Алиса Клевер

Нежные языки пламени. Лотос

Все события, описанные в книге, являются вымышленными.

Любое совпадение персонажей, их имен, биографии с реальными людьми является случайным и ненамеренным.

It’s time to leave this town;

It’s time to steal away;

Let’s go get lost…

Let’s go get lost…[1]

Road Trippin’ Red Hot Chili Peppers

Let me see you stripped…[2]

Rammstein

Постепенно становясь сильнейшим из побуждений, страх ломает нравственный хребет человека и заставляет его глушить в себе все чувства, кроме самосохранения.

Джордж Оруэлл, 1984

* * *

Он не поцеловал меня на прощание. Справедливости ради стоит отметить, что он даже не прикоснулся ко мне – в наказание за мою непокорность. Он стоял, недвижимый, как статуя, смотрел на меня, словно все еще надеялся, что я передумаю и останусь, и уже я знала, что мне еще придется ответить за свое поведение. Тариф на свободу воли у Андре Робена высокий, как Останкинская башня, но мне было нужно поехать, и я хотела поехать одна. Это было мое дело, и только мое. Андре не мог сопровождать меня, не должен был даже знать, куда именно я еду, я не хотела ему говорить, но после витиеватых уклончивых «ну, надо и все» и «я тебе потом все объясню» Андре, конечно, взбесился и вытянул из меня все подробности и все мои планы. Он это прекрасно умел – вытягивать из меня все, что ему хотелось. Андре знал все коды доступа, у него в руках были все ключи, и я призналась, в конце концов, что собираюсь на «Профсоюзную», к людям, имеющим все причины, чтобы ненавидеть меня. Я решила навестить родителей моего бывшего парня Сережи, пропавшего без вести, с которым я рассталась, чтобы быть с Андре.

Оказалось, что Андре «против». Не только того, что я собираюсь провести полдня без него, вне его контроля, как кошка, собравшаяся гулять сама по себе. Андре вообще был против самой идеи увидеть родителей Сережи. Он сказал, что считает лучшим для всех, чтобы я осталась дома. Чтобы лежала голой, завернутой в простыню. В крайнем случае, в плед. Я ответила, что поняла его мнение, но все равно поеду. Его голос оставался холодным и спокойным в течение всего нашего разговора. Так я поняла, что он взбешен, что Андре в ярости и мне предстоит за свое своеволие заплатить.

Я стояла, одетая, со стянутыми резинкой волосами, и помешивала сахар в своем любимом стакане с чаем. Андре молчал. Он смотрелся странно и нелепо на моей кухне, как если бы ко мне в гости неожиданно зашел молодой Ален Делон. Случайно проезжал на своем кабриолете мимо Бибирево и решил заглянуть, узнать, чего у меня и как.

Андре поинтересовался, что я скажу родителям Сережи, а я и не знала, что ответить на этот вопрос. Андре подошел к моему кухонному окну и посмотрел наружу. Тяжелое серое небо, одинаковые серые дома – как все это, должно быть, злило и раздражало его. Он был тут только ради меня, а я уезжала к родителям своего бывшего парня и отказывалась брать его с собой.

– Ты только сделаешь им больнее, не считаешь? – произнес он, и я согласилась с ним.

– Сделаю. Но иногда лучше, когда больнее. Хуже, когда пустота и вакуум. Они же все это время – как в безвоздушном пространстве. – Я смотрела не на Андре, а в чашку, словно гадала по плавающим листьям. Я снова забыла, что чай нужно готовить в заварочном чайнике, насыпала его прямо в чашку. Теперь буду жевать листья. Я непригодна ни к чему, неприменима в быту, у меня скверный характер, я не беру Андре с собой к родителям Сережи. Что он во мне нашел? Ради чего этот высокий породистый красавец с высокомерным выражением лица стоит посреди моей кухни?

– У тебя нет никакой новой информации. Ты бесполезна и еще, еще ты – причина случившегося. Если бы не ты, он был бы жив, он был бы с ними. Они будут тебя винить.

– Пускай, зато у них появится кто-то, кого можно во всем винить. От меня не убудет.

– Ты так о них беспокоишься, словно тебя до сих пор с ними что-то связывает, – процедил он. – Я не желаю слушать больше о том, что он пропал. Я не хочу видеть этого взгляда на твоем лице. Этот твой Сережа! Словно ты все еще любишь его!

Последнее Андре выкрикнул, утратив самоконтроль, что случалось с ним крайне редко. Он посмотрел на меня так, словно сейчас ударит, и я ждала этого удара, как покорная собака, но он отвел взгляд, а затем вышел из кухни, со всей силы хлопнув моей хилой дверью. Я не могла поверить своим глазам или, скорее, ушам. Андре кричал на меня! Я не понимала, что такого было в моей поездке, что заставляло его так сильно бушевать. Ревность к призракам?

Я опустила взгляд, мои руки дрожали, я пролила чай на пол. Отставив чашку, я бросилась к раковине, взяла тряпку, вытерла капли с пола, а затем бросила тряпку обратно в раковину и закрыла ладонями лицо.

Зачем я еду, в самом деле?! Зачем я позвонила им и напросилась в гости? Андре был тысячу раз прав, я слишком беспокоюсь об этом. Я не люблю Сережу и никогда не любила по-настоящему, и как бы хотела я просто сделать вид, что в моей жизни никогда не было Сережи Варламова. Так бывает, и мы живем с кем-то, ходим в кино, покупаем вино на вечер, спим друг с другом, строим планы, даже поговариваем об ипотеке, пока вдруг однажды не появляется кто-то стоящий. И разница видна сразу. Разница настолько большая, что становится даже немного стыдно за то, что ты принимала этот компромисс за любовь.

Я хотела бы потерять память, забыть, что я делила с Сережей Варламовым мою старую, продавленную в середине постель, как я готовила ему завтраки на этой самой кухне, как трахалась с ним в маленькой ванной комнате, трахалась, когда мне совсем не хотелось, безо всякого оргазма, а зачастую даже без его имитации. Два года. Стереть и жить дальше. Возможно ли такое? Андре был тем самым, настоящим, и я задыхалась от восторга, даже когда просто вспоминала ночи в его руках. Любовь была острой, как самурайский нож, ею можно было убить, ею можно было сделать харакири. Темные медовые глаза моего Андре обвиняли меня в измене только потому, что я помнила все. Если верить статьям в газетах и фотографиям папарацци, я была русской Золушкой, подцепившей французского принца. У Золушек не должно быть темного прошлого.

Мой принц и сам темнее некуда.

– Девушка, выходите? – спросила меня недовольная старушка, подталкивая меня в спину своей безразмерной сумкой. Я очнулась и огляделась. Я в бесконечной кишке московской подземки пролезаю червяком через тоннели, прокопанные задолго до моего рождения. Надо мной пятьдесят метров земной коры, для могилы обычно достаточно двух, но тут, в метро, никто не думает об этом, все чувствуют себя в безопасности. Станция «Дмитровская». Нет, мне еще рано выходить, мне нужна «Новослободская», пересадка на кольцевую ветку, а потом «Проспект Мира», пересадка на Сережину ветку, до «Профсоюзной». Я вдруг вспомнила, как часто Сережка жаловался, что я живу крайне неудобно для него, что до меня добираться с двумя пересадками, а я в ответ показывала ему язык и говорила, что человек, живущий с родителями, вообще бы лучше молчал. Мы с Сережей были друзьями, как я могла не понимать этого? Хорошими друзьями, которые отчего-то решили еще и раздеться друг перед другом. Не нашли другого повода смотреть вместе фильмы и лопать жареную картошку из сковородки.

Впрочем, Сережа-то меня любил.

– Не выхожу, а вы не пинайтесь, – ответила я старухе, сдвигаясь чуть в сторону, прижимаясь к метрополитеновскому «шесту», цепляясь за него, чтобы не упасть. Бабка протолкалась к двери и чуть не врезалась в нее носом – прямо недовольной «картошкой» в надпись: «Не прислоняться». Поезд тормозил резко и непредсказуемо. Станции теперь объявляли на двух языках, русском и английском, а мой слух резал и тот, и другой. Я уже привыкла слышать на улицах только французский.

– Расклячилась тут. Не выходишь, а чего встала? – возмущалась бабка, одновременно норовя заехать сумкой по моим ногам. Я почувствовала вдруг, как безумно смешно все это – бабка была похожа на тюленя, пробирающегося по лежбищу, и даже голос ее был такой же – тюлений. Я улыбнулась, и бабка еще сильнее повела своим носом «картошкой». Тогда я не удержалась и расхохоталась. Смех напал на меня, его сила росла по экспоненте, и я не могла остановиться. Истеричка. От омерзительной сцены бабку спасли только раскрывшиеся двери вагона, и она побежала вперед, не оглядываясь. Двери закрылись, и я покатила дальше.

Под конец, когда стало ясно, что меня не отговорить от этой «опрометчивой поездки», Андре попытался настоять, чтобы я взяла служебную машину его отца, но я наотрез отказалась. Именно так – наотрез, даже после того, как Андре привел аргументы о безопасности и моих обязательствах перед ним, как его невесты. Особенно после этих аргументов. Я была полна решимости в очередной раз поступить так, как мне заблагорассудится. Я дорожила этим правом быть «отутюженной» в вагоне в час-пик, я не хотела променять его на комфорт служебной машины отца Андре, предпочитая сделать две «неудобные» пересадки. Так я мстила Андре, мстила вперед, про запас, и он это прекрасно понял.

– Ты ведешь себя, как неразумный подросток.

– А ты – как сумасшедший тиран, – пожала плечами я.

– Я и есть сумасшедший тиран. Я думал, это для тебя не сюрприз. Ты знаешь меня, и все равно едешь. Чего ты хочешь добиться? Пустой квартиры по возвращении? Права на свободу? Ты передумала выходить за меня замуж?

– А замужество несовместимо со свободой? – удивилась я, улыбаясь искусственной, неестественной улыбкой.

– Ты не настолько глупа или наивна, чтобы не понимать, с кем имеешь дело, – ответил Андре. Мы помолчали, стоя в прихожей. Затем я потянулась за курткой.

– Не уходи, – в последний раз попросил он, удерживая мою куртку рукой.

– Иногда мне кажется, что я совсем не знаю тебя, – ответила я и рванула куртку на себя. Андре больше ничего не сказал, он отошел и поднял вверх две руки, давая мне понять, что более мне препятствовать не станет. Я нацепила свои ботинки-вездеходы и короткий пуховик, и ушла. Нет, я убежала, боясь, что Андре остановит меня или что я сама передумаю.

Поехать туда, на «Профсоюзную», было правильным поступком. Я ненавидела правильные поступки. Выйдя из поезда на нужной станции, я двинулась с места, медленно, будто к каждой моей ноге приковали по цепи с гирей, какими удерживали от побега каторжников. Я еле плелась в сторону эскалатора, а когда взошла на первую ступень, он неумолимо пополз вверх. На мою персональную Голгофу я ехала с комфортом.

* * *

Родители Сережи меня ждали. Может быть, они ждали меня дольше, чем я могла себе вообразить. Их глаза были как у потерявшихся на вокзале детей, они были в ужасе, они смотрели на меня с надеждой, хоть в глубине души и понимали, что надежды нет или, во всяком случае, она никак не связана со мной.

– Как же так? – спросила мама Сережи, Алевтина Ивановна, тетя Аля. Ее муж, Сережин отец, Дмитрий Сергеевич, молча кусал губы. На столе в их небольшой кухне стояли три чашки, чайник с темной мутной заваркой и сахарница. Я забыла принести печенье или что-то еще, я пришла к ним с пустыми руками, с пустыми глазами.

– Я не могу понять, тетя Аля, сколько не думаю, не понимаю, что же случилось. Я так надеялась, что он просто уехал, чтобы развеяться.

– Он уехал к тебе, – процедил дядя Дима тоном прокурора в суде. – Он поехал, чтобы сделать тебе сюрприз, а ты там с кем-то путалась!

– Дима! – воскликнула тетя Аля и бросила на меня короткий, полный беспокойства взгляд. Она боялась, что ее муж спугнет меня, и я уйду.

– Это так, да, – кивнула я. – Это ужасно несправедливо.

– Ты не могла сказать ему по телефону, что не любишь его? – хрипло спросил отец.

– Он сделал мне сюрприз. Это значит, что я понятия не имела, что Сережа приезжает, пока не увидела его на пороге в отеле. Я не хочу… дядя Дима, я приехала, чтобы сказать вам – я с вами. Я не собираюсь оставлять все, как есть. Я буду звонить в полицию, следить за новостями. Они все равно не могут этого так оставить. Может быть, он попал в аварию? Может быть, потерял память.

– Я слышал, ты выходишь замуж? – спросил Дмитрий Сергеевич, и я кивнула.

– Он так тебя любил, – вдруг добавила тетя Аля. – Я понимаю, ты ему не пара, я всегда это понимала. Сережа ведь очень простой мальчик. Рыбалку любит, дачу. А ты всегда была девочкой с запросами.

– Я никогда не была девочкой с запросами, – изумленно возразила я, а сама подумала – неужели я именно так выгляжу со стороны.

– Ты можешь рассказать, что случилось? – прервал меня Дмитрий Сергеевич. – Я хочу знать все, что случилось. Когда ты последний раз видела Сережу?

– Я… мы в тот день расстались, – пробормотала я, невольно бледнея. Воспоминания о том дне, о вечеринке в доме Габриэль потускнели, на них наслоились все последующие события, охота, которую устроила на меня Одри Шараф, и я вдруг подумала, что все, что я помню про тот день – это как Сережа ударил меня кулаком по лицу, а потом, как Андре увозил меня на машине в арабский квартал.

– Значит, ты ему сказала, что… ты не любишь его? Как он воспринял это? Ох, я спрашиваю какую-то ерунду. Конечно, он был разбит! – Тетя Аля всплеснула руками и отошла к окну. Я чувствовала себя как рак, брошенный в кастрюлю с водой. Вокруг меня все начинало закипать и пузыриться, и я не знала, как выбраться. Андре был прав, я не должна была ехать. Они не смогут понять меня, они – его родители, зачем им понимать меня.

– Она его бросила, и он уехал, а потом что-то случилось. Всё. Она ничего не знает. Она ничем нам не поможет. Зачем мы вообще принимаем ее в своем доме? – Дмитрий Сергеевич выплевывал слова как пули, и, хотя говорил он с женой, все они рикошетом попадали в меня.

– Я могу уйти, – прошептала я, внезапно потеряв голос.

– Нет, не надо, – покачала головой тетя Аля. – Скажи, как ты сама думаешь, он еще жив?

– Я… я не знаю, но надеюсь на это. Как я уже сказала…

– Слушайте, хватит! Насмотрелись сериалов, где в тридцатой серии из комы выходят.

– Но не может же человек просто взять и пропасть? – прошептала тетя Аля, и я вдруг с удивлением отметила, что плачу. Слезы текли из моих глаз незаметно и без малейшего усилия. Эти слезы ничего не облегчали, ни с кого не снимали ноши, но они были как сгоревший предохранитель, взявший на себя удар внезапно взлетевшего напряжения. Тетя Аля подошла ко мне, села напротив и закрыла ладонями лицо. Ее плечи тоже затряслись, мы тихо плакали вдвоем. Мы оплакивали Сережу и ту несправедливость, ту неопределенность, в которой мы все оказались. Не может же человек просто так взять и пропасть. В самом деле!

– Куда он мог пойти? – спросил меня отец Сережи, и я пожала плечами.

– Не знаю.

– Как ты думаешь?

– Я думала… мы были на приеме. Мы там и поругались. Я уехала, а Сережа остался.

– С твоей мамой? Тебе самой не кажется это странным, что ты уехала, а он остался с твоей матерью? – Наш разговор все больше напоминал допрос.

– Он не остался… – растерянно кусала губы я. – То есть… я уехала и не знаю, что было дальше. Я спрашивала маму, она тоже его не видела. Я предположила, что он остался.

– Подожди, подожди, ты хочешь сказать, что сразу после вашей ссоры ты ушла и больше его не видела. А кто видел?

– Не знаю.

– Я понял, что не твоя мама. Но кто его видел? Гости? Хозяйка дома? Не знаю, прислуга какая-нибудь. На светских мероприятиях всегда полно людей! – возмутился отец.

– Я не думала об этом. Знаю лишь, что ранним утром он… – тут я замолчала, с опозданием осознавая, что сейчас меня засосет болото таких подробностей, из которого я вообще не выберусь. Отец Сережи смотрел на меня, как на нацистского преступника.

– Утром? Его видели утром следующего дня?

– Он попал на записи уличных видеокамер. Мне показали в полицейском участке. То есть не уличных. Я точно не знаю.

– Утром? – еще громче переспросил он. – Почему мы ничего об этом не знаем?

Я замолчала, не имея ответа на этот вопрос. Я даже не предполагала, что родители Сережи настолько не в курсе, я думала, что французская полиция передала им всю имеющуюся информацию. Определенно, им только сообщили, что их сын пропал без вести. Я не представляла, что теперь сказать. Что их пропавший сын поджидал моего будущего жениха у клиники, где тот работал, поджидал, будучи в стельку пьяным, а потом полез в драку. И это – последнее его появление, если не считать маминого сна или галлюцинации о том, что она видела то ли труп, то ли призрак Сережи. Эти подробности только ухудшат дело. Я пришла, чтобы принести покой, а не войну.

– Важно, что полиция ведет розыск, верно? Нашли видеозапись. Может быть, найдется и что-то еще, – пришла мне на помощь тетя Аля. Я благодарно кивнула. Мы молча разлили по кружкам чай, и некоторое время я отвечала на вопросы, ответы на которые были очевидными до жестокости. Не звонил ли Сережа? Нет, если бы. Может быть, он присылал что-то по электронной почте? Нет? Жаль, конечно. Может быть, у него просто нет доступа к этим всем гаджетам. Что? Мог поехать в Прованс или Нормандию собирать виноград? Почему бы и нет. Новая жизнь. Все-таки, он так тебя любил, мог от переживаний всякие глупости сделать.

– Нет, Аля. Нет. Он бы позвонил нам, – оборвал эту цепочку предположений дядя Дима, и мы снова замолчали. Затем, не сговариваясь, принялись вспоминать, как в прошлом году, летом, Сережа выловил под Питером огроменную щуку. Тетя Аля побежала за фотоальбомами, нашла снимок с той щукой. Улыбающийся Сережа держал ее в руках, его счастье было таким же огромным, как у мужика из вирусного интернет-ролика про пойманную рыбу-язя. Мы листали альбомы, разговаривали о прошлом, о школьных годах, о том, что Сережа всегда хорошо разбирался с компьютерами, что ему бы чуть побольше усидчивости и упорства, и он мог бы вообще ученым стать – умный мальчик. Мы снова начали лить слезы, я попросила прощения, сама не зная, за что. В итоге все происходящее начало так сильно напоминать поминки, что мне стало трудно дышать. Я просидела у них, пока за окном не опустились сумерки – гораздо дольше, чем собиралась. Я приехала, чтобы рассказать им все, что знаю, а вместо этого больше слушала, чем говорила. Для родителей Сережи я была чем-то вроде моста. Пусть я и бросила их сына, но до этого была с ним два года. Ничего лучше в их распоряжении не имелось. Даже вещей, с которыми Сережа приехал в Париж. Моя мама не забрала их, когда уезжала в Авиньон, и я тоже не взяла их, покидая отель. Тогда я не знала, что делать даже с собой, мои мысли были похожи на стаю синиц, которую вспугнул случайный выстрел. Я забыла о его вещах. Полагаю, полиция изъяла их из хранилища отеля после того, как было возбуждено дело о пропаже без вести. Я точно не знала, что стало с вещами Сережи, и от этого мне было стыдно.

– Значит, последним, кто видел моего сына, был твой нынешний жених? Этот французский аристократ? Он что, действительно, какой-то граф?

– Кажется, у него есть титул, но я не уверена, что именно граф. Хотя да, граф.

– Ты не уверена, граф он или князь, Даша? Ты выходишь замуж за этого парня, я ничего не путаю? – скривился Дмитрий Сергеевич.

– Я читала о вас с этим графом Де Моро, – сказала вдруг тетя Аля, краснея, и я подумала о том, как это, должно быть, выглядит со стороны. Молчаливая нескладная дочка знаменитой актрисы, «девочка с запросами», как она назвала меня, встречалась с ее сыном целых два года, а потом во Франции познакомилась или, правильнее будет сказать, подцепила кого-то получше, поинтереснее – графа – и всё, плюнула на ее сына, променяла его на деньги и статус. Что тетя Аля могла прочитать, что могли написать эти журналисты? Могла увидеть мою фотографию в окне дешевой многоэтажки в арабском районе, могла представить себе, что это за «любовь» у меня с графом. Никаких упоминаний о том, что у Золушки до появления принца уже был другой. Ее сын Сережа.

– Газеты всё врут, – сказала я, уткнувшись в чашку, но подавилась чаем и закашлялась. Пауза висела долго, слишком долго, чтобы разговор снова перешел в нормальное русло. Я заторопилась, сказав, что мне пора уходить, что мне еще нужно навестить маму в больнице. Тетя Аля тут же засуетилась, принялась собирать какую-то еду для мамы, которую, как я не отнекивалась, мне пришлось взять.

– У мамы диабет! Ей нельзя пирожков, – пожаловалась я, пытаясь избавиться от увесистой пачки.

– Диабет? Как? А мы не знали! Она из-за этого в больницу попала?

– Да, из-за этого.

– Какая жалость. Такая красивая женщина, такая сильная, талантливая! – воскликнула тетя Аля, но пирожков обратно не взяла. Мне пришлось тащить их, прекрасно понимая, что мама ни за что в жизни не станет есть чьих-то там пирожков. Если я и казалась кому-то «девочкой с запросами», то моя мама ею была.

* * *

Я не соврала, когда сказала, что собираюсь навестить маму, хотя изначально и не планировала этого делать. После тяжелого разговора я бежала по улице, чувствуя себя оторвавшимся листком, который уносит ветром. Странное, крайне специфическое чувство снова овладело мной. Мне казалось, что я что-то упускаю, чего-то не понимаю. Будто я склонилась над кучей разрозненных пазлов, из которых все пытаюсь – безуспешно – собрать слово «Вечность». Я все больше и больше сомневалась, что из этой неразборчивой груды можно сложить целостную картину. Нужно отделить зерна от плевел. Что-то я упускаю, но что? Что нельзя плакать на бегу? Что Андре разозлился так, что, возможно, уже бросил меня?

Я просто хотела увидеть маму.

Когда я пришла, она спала, но я уже привыкла к этому и даже называла ее про себя Спящей Красавицей. Меня пропустили к ней без единого вопроса, в платных клиниках не бывает приемных и неприемных часов. Если бы я захотела, то смогла остаться тут на ночь. В палате было хорошо, спокойно. Мерно тикали часы, но звук не мешал мне думать, а маме – спать. Приоткрытое окно снимало тяжелый запах лилий из букетов, он становился переносим. Мама любила цветы не за их красоту, а за то, что они обозначали. Успех, востребованность, поклонники, роли, роли, больше ролей. Ее работа была ее жизнью, она не ценила простого счастья, любви, меня. Только когда говорили: «Мотор», мама становилась самой собой.

– Кто здесь? – ее голос заставил меня подпрыгнуть в кресле, где я свернулась клубочком, раздумывая над кусками моего не собираемого пазла, куда теперь еще добавились и родители Сережи.

– Мама? Это я, Даша. Господи, мама. Ты пришла в себя? – Я улыбалась и плакала одновременно. Я думала, что на сегодня выплакала все слезы, но эти были другими, хорошими.

– Я пришла в себя еще вчера, если уж на то пошло, – сказала мама ворчливо, и я невольно рассмеялась, бросилась к ней и взяла ее за руку. Рука была холодной и тонкой, мама сильно похудела. Зато характер не изменился, она смотрела на меня и кривилась от раздражения.

– Почему ты не причесана? – спросила она, разглядывая мой хвостик.

– Я-то как раз думала, что причесалась.

– Замотать волосы куском резинки – не значит причесаться, Даша. Ты похожа на учительницу географии.

– Почему именно географии? – усмехнулась я, укрывая мамины руки одеялом. Я продолжала держать ее ладони в своих под ним. Только сейчас, сидя тут рядом с нею, я вдруг поняла, насколько боялась ее потерять. Без нее моя жизнь не имеет никакой точки опоры, она всегда была моим солнцем, вокруг которого я вращалась. Мне было наплевать на то, что меня не замечали, мне было все равно, сколько других планет – мужчин, любовников, знакомых и поклонников крутится вокруг моей звезды. Она все равно всегда возвращалась ко мне. Моя мама.

– Не знаю, почему. Ну кто может стать учителем географии? Я вообще повесилась бы, если б мне пришлось оказаться в комнате с двадцатью детьми, но кто уж не имеет фантазии на что-то другое – они идут учить литературе, иностранным языкам, математике там. А география – это уж совсем странно, как твой хвост дурацкий.

– География, между прочим, очень важная наука. Она открыла все континенты.

– И что? Континенты. Можно подумать, от них проку много. Тут по одному континенту не наездишься. Нет, ты мне объясни, что произошло? Как я тут оказалась? Я даже не могла поверить, что я в Москве. Я была в Авиньоне, на съемках. Что будет с фильмом? Господи, какой позор!

– Нет, ты нормальная? Думать о съемках, когда ты только вышла из комы? Мам! – возмутилась я.

Мама посмотрела на меня так, словно я была совершенным несмышленышем. Конечно, какая может быть кома, когда речь идет о съемках. Она наверняка предпочла бы не прекращать съемок и в этой ситуации. А что, в самом деле, ведь таких персонажей полно! Как сегодня заметил отец Сережи: в каждой тридцатой серии кто-то нет-нет, да и выйдет из комы.

– Кстати, о съемках. Я так понимаю, что мой дорогой Кузя ни разу не пришел меня повидать? Вот она, любовь молодых, ни в чем нельзя быть уверенной.

– Да он просто дурак, твой Кузя! Сам не понимает, что потерял, – вступилась я. Маминого молодого любовника, певца, чьих песен никто не знает, смазливого Кузьму Савина я не могла выносить с самого начала. Мама вздохнула и сжала мои пальцы.

– Эх, Даша, Даша, какая ж ты наивная. Кузьма прекрасно понимал, что теряет и что приобретает. Ты считаешь меня полной дурой? Но согласись, он такой красивый.

– Слишком красивый! Он ухаживает за собой больше, чем я.

– Что совсем не трудно, не правда ли? – отбрила меня мама. – Однако, как я понимаю, это не помешало тебе подцепить кого-то стоящего. Шура сказала, ты выходишь замуж, это правда? Как тебе это удалось?

– Она сказала? – я всплеснула руками. – Нет, это ни в какие ворота не лезет. Все-таки мне хотелось бы сообщать подобные новости своей матери самостоятельно. А она сказала, за кого?

– О, Шура заявила, что ты подцепила французского графа, а поскольку я не могу представить себе никакой другой французской аристократической семьи, с которой ты хоть раз пересекалась, кроме семьи Де Моро, то, полагаю, либо Шура ошиблась, либо ты каким-то образом подцепила кого-то на той вечеринке в особняке Габриэль Буже. Признаюсь честно, первая версия кажется мне намного реалистичнее.

– Ты всегда в меня верила, – хмыкнула я с умеренным сарказмом. Мама измерила меня своим фирменным оценивающим взглядом и пожала плечами.

– Просто помню, как ты выглядела в тот день. Хотя платье было довольно миленьким. У мужчин вкусы бывают самые престранные, а ты по-своему хороша. Диковата, но хороша. И все же согласись, твой конский хвост – и граф! Неужели, правда?

– Представь себе, – улыбнулась я. Мама тоже улыбнулась и кивнула. Я видела, что она устала, но я не хотела уходить. Я спросила, не будут ли ее больше вводить в этот искусственный сон, и мама заверила меня, что она выспалась лет на пять вперед.

– Вообще, это самый странный опыт в моей жизни. Я помню, как вчера я ждала курьера со съемочной площадки, мне должны были прислать сценарий на завтра. А следующий момент – и я тут, в Москве, утыканная какими-то капельницами. И прошло несколько недель. Чудовищно. Теперь меня, наверное, вообще вырежут из фильма. Честно говоря, у меня и роль-то была небольшая. Продюсеру понравилось то, что я говорю по-русски. Акцент, им нужен был акцент. Но слов у меня было – кот наплакал. С таким же успехом можно было снимать немую.

– Мама.

– Что? – она посмотрела на меня с удивлением, словно вообще забыла, что я нахожусь рядом с ней.

– Скажи, а ты ничего странного не заметила перед тем, как у тебя случился приступ? – спросила я, кусая ногти. Мама замолчала, разглядывая меня, словно я была живым кроссвордом. Вниз по вертикали, семь букв. Свихнувшаяся дочь. Идиотка.

– В каком смысле – странного?

– В любом смысле. В поле зрения попали подозрительные люди… Может быть, к тебе кто-нибудь приходил. Или, к примеру, у тебя возникло странное чувство, будто что что-то идёт не так. Может, кто-то был в твоей комнате. Женщина…

– Женщина… ты говоришь о ком-то конкретно? – нахмурилась мама. – Что произошло, почему у тебя такое лицо, словно ты проглотила пенку от киселя. Ты что-то не договариваешь.

– Я просто пытаюсь понять, что произошло. Может быть, на тебя кто-то напал.

– Напал? На меня? Зачем? – Мама хлопала глазами, а я жалела, что завела этот разговор. Мама только пришла в себя, а я волную ее. Знаю же, что людям с сахарным диабетом нельзя волноваться, и вот – хорошая же я дочь! – мучаю ее вопросами.

– Просто скажи, что ничего необычного не было, и я успокоюсь. Ведь… у тебя же никогда не было таких серьезных приступов.

– Все когда-то случается в первый раз, – резонно заметила мама. – Дай мне зеркало. И косметичку. Ты можешь включить свет настольной лампы? – Я механически выполняла все ее просьбы (читай приказы). – Отвечая на твой дурацкий вопрос, нет, Даша, я никаких женщин не помню. И мужчин особо тоже. В Авиньоне было ужасно скучно, и я хотела оттуда уехать.

– Женщина в парандже. Вернее, в никабе.

– Что такое никаб? – спросила мама, внимательнейшим образом разглядывая себя в маленьком зеркальце. Ей не нравилось то, что она видела.

– Это такой платок, который закрывает все, кроме глаз.

– То ест паранджа?

– Нет, никаб. Паранджа оставляет часть лица открытой, впрочем, многие путают.

– А когда ты стала таким экспертом, Дарья? Ты ничего не хочешь объяснить? Почему я должна была видеть женщину в парандже? Или ты имеешь в виду, что у меня снова могли возникнуть галлюцинации, как с Сережей. Постой? Сережа? Его нашли? Он живой или все же мертвый?

Последний вопрос заставил меня замолчать и побледнеть. Я молчала так долго, что мама нахмурилась, отложила косметичку и строго посмотрела на меня.

– Скажи мне, Даша, этот твой граф, за которого ты выходишь замуж – это не тот мужчина, с которым ты… развлекалась в самом начале нашей поездки? Я имею в виду тот тип развлечений, после которых на руках остаются следы. Мне кажется, ты понимаешь, о чем я говорю.

– Мама, этот мужчина… О, господи, как же непросто! – пробормотала я. – Ну а что, если это даже и он?

– Значит, все серьезно! – Воскликнула она. – Ты не понимаешь, подобные игры не доводят до добра. С такими мужчинами нельзя строить будущее, только очень короткий отрезок настоящего. Я понимаю, эти вещи могут затрагивать душу очень сильно, но это опасно, это… это….

– Мама, я очень тебя люблю, но не надо говорить про мое будущее. Ты была замужем четыре раза, а сколько раз ты строила будущее, так сказать, без официального разрешения? И с кем? Кто из моих так называемых отчимов подходил под твои стандарты?

– Дарья, как ты можешь так говорить! Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. С мужчиной, которому нравятся… опасные игры, ты счастлива не будешь, как ты не понимаешь! Это – как наркотик. Что станется, если ты отберешь его у него, у себя? Он уйдет от тебя в тот же день! – Мама говорила прерывисто, задыхаясь, и я испугалась, потому что ее слова были пропитаны тем, чего я не ожидала – личным опытом. И она была права, да, мама была права. Я с самого начала ждала от Андре только беды. Кто сказал, что замужество – не часть этого бедствия, моего личного кораблекрушения? Я вдруг вспомнила тот взгляд, который бросил на меня Андре сегодня утром. Обещание расплаты. Может быть, этот Андре настоящий, а не тот, что заботливо настраивает для меня кофейную машину только потому, что я люблю выпить чашечку кофе с утра?

– Ты прости, мам, прости, – я бросилась к ней, обняла ее. – Я не знаю, что мне делать, это выше меня. Иногда мне кажется, что я нахожусь под действием чар. Я тоже надеялась, правда, с самого первого дня надеялась, что это пройдет, что это – просто наваждение. Но оно не проходит, мам, оно становится только глубже. И я знаю, что да – о да, он может быть опасен, что он как минимум может разрушить меня изнутри, но что мне делать? Он не покидает меня, он словно уже стал частью меня. Даже сейчас я сижу тут с тобой, но уже скучаю по нему. Я поругалась с ним утром и боюсь, что он уйдет от меня. Это самое страшное, понимаешь? Я никогда не боялась, что Сережа от меня уйдет. В какой-то степени, я даже надеялась на это, но тут другое. Для меня каждый час, добровольно проведенный без него – это как час борьбы с самой собой. Ты, наверное, права, это словно наркотик, и я просто не смогу его бросить, даже если бы захотела. Но я не хочу. Дело в том, что я не хочу. Такое вот мое счастье.

– Он приехал с тобой в Москву? – спросила мама после долгой паузы. – Ты познакомишь меня с ним, раз уж все настолько серьезно? Граф, господи. Бедная моя девочка. Наверное, он старый, седой и пресыщенный, да? Эдакий Калиостро? Помнишь, его еще играл Нодар Мгалоблишвили, такой импозантный мужчина с очень грустными глазами. Впрочем, откуда тебе помнить, ты тогда, по-моему, еще даже не родилась. Господи, какая я уже старая.

– Мамочка, что за глупости! Все вовсе не так плохо, и он совсем не старый, и уж тем более ты. А с моим… графом… Если уж на то пошло, вы знакомы, мам, – тихо ответила я, и мамин взгляд изменился, она посмотрела на меня со смутным подозрением.

– Кто он, Даша? Говори уже, наконец!

– Ты не поняла? Ты все еще не поняла, мама? Это Андре Робен, твой знаменитый доктор, и да, он здесь, в Москве. Он приехал, потому что не хотел отпускать меня одну. Андре – мой граф Де Моро, он – человек, оставляющий следы на моих руках, и я сошла с ума, раз позволяю ему это. Ты во всем права, мама, но и то правда, что я люблю его и что выхожу за него замуж.

– Ты выходишь замуж за Андре Робена? – спросила мама, не веря своим ушам. Еще бы, ее можно понять.

* * *

Я ушла через некоторое время после того, как мама уснула. Когда она спала, я все сидела рядом с ней, держала ее за руку и уговаривала себя не устраивать спектакль – мне хотелось снова ее растолкать, разбудить, спросить о чем-нибудь, о чем угодно. Я боялась, что заснув, она опять не проснется черт знает сколько времени, снова ускользнет, и я ее потеряю. У меня во всем белом свете не было никого, кроме нее. Забавно, что никогда еще в своей жизни я не чувствовала себя так одиноко, как сейчас, когда любила, была любима, выходила замуж. Эта новая жизнь – она была, как новое платье, что висит на плечиках в примерочной. Оно смотрится роскошно, но я понятия не имею, как буду выглядеть в нем. Даже не знаю, подойдет ли размер. Мое же привычное платье стало больше похоже на лохмотья.

Я доехала до дома по проездному, который купила еще утром, когда направлялась к Сережиным родителям. Все эти месяцы меня настолько не касались вопросы денег или хлеба насущного, что я забыла, как на них отвечать. Я прожила остаток лета и начало осени, как птичка, перелетающая с одной жердочки на другую, а между тем оказалось – у меня ничего нет, не осталось. Я приехала к разоренному дому, запыленному, заваленному бумагами, к долгам по квартплате и отключенным Интернетом. С моей основной работы, где я переводила тексты и готовила документы на французском, меня уволили. Я никак не могла винить своих работодателей: они звонили мне, узнавали, что со мной сталось и почему я не сдаю в срок никаких бумаг. Они предлагали мне оформить отпуск за свой счет, но я прочитала это письмо только в самолете – я забывала проверять свою почту.

Мое поведение напоминало приступ алкоголика в запое, я забыла обо всем и выпустила все из рук. Любовь и сумасшествие, зависимость – оказывается, так близки друг другу, как кровные сестры.

Денег почти не было, только какая-то мелочь в евро, а рублей – кот наплакал, осталось только то, что было при мне, когда мы с мамой садились в самолет до Парижа. Как, кажется, давно это было! Я пересчитала мои жалкие остатки и зашла по дороге к дому в булочную. Жизнь без денег не пугала меня, я знала, что стоит мне собраться, стоит мне снова стать самой собой, как я найду способ прокормить одну непритязательную особу. Я купила батон белого хлеба, в соседнем отделе разжилась кефиром – проблема с ужином отпала. Андре говорил, что мы пойдем ужинать к его отцу, но я не думала, что это случится сегодня. Сегодня мы находились в состоянии войны, и впереди было главное, генеральное сражение.

Я уселась на лавочку на детской площадке напротив своего дома и распечатала пол-литровый пакет с кефиром. Батон я ломала и ела прямо так, руками. В моих окнах не было света, и это одновременно огорчило меня и заставило почувствовать себя ослепительно одинокой, как звезда, висящая в космическом вакууме. Еще бы! Андре сказал, что не станет меня ждать в квартире, естественно, он уехал. Чего я ждала? Он не звонил мне, не позвонил за целый день ни разу, и я тоже держалась из последних сил. Пока я была занята чем-то, было легче. Теперь стало невыносимо.

Я завинтила пакет с кефиром, запихнула в пакет оставшийся хлеб и поднялась с лавочки. Вечером на улицах было прохладно, ветер задувал под куртку – никакого бабьего лета, нормальная московская осень. Прошмыгнув в подъезд, я поднялась к себе. В сумраке собственной пустой квартиры я слышала, как бьется мое сердце. Что, если он не вернется? Что, если он передумал, и всем моим переживанием и сомнениям суждено перейти на качественно другой уровень – сожалений о прошлом? Я закрыла глаза и попыталась представить себе свою жизнь без Андре. Там, в Париже, сделать это было почти невозможно, он был там во всем: в музыке, летящей из летних кафе, в запахах, в воздухе, в звяканье велосипедов.

Здесь же, в пустоте моей квартиры, ничто не напоминало о нем. Спертый воздух рассеялся, было даже холодно – наверное, кухонная форточка осталась открытой. Откуда-то из-за стены глухо доносились равномерные ухающие звуки – кто-то слушал музыку. Я прошла в комнату, не раздеваясь, прислушалась – «Рамштайн». Только рокеров мне не хватало. За соседней стеной квартира сдавалась внаем, и хуже рокеров могли быть только алкаши-наркоманы. Впрочем, кто сказал, что рокеры не могут быть наркоманами? Хотя, с другой стороны, откуда тогда у них такие деньги, чтобы платить за квартиру в Москве? У нас тут любая коробка с тараканами стоит бешеных денег. Я подумала, что тоже могла бы сдавать свою квартиру в аренду, а сама жила бы в какой-нибудь теплой, полной цветов и ядовитых змей Камбодже. Далеко-далеко отсюда. Так далеко, что даже мысль об Андре не дошла туда.

Почему он не звонит? Хочет меня позлить? Выдерживает паузу? Решил преподать мне урок? Может быть, позвонить? Наплевать на гордость, к чему она мне. Позвонить?

Как же грохочет музыка! Я опустилась на стул, носком одной ноги поддела массивный ботинок и стянула его с ноги. Бросила прямо там, посреди комнаты, затем поступила так же со вторым. У меня начинала болеть голова: то ли от переживаний, то ли от того, что холодный ветер надул. А может, от равномерных «бабахов» басами. Интересная штука музыка: стоя в эпицентре ее волн, можно поймать эмоции, равные по силе, к примеру, прыжку с парашютом. Можно забыть обо всем, представить себя кем-то другим, с кем-то другим, не в этой, а в иной жизни. Но стоит выйти из эпицентра, стоит оказаться на задворках музыки, и остается только мерзкое «бабах», низкие тона, урезанные и неполные, со скрипучими обрезками верхних. Я откинулась на спину, легла на кровать, закрыла глаза и попыталась убедить себя, что смогу заснуть.

Я хочу ему позвонить. Вот же дура.

– Простите, вы не могли бы сделать музыку тише? – Я стояла на пороге соседней квартиры в тапочках, замотанная в плед с Микки-Маусами. Наверное, самый дурацкий вид на свете. На меня с интересом смотрела девушка – не рокерша, а модель, притворяющаяся ею. Чем-то отдаленно она напомнила мне юную Аврин Лавин – эдакий свихнувшийся избалованный ребенок, покрасивший в разные цвета радуги свои волосы и нацепивший дорогие кожаные штаны. Впрочем, моя соседка – не ребенок. Невысокая, полноватая, с русыми волосами, перебивающимися цветными прядями – молодая женщина неопределенного возраста от двадцати до тридцати лет. Такую внешность можно иметь в любом возрасте этого периода. Майка, какие-то цепочки, браслетики, на шее тоже. Голые плечики, босые ноги на ледяном полу. Мне было холодно даже смотреть на нее.

– Не любишь «Рамштайн»? – прокричала девушка и откинула волосы назад. Я удивилась.

– Разве в этом вопрос?

– А разве нет? – резонно ответила она, уходя вглубь квартиры. Я помедлила, но она уже скрылась за поворотом коридора, и мне ничего не оставалось, кроме как проследовать за нею в кухню, такую же маленькую, как моя, но значительно чище и более уютную что ли. На моей даже тараканы от депрессии повесились: ни еды, ни хозяйки. Разве что французские переводы жрать. Тут на плите что-то варилось, на подоконнике в банке рос инопланетянин-гриб. Шурочка такой тоже держала. Девушка прикрутила звук на своей стереосистеме и повернулась ко мне.

– Я к сессии готовлюсь, – выдала она, уверенная в том, что эта информация все мне объяснит.

– В смысле… под музыку? А не мешает? Я бы с ума сошла в таком грохоте.

– Du… du hast… du hast mich. Разве может такое мешать? Я уже сто раз слушала и еще сто готова. Не знаю. Старая вроде вещь, а не надоедает. У тебя бывает такое?

– Какое – такое? – переспросила я, не уверенная, что уже готова вот так запросто перейти на «ты» с человеком, чьего имени я даже не знаю. Впрочем, как я ни старалась, ничего не могла поделать, девушка была прикольной и мне нравилась.

– Когда одну и ту же песню миллион раз подряд слушаешь. Чай будешь?

– Э-э-э… – Я растерялась, но чай мне уже наливали.

– Он тут о верности говорит. По кругу, одно и то же, но с такой силой, с такой… энергетикой. «Treu ihr sein für alle Tage»? – У девушки был вполне такой аутентичный немецкий акцент, но это, скорее всего, только когда она пропевала куски песен своей обожаемой «Рамштайн». Девушка отвернулась, потянулась к чайнику, и я заметила, что на лопатке у нее что-то наколото. Till. Любовник?

– И что именно о верности? – спросила я, принимая из ее рук чашку. Чай был неожиданно ароматным и вкусным.

– Ты смогла бы быть верной, как говорят священники? Пока смерть не разлучит? Я – нет. Не знаю. Не смогла бы, наверное.

– А на кого ты учишься? – спросила я. – Ты сказала, что готовишься к сессии.

– О, я на финансиста. Тут, недалеко академия, – ответила девушка, помешивая сахар в своем чае красивой мельхиоровой ложкой. Я знала, где была эта академия. Значит, сняла квартиру поближе к институту. Может быть, сдать и мою, в самом деле? Исчезнуть на пару лет, уехать в Индию, просветлиться.

– А кто такой Тилль? Или что такое? – поинтересовалась я, не удержавшись. – Татуировку заметила.

– Что такое? Ну, ты даешь, – и девица расхохоталась. – Это ж моя любовь. Тилль Линдеманн.

– Жених? – этот мой вопрос поверг девицу в истерику. Она хохотала и кивала, а я только смотрела на нее и чувствовала себя полной дурой. И еще – что голова у меня начинает раскалываться от боли на части.

– Жених, да. Солист «Рамштайн». Я бы душу продала, чтобы он был моим женихом.

– Ты сделала татуировку с его именем? – искренне поразилась я.

– Да я бы для него что угодно сделала. «Treu ihr sein für alle Tage»!

– А разве он не старый? Впрочем, тогда быть верной не придется долго! – сказала я, и девица сделала вид, что швыряет в меня чайником. Все, что я помнила о группе «Рамштайн», это то, что там были какие-то мужики, которые сгодились бы в отцы не только мне и этой девице, но и моему Андре.

Андре. Я не буду ему звонить. Я лучше умру, чем позвоню первой. Лучше умру.

– Ты так смотришь, как будто призрака видишь. Так голова болит? Слушай, я могу тебе таблетку дать.

– От головной боли?

– Ну… как бы да, – уклончиво ответила девица, и мне стало немного не по себе. Еще сунет какой-нибудь наркотик. – Это просто типа вообще-то от аллергии, у меня тут аллергия – в полный рост. Но это ничего, это бывает. Обычно весной, а тут вдруг осенью. Черт знает, может, где-то рядом кот. Мне тавегил помогает лучше всего. А я с него так сплю, и если чего болит – все проходит. Шикарная штука.

– Серьезно? – задумалась я, а девица уже ускакала в комнату, притащила мне блистающую серебром пластинку, где осталась буквально пара таблеток.

– Говорят, что нового поколения колеса лучше, но мне не помогают. Да, в сон не тянет, но и аллергия не проходит. Да ты пей чай, – и она отдала мне мельхиоровую ложку, которой только что мешала свой чай. Я пожала плечами и приняла и то и другое. Мы немного поболтали, выпили чаю и даже договорились, что я зайду завтра – она обещала поставить мне пару песен своей любимой группы. Девушку звали Машей, и она мне понравилась, а «Рамштайна» ее я всё же не оценила.

Андре так и не позвонил. Вместо этого я позвонила ему сама.

Я ненавидела себя в этот момент всей душой, ненавидела, когда набирала цифры, ненавидела женщину, сказавшую мне, что абонент недоступен. Пока я ненавидела, было еще ничего, но потом в мое сердце начал заползать страх. Только тогда я выпила две таблетки тавегила и легла на кровать. Я сильно сомневалась, что мне удастся уснуть, но Маша была права, тавегил убивал наповал. Я позвонила Шурочке, попросила ее поднести трубку к Костику, моему коту. Шурочка сказала, что я спятила, и что завтра она привезет мне Костика целиком, если я захочу. Я расплакалась и отключила чертов телефон. Затем, замотавшись в три одеяла, я провалилась в изрядно подогретый химией сон.

* * *

Это был, кажется, первый раз, когда Сережа приснился мне с тех самых пор, что он исчез. Я почти забыла его или думала, что почти забыла, но он возник передо мной, стоя вдалеке, в толпе людей – во Франции, в Париже, на забитой, перегруженной людьми, машинами, магазинами, улице. Он единственный стоял, все остальные – безликая толпа – обтекали его со всех сторон. Сережа был таким, каким я запомнила его. В чуть измятых шортах, размашистой футболке и в туристических босоножках, в которых можно было хоть три дня ходить и не устать. Это свойство Сережа ценил в обуви больше всего, всегда покупал ее в магазинах, как-то связанных с рыбалкой или охотой, или походами в горы. Мы были такими разными, и я вспомнила об этом, пока смотрела на него в толпе незнакомых людей. Я не понимала, что это сон, но чувствовала, что что-то не так, не в первый уже раз. Сережа смотрел прямо на меня, его волосы развевались на ветру, отчего-то у него были голубые глаза. Он не шевелился, и тогда я крикнула:

– Где тебя носило? Мы тебя обыскались! – Мой голос прогремел, как гром. Я чувствовала возмущение, ярость, даже бешенство, но Сережа продолжал стоять неподвижно. Я подняла взгляд в небо и увидела, как тяжелая серая туча быстро набегала на нас. Такая же туча, как в тот день на площади, когда я убегала от Андре. Я закричала снова с такой силой, что Сережа наконец услышал меня, но замотал головой так, словно не желал меня видеть.

– Эй, ты можешь вернуться? Сколько можно издеваться? – В этот момент грохот усилился, и я увидела, как огромная трещина пошла по зданию рядом. Я присмотрелась – это был особняк Габриэль. Улица исчезла, мы с Сережей стояли в саду дома Габриэль, и тяжелые капли падали мне на лицо. Сережа был теперь куда ближе. Я подбежала к нему, а он стоял, как истукан, и смотрел в небо. Я кричала, трясла его за плечи, даже попыталась ударить по лицу, но он никак не реагировал.

– Чертов ты дебил, Сережа! О родителях подумай! – последнее я прокричала ему почти в лицо. Сережа опустил на меня свои и в то же время чужие голубые глаза, сжал кулак, и я вдруг поняла, что он меня сейчас ударит. Его руки оказались на моих плечах, и хватка его была крепка. Я попыталась вырваться, отбиться, попыталась убежать, но уже не Сережа, а какое-то чудовище ухватило меня за ноги. Я заорала от ужаса и… проснулась.

Проснулась – да не совсем. Права была Маша, когда говорила, что этот тавегил валит наповал.

И вот я сижу в реальном мире, скованная странным оцепенением, источником которого, наверняка, являются таблетки. Мысли спутанные, медленные, как ложка в густом меду, но я понимаю, что это уже не сон. Я не сплю, я дома, в собственной кровати, в своей комнате. Руки и ноги подчиняются мне, но шевелить ими мне ужасно трудно и не хочется. Я как будто все еще под каким-то наркозом. Кто-то включил верхний свет. Я щурюсь и пытаюсь разглядеть лицо человека, стоящего в тени, и вдруг понимаю, кто это. Андре включил свет. Это открытие буквально потрясает меня. Андре здесь, он наклоняется и берет меня за плечи. Я вижу на столике рядом с кроватью стакан воды, вода разлилась по столику, залила какие-то бумаги. Может быть, нужные? Нет, у меня уже не осталось нужных бумаг.

– Ты сдурела? Ты что, совсем свихнулась? – прикрикнул на меня Андре, и я не нашлась, что ответить. Думать – это слишком сложно и лень. Я заметила, что в руках у него пустая упаковка из-под тавегила. Какая-то ерунда, глупость, и почему его лицо перекошено от ярости? Мне хотелось спать.

– А ты где был? – спросила я сонно, потому что мое сознание даже в таком состоянии беспокоил этот вопрос.

– Ты решила так мне отомстить? Так решила от меня уйти? – Андре пнул мои ботинки, которые я так и оставила валяться посреди комнаты. Сидеть было тяжело, я предпочла бы упасть обратно на кровать, но Андре не дал мне этого сделать. Он заставил меня выпить воду и облил меня саму, так что моя футболка враз намокла. Я с возмущением отмахивалась от Андре, но он не оставлял меня в покое. Какая-то ерунда. Где он был? Где его носило?

– Я уже вызвал врачей.

Эта фраза поставила меня в тупик. Я молча стащила с себя мокрую футболку, бормоча себе под нос, что Андре идиот. Встала и начала копаться в шкафу в поисках сухой одежды, но следующий вопрос заставил меня обернуться.

– Сколько таблеток ты приняла? – спросил Андре. Его слова не сразу дошли до моего сознания, но когда дошли, я бросила искать футболку, повернулась к нему и засмеялась. Он, кажется, принял это за еще один признак моего неадекватного поведения. Может быть, так оно и есть, и это заставило меня успокоиться. Руки почему-то дрожали. Я устала, устала, какой все-таки ужасно сильный препарат. Кто бы мог подумать.

– Что? О чем ты говоришь? Я приняла две таблетки.

– Две? – не поверил Андре. – Не понимаю.

– Чего не понимаешь? Две таблетки тавегила.

– Тут пустая пачка, – возразил он мне. – У тебя что, аллергия? Ты мне никогда не говорила! – Похоже, его оскорбила сама идея того, что он может чего-то обо мне не знать.

– Нет у меня никакой аллергии! – Состояние сна наяву постепенно уходило, и я начала соображать хоть что-то. – Это ты спятил. Ты что, подумал, что я решила покончить с собой?

Тишина говорила, что именно так он и решил.

– Ты идиот? – громко воскликнула я. Мне холодно, я окончательно проснулась. – Я просто не могла уснуть.

– И что? Причем тут тавегил?

– А то, что эти таблетки – отличное снотворное. У меня болела голова, а Маша сказала, что это прекрасное средство: и боль снимет, и усталость, и напряжение. В общем, почти как наркотик – по крайней мере, так она его описала. Я вообще-то не собиралась его пить, взяла лишь из вежливости. Но ты же пропал, мать твою! – Тут я вспомнила всё. – Ты исчез, не звонил, не отвечал на мои звонки. Ты пришел… Который теперь час? – Я посмотрела на будильник, стоящий на столике в луже воды. – В три часа ночи?! И так и не сказал, где ты был!

– Я… был зол.

– О, это, конечно, всё объясняет! – воскликнула я, всплеснув руками. – Когда я буду зла, я тоже буду уходить и приходить в три часа ночи, идет?

– Не идет, – покачал головой он. – Тебе влетит, ты даже не представляешь как. Но ты уехала к родителям Сережи, так что мы квиты.

– Ты считаешь? Я уехала к ним днем, и ты знал об этом. Ты исчез и пришел поздно ночью. Может быть, ты попал под поезд! Может быть, ты завел любовницу! Купил проститутку!

– Что? – Андре дернулся и подошел ближе, но я не желала, чтобы он ко мне прикасался. Я схватила сразу кучу вещей из шкафа и отпрыгнула к кровати. Я хотела одеться, мне больше не нравилось стоять перед Андре в одном бюстгальтере, но Андре не дал мне сделать этого, он планомерно выдергивал у меня из рук вещи, и, в конце концов, я замоталась в одеяло, закрываясь им, как коконом.

– Я уехал к отцу и пробыл у него почти весь день. А потом, птица, чтобы не думать о тебе, о твоей дурацкой противоестественной склонности к независимости, я уехал в больницу.

– У меня нет противоестественной склонности. И я очень-очень зависима, к сожалению, – пробормотала я. – Постой, в какую больницу? Что случилось?

– Ничего. Ничего не случилось. Да, я был в больнице, ведь я же врач, если ты не забыла. Отец давно мне предлагал приехать, он хотел, чтобы я приезжал в Москву оперировать. Мне показали больницу, операционный комплекс, нескольких пациентов. Мы разбирали старые дела, планы операций, обсуждали возможные осложнения. Такие консилиумы могут длиться несколько часов подряд. Мы закончили только в первом часу ночи.

– Кто работает по ночам?! – слабо возразила я, но Андре только покачал головой.

– Врачи работают по ночам. Если дежурство. Не важно.

– Ты будешь тут оперировать, у нас? – поинтересовалась я уже куда более спокойным тоном. Андре взял мое лицо в ладони, поправил мне волосы и нежно улыбнулся.

– Я еще не решил. Ну что, ты больше не злишься? – Андре спрашивал, а его руки настойчиво пробирались под одеяло. – И скажи на милость, кто такая Маша?

– Маша – это соседка. Она, знаешь, любит Тилля Линдеманна. Вот у нее-то как раз аллергия, причем, вполне возможно, на моего кота. Он, конечно, тут давно не появлялся, но аллергики – народ упертый. У них аллергия даже на остатки шерсти. Впрочем, кто знает. – Я зевнула и опала на кровать. Андре воспользовался моментом моей слабости и раскрыл одеяло, обнажив меня. Я поежилась от холода, но Андре только тихо засмеялся – терпи. Он пальцами синхронно спустил бретельки моего бюстгальтера и почти оголил мою грудь, как в дверь вдруг позвонили. Мы оба подскочили и переглянулись. Затем Андре кивнул.

– Врачи. Я забыл про них.

– Какие к черту врачи?

– «Скорая», Даша. «Скорая помощь», которую я вызвал.

– Черт, зачем? Андре, вызови их теперь обратно! – Но Андре уже пошел в прихожую, а я поплелась за ним.

– Пустая пачка из-под таблеток, ты в одежде, на полу ботинки, телефон отключен. Что я должен был думать? – сказал Андре, выходя навстречу к врачам, которые стояли в проеме открытой входной двери. Я застыла в изумлении. В прихожей меня ждал еще один сюрприз. Оказалось, что дверь в мою квартиру выбита и сорвана с петель. Она валялась на полу и, чтобы попасть ко мне в квартиру, достаточно было просто перешагнуть ее.

– Это что?! – гаркнула я. Врачи смотрели на нас молча и безо всякого энтузиазма.

– Я вышиб твою дверь. Ты не отвечала на звонки! – пожал плечами Андре.

Врачи долго ругались, отказывались от денег и грозили Андре карами небесными за ложный вызов. Оказалось, что на сигнал об отравлении таблетками и возможном суициде они выезжают в первую очередь. Так из-за меня, возможно, эта бригада не доехала в ту ночь до тех людей, которые реально нуждались в помощи. Впрочем, не из-за меня. Из-за Андре. Потом врачи все же сошлись на том, чтобы сделать мне какой-то укол – так они могли быть уверенными в моем благополучии. Однако услышав, каких именно таблеток я накушалась, посмеялись и сказали, что колоть супрастин после тавегила – верх идиотизма. Забрав немного евро, предложенных Андре, они уехали, явно пополнив свою копилку историй о нелепых вызовах. Когда мы остались одни в прихожей, сквозь выломанную дверь которой было отлично видно мусоропровод, я решила кое-что уточнить.

– Так почему я должна была покончить с собой?

Андре посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно мы были совершенно незнакомы.

– Откуда я знаю, почему люди кончают с собой! – воскликнул Андре, и я поняла, что он подумал об Одри. О ее самоубийстве.

– Не люди, Андре, – я. Ты знаешь меня!

– Нет, я не знаю тебя, – пожал плечами он. – Представь, я увидел тебя и пустую пачку таблеток. Мне просто стало страшно, когда я не мог тебя добудиться. Я не думал ни о чем, кроме того, что могу тебя потерять. Я не знаю тебя. Наверное, даже самого себя не знаю. Ты для меня – как непойманная птица, я никак не могу привязать тебя к себе. Даже мое кольцо – его нет на твоем пальце. А зачастую ты ведешь себя так, будто я просто случайно зашел к тебе в гости и скоро уйду. Давай поженимся прямо завтра?

– Думаешь, это поможет? Это привяжет меня в достаточной степени? Думаешь, если не привязать меня, я улечу? Проблема в том, что только рядом с тобой у меня появляются крылья, – устало рассмеялась я. За окном над мусоропроводом светлело – рассвет близок.

– Я не должен был оставлять тебя, я должен был позвонить, – признался он с неохотой. Я кивнула, но отвечать не стала. Вместо этого я предложила пойти спать, хотя сон уже и прошел. Мы вернулись в комнату, по полу которой гулял сквозняк. Я подумала: еще неизвестно, как теперь чинить дверь. Мы легли на бок, лицом друг к другу, я протянула Андре половинку одеяла.

– Почему у тебя тут такой морозильник? – спросил он.

– В Москве есть зима и есть остальное время, когда отопительный сезон еще не начался. Сейчас как раз это время года. А ночи уже холодные.

– Он тебе снился, да? – спросил вдруг Андре, сменив тему резко и без предупреждений.

Я не хотела отвечать, зная, что Андре обладает способностью вытягивать из меня самые ненужные и даже почти забытые подробности. Сон о Сереже уже почти покинул меня, растворился в дымке рассвета, как случается со всеми снами, которые не успеваешь хорошенько прокрутить в голове. И только горящие огнем глаза Андре снова оживляли его в моей памяти.

– Да, – ответила я, в конце концов, уже не пытаясь защищаться. – Он снился мне.

– Теперь ты скажешь, что это ничего не значит, – пробормотал Андре.

– Почему? Нет, это точно что-то значило, только я не поняла еще до конца, что именно.

– Издеваешься? – холодно улыбнулся он. Я устало прикрыла глаза. Интересно, что в моей квартире Андре ни разу не прикоснулся ко мне… в том смысле, в котором я так желала его прикосновений.

– Ты ревнуешь к призракам, Андре. Я же не могу просто забыть о нем, неужели ты не понимаешь?

– Как твой жених, я имею право ревновать тебя, Даша, к чему угодно. Ну, не злись, – он приподнялся на локте и взял меня за руку. Я старательно вынимала ладонь, а он снова захватывал ее в плен.

– Мой жених? Ты не доверяешь мне и на миллиметр, представляю, какая из нас выйдет семья, – проворчала я, и он улыбнулся.

– Очень хорошая. Я увезу тебя и запру в замке. Ты никогда и никуда не сможешь выйти оттуда, я сделаю тебе десять детей, и ты будешь моей навеки. Спи, Даша. – Андре отпустил меня, лег на спину и принялся изучать потолок с таким видом, будто ничего важнее моей осыпающейся штукатурки не видел. Мы так и лежали, неподвижные, запутавшиеся в собственных чувствах, пока я не уснула. Du hast mich. Утром Маша снова включила «Рамштайн».

* * *

Идея посетила мою дурную голову к утру, когда я услышала уже знакомые низкие звуки приглушенных басов. Андре простонал во сне, когда я попыталась выскользнуть из-под одеяла.

– Ш-ш-ш, – тихо прошелестела я. – Спи, я сейчас вернусь.

– Ты куда? – спросил он сквозь сон, и я дала ему самое честное объяснение.

– Я зайду к соседке.

– Зачем? – пробормотал он, и я улыбнулась.

– За солью!

Как ни странно, этот ответ устроил его. Андре раскинул свои большие руки по кровати и снова уснул. Я осторожно дотянулась до скомканной одежды, все еще валяющейся на полу, взяла темную водолазку и натянула на себя. Из квартиры я выходила, перешагивая через выбитую дверь. Маша открыла мне дверь, и сразу скривилась, решив, что я снова пришла лишить ее права на драгоценный музыкальный грохот.

– Извини за ранний визит, – пробормотала я, и Маша кивнула в ответ, продолжая ждать подвох. Тогда я добавила, что не имею ничего против музыки. Маша улыбнулась, а затем ее взгляд упал на мой дверной проем, из которого торчал краешек выбитой двери.

– Слушай, а у тебя там что, шабаш был?

– Что-то типа того, – кивнула я, невольно улыбаясь.

– Шабаш – вещь хорошая. Чего не позвали? Сексуальные жертвы приносили? Или только мебель ломали?

– Только мебель, – вздохнула я, причем сожаление мое было вполне искренним. – Скажи, а вот ты татуировку у кого делала?

– Какую? – уточнила Маша.

– В смысле, какую? У тебя их что, несколько?

– Странная ты, соседка, – пожала плечами Маша, проходя внутрь квартиры. – Ты что же, не знаешь, что люди, которые начинают набивать всякие картиночки на своем теле, потом уже не могут остановиться? Кофе будешь?

– Нет, спасибо, – ответила я и тут же пожалела. Чай у Маши был отменный, какой бы был кофе, наверное.

– Да будешь, я же вижу. С молоком или перцем?

– А можно с перцем? – изумилась я. Маша остановилась посреди коридорчика и снова посмотрела на меня глазами старой матроны, поучающей воспитанниц из школы благородных девиц.

– Сейчас кофе почти нигде нормальный не делают. Так какой?

– С молоком.

– Дитя! – подытожила Маша. – Так что, ты набить картинку хочешь? А какую? Куполочки?

– Куполочки – это, в смысле, церковные? Ты с ума сошла? – расхохоталась я, представив на своем плече традиционные церковные купола.

– Нет? Не куполочки? – продолжала дразниться Маша. – А что тогда? Леопарда?

– Сюрприз, – загадочно улыбнулась я.

– Некисло. Романтика, – кивнула Маша. – Надеюсь, не сердце, проколотое стрелой, не розу и не имя любимого?

– А чем тебе имя любимого не нравится? У самой вон на лопатке Тилль наколот.

– Так то ж Тилль, – выдохнула Маша, протягивая мне листок с телефонным номером. – Это ж вечная любовь. В общем, этот мастер – он просто художник от бога. Он мне одной четыре татушки набил. Одну я тебе сейчас покажу, только потом никому не рассказывай. Я тебе ее покажу в качестве рекламной акции, – и Маша принялась стягивать с себя штаны. Я, хотела было возразить, но не успела, и на спине у милой студентки Маши, чуть ниже линии талии, я увидела то, что буддисты называют мандалой, сложный узор был выполнен идеально и смотрелся как трехмерный.

– Вау! – прошептала я.

– А то, – кивнула Маша. – Это символ для яркой жизни. Чтобы я никогда не жила, как все.

– Красиво как.

– Вот и я о том же. Талантище! Ты ему скажи, когда позвонишь, что ты от Нафани. Нафаня – это я, потому что, если только честно, какая я, к черту, Маша. Согласна?

– Ну… – Я не знала, что ответить.

– Только… все-таки вот прямо сейчас ему не звони, ладно? У него рабочий день обычно только к ночи начинается. Все поняла?

– От Нафани, – повторила я, зажимая в руке листок.

К тому моменту когда я вернулась к себе, мой спящий красавец уже проснулся и бродил по квартире, завернутый в мое одеяло. Я запихнула листок в задний карман своих джинсов, чтобы избежать лишних и как минимум преждевременