, пальцев и благодарным причмокиванием. Одо не сводит глаз с миски Питера. Питер держит ее поближе к себе. Завтра он сыпанет в кастрюлю побольше хлопьев. Он моет миски с кастрюлей и убирает их на место.

Потом идет в спальню за часами. Еще нет и восьми. Он бросает взгляд на стол в гостиной. Не нужно читать никаких отчетов, не нужно писать никаких писем – никакой тебе бумажной волокиты. Не нужно назначать никаких встреч или спешить на уже назначенные, не нужно составлять никакого дневного распорядка. Не нужно никому звонить по телефону или ждать чьих-то телефонных звонков, да и видеться ни с кем не нужно. Нет никаких расписаний, ни программ, ни планов. Для него, завзятого трудяги, нет ничего – совсем.

Чем же тогда занять время? Питер снимает часы с руки. Вчера он уже заметил, что жизнь похожа на хронометр. Птицы возвещают начало и конец дня. Затем к ним присоединяются букашки: пронзительно, словно зубные буры, стрекочут цикады, трещат по-лягушачьи сверчки, не считая всяких прочих козявок. И церковный колокол услужливо дробит день на части. Наконец, самое земля есть не что иное, как вращающиеся часы, которые равномерно распределяют свет через каждую четверть часового круга. Взаимосоответствие этих множественных часовых стрелок приблизительное, но какой ему прок от размеренного тиканья минутной стрелки? Сеньор Алвару в кафе – вот кто может быть стражем его минут в случае необходимости. Питер кладет часы на стол.

И глядит на Одо. Обезьяна подходит к нему. Питер усаживается на пол и начинает его обыскивать. В ответ Одо дергает его за волосы, дергает за нитки на шерстяной кофте, дергает за пуговицы на сорочке – дергает за все, что дергается. Питер вспоминает совет Боба посыпать себе голову сухими листьями, чтобы таким образом дать обезьяне возможность вдоволь себя пообыскивать.

Процесс обыскивания Питера смущает. Обезьяна – очень близкий человеку вид: она похожа на человека и вместе с тем отличается от него. От нее к тому же исходит животворное тепло – оно чувствуется совсем рядом; он ощущает пальцами и биение обезьяньего сердца. Питер сидит как завороженный.

Между тем, выбирая из шерсти Одо семена растений, колючки, грязь и чешуйки старой кожи, он мысленно переносится в прошлое. Впрочем, вспоминать былое ему быстро надоедает. За исключением Клары, Бена и Рейчел, его прошлое, основательное и завершенное, вполне состоялось. В жизни он всегда полагался на случай. И не потому, что не старался подстегнуть удачу, а потому, что никогда не ставил себе каких бы то ни было сверхзадач. Он в полной мере довольствовался своей адвокатской должностью в юридической конторе, а потом с легкостью бросил ее, едва представился случай заняться политикой. Бумажной волоките он предпочел общение с людьми. Впрочем, успех на выборах, выражаясь точнее, все-таки был для него удачей, поскольку на его глазах успешные кандидаты проваливались, а посредственности оказывались в чести – в зависимости от смены политических ветров на потребу дня. Его карьера складывалась успешно: девятнадцать лет в палате[91], восемь побед на выборах – поскольку он всегда угождал своим избирателям. Затем ему дали повышение – перевели в сенат, где он добросовестно проработал в разных комитетах, невзирая на неприятную шумиху, поднимавшуюся газетами вокруг деятельности нижней палаты. В молодости он и представить себе не мог, что политика станет всей его жизнью. И вот теперь все это повергнуто в прах. Теперь уже неважно, что он делал вчера… не считая того дня, когда много лет назад он впервые отважился пригласить Клару на свидание. А что до дня завтрашнего… если не принимать в расчет кое-какие скромные надежды, никаких планов на будущее у него нет.

Что ж, если к нему не взывает ни прошлое, ни будущее, зачем сидеть на полу и обыскивать шимпанзе, позволяя ему обыскивать себя? Мысленно он возвращается в день сегодняшний, к насущным делам – загадке, заключенной в кончиках его пальцев.

– Итак, зачем вчера в кафе ты швырнул чашку на землю? – вопрошает он, осматривая плечо Одо.

– Аа-гу-у-у, – отвечает обезьяна низким гуканием, широко раскрывая и медленно закрывая рот.

Так-так, а что означает это самое аа-гу-у-у на языке шимпанзе? Питер обдумывает разные варианты ответа:

Я расколотил чашку, чтобы повеселить людей.

Я расколотил чашку, чтобы люди перестали смеяться.

Я расколотил чашку, потому что был счастлив и радовался.

Я расколотил чашку, потому что разозлился и загрустил.

Я расколотил чашку, потому что кто-то из них снял шляпу.

Я расколотил чашку, потому что мне не понравилась странная туча на небе.

Я расколотил чашку, потому что мне захотелось овсянки.

Я не знаю, почему расколотил чашку.

Я расколотил чашку, потому что потому…

Интересная штука. У них обоих есть разум и глаза. Оба обладают языком и культурой. И тем не менее обезьяна вот так запросто берет и швыряет чашку на землю, ставя человека в полное недоумение. Его умственный инструментарий – умение выстраивать причинно-следственные связи, пользоваться хранилищем знаний, владение языком и чутьем – едва ли помогают ему объяснить поведение обезьяны. Силясь понять, зачем Одо делает то или это, Питер может полагаться только на свои догадки и предположения.

Но раздражает ли его то, что в целом обезьяна остается для него существом непостижимым? Нет, ничуть. И пусть утешением ему послужат тайна и бесконечное удивление. Будь то обезьяний умысел – удивлять его, хотя почем ему знать – он и не может этого знать, – утешение есть утешение. Он принимает его с благодарностью. Подобные утешения приходят нежданно. По любому случайному поводу:

Одо глядит на него во все глаза.

Одо поднимает его с земли.

Одо устраивается на сиденье в машине.

Одо разглядывает зеленый листок.

Одо, проснувшись, усаживается на крыше машины.

Одо берет тарелку и ставит ее на стол.

Одо переворачивает страницу журнала.

Одо отдыхает, прислонившись к ограде, будто пришпиленный.

Одо бегает на четвереньках.

Одо раскалывает камнем орех.

Одо поворачивает голову.

Всякий раз разум Питера щелкает, как фотоаппарат, запечатлевая в его памяти неизгладимую картинку. Движения Одо плавные и выверенные – их размах и сила точно соответствуют его намерениям. Хотя он все проделывает совершенно бессознательно. Одо как будто не задумывается, что и когда нужно делать, – просто делает, и все. Какой во всем этом смысл? И к чему задумываться? Это чисто человеческое свойство – доставляет это нам неудобства или нет? Но, если вдуматься, обезьяньи движения сродни человеческим: это движения великого актера, дающего великое представление. Та же экономия средств, то же поразительное воздействие. Но актерское мастерство – результат усиленных тренировок, ведущих многотрудным путем к вершине искусства, если брать человека. Между тем Одо ведет себя – держится – просто и естественно.

Надо бы и мне так, размышляет Питер.

Одо чувствует – Питер знает это наверное. К примеру, в первый их вечер в деревне Питер сидел на верхней лестничной площадке, снаружи. А обезьяна была во дворе – обследовала каменную изгородь. Питер пошел в дом налить себе чашку кофе. Одо, похоже, не заметил, как он ушел. Но через несколько мгновений он уже мчался вверх по лестнице и ворвался в дом, высматривая его ищущими глазами и вопрошающе гукая сложенными трубочкой губами.

– Я здесь, здесь, – отозвался Питер.

Одо довольно заворчал – и Питера обдало чувственной волной.

Вот и вчера, во время прогулки по лесу Одо метался по тропинке, высматривая его с явным намерением отыскать во что бы то ни стало.

В этом, собственно, и выражается душевное состояние обезьяны. И подобное душевное состояние, кажется, порождает чисто практические мысли: Где же ты? Куда подевался? Где тебя искать?

Но почему Одо хочется, чтобы он, именно он, всегда был рядом, Питер этого не знает. Вот вам еще одна загадка.

Я люблю, когда ты рядом, потому что с тобой весело.

Я люблю, когда ты рядом, потому что ты относишься ко мне серьезно.

Я люблю, когда ты рядом, потому что с тобой я счастлив.

Я люблю, когда ты рядом, потому что с тобой мне не страшно.

Я люблю, когда ты рядом, потому что ты не носишь шляпу.

Я люблю, когда ты рядом, потому что мне не нравятся странные тучи на небе.

Я люблю, когда ты рядом, потому что ты угощаешь меня овсянкой.

Даже не знаю, почему я люблю, когда ты рядом.

Я люблю, когда ты рядом, потому что потому…

Одо шевелится, выводя Питера из завороженного состояния. Питер тоже встряхивается. Как долго просидели они на полу вот так? Трудно сказать: ведь часов-то на нем нет.

– Пойдем-ка сходим к сеньору Алвару.

Они отправляются в кафе. Питеру хочется не только кофе, но и договориться о регулярных доставках провизии. Они усаживаются на террасе. Появляется сеньор Алвару, и Питер заказывает пару кофе. Когда приносят заказ, он поднимается навстречу сеньору Алвару и говорит:

– Posso… falar… com você um momento?

Конечно, вы можете поговорить со мной минуту, показывает хозяин кафе кивком головы. К удивлению Питера, сеньор Алвару пододвигает стул и присаживается к столику. Питер тоже садится. Они так и сидят втроем. Достань Одо колоду карт, можно было бы подумать, что они играют в покер.

Хотя Питер говорит сбивчиво, понять его немудрено. Он уславливается с сеньором Алвару о еженедельных доставках апельсинов, орехов, винограда и особенно фиников с бананами. Хозяин кафе растолковывает ему, что в свое время он сможет также спокойно получать у его односельчан яблоки, груши, вишню, ягоды и каштаны, равно как разные овощи. Яйца и курятину, если это годится в пищу его macaco, имеются в наличии круглый год, не говоря уже о местной колбасе. В продовольственной лавчонке всегда бывают консервы и солено-сушеная треска, а также хлеб, рис, картошка и сыр – то и другое местное либо завезенное из южных областей, не считая всяких там молочных продуктов.

– Vamos ver o que ele gosta[92], – предлагает сеньор Алвару.

Он встает, уходит и вскоре возвращается из кафе с тарелкой. На тарелке лежит кусок сливочного сыра, обмазанный медом. Он ставит ее перед обезьяной. Она причмокивает, резко выбрасывает вперед волосатую руку – сыра как не бывало.

Потом сеньор Алвару приносит здоровенный ломоть ржаного хлеба, предварительно сдобрив его тунцом в масле из банки.

Бутерброд постигает та же участь. В мгновение ока. Под громкие причмокивания.

В довершение сеньор Алвару дает обезьяне на пробу клубничный йогурт. Поглощение оного занимает чуть больше времени по причине студенистой консистенции лакомства и преграды в форме пластиковой емкости. Впрочем, через мгновение-другое и она опоражнивается полностью и вылизывается дочиста с неизменными причмокиваниями.

– O seu macaco não vai morrer de fome, – умозаключает сеньор Алвару.

Питер справляется в словаре. Нет, конечно, его обезьяна не умрет с голоду.

Да, прожорливая – но совсем не жадная. Уж он-то знает. Что сталось с дивным букетиком цветов, который дона Амелия столь любезно оставила у него на столе? Прежде чем отправить букет себе в рот, Одо вытащил из него белую кувшинку и протянул ему.

Они возвращаются домой, но денек выдался уж больно хороший – как тут не прогуляться? Питер собирает рюкзак, и они отправляются на прогулку – в этот раз в сторону плоскогорья. Добравшись туда, они сворачивают с дороги в чистое поле. И оказываются среди неоглядных просторов, в определенном смысле таких же диких, как джунгли Амазонки. Однако почва здесь скудная, истощенная, а воздух сухой. Жизнь пробивается из-под земли словно с оглядкой. Впадины, слишком мелкие и не могущие вместить леса, заполнены густой шипастой растительностью: утесником, вереском и прочими кустарниками – так что человеку и обезьяне приходится плыть по лабиринту проходов, пронзающих эту зеленую гущу… зато, выбравшись на открытое пространство – в степь среди собственно Высоких Гор Португалии, – они попадают в море золотистого разнотравья, простирающегося на многие мили вокруг; ступать по этому морю уже легче.

Здешняя земля выглядит куда более однообразно, чем небо. Здешняя земля переживает воздействие климата непосредственно, ибо смена погоды – это все, что она видит.

Всюду громоздятся впечатляющие их обоих причудливые валуны, которые они видели по пути в Тизелу. Громады эти уходят вдаль, насколько хватает глаз. В высоту каждый такой валун раза в три, а то и в пять превосходит средний рост человека. Обойти кругом одного такого великана можно за добрых сорок шагов. Некоторые из них тянутся вверх, подобно обелискам, а другие, округлые, жмутся к земле, словно оплывшие обломки загустевшей лавы. И каждый по-своему одинок: рядом никаких мелких камней, никаких лишних промежуточных формаций. Везде и всюду только неподвижные здоровенные валуны и колышущееся море низких трав. Питер задумывается: откуда взялись здесь эти валуны? Может, это застывшие выбросы древнего вулкана? Вот только разлетелись они уж больно странно: такое впечатление, что вулкан раскидывал комья лавы подобно тому, как сеятель разбрасывает семена по земле, заботясь, чтобы они ложились ровно. Впрочем, вероятнее всего, заключает Питер, эти валуны – результат ледникового выпахивания. Ледник, как видно, изрядно их покоробил, потому-то у них такая изрытая поверхность.

Ему нравится на плоскогорье. Его неоглядная ширь захватывает дух, пьянит, восторгает. «Вот бы Клара порадовалась!» – думает он. Уж они-то вдвоем, набравшись смелости, исходили бы его вдоль и поперек. Много лет назад, когда Бен был малышом, они каждое лето ходили в походы по Алгонкинскому парку[93]. Тамошний ландшафт хоть и заметно отличается от здешнего, зато впечатление от того и другого одинаковое: безбрежное море света, тишины и одиночества.

Вдруг, откуда ни возьмись, появляется отара – она боязливо надвигается, словно полчище захватчиков. Завидев Питера, и особенно Одо, овечье войско разделяется надвое и обступает их со всех сторон, впрочем, оставляя им достаточно свободного места для маневра. На несколько мгновений отара превращается в любительский оркестр, играющий на одном-единственном подвластном ему инструменте – колокольчике. А вот вперед выходит растерянный дирижер, радуясь новообретенной компании. Он тут же пускается в длинный разговор, ничуть не беспокоясь, что Питер не понимает португальский, а в спутниках у него – здоровенный шимпанзе. Отведя душу болтовней, он прощается и бежит вдогонку за отарой, которая исчезла так же внезапно, как и появилась. Кругом снова становится тихо и безлюдно.

Затем они выходят к ручью, маленькой бурливой речушке, спеленатой травами и гранитом. Ручей журчит и журчит, будто только что очнулся от сна. Как только они переходят поток и он остается позади, его больше не слышно. И вновь – тишина и безлюдье.

Одо зачарован валунами. Он с большим любопытством обнюхивает их, потом пристально оглядывает, раз за разом. Может, нос обезьяны подсказал что-то ее глазам?

Питер предпочитает продвигаться между валунами, держась посередине, – на таком расстоянии, чтобы их можно было рассмотреть получше. Другое дело Одо. Обнюхав валун, обойдя его кругом и осмотрев со всех сторон, он перебегает к другому – прямо по ходу. Следующий валун может располагаться рядом либо вдалеке, под острым или большим углом. И всякий раз обезьяна угадывает точно. Питер совсем не против такого способа прогулки по плоскогорью. Каждый валун имеет собственную изящную форму, собственное строение и собственную колонию лишайников. Он удивляется только однообразию своего воображения. Почему бы не представить себе, что они плывут по открытому морю, петляя между отмелями? Впрочем, капитан не нуждается в советах. В отличие от леса, где каждый упивается собственной свободой, здесь, на плоскогорье, обезьяна требует, чтобы Питер держался рядом: Одо недовольно ворчит и фыркает, стоит тому только отойти в сторону. И Питер покорно идет рядом.

Дотошно обнюхав очередной валун, Одо решает взобраться на него. И проделывает это без малейших усилий. Питер озадачен.

– Эй, почему именно этот? Что в нем такого особенного? – выкрикивает он.

С виду этот валун ничем не отличается от любого другого, а если и отличается, то совсем незаметно, как брат-близнец – от своих собратьев. Одо смотрит на него сверху и тихо окликает. Питер решает взобраться на валун: попытка не пытка. Но ему недостает сноровки, да и обезьяньей силы тоже. И хотя с земли высота кажется небольшой, как только Питер взбирается на несколько футов, его одолевает страх: вдруг он сорвется? Но он не срывается. Многочисленные выбоины и трещины на поверхности валуна служат ему подмогой. Когда он оказывается на расстоянии вытянутой руки от Одо, обезьяна подхватывает его за плечи и подтягивает вверх.

Он вскарабкивается на середину каменного гребня. Усаживается и ждет, когда уляжется сердцебиение. Одо ведет себя как впередсмотрящий на корабле: он оглядывает далекий горизонт и ближайшие окрестности. Питер чувствует сильнейшее возбуждение обезьяны, и ему кажется, что это занятие ей по душе. Неужели высота мешает ей что-то рассмотреть среди простирающейся вокруг пустоши? Или, может, она вспомнила что-нибудь из своего африканского детства? А может, силится разглядеть что-то особенное – какой-нибудь далекий знак на земле? Питеру это неведомо. На время он успокаивается, вспомнив выходки Одо в Кентукки, когда тот при каждом удобном случае забирался на дерево. Питер любуется видами, разглядывает облака, вдыхает ветер, наблюдает за игрой света и тени. Потом приступает к нехитрым домашним обязанностям, раз уж прихватил с собой походную газовую плитку: он варит кофе и готовит макароны с сыром. Так они проводят на вершине валуна целый восхитительный час.

Спуск оказывается для Питера куда более трудным, нежели подъем. Для Одо же, со свисающим изо рта рюкзаком, это всего лишь легкая разминка.

Когда они наконец возвращаются домой, Питер едва держится на ногах. Одо устраивает себе гнездо. Гнездостроение – процесс быстрый и обыденный, собирается ли Одо немного вздремнуть или устраиваться на ночь. Для этого ему требуется всего-то ничего: скрутить спиралью полотенце или одеяло, сделать из него круг и бросить внутрь круга что-нибудь наподобие подстилки – если гнездо строится на ночь. В этот раз Одо подстилает себе одну из сорочек Питера и подкладывает башмаки, в которых тот проходил весь день. Помимо всего прочего, Одо меняет места лежек. До сих пор он спал на гардеробе, на полу возле кровати Питера, на комоде, на столе к гостиной, на двух стульях, составленных вместе, на кухонной стойке. Вот и сейчас он устраивает себе гнездо на столе в гостиной.

Оба укладываются рано.

Поутру, чуть свет, Питер на цыпочках пробирается в кухню сварить себе кофе. Потом устраивается с дымящейся чашкой напротив Одо и так сидит в ожидании, наблюдая, как обезьяна спит…

Время бежит, как облака по небу. Недели и месяцы проносятся как один день. Проходит лето, приходит весна – минуты бегут, складываясь в одни и те же часы.

Связь с Канадой становится все реже. Однажды утром Питер заглядывает в кафе, и сеньор Алвару протягивает ему бумажку. Такие записки содержат только имя – обычно Бена или Терезы. В этот же раз в ней значится имя Кнута. Питер направляется к телефону на дальнем конце стойки и набирает канадский номер.

– Наконец-то! – восклицает Кнут. – За последнюю неделю я оставил тебе три послания.

– Правда? Прости, не получал.

– Ладно, не бери в голову. Как там Португалия? – трещит издалека его голос. Дрожит, точно далекий огонек в кромешной ночи.

– Прекрасно! Апрель здесь – чудесное время.

Внезапно слышимость становится на удивление четкой – как обжигающий настойчивый шепот.

– Так вот, как тебе известно, у нас не все ладно с рейтингом.

– Неужели?

– Да. Буду с тобой откровенен, Питер. Разумеется, сенатор может плодотворно работать и за пределами верхней палаты, однако он обязан хоть иногда посещать заседания этой самой палаты.

– Ты прав.

– А ты не посещал их уже месяцев девять.

– Точно.

– К тому же ты не исполнял никаких сенаторских обязанностей.

– Да уж. Никакой плодотворной работы или какой там еще.

– Ты просто пропал. В сенатском списке осталось лишь твое имя. И… – Кнут откашливается, – пропал вместе… э-э… с обезьяной.

– Человекообразной обезьяной, если точно.

– Эта история облетела весь город. Попала в газеты. Послушай, я понимаю, тебе и в самом деле тяжело без Клары. Поверь, знаю, что тебе пришлось пережить. Но вместе с тем не легче объяснять канадским налогоплательщикам, на чьи деньги тебе платят зарплату, почему их сенатор сбежал со зверинцем в Северную Португалию.

– Совершенно с тобой согласен. Это возмутительно.

– Это что-то из ряда вон. Да и партийное руководство не в восторге.

– Я официально отказываюсь от должности в канадском сенате.

– Что ж, твое право, только для начала не худо бы вернуться домой.

– И не подумаю. А зарплату за время моего отсутствия в Оттаве я верну сполна. Благо не потратил из этих денег ни гроша. Жил на собственные сбережения. А теперь буду жить на пенсию.

– Вот и прекрасно. Только не забудь изложить мне все в письменном виде.

Через пару дней в кафе его ждет уже новая бумажка, означенная как «Тереза».

– Ты подал в отставку. Я прочла в газетах. Но почему ты не хочешь вернуться в Канаду? – спрашивает его она. – Я скучаю. Возвращайся!..

Голос у нее такой добрый, такой родной! Он тоже скучает по ней, вспоминая, как они разговаривали по телефону, когда их разделяло не слишком большое расстояние, и как они обедали вместе, когда он бывал наездами в Торонто.

Впрочем, серьезно говоря, всякую мысль о возвращении в Канаду он отвергал самым решительным образом, тем более что они с Одо перебрались в Тизелу насовсем. Соплеменники отныне вызывают у него одну лишь скуку. Уж больно все они неугомонные, капризные, заносчивые и ненадежные. Ему куда больше по душе глухое безмолвие Одо, его задумчивая медлительность, чем бы он ни занимался, равно как совершенная простота его поступков и помыслов. Хотя всякий раз, когда он оказывается рядом с Одо, человеческая природа напоминает Питеру о беспечной неосмотрительности собственных действий и о сложной путанице собственных поступков и помыслов. И это несмотря на то, что Одо почти каждый день тащит Питера из дому на встречу с его соплеменниками. Такой уж Одо ненасытно общительный…

– Ну, даже не знаю.

– У меня есть подруга, одинокая. Она привлекательная и довольно милая. Ты не думал, что еще можешь полюбить и создать новую семью?..

Нет, не думал. Такое уж у него сердце – оно могло горячо полюбить только одну-единственную женщину. Он любил Клару каждой частицей своего существа, и теперь в его сердце пустота. Вернее, он научился жить без Клары, и ему больше никем не хочется заполнять эту пустоту, чтобы снова ничего не потерять. Уж лучше любить всех, чем кого-то одного, – любить всеобъемлющей любовью. Что до физического влечения, оно уже давно его не искушает. Об эрекции он вспоминает разве что в связи с подростковыми прыщами: после стольких лет вожделений и воздержаний она в конце концов совсем перестала напоминать о себе и полностью избавила его от плотской страсти. Так что про секс он помнит лишь как это делается и не помнит зачем…

– После смерти Клары такое мне ни еще разу не приходило в голову, – признается он. – Не могу же я…

– Это все из-за обезьяны?

Он ничего не отвечает.

– Чем же ты с ней занимаешься все дни напролет? – спрашивает она.

– Мы гуляем. Иногда возимся. Хотя чаще всего бездельничаем.

– Ты с ней возишься? Как с малышом?

– О, с Беном, слава богу, было полегче. Сейчас я хожу побитый как собака, весь в синяках.

– Но зачем тебе все это, Питер? Прогулки, возня, висения?

– Даже не знаю. Просто… Ну как тебе сказать?.. Это занятно.

– Занятно?

– Ну да. Даже захватывающе.

– Ты влюбился в свою обезьяну, – говорит сестра. – Втрескался по уши, и она стала для тебя смыслом жизни…

Тереза не осуждает его, не бранит – она лишь тонко подмечает.

Питер задумывается над ее последними словами. Он влюбился в Одо – неужели?

Если это и правда любовь, то какая-то сдержанная, требующая от него неослабного внимания – постоянной настороженности. Это его беспокоит? Ничуть. Впрочем, может, это и правда любовь. Только какая-то странная. Лишающая его всяких преимуществ. Он владеет языком, знаниями, умеет завязывать шнурки – и что с того? Ничего особенного.

К тому же это любовь, замешанная на страхе, неизменном и неизбывном. Потому что Одо куда как сильнее. Потому что Одо чужеродный. Потому что Одо непостижимый. Это потаенный, необоримый страх, хотя он не обезоруживает и не причиняет особого беспокойства. Питер никогда не испытывает с Одо ни ужаса, ни тревоги – ничего такого мучительного. Все происходит скорее следующим образом: обезьяна появляется совершенно неслышно, как будто ниоткуда, и среди охватывающих Питера чувств – удивления, недоумения, удовольствия и радости – возникает трепетный страх. Ему ничего не остается, как ждать, когда этот трепет пройдет сам собой. И он научился владеть этим сильным, животрепещущим чувством страха. Он боится только его неотвратимости. А Одо, невзирая на свою способность поражать его воображение, никогда не вынуждал его бояться по-настоящему…

И если это любовь, в таком случае она требует своего рода сближения. Питера поражает вовсе не размывание границы между животным и человеком, предполагающее такое сближение. Он уже давно смирился с тем, что такой границы больше не существует. Равно как и с тем, что Одо незаметно, совсем чуть-чуть вырос – возвысился до его предположительно превосходящего положения. То, что Одо научился варить овсянку, что ему нравится листать журналы, что он соответствующим образом отвечает на слова Питера, лишний раз подтверждает хорошо известный, избитый образ, созданный индустрией развлечений: обезьяна-де способна копировать все и вся – как бы нам на потеху. Впрочем, нет, самое удивительное в том, что это он сам опустился до так называемого низшего положения Одо. Потому что так уж вышло. В то время как Одо освоил нехитрое человеческое умение варить овсянку, Питер научился многотрудному звериному умению ничего не делать. Он сумел высвободиться из оков бегущего времени и созерцать самое время. По его разумению, это именно то, чем Одо в основном скрашивает свой досуг: он пребывает во времени подобно тому, как человек, сидя на берегу реки, смотрит на текущую воду. Это трудный урок – просто сидеть и пребывать. Поначалу ему очень хотелось чем-нибудь развлечься. Он тешил себя воспоминаниями, прокручивал в голове одни и те же старые кинофильмы, переживал былые огорчения, тоскуя по несбывшимся радостям. Но лучше ему становилось, когда он пребывал в состоянии озарения – сидя у реки и вкушая покой и отдохновение. Словом, истинное удивление для него состоит не в том, что Одо стремился походить на него, а то что он сам стремился походить на Одо.

Тереза права. Одо стал для него смыслом жизни. Она имеет в виду чистку и заботу. Но в этом скрыто нечто большее. Его пленила грациозность обезьяны, не идущая ни в какое сравнение с человеческой. Выходит, это и правда любовь…

– Тереза, думаю, мы все ждем таких минут, когда вещи начинают обретать смысл. Здесь, отрезанный от всего мира, я переживаю подобные мгновения постоянно, каждый день.

– Со своей обезьяной?

– Да. Иногда мне кажется, что Одо дышит временем – вдыхает его и выдыхает. Я сижу рядом и наблюдаю, как он плетет одеяло из минут и часов. А когда мы взбираемся на огромный камень посмотреть на закат, он водит рукой в воздухе так, словно, клянусь тебе, очерчивает угол или сглаживает поверхность какой-то не видимой мне скульптуры. Впрочем, это меня не беспокоит. Ведь я стою рядом с творцом, ткущем время и пространство. И мне этого довольно.

На другом конце телефонной линии долгое молчание.

– Даже не знаю, что тут сказать, братец, – наконец выговаривает Тереза. – Ты, взрослый человек, целые дни напролет бездельничаешь с какой-то там обезьяной. Значит, для утешения тебе нужна зверушка, а не женщина…

С Беном все обстоит не легче.

– Когда возвращаешься домой? – настойчиво спрашивает он.

Неужели родной сын, прячась за маской досады, так сильно хочет, чтобы он вернулся?

– Это и есть мой дом, – отвечает он. – Да, мой дом. Почему бы тебе самому не приехать ко мне в гости?

– Когда будет время…

Питер никогда не гневается на Одо. А Бен, когда узнал про Одо, весь так и вскипел от гнева. В конце концов, может, его отец и в самом деле обратился в содомита, так что он счел за лучшее не задавать лишних вопросов, чтобы избежать неприятных подробностей…

Зато его внучка Рейчел – сама доброта, как ни удивительно. Они быстро находят общий язык, хотя сами такие разные. Огромное расстояние позволяет ей излить свои подростковые тайны прямо ему в уши. Для нее он родной дедушка, хоть и большой чудак, поэтому тем же тоном, каким она секретничала с ним о мальчишках, она взахлеб спрашивает его про Одо и про их совместную жизнь. Ей хочется приехать к нему в гости и повидать его дружка-приятеля, этого волосатого коротышку, но сейчас у нее учеба, потом предстоит поездка в лагерь, а Португалия слишком далеко от Ванкувера, не говоря уже о том, что мама будет против…

Если не считать Одо, он один-одинешенек.

Питер записывается в книжные клубы и подписывается на разные журналы. Он просит сестру прислать по почте посылку с книгами в мягкой обложке – красочное занимательное чтиво – и старые журналы. Одо большой книгочей, как и он сам. Доставка нового номера «Нэшнл джиографик» встречается громкими погукиваниями и похлопываниями руками по земле. Одо неспешно просматривает журнал, внимательно вглядываясь в каждую картинку. Особое любопытство у него вызывают вклейки и карты.

Одна из любимых книг Одо, обнаруженная им довольно быстро, – семейный фотоальбом. Питер, потакая пристрастиям Одо, погружается вместе с ним в свое детство и годы молодости – рассказывает ему о жизни семьи Тови в Канаде, о взрослении и старении ее членов, о ее новых пополнениях, друзьях, вспоминает особенно памятные случаи из их биографии. Когда перед ним предстает образ Питера в пожилом возрасте, Одо узнает его – начинает учащенно дышать, показывая удивление. Он многозначительно стучит черным пальцем по фотографии и смотрит на него в упор. Когда Питер переворачивает страницы, возвращаясь назад во времени, и показывает на себя в цветном изображении – более молодого, стройного, черноволосого, с упругой кожей, а потом переходит к черно-белым фотокарточкам, Одо принимается разглядывать их с особо пристальным вниманием. Тут же они натыкаются и на самую старую фотографию, сделанную в Лиссабоне перед отъездом его семьи в Канаду, когда Питеру от роду было всего-то два года. Питеру кажется, будто его собственный образ возник из другого века. Одо присматривается к фотокарточке с нескрываемым недоверием.

На других фотографиях, здесь же, изображены знакомые его родителей в пору их молодости в Португалии. Самая большая – во всю страницу представляет собой групповой снимок: люди на нем церемонно стоят перед наружной побеленной стеной. Многих Питер узнает: они его родственники. Когда-то родители рассказывали ему про них, но он все забыл. Эти люди из такого далекого прошлого, что он с трудом представляет себе, что они вообще когда-то жили на свете. Одо, похоже, разделяет его сомнения, хоть и с куда большим желанием верить своим глазам.

Через неделю Одо снова раскрывает альбом. Питер ждет, что он узнает лиссабонскую фотографию, но обезьяна смотрит на нее с полным равнодушием. Только совершив обратное путешествие во времени, перелистывая фотографию за фотографией, он мало-помалу начинает признавать Питера в запечатленном на них малыше. Впрочем, когда чуть погодя они снова садятся перелистывать альбом, он опять все забывает. Одо – существо из настоящего, делает вывод Питер. А что до реки времени, его не интересуют ни ее притоки, ни разветвления.

Для Питера это грустное и вместе с тем приятное занятие – пересматривать свою жизнь. Оно навевает слишком тоскливые воспоминания. Некоторые фотографии воздействуют на память как вспышки молнии и потрясают до глубины души. Как-то вечером, увидев фотографию, где еще совсем молоденькая Клара держит на руках малыша Бена, он начинает плакать. Тельце Бена крохотное, красное, все в складках. Клара выглядит хоть и уставшей, но очень радостной. Тонюсенькая ручонка держит ее за мизинец. Одо глядит на него озабоченно, с беспокойством. Обезьяна откладывает альбом в сторону и обнимает Питера. Через мгновение Питер приходит в себя. К чему эти слезы? Зачем? Незачем. Они только нарушают ясность ума. Он вновь раскрывает альбом, всматривается в фотографию Клары с Беном. И с легкостью гонит прочь накатывающую грусть. Он сосредотачивается на всеобъемлющем и простом факте – своей любви к ним.

Питер начинает вести дневник. В нем он описывает свои попытки добиться взаимопонимания с Одо, обезьяньи привычки и выходки, великую тайну, сокрытую в этом животном. Туда же он записывает новые заученные португальские выражения. Находится там место и для размышлений о деревенской жизни, о его собственной жизни и обо всем сразу.

Он приноравливается сидеть на полу, прислонясь спиной к стене и подстелив себе одно из купленных шерстяных одеял. На полу он читает, пишет, обыскивает Одо, в то время как Одо обыскивает его, иногда дремлет, а порой сидит просто так, совсем ничего не делая. Хотя садиться и вставать – занятие утомительное, он, однако, всякий раз напоминает себе, что для человека его возраста – это полезное упражнение. Одо почти всегда держится рядом и, слегка прижимаясь к нему, занимается своими делами или сует нос в его дела.

Одо все переустраивает в доме. Чашки и тарелки с мисками разложены вверх дном у самой стены. То же самое и со всеми другими предметами: они больше не прячутся на высоких полках либо по темным шкафам, а размещены вдоль стен так, чтобы всегда быть под рукой, – имеются в виду книги с журналами – или же просто раскиданы по полу.

Питер расставляет вещи по своим местам: ведь он человек чистоплотный, – однако ж Одо тотчас все переставляет обратно на свой обезьяний манер. Питер обмозговывает ситуацию. Он возвращает башмаки туда, где им и следует находиться, – возле двери, а футляр с очками для чтения убирает в выдвижной ящик стола, потом берет журналы и раскладывает их по разным местам вдоль стенки. Но Одо, следующий за ним по пятам, хватает башмаки и переставляет на ту же кафельную плитку, куда поставил их раньше; футляр с очками он возвращает на предназначенную для него плитку, а журналы перекладывает на то место у стенки, которое сам для них отвел. Ага, ловит себя на мысли Питер. Выходит, это не тяга к беспорядку. А стремление навести порядок по-другому. Что ж, главное внимание сосредоточивается на полу. Он закрывает глаза на чистоплотность. Ведь поза «сгорбливания» теперь часть и его жизни.

Ему приходится постоянно возвращать вещи в отделения первого этажа. Эти помещения, очевидно предназначенные для содержания домашних животных и ухода за ними, равно как и для хранения различного инвентаря, позволяющего кормиться от земли, до потолка забиты всяким старьем, поскольку крестьяне, как известно, народ из поколения в поколение патологически бережливый. Одо приглянулся загон для скота. Для него это настоящая сокровищница – его туда так и тянет.

А еще – деревня, где полно всего интересного. К примеру, булыжники. Кадки для цветов. Многочисленные каменные изгороди, на которые легко взобраться. Деревья. Сопредельные кровли, особенно полюбившиеся Одо. Питера беспокоит, что селяне будут ругаться, завидев обезьяну, лазающую по крышам их домов, но большинство даже не обращают на это внимания, а если обращают, то просто смотрят и улыбаются. А Одо передвигается быстро и уверенно, совершенно бесшумно ступая по черепице и не сдвигая ее с места. Его излюбленное место – крыша старой церкви, откуда открывается дивный вид. Когда он залезает на крышу, Питер иногда заглядывает в церковь. Это скромное пристанище для богослужений с голыми стенами, неказистым алтарем и безыскусным распятием; там, в дальнем конце придела, за последней скамьей, видна заставленная цветочными вазами полка над неизменным церковным атрибутом – ракой с покрытыми пылью мощами какого-то христианского святого. Питер равнодушен к организованной религии. Первый раз, когда он сюда пришел, ему хватило пары минут, чтобы все осмотреть, пусть и бегло. Но эта церквушка – тишайшее место, к тому же у нее есть то же преимущество, что и у кафе: здесь можно просто посидеть. Обычно он устраивается на скамье возле окна, чтобы видеть водосточную трубу, по которой Одо спускается с крыши. Он никогда не берет с собой Одо в церковь – от греха подальше.

Но, как бы то ни было, больше всего любопытство у Одо в деревне вызывают люди. Они к нему уже привыкли. Особую благосклонность Одо питает к женскому полу. Быть может, добровольцем из Корпуса мира, что привез его из Африки, была женщина? А может, в ранние годы на него произвела впечатление какая-нибудь лаборантка? Или это простая биология? Впрочем, что бы то ни было тому причиной, он не пропускает ни одной юбки. В результате деревенские вдовушки, поначалу сердито шарахавшиеся от него, в конце концов полюбили его всей душой. И Одо отвечает им всем взаимностью – корчит рожи и благожелательно урчит, вселяя в них еще большее расположение к себе. Они даже чем-то схожи меж собой – приземистые, согбенные кумушки в черном и приземистый, согбенный зверь с черной шерстью. Издали их можно даже легко спутать.

Обычно кумушки – как, впрочем, и все селяне – сперва затевают с Одо оживленный разговор. Потом, походя ближе, они переходят на простейший, самый что ни на есть детский язык, повышая голос, нарочито меняя выражения лица и размахивая руками, будто перед ними деревенский дурачок. Ведь он не fala[94] по-португальски.

Дона Амелия становится любимейшей товаркой Одо. Вскоре Питеру с Одо уже нет никакой нужды выходить вместе из дому, когда она приходит убираться. Как раз напротив: в ее еженедельные приходы Одо с радостью остается дома, и Питер может со спокойной душой отправиться по своим делам. Едва дона Амелия успевает появиться, как обезьяна мигом прилипает к ней и не оставляет ни на минуту, покуда добрая женщина делает в доме приборку, которая все больше затягивается по времени, хотя не стоит Питеру ни одного лишнего эскудо. У него самый чистый, хоть и почти пустой дом в Тизелу, поскольку там царит безупречный порядок, благо дона Амелия быстро свыкается с чу́дными представлениями обезьяны об опрятности. Во время работы она без умолку болтает с Одо на сладкозвучном португальском наречии.

А Питеру она сообщает, что Одо – «um verdadeiro presente para a aldeia», настоящий подарок для деревни.

Питер составляет собственные представления о деревне. Самый богатый из селян – сеньор Алвару: у него самый большой доход, поскольку он держит лавку. Дальше идут селяне – землевладельцы, они же земледельцы. За ними следуют пастухи, у которых есть свои стада. И наконец – работники, у которых нет ничего, кроме собственных домов, и которые работают на тех, кто может дать им работу. Они самые бедные в деревне и при том самые свободные. К числу местного населения каждого уровня означенной иерархии относятся и домочадцы, молодые и старые, – все они тоже трудятся в той или иной степени, по мере сил. Священник, симпатичный человек по имени отец Элой, стоит в стороне, поскольку все, чем он владеет, – это возможностью общаться с каждым. Он вхож на все уровни. В общем, в денежном отношении обитатели Тизелу народ бедный, хотя сразу не скажешь. Экономически они большей частью живут обособленно – сами добывают себе пищу, как животную, так и растительную, а также сами же шьют себе одежду и делают мебель. Здесь по-прежнему в ходу обмен – товарами и услугами.

Питер замечает здесь престранный обычай – такого он больше нигде не видел. Впервые он обращает на него внимание во время похорон, когда траурная процессия следует по деревне в церковь: часть плакальщиков идет спиной вперед. Вероятно, таким образом они выражают свое горе. Они бредут вот так, задом наперед, по улице, через площадь и поднимаются по лестнице, опустив печальные лица низко-низко, словно вглядываясь в самую глубину своей скорби. Время от времени они поворачивают головы и смотрят себе через плечо, чтобы идти ровнее, хотя остальные тоже направляют их, подталкивая руками. Этот обычай вызывает у Питера любопытство, и он пытается выяснить связанные с ним подробности. Однако ни дона Амелия, ни кто-либо другой, похоже, не в курсе, откуда это повелось и что в точности означает.

У обезьяны излюбленное место в деревне – кафе. Деревенские уже привыкли к тому, что они вдвоем сидят себе посиживают за столиком на открытом воздухе, с удовольствием потягивая cafés com muito leite[95].

Как-то раз дождливым днем Питер с Одо останавливаются перед кафе. Они только что вернулись после долгой прогулки. Им обоим холодно. Столики и стулья снаружи залиты дождем. Питер медлит. За стойкой стоит сеньор Алвару. Заметив их, он поднимает руку и жестом приглашает зайти.

Они располагаются в углу помещения. Это типичное в своем роде заведение. Стойка заставлена блюдцами – с ложечкой и пакетиком сахара на каждом, – которые остается только дополнить чашечками с кофе. За стойкой – стеллаж, загроможденный рядами бутылок с вином и ликером. Перед стойкой – круглые столики с приставленными металлическими стульями. Внутреннее убранство венчает телевизор – он всегда включен, хотя звук его, к счастью, приглушен.

К удивлению Питера, Одо не очень интересуется телевизором. Он следит за маленькими человечками, гоняющими крохотный белый мяч, или, что лучше, за парочками, напряженно вглядывающимися друг в друга – обезьяна предпочитает спорту сериалы, – впрочем, наблюдает он за всем этим недолго. Его куда больше интересует само теплое помещение и находящиеся в нем живые люди. Телевизор забывается тотчас же, как только посетители переводят взгляд на Одо, и он сразу переводит взгляд на них. Между тем Питер и сеньор Алвару тоже обмениваются взглядами. И улыбаются. Питер поднимает два пальца, делая свой обычный заказ. Сеньор Алвару кивает… После этого Питер с Одо становятся завсегдатаями кафе, хотя оно расположено далековато от их дома.

Они с Одо нередко совершают долгие прогулки. Одо больше не просится к нему на руки, как это было однажды в Оклахоме. Теперь энергия бьет из обезьяны ключом, хотя Одо с неизменным постоянством ищет прибежища на деревьях и любит сидеть высоко на ветках, и Питеру ничего не остается, как терпеливо ждать внизу. В лесу, в этом царстве тишины, нарушаемой ими разве что на поросших губчатых мхом прогалинах, подходящих для веселой возни, – они встречают барсуков, выдр, ласк, ежей, генетт[96], кабанов, зайцев и кроликов, куропаток, сов, ворон, ибисов, соек, ласточек, горлиц с голубями и прочих птиц… Однажды им попалась даже пугливая рысь, а в другой раз – редкий иберийский волк. И всякий раз Питеру кажется, что Одо вот-вот пустится за ними в сокрушительную погоню, ломясь через подлески; но не тут-то было: он стоит как вкопанный и смотрит. Помимо леса, со всеми его очевидными богатствами, они любят бродить вдвоем по открытому плоскогорью.

Как-то вечером, возвращаясь с прогулки, они натыкаются у ручья, рядом с деревней, на двух собак. Собаки пьют. Одо наблюдает за ними с живым любопытством, без малейшего страха. Собаки с виду хоть и не больные, но тощие. Заметив человека и шимпанзе, они настораживаются. Одо, тихонько погукивая, подходит к ним. Собаки ощериваются и ощетиниваются. Питера охватывает тревога, но собаки не очень крупные, а уж сила обезьяны ему известна. Тем не менее жестокая стычка кажется неизбежной. Однако прежде чем что-либо успевает случиться, собаки разворачиваются и убегают прочь.

Спустя несколько дней, сидя на стуле на верхней лестничной площадке, Питер замечает за калиткой две морды. Старые знакомые псины. Одо, полеживающий рядом с Питером на верху стенки лестничной площадки, приподнимается на локте. Он тоже примечает собак. Одо мигом спускается во двор и кидается открывать калитку. Собаки отскакивают в сторону. Он тихонько погукивает и низко припадает к земле. В конце концов псины заходят во двор. Одо радуется. Когда под отрывистые гукания и завывания расстояние между шимпанзе и собаками мало-помалу сокращается, Одо запускает свою ручищу в шерсть на спине самой крупной псины – черной дворняги. И принимается ее обыскивать. Питер подозревает, что в шерсти обеих псин можно много чего отыскать: ведь всю свою жизнь они болтаются на улице. Черная псина вжимается в землю всем телом: она хоть и нервничает, но смиряется со своим положением, – а Одо знай себе старается: усердствует сторожко, начиная с основания хвоста.

Питер заходит в дом. И через несколько минут, снова выглянув во двор – на сей раз из кухонного окна, видит, как псина уже перевернулась навзничь и теперь подставляет брюхо. Одо, чуть приподнявшись, стоит над нею, при этом шерсть у него торчит дыбом, зубы ощерены, зажатая в кулак рука нависает над собачьим брюхом. Псина поскуливает и не сводит глаз с шерстистой руки. Питер встревожен. Одо, кажется, напуган. Что происходит? Всего-то мгновение назад Одо своими стараниями и дружеским обхождением утихомирил беспокойную псину. Вот она валяется на спине, выставив наружу свою мягкую нижнюю сторону, как бы показывая обезьяне всем своим видом, что ей так страшно, что она даже не смеет защищать свою жизнь. Питер переходит к окну в гостиной. Что же делать? Как быть? Он видит, как Одо потрошит воющую псину. Независимо от того, что чувствует псина, что скажут деревенские? Одно дело – визжать без умолку, бить чашки и лазать по крышам и совсем другое – потрошить собаку. Деревенские псы – это вам не изнеженные американские домашние собачонки, хотя и у них есть хозяева, которые скармливают им объедки и по случаю приглядывают за ними. Перейдя ко второму окну в гостиной, он видит, как псина дергает вскинутыми кверху задними лапами, в то время как ее саму корчит в судорогах на земле. Он бросается к двери и выскакивает на лестничную площадку с застывшим в горле окриком. Его взгляд привлекает нечто. Картина меняется. Он опускает простертую руку. Одо щекочет псину. Та вся трясется, радуясь по-своему – по-собачьи, а обезьяна меж тем широко улыбается.

После этого собак приходит все больше. В конце концов их собирается целая стая, числом не меньше дюжины. Питер никогда их не прикармливает; и все же каждое утро они прокрадываются во двор и тихонько ждут, не смея ни повыть, ни поскулить. Как только в окне или на лестничной площадке появляется Одо, они приходят в восторг и вместе с тем, как ни странно, успокаиваются. Иногда Одо составляет им компанию, а иной раз даже не замечает. Внимание с его стороны заставляет их остаться, а пренебрежение вынуждает убраться прочь, но лишь для того, чтобы на другое утро объявиться снова с выражением надежды на мордах.

Взаимоотношения между обезьяной и собаками складываются по-разному. Временами они греются, полеживая с закрытыми глазами на теплых камнях во дворе, причем совершенно бездвижно, – если не считать, что при дыхании их бока чуть заметно то раздуваются, то сдуваются, и совершенно беззвучно – если не считать, что они прерывисто посапывают. Затем Одо поднимает руку и шлепает какую-нибудь псину, обнажая в оскале нижние зубы. Или же встает в демонстрационную позу и, наполовину сгорбившись, принимается расхаживать с важным видом, похлопывая руками по земле и притопывая ногами, пыхтя, гукая и ворча. Шлепки и демонстрационное поведение означают только одно: пора играть! Игры заключаются в том, что либо Одо гоняется за собаками, либо собаки гоняются за Одо, хотя в большинстве случаев все гоняются друг за дружкой. Это грубая, но веселая возня: собаки носятся туда-сюда, кружатся, кувыркаются, прыгают, рассыпаются в разные стороны, а Одо резво скачет или уворачивается, резко нападает или отступает, отскакивает от стен, как мячик, или перемахивает через них, как перышко, – и все это сопровождается оглушительным гвалтом, в котором собачий лай сливается с пронзительным обезьяньим визгом. Обезьяна невероятно проворна. Нет угла, из которого ей было бы не вырваться, нет пса, которого ей было бы не загнать. Наблюдая за Одо, Питер понимает, как тот сдерживается, когда они играют на пару. Играй Одо с ним так, как с собаками, Питер наверняка угодил бы в больницу. Веселье длится до тех пор, пока Одо, вконец запыхавшись, совсем не выбивается из сил. Как и собаки – они тоже едва дышат и исходят слюной.

Питер с интересом наблюдает за тем, как собаки располагаются на отдых. Каждый раз это происходит по-разному. Однако одна из псин неизменно засыпает, положив голову на Одо, в то время как остальные укладываются рядом, теснясь друг к дружке, либо ложатся кто где. Иногда Одо поглядывает на Питера и складывает губы трубочкой в беззвучном «гу», в точности как при их первой встрече, – таким образом он приветствует его, не будя собак.

Но при всем разнообразии этих игрищ с собаками у Питера, наблюдающего за происходящим, порой волосы встают дыбом, в буквальном смысле. Зрелище неизменно заставляет его нервничать, вызывая легкую тревогу. Да и каждая собака, пускаясь во всю прыть, всегда поджимает хвост. Питер недоумевает, почему собаки все же повадились сюда.

Однажды, когда псово-обезьянья компания лежит, греясь на ласковом португальском солнышке, как будто не беспокоясь ни о чем на свете, вдруг поднимается страшный шум – вой и лай. Одо находится в центре суматохи. Он стоит в демонстрационной позе, но без всякого желания играть. С жутким гортанным звуком и оскалом он, бог весть почему, набрасывается на одну из собак. Бедная псина получает взбучку, притом с лихвой. По двору эхом раскатываются отзвуки нещадных шлепков и ударов. Собака отчаянно и жалобно скулит. Но ее мольбы о пощаде тонут в реве, поднятом Одо и другими собаками, которые, трясясь от страха, завывают и взвизгивают, мечутся туда-сюда и наворачивают круги, крепко зажав хвосты между задними лапами.

Питер в полном оцепенении наблюдает эту сцену с лестничной площадки. Ему в голову приходит мысль: а что, если в один прекрасный день Одо точно так же осерчает и на него?

Потом все стихает. Нанеся псине последний страшный удар, Одо отшвыривает ее в сторону и уходит прочь, повернувшись спиной к побитому животному. Собака лежит ничком и заметно подрагивает. Другие смолкают, хотя шерсть у них по-прежнему торчит дыбом, а глаза широко раскрыты. Дыхание Одо замедляется, а дрожь собак становится прерывистой. Питеру кажется, что инцидент исчерпан и животные разбредутся кто куда зализывать свои настоящие или мнимые раны. Но тут случается странное. Побитая собака мучительно выпрямляется. И, прижимаясь брюхом к земле, ползет к Одо, тихо-тихо поскуливая. Она не умолкает до тех пор, пока Одо, не поворачивая головы, не дотрагивается до нее рукой. И когда он убирает руку, псина опять принимается скулить. Одо снова тянется к ней рукой. Через мгновение обезьяна поворачивается, подвигается ближе к псине и начинает ее обыскивать. Та переворачивается на бок и поскуливает, но уже более спокойно. Одо водит руками по ее телу. Покончив с одним боком, он приподнимает псину, бережно переворачивает и начинает обыскивать с другого боку. Покончив с чисткой, он укладывается рядом с ней, и они оба мирно засыпают.

На другое утро эта же самая псина, потрепанная и грязная, прихрамывая, опять приплетается во двор. Но куда удивительнее другое: приблизившись к собакам, Одо плюхается рядом со своей жертвой, как будто вчера не произошло ничего предосудительного. И на десять следующих дней они становятся неразлучны – вместе играют и вместе же отдыхают.

Питер убеждается, что так заканчивается каждая ссора между Одо и собаками: напряжение нарастает и стихает, а потом исчезает совсем – о неприятном уже больше ничего не напоминает. Животные пребывают в своего рода чувственном беспамятстве – живут днем сегодняшним. Шум и гам сродни грозовым тучам, которые мечут сокрушительные громы и молнии, но очень быстро исчерпывают всю свою мощь и снова уступают место чистому, неизменно синему небу.

И все же собаки возвращаются каждый день с поджатыми хвостами. А сам-то он хоть как-то изменился? Он больше не боится, когда Одо дотрагивается до него. И когда обезьяна заполняет собой всю комнату. Он все время должен быть у нее в поле зрения. И все же иной раз при виде Одо у Питера заходится сердце. Но не от страха, а от того, что и страхом-то назвать нельзя. Это больше сродни тревожному осознанию чего-то такого, что вынуждает его не смиряться с присутствием Одо, а напротив, заставляет обращать на это внимание, поскольку сам Одо всегда обращает внимание на его присутствие. В конце концов, по его разумению, Одо появляется в той или иной комнате в первую очередь потому, что там находится Питер. И чем бы он ни занимался, прежде чем туда заходит Одо, ему не всегда понятно, что обезьяне здесь нужно. Но ее пристальный взгляд всегда завораживает. И всегда же, без всякого умаления, заставляет удивляться.

Так получил ли он ответ на вопрос, зачем к ним повадились собаки? Может, в этом месте сокрыто нечто такое, что взывает к их памяти, к самой их сущности? Нет, вряд ли. Но, так или иначе, каждое утро они приходят к их дому… и каждое же утро он просыпается, радуясь тому, что Одо где-то рядом.

Собаки вшивые, и Одо подцепил от них эту гадость. Питер вычесывает паразитов вместе с гнидами тонким гребнем. В конце концов Одо и сам с удовольствием обыскивает его, когда Питер тоже подхватывает вшей.

Спустя несколько недель они возвращаются с прогулки по валунным полям. Погода стоит чудесная, земля как будто несмело покрывается первой весенней растительностью, но Питер утомлен и помышляет об отдыхе. Хорошо бы сейчас кофейку. Они направляются в кафе. Он устало садится. Приносят кофе – он не спеша потягивает из чашки. Одо сидит смирно.

Питер глядит в окно – и тут его словно обдает ушатом холодной воды: он отчетливо замечает что-то снаружи. И не верит своим глазам. Там, на площади, стоит Бен, его сын Бен – он только-только вышел из машины.

Питера переполняют разные чувства. Изумление, тревога – может, что-то стряслось? – но главным образом чистая, простая отцовская радость. Его сын… приехал его сын! Минуло почти два года с тех пор, как он видел его последний раз.

Он вскакивает и выбегает на улицу.

– Бен! – окликает он.

Бен поворачивается и видит отца.

– Сюрприз! – говорит он, заключая его в объятия. Он тоже нескрываемо счастлив: – Взял вот двухнедельный отпуск… решил посмотреть, чем ты тут занимаешься, в этом забытом богом захолустье.

– Я так по тебе соскучился! – улыбаясь, говорит Питер.

Его сын выглядит чертовски молодым и решительным.

– Бог ты мой! – Бен с тревогой на лице подается назад.

Питер оборачивается. Прямо к ним, с сияющей от любопытства мордахой, проворно семенит на четвереньках Одо. Бен, кажется, готов развернуться и пуститься наутек.

– Все хорошо. Он не сделает тебе ничего плохого. Он просто спешит сказать тебе привет. Одо, это мой сын Бен.

Одо подбегает, обнюхивает Бена и хлопает его по ноге. Бену явно не по себе.

– Добро пожаловать в Тизелу! – приветствует сына Питер.

– Они кусают людей за лицо, – говорит Бен, – я такое читал.

– Этот не кусается, – возражает Питер.

Следующие десять дней Питер наслаждается общением с сыном. Они без умолку разговаривают. И окольными путями налаживают отношения, мало-помалу преодолевая разделявшее их в прошлом расстояние: их сближают общие дела и взаимная забота. Но все же Бен постоянно держит ухо востро, опасаясь, как бы Одо на него не набросился. Как-то раз он застает Питера и Одо за странным занятием: они возятся и кувыркаются по полу в безудержной круговерти. Питер надеется, что сын составит им компанию, но тот и не помышляет об этом – отходит подальше с напряженным лицом.

А однажды утром, когда они моют посуду после завтрака, к ним на кухню заявляется Одо – в руках у него книга.

– Что это ты притащил? – любопытствует Питер.

Одо протягивает ему книгу. Это старый детектив Агаты Кристи на португальском в твердой красочной обложке, с мягкими пожелтевшими страницами. Название гласит: «Encontro com a morte».

– Это что, «Встреча с мертвецом»? – спрашивает Бен.

– А может, «Встреча со смертью»? Хотя не уверен, – подхватывает Питер. Он справляется на обороте титульного листа, где значится точное название на английском. – А, так это же «Свидание со смертью». Давай почитаем – может, отшлифуем наш португальский.

– Что ж, – говорит Бен, – только ты первый.

Питер достает словарь, и они втроем усаживаются на полу: отец и обезьяна – запросто и с удобством, а сын – с трудом и тревогой. Питер зачитывает вслух первые абзацы, проверяя не только свою понятливость, но и тренируя произношение:

«Compeendes que ela tem de ser morts, não compreendes?

A pergunta flutuou no ar tranquilo da noite, parecendo pairar por um momento até se afastar na escuridão, na direção do Mar Morto.

Hercule Poirot deteve-se um minuto com a mão no fecho da janela. Franziu o sobrolho e fechou-a num gesto decidido, impedindo assim a entrada do nocivo ar noturno. Hercule Poirot crescera a acreditar que o melhor era deixar o ar exterior lá for a, e que o ar noturno era especialmente perigoso para a saúde»[97].

Одо смотрит как завороженный. То на страницу, то на губы Питера. Что же так прельщает обезьяну? Сильный акцент? Новизна протяжной речи, произносимой измененным голосом и непохожей на привычный односложный говор? Что бы то ни было, Одо сидит как пришпиленный, навострив уши и прижимаясь к Питеру. Питер чувствует, что Бен изумлен не меньше – может, звучанием португальского, хотя, скорее всего, взаимоотношениями отца и обезьяны.

Питер зачитывает три страницы и останавливается.

– Ну и как? – вопрошает Бен.

– В общем, понятно, хотя не совсем. – И, обращаясь к Одо, Питер спрашивает: – Где ты нашел эту книжку?

Одо показывает на окно. Питер выглядывает во двор и видит там раскрытый чемодан. Он догадывается, откуда тот взялся – из набитого старьем загона для скота. Они с Беном спускаются вниз, Одо следует за ними. Одо питает особую страсть к чемоданам, которые где-то откапывает, – страсть к заключенной в них тайне, хотя чаще всего они таят в себе простыни и старые шмотки. Однако в этом на поверку оказывается куча странного барахла. Питер с Беном перебирают содержимое чемодана, которое разбросал Одо: отрез красной ткани, несколько монет, нож с вилкой, какие-то инструменты, деревянная игрушка, карманное зеркальце, пара игральных костей, свечка, три игральные карты, черное платье, флейта и устричная раковина. Есть там и конверт, закрытый, но незапечатанный. Похоже, он пуст, но Питер открывает его – на всякий случай. И с удивлением обнаруживает там прядь грубых темных волос. Он прикасается к ним – они жесткие и сухие. Он мог бы поклясться, что это шерсть Одо.

– Это еще что за игры? – спрашивает он обезьяну.

Питер собирается закрыть чемодан, как вдруг Бен говорит:

– Погоди, ты кое-что проглядел.

И он протягивает ему листок бумаги. На нем читается коротенькая запись – всего четыре строчки черными чернилами и квадратным почерком:

«Rafael Miguel Santos Castro, 83 anos, da aldeia de Tuizelo, as Altas Montanhas de Portugal».

В глазах Питера изумление. Память мало-помалу пробуждается – в ней робко всплывают какие-то факты, связи… и вдруг все разом встает на свои места: неужто тот самый Рафаэл Мигел Сантуш Каштру – брат дедушки Батишты? Вверху, справа, виднеется дата: 1 января 1939. Время как будто указано верно: он действительно умер в возрасте восьмидесяти трех лет. Шапка на фирменном бланке гласит: Departamento de Patologia, Hospital São Francisco, Bragança[98]. Питера обдает холодом. После кончины Клары он и знать ничего не желает ни о какой патологоанатомии. Однако глаза невольно цепляют две строчки, написанные под основными данными о Рафаэле Каштру:

«Encontrei nele, com meus próprios olhos,

um chimpanzé e um pequeno filhote de urso».

Понять написанное не составляет труда:

«Я видел в нем въяве шимпанзе и маленького медвежонка».

Ниже – едва различимая подпись и официальная печать, доподлинно удостоверяющая имя патологоанатома: доктор Эузебью Лозора.

– Ну, что там? – спрашивает Бен.

– Там…

Голос Питера осекается, как только он снова раскрывает конверт и сжимает между пальцами темную прядь. Он смотрит на содержимое чемодана. Что за тайна сокрыта в нем? И как патологоанатомический протокол вскрытия тела его двоюродного деда по материнской линии, Рафаэла, – если это действительно тот самый протокол, – попал в этот дом? Он до сих пор так ничего и не узнал про свое родовое гнездо. Если станет известно о его маломальской связи со здешними местами, это породит в деревне разные слухи и привлечет лишнее внимание, а это ему совсем не нужно. Он не ощущает себя блудным сыном, вернувшимся в отчий дом. Вернее сказать, он, как Одо, радуется тому, что живет настоящим, а настоящее не имеет никакого отношения к прошлому. И вот он премного удивлен: неужели это и есть его отчий дом? Может, поэтому он такой заброшенный, хоть и вполне пригодный для жизни?

– Ну и?.. – допытывается его сын.

– Прости. Похоже, это какой-то патологоанатомический протокол. Этот врач… как тебе сказать… обнаружил в человеческом теле шимпанзе и медвежонка. Вот что там написано. Понимаешь, именно так: um chimpanzé.

– Что? – Бен переводит изумленный взгляд на Одо.

– Похоже, это фигура речи, какое-то непонятное португальское идиоматическое выражение.

– Похоже.

– Тут странно еще кое что: имя умершего. Может, дона Амелия прояснит, в чем тут дело. А пока давай-ка занесем чемодан наверх.

– Я сам. Оставь!

Они отправляются к доне Амелии. У Питера с собой их семейный альбом – его с радостью несет Одо. Дона Амелия у себя дома. Она встречает мужчин с благожелательной сдержанностью, а обезьяну – с улыбкой.

– Minha casa – a casa de quem?[99] – спрашивает ее Питер.

– Batista Reinaldo Santos Castro, – отвечает она. – Mas ele morreu há muito tempo. E a sua família, – она переворачивает руку ладонью вверх и дует на нее, – mudou-se para longe. As pessoas vão-se embora e nunca mais voltam[100].

Батишта Сантуш Каштру – вот оно что. Неожиданно, как бы невзначай, случайный съемщик нашел дом, где он когда-то появился на свет.

– Что она сказала? – шепчет Бен.

– Она сказала, что человек, который жил в этом доме, давно умер, а его родственники… ее слов я точно не понял, хотя по жесту совершенно ясно… ее родственники куда-то перебрались, уехали из деревни насовсем – что-то в этом роде. Люди уезжают и уже не возвращаются.

Он опять обращается к доне Амелии:

– E seu irmão? – И тут же добавляет: – А ее брат?

– O seu irmão? – Дона Амелия вдруг как будто оживляется. – O seu irmão Rafael Miguel era o pai do anjo na igreja. O papá! O papá! – произносит она с особым ударением. Его брат – отец ангела в церкви. Папочка! Папочка!

Какого еще ангела в церкви? Питер понятия не имеет, о чем она толкует: ведь его интересуют только родственные связи. Он берет у Одо семейный альбом и раскрывает его, приготовившись раскрыть свою анонимность.

– Batista Santos Castro – sim?[101] – спрашивает он, показывая на мужчину на первой фотокарточке в альбоме, представляющей собой групповой снимок.

Дона Амелия, кажется, премного удивлена, что у него имеется фотокарточка Батишты.

– Sim! – подтверждает она, широко раскрыв глаза. Потом выхватывает альбом и впивается взглядом в фотографию. – Рафаэл! – восклицает она, указывая на другого мужчину. И снова показывает: – E sua esposa, Maria[102]. – И тут у нее перехватывает дыхание: – É ele! A criança dourada! Outra foto dele! – опять восклицает она. Вот он! Золотой Малыш! Еще одна его фотокарточка! Она тычет пальцем на крохотную ярко-коричневую фигурку, выглядывающую из-за материнской спины. Питер еще ни разу не видел дону Амелию такой взволнованной.

– Batista – meu… avô[103], – говорит он.

И показывает на Бена, но не знает, как по-португальски будет «прадед».

– A criança dourada![104] – почти выкрикивает дона Амелия.

Ей совершенно безразлично, что Батишта был его дедом и прадедом Бена. Она хватает Питера за рукав и тащит из дома. Они направляются в церковь. Ангел в церкви, сказала она. Походя ее волнение передается всем встречным. К ним присоединяются другие селяне, главным образом женщины. Они толпой врываются в церковь, подобно стремнине горной португальской реки. Одо явно радуется всеобщему оживлению и весело гукает.

– Что происходит? – спрашивает Бен.

– Даже не знаю, – отвечает Питер.

Они заходят в церковь и дальше идут по левому проходу, в стороне от алтаря. Дона Амелия подводит их к раке, расположенной в задней части церкви, у северной стены. Перед полкой, заставленной цветочными вазами, стоит трехъярусная кадка для цветов с песком. Песок утыкан тонкими свечками – одни еще горят, другие большей частью уже догорели. Царящий кругом безупречный порядок нарушают дюжины дюжин бумажек, наваленных на полку и разбросанных по полу, – некоторые свернуты в трубочку, другие сложены квадратиком. Прежде, наведываясь в церковь, Питер никогда не подходил так близко к раке и не обращал внимания на этот беспорядок. На стене над полкой, ровно посередине, висит фотография в рамке – черно-белый снимок маленького мальчика крупным планом. Милого такого мальчугана. Глядящего прямо перед собой с серьезным выражением. Глаза у него необычные – до того бледные, что на фоне игры светотени на фотографии сливаются с белой стеной на заднем плане. Фотография очень старая. И мальчуган как будто смотрит из далеких, стародавних времен.

Дона Амелия раскрывает фотоальбом.

– É ele! É ele![105] – твердит она. И показывает то на мальчугана на стене, то на мальчугана в альбоме.

Питер внимательно приглядывается, сравнивая их глаза, подбородки и выражения лиц.

– Sim[106], – говорит он, смущенно кивая.

Из толпы доносится удивленный шепот. Альбом выхватывают у него из рук и пускают по кругу: всем интересно лично удостовериться в обнаруженном совпадении. Дона Амелия краснеет от удовольствия, зорко следя за перемещениями фотоальбома.

Через какое-то время она снова завладевает им и уже не выпускает из рук.

– Pronto, já chega! Tenho que ir buscar o Padre Eloi. Ну все, довольно. Пойду за отцом Элоем.

И она решительно уходит.

Питер протискивается через толпу, стараясь подойти поближе к фотографии на стене. Золотой Малыш. Память его снова оживает. В ней пробуждаются обрывки истории, которую ему рассказывали родители. Он роется в ней, но воспоминания подобны последним осенним листьям, подхваченным и рассеянным ветром. Питер ничего не может вспомнить, как ни старается: все, что ему помнится, так это то, что он все забыл.

Тут он вздрагивает: а где Одо? Он видит сына – тот держится с краю толпы селян, а обезьяна маячит в другом конце церкви. Стараясь протиснуться обратно сквозь толпу, они с сыном пробираются к Одо. Одо куда-то смотрит и что-то бормочет. Питер отслеживает направление его взгляда. Одо таращится на деревянное распятие – оно неясно вырисовывается позади алтаря, возвышаясь над ним. Обезьяна явно хочет взобраться на алтарь – этого Питер всегда боялся, всякий раз заходя в церковь. Но, к счастью, в эту самую минуту возвращается дона Амелия вместе с отцом Элоем – она спешит прямо к ним. Ее волнение отвлекает Одо.

Священник приглашает их пройти в ризницу. Он кладет на круглый стол пухлую папку и предлагает им сесть. У Питера сложились довольно сердечные отношения с этим человеком: у него никогда не возникало ощущения, что тот пытается приобщить его к своей пастве. Питер садится, Бен следует его примеру. Одо пристраивается на подоконнике, чтобы наблюдать за всеми. На фоне освещенного окна Питер видит лишь его силуэт, а выражение морды не различает.

Отец Элой раскрывает папку и выкладывает на стол бумаги – какие-то документы, написанные от руки и напечатанные на машинке, а также большую пачку писем.

– Из Брагансы, Лиссабона, Рима, – поясняет священник, указывая на «шапки» некоторых фирменных бланков.

Далее следуют терпеливые разъяснения, поскольку Питеру приходится то и дело справляться в словаре. Время от времени дону Амелию охватывает сильное волнение: она то всхлипывает, то улыбается, то смеется. Священник более сдержан, хотя волнуется не меньше. Бен стоит недвижно и молча, словно статуя…

Из церкви они направляются прямиком в кафе.

– Черт возьми, а я-то думал, что в португальской деревне не жизнь, а тоска, – говорит Бен, потягивая эспрессо. – И что все это значит?

Питер медлит.

– Ну, для начала мы нашли родовое гнездо.

– Шутишь? И где же оно?

– Выходит, что это тот самый дом, где я живу.

– Правда?

– Меня поселили в нежилом доме, он пустовал с тех пор, как оттуда съехала наша семья. Но дом так и не продали.

– Однако ж здесь есть и другие дома, где никто не живет. Поразительное совпадение!

– Послушай… а еще отец Элой и дона Амелия рассказали мне одну историю.

– Про того малыша из далекого прошлого, как я понимаю.

– Да, дело было в 1904 году. Тому малышу было пять лет, и он доводился деду Батиште племянником – стало быть, он твой двоюродный прадед. Его с отцом, моим двоюродным дедом Рафаэлом, тогда не было в деревне: отец его помогал своему приятелю по работе на ферме. Потом мальчугана нашли за несколько миль в стороне, на обочине дороги: он был мертв. Селяне говорят, будто у него были точно такие же раны, как у распятого на кресте Христа: сломанные запястья, перебитые лодыжки, глубокий разрез сбоку, ушибы и разрывы. Ходит молва, будто бы ангел утащил малыша с поля, чтобы вознести его к Господу, но ангел случайно уронил его – отсюда такие увечья.

– Говоришь, его нашли на обочине дороги?

– Да.

– Сдается мне, он просто сбежал.

– На самом же деле спустя пару дней в Тизелу объявилась какая-то машина – такой в здешних краях отродясь не видывали.

– Надо же!

– Кое-кто из деревенских сразу смекнул, что эта самая машина как-то связана с гибелью малыша. Так вскоре здесь родилась легенда, которую потом засвидетельствовали на бумаге. Хотя никаких доказательств не было. Да и потом, как вдруг малыш, находившийся всегда при отце, мог угодить под машину в нескольких милях от фермы?

– Этому должны быть какие-то объяснения.

– Так вот, все посчитали, что это Промысл Божий. Была ли к тому непосредственно причастна десница Господня или же во всем виновато странное новомодное транспортное средство – за трагедией определенно стоял Господь. Больше того. O que é dourado deve ser substituído pelo que é dourado.

– И что это значит?

– Это местное присловье: золото можно заменить только на золото. Говорят, Господу стало жалко, что ангел уронил малыша, и Он оделил его чудотворной силой. Говорят, стоило какой-нибудь бесплодной женщине помолиться малышу, как вскоре она беременела. Дона Амелия божится, что с нею так оно и было. Так гласит здешняя легенда. И еще. Сейчас готовится запрос в Рим, чтобы его сопричислить к лику преподобных, и, поскольку ему в заслугу вменяется не один подтвержденный случай обретения способности к зачатию, шансы у него, говорят, неплохие.

– Ничего себе! У нас объявляется родственничек, новоиспеченный святой, ты живешь с обезьяной – ничего не скажешь, большая дружная семья!

– Нет, преподобный – это на два ранга ниже.

– Прости, но по мне, что преподобный, что святой – без разницы.

– По всей видимости, смерть мальчугана перевернула в деревне все вверх дном. Бедность – местное растение. Здесь его выращивает каждый, и каждый же им кормится. И вот появился этот самый мальчуган – живое воплощение благоденствия. Его все полюбили. И прозвали Золотым Малышом. А когда он умер, рассказывал отец Элой, жизнь в деревне, как говорят, сделалась мрачной – все краски померкли.

– Ну да, конечно. Смерть малыша принесла всем неописуемое горе.

– В то же время местные говорят о нем так, будто он все еще живой. Он все еще приносит им счастье. Ты же видел дону Амелию – а ведь она даже никогда с ним не встречалась.

– Но какое отношение этот мальчуган имеет конкретно к нам?

– Он был двоюродным братом моей матери, а значит, доводился мне троюродным дядей, а может, двоюродным, точно не знаю. Во всяком случае, он наш родственник. У Рафаэла и его жены Марии сын родился довольно поздно – выходит, моя мать была старше своего двоюродного брата. Она, наверно, уже была девицей, когда он появился на свет, да и отец мой к тому времени был юношей. Значит, мои родители знали его. Это и привело дону Амелию в такое волнение. И тогда я смутно припомнил одну историю, которую мне в молодости рассказывали родители, – они говорили о том, что один наш родственник умер, когда был совсем маленький. Они начинали свой рассказ, но никогда его не заканчивали, как будто это была жуткая история про войну. Они всегда замолкали на одном и том же месте. По-моему, они уехали из деревни прежде, чем он возродился, если можно так выразиться. Думаю, об этом они так никогда и не узнали.

– А может, просто не поверили.

– Может, и так. Как и мать самого мальчика. Похоже, отец и мать мальчика думали по-разному: отец считал, что у мальчика есть чудотворная сила, а мать в это не верила.

– Печальная история, – говорит Бен. – А что там насчет шимпанзе внутри тела?

– Не знаю. Они про это не рассказывали.

Между тем Одо с чашкой кофе в руках восседает на стуле рядом с ними и поглядывает в окно.

– Ишь ты, а твой-то прихлебывает капучино, как заправский европеец, – замечает Бен.

Когда они возвращаются домой, Питер в изумлении ходит из комнаты в комнату, будто теперь здесь все по-другому. Пробудят ли эти стены воспоминания? Услышит ли он дробное легкое постукивание маленьких ножек по полу? Увидит ли своих родителей молодыми, с младенцем на руках, чье будущее пока что сокрыто покровом тайны?

Нет. Это не дом. Дом – это его история с Одо.

Тем же вечером, после незатейливого ужина они с Беном снова принимаются перелистывать альбом, чтобы понять странную запись, сделанную доктором Лозорой в протоколе вскрытия тела Рафаэла Мигела Сантуша Каштру. Бен в недоумении качает головой.

На другой день они идут в церквушку через вымощенную булыжником площадь. Денек стоит погожий и ласковый. Они снова подходят к освещенной свечами раке, увенчанной фотографией ясноглазого малыша. Бен нашептывает что-то про «величие веры». Они направляются к скамье в притворе церкви и оба присаживаются.

Вдруг лицо у Бена искажается в испуге.

– Па! – вскрикивает он, указывая на распятие.

– Что?

– Крест, вон там… он похож на шимпанзе! Я серьезно. Посмотри на лицо, руки, ноги!

Питер присматривается к распятию.

– Твоя правда. Действительно похож.

– Бред какой-то. При чем здесь обезьяны? – Бен оглядывается кругом. – Кстати, а твоя-то где?

– Где-то здесь, – отвечает Питер. – За нее не переживай.

Когда они выходят из церкви, Питер обращается к сыну:

– Бен, ты задал мне вопрос. Но я не знаю, при чем здесь обезьяны. Все, что я знаю, так это то, что Одо для меня – смысл жизни. Он приносит мне радость.

Одо скалится, вскидывает руки и несколько раз глухо хлопает в ладоши, словно желая тихонько обратить на себя их внимание. Отец с сыном глядят на него и замирают на месте.

– Чертовски странное удовольствие, – замечает Бен.

Они идут домой, но тут Одо показывает, что ему хочется еще погулять. Бен отказывается.

– Пойду пройдусь по деревне – проникнусь духом предков, – говорит он.

Питер не сразу понимает, что в словах Бена нет никакой иронии. Он с радостью составил бы сыну компанию, но без Одо ему теперь никуда – он машет Бену рукой, подбирает рюкзак и нагоняет Одо.

Одо направляется к валунам. Они молча бредут по травянистой равнине – как обычно. Питер плетется сзади, ни на что особо не обращая внимания. Вдруг Одо резко останавливается. Встает во весь рост и обнюхивает воздух, глядя на громоздящийся впереди валун. На верхушке валуна сидит птица и глядит на них. Шерсть на теле Одо потихоньку вздымается, пока не встает дыбом. Он раскачивается из стороны в сторону. А когда снова встает на четвереньки, начинает возбужденно подпрыгивать на руках, как ни странно, не издавая при этом ни звука. В следующий миг он припускает во всю прыть к валуну. И в мгновение ока взбирается на его верхушку. Птица к тому времени успевает упорхнуть. Питер стоит в недоумении. Почему вдруг птица привела Одо в такое возбуждение?

Он решает остаться на месте и подождать, пока Одо не наиграется всласть, лазая по валуну. Единственное, чего ему хочется, так это улечься на землю и прикорнуть. Но Одо поворачивается к нему и машет рукой со своей верхотуры. Значит, Питеру тоже придется взобраться. Он подходит к валуну. Останавливается у его основания и, делая два-три глубоких вдоха, готовится лезть вверх. Приготовившись, он поднимает глаза.

И, вздрогнув, видит, что Одо, цепляясь за камень, нависает прямо над ним вверх ногами. Одо упорно глядит на него своими багрово-карими глазами и манит рукой, шевеля длинными черными пальцами, – ритмично скрючивая их и распрямляя, так, что на Питера это действует гипнотически. В то же время сложенные трубочкой губы Одо издают беззвучные, но настойчивые гу-у, гу-у, гу-у. Никогда прежде Одо не проделывал ничего подобного – ни на валунных полях, ни где бы то ни было. Питер потрясен: почему обезьяна так настойчиво его зовет, а он так послушно откликается на ее зов? Он чувствует себя так, будто только что очнулся из небытия. Он какой-то особенный, единственный в своем роде – тот, кого только и позвали наверх. Собравшись с духом, он взбирается до первой опоры. Несмотря на углубления и выпуклости, боковая поверхность валуна совершенно отвесная – и он карабкается вверх, напрягаясь изо всех сил. По мере того как он взбирается, обезьяна отступает. Когда они вдвоем оказываются на вершине валуна, Питер тяжело садится: он задыхается, с него градом льет пот. Ему нехорошо. Сердце того и гляди выскочит из груди.

Они с Одо сидят рядышком, теснясь друг к дружке. Он глядит туда, где поднимался. Там – каменный отвес. Он переводит взгляд туда, куда смотрит Одо. Вид все тот же, самый что ни на есть привычный: неоглядная ширь травянистой пустоши, ощерившейся тут и там мрачными каменными глыбами, – сдержанно-яркая красота, не считая лучащегося мягким светом предвечернего неба. Над ними нависает громада воздуха. Там, в вышине, солнце играет в догонялки с белыми облаками. Всеобъемлющий свет, неописуемо яркий.

Питер поворачивается к Одо. Обезьяна, верно, тоже озирается вверх и по сторонам. Но не тут-то было. Одо смотрит вниз – на что-то, расположенное совсем рядом. Его трясет от возбуждения, но он, как ни странно, сдерживает себя – не гукает и не размахивает руками в исступлении, а всего лишь мотает вверх-вниз головой. Затем Одо наклоняется вперед, устремляя взгляд к подножию валуна. Питеру не видно, на что он смотрит. Но его это мало беспокоит: он помышляет только об отдыхе. И тем не менее он ложится на живот и осторожно ползет вперед, крепко цепляясь за каменную поверхность. После падения с такой высотищи можно остаться калекой. Он заглядывает за кромку вершины валуна, силясь понять, что там, внизу, так заинтересовало Одо.

От увиденного у него нет, не захватывает дух, потому что он даже не смеет проронить ни звука. Но взгляд его застывает, глаза не смеют моргнуть, а сам он еле дышит. Только теперь он понимает, почему Одо передвигается по валунным полям именно таким образом – от валуна к валуну, по прямой линии, а не рыскает окрест; почему он взбирается наверх и осматривается и почему требует, чтобы его неуклюжий спутник всегда держался рядом.

Одо все что-то искал – и вот наконец нашел.

Питер не сводит глаз с иберийского носорога – тот стоит прямо у подножия валуна. Кажется, будто он смотрит на возникший из воздуха галеон с массивным изогнутым корпусом-телом, парой рогов, торчащих, словно мачты, болтающимся хвостом, точно развевающийся на корме флаг. Зверь не знает, что за ним наблюдают.

Питер и Одо переглядываются. Их обоих охватывает изумление: Питер ошарашенно улыбается, а Одо сперва складывает губы трубочкой, а после широко скалится, показывая нижние зубы.

Носорог помахивает хвостом и время от времени потряхивает головой.

Питер пытается оценить его размеры. В длину он, похоже, футов десять. Плотно сбитый, ширококостный зверь. Шкура серая и на вид толстая. Голова огромная, лоб вытянутый, покатый. Рога торчат, как акульи плавники, не иначе. Влажные глаза в обрамлении длинных ресниц на удивление изящно очерчены.

Носорог чешется о камень. Он опускает голову и обнюхивает траву, но не щиплет. Водит ушами. Затем, сопя, уходит прочь. Земля содрогается. Несмотря на вес, животное передвигается проворно, направляясь к другому валуну, потом к следующему – и в конце концов исчезает.

Питер и Одо долго сидят недвижно, но не потому, что боятся носорога, а потому, что им не хочется упустить из виду ничего, что они только что наблюдали, а любое движение чревато забвением. Небо полыхает сине-красно-оранжевым пламенем. Питер ловит себя на том, что тихонько плачет.

Наконец он отползает обратно на вершину валуна. Сесть получается с трудом. Сердце в груди колотится нещадно. Он садится, закрывает глаза и низко опускает голову, стараясь дышать ровно. Сердце болит, как никогда. Он стонет.

Одо, к его смутному удивлению, поворачивается и крепко его обнимает, обхватывая одной рукой сзади за туловище, чтобы поддержать, а другой – за приподнятые колени, в которые он опирается локтями. Это крепкое круговое объятие. Питеру оно приносит утешение, и он успокаивается. От тела обезьяны веет теплом. Он кладет дрожащую руку на волосатое предплечье Одо и ощущает щекой его дыхание. Он поднимает голову и открывает глаза, чтобы мельком взглянуть на своего друга. Одо не сводит с него глаз. Его лицо обдает быстрым дыханием обезьяны – пых-пых-пых. Питер чуть отшатывается в сторону, но не для того, чтобы высвободиться, – это выходит непроизвольно.

Он обездвижен и не дышит, сердце его, будто зажатое в тиски, замирает. Какое-то время Одо ничего не чувствует, затем подается назад и осторожно укладывает тело Питера на камень. Одо неотрывно смотрит на тело и скорбно кряхтит. Он остается возле него еще с полчаса.

Но вот обезьяна поднимается и слезает с каменной глыбы, цепляясь за нее руками и ногами, чтобы не упасть. Оказавшись на земле, она направляется навстречу открытым просторам. Но вдруг останавливается и оглядывается назад – на каменную глыбу.

Потом разворачивается и пускается бегом в ту сторону, где скрылся иберийский носорог.

Примечания

1

Невольничий и Золотой берега – участки побережья Гвинейского залива в Западной Африке.

2

Лагос – столица Нигерии, на северном побережье Гвинейского залива.

3

Канна – африканское парнокопытное животное семейства антилоп.

4

Гну – крупное животное семейства полорогих, обитающее в Южной и Юго-Восточной Африке.

5

Saudade (порт.) – грусть, печаль, тоска.

6

Лигроин – вид топлива, получаемый при прямой перегонке нефти; широко использовался до появления бензина и дизельного топлива.

7

Зенон Элейский (ок. 495–430 до Р.Х.) – древнегреческий философ, остро критиковавший учение своего учителя Парменида о невозможности движения и множественности вещей: так, он доказывал, что принятие опыта, множественности, движения и делимости приводит к неразрешимым противоречиям.

8

Игра слов: по-английски крутящий момент – torque, и точно так же пишется первая часть фамилии испанского инквизитора Томаса де Торквемады (1420–1498) – Torquemada.

9

Герои восточной сказки «Али-Баба и сорок разбойников» из сборника «Тысяча и одна ночь».

10

Тежу – река в Испании и Португалии, в устье которой расположен Лиссабон.

11

После разрушительного землетрясения 1 ноября 1755 года под руководством маркиза Себастьяна Жозе Помбала (1699–1782) ветхий средневековый Лиссабон превратился в одну из самых современных и стильных столиц Европы.

12

Vivace (муз.) – оживленно.

13

Presto (муз.) – быстро.

14

Adagio (муз.) – медленно, спокойно.

15

Средний Проход – путь невольничьих судов из Африки в Вест-Индию.

16

Геофагия – патологическое влечение к поеданию земли.

17

Мбунду, или амбунду, – народ группы банту в Анголе.

18

Чокве, или бачокве, чиокве, – народ в Заире.

19

Самаряне – народ, поселившийся в Самарии, исторической области и городе в Палестине, после высылки евреев ассирийцами.

20

Сирофиникийцы – жители Сирофиникии, древней Финикии, которая во времена Христа принадлежала к римской провинции Сирия.

21

Дочь, Господь любит тебя. Откуда ты родом? Поведай мне о Саде Эдемском. Расскажи о себе. Что сделали мы не так? (порт.)

22

Алмейда? Это не здесь, о боже! Алмейда – это по ту сторону границы (исп.).

23

За холмами (порт.).

24

Кальварии – четырнадцать изображений крестного пути Христа.

25

Мантенья, Андреа (1431–1506) – итальянский живописец и гравер Раннего Возрождения.

26

Марк, 14: 51–52.

27

Алту-Дору – историческая область в португальской провинции Траз-уш-Монтиш и Алту-Дору.

28

Фейдо, Жорж (1862–1921) – французский комедиограф.

29

Ссылка на слова Иисуса, которые в Евангелии от Луки (18:17) точно звучат так: «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него».

30

Синоптические Евангелия – особенно близкие по содержанию и языку: от Матфея, Марка и Луки.

31

Марк, 4:34.

32

Имеется в виду еврейский историк Иосиф Флавий (37/38—100).

33

«Et tu, Brute?» (лат.) – «И ты, Брут?» (Слова, якобы произнесенные перед смертью Цезарем, заколотым мечами заговорщиками.)

34

Варавва (библ.) – иерусалимский преступник.

35

Агата Кристи. «Свидание со смертью» (перевод В.В. Тирдатова).

36

Макдугал, Дункан (1866–1920) – американский медик и биолог, пытавшийся взвесить массу, которую теряет человек, когда душа оставляет его при смерти.

37

Рафаэл Мигел Сантуш Каштру, 83 года, из деревни Тизелу, в Высоких Горах Португалии (порт.).

38

Кнут, или Главный Кнут – прозвище парламентского партийного организатора, который следит за партийной дисциплиной в парламентской фракции, а также обеспечивает присутствие членов своей партии на парламентских заседаниях и их участие в голосовании.

39

Томас Клемен (Томми) Дуглас (1904–1986) – с 1944 по 1961 год премьер-министр Саскачевана, провинции на юге Центральной Канады.

40

Роберт Ардри (1908–1980) – американский антрополог и сценарист; исследовал проблемы сходства поведения людей и животных.

41

Корпус мира – агентство, созданное в 1961 году по инициативе Дж. Ф. Кеннеди и с одобрения Конгресса США в рамках государственного департамента с целью формирования положительного образа США в развивающихся странах.

42

Имеется в виду Национальный центр изучения приматов, названный именем американского финансиста Чарлза Йеркса (1837–1905).

43

ЛЭМХП – Лаборатория экспериментальной медицины и хирургии приматов.

44

Омега-самец (биол.) – самый слабый и нежизнеспособный самец, чаще всего изгой.

45

Стрип-молл – длинное одноэтажное здание, разделенное на секции, в которых размещаются магазины, и расположенное обычно на автотрассе.

46

Талса – город на северо-востоке штата Оклахома.

47

Банка – сиденье в виде поперечной доски для гребцов и пассажиров в лодках, шлюпках и других малых беспалубных судах.

48

У приматов обыскивать означает чистить, ухаживать за поверхностью тела.

49

Кракатау – действующий вулкан в Зондском проливе, между островами Ява и Суматра, Индонезия.

50

Сеньор, не вы ли тот самый человек с обезьяной? (порт.)

51

Он не говорит по-португальски (порт.).

52

А что сеньор собирается с ней делать? (порт.)

53

А, Высокие Горы Португалии. Где на вершинах гуляют носороги (порт.).

54

Машина? (порт.)

55

Сеньор желает купить машину? (порт.)

56

Да, совсем близко. Такси (порт.).

57

Да, да (порт.).

58

До Высоких Гор Португалии? Часов десять (порт.).

59

Кэббеджтаун – район в восточно-центральной части Торонто.

60

Olá (порт.) – привет, здравствуйте, добрый день.

61

Дом? На ночь? (порт.)

62

Боже мой! А это еще что такое? (порт.)

63

Он… дружелюбный! Дружелюбный (порт.).

64

И она живет вместе с сеньором? (порт.)

65

Откуда она взялась? И что здесь делает? (порт.)

66

Мне нужен дом в Тизелу, чтобы жить с дружелюбной обезьяной (порт.).

67

Дом… на краю Тизелу… поблизости (порт.).

68

У нас, кажется, есть дом, который подойдет вам с вашей обезьяной (порт.).

69

Дом хороший… очень хороший! (порт.)

70

Обезьяна… обезьяна… обезьяна… радуется! (порт.)

71

Obrigado (порт.) – спасибо.

72

Чем могу служить? (порт.)

73

Пару бутербродов с сыром, пожалуйста, и кофе с молоком (порт.).

74

Да, конечно, сейчас (порт.).

75

Большое спасибо (порт.).

76

К вашим услугам (порт.).

77

Привет, добрый день! (порт.)

78

Откуда вы, сеньор? (порт.)

79

Еще два бутерброда, пожалуйста! (порт.)

80

И для обезьяны десять… (порт.)

81

Десять бананов? (порт.)

82

Да, десять бананов, пожалуйста (порт.).

83

Как угодно (порт.).

84

Извините! (порт.)

85

Ничего страшного (порт.).

86

Дружелюбная обезьяна рада, очень рада (порт.).

87

Не за что (порт.).

88

Когда? (порт.)

89

Здесь? (порт.)

90

Типи – коническая разборная палатка, служившая жилищем у индейцев племен Великих равнин.

91

Имеется в виду палата общин.

92

Давайте глянем, что ему по вкусу (порт.).

93

Имеется в виду Алгонкинский провинциальный парк – особо охраняемая природная территория в канадской провинции Онтарио.

94

Говорит (порт.).

95

Кофе, обильно сдобренный молоком (порт.).

96

Генетты – род хищных млекопитающих.

97

«“…ты же понимаешь – ее необходимо убить!”

Эта фраза вдруг вторглась в безмятежное молчание ночи, на мгновение как бы зависнув в воздухе, а потом уплыла во мрак – в сторону Мертвого моря.

Рука Эркюля Пуаро застыла на створке, но он тут же решительно захлопнул окно, чтобы немедленно оградить себя от коварной ночной прохлады. Пуаро был твердо убежден, что свежий воздух полезен исключительно на улице, но никак не в комнате, а холодный ночной воздух попросту опасен» (перевод В.В. Тирдатова).

98

Патологоанатомическое отделение, больница Сан-Франсишку, Браганса (порт.).

99

Мой дом – он чей? (порт.)

100

Батишты Рейналду Сантуша Каштру… Но он уже давно умер. А его родня… переехала далеко. Люди уходят и больше не возвращаются (порт.).

101

Это Батишта Сантуш Каштру – да? (порт.)

102

И его жена Мария (порт.).

103

Батишта – мой… дед (порт.).

104

Золотой Малыш! (порт.)

105

Это он! Это он! (порт.)

106

Да (порт.).

Content

Янн Мартел
Высокие Горы Португалии

Часть первая Бездомный

Часть вторая Домой

Часть третья Дома

Примечания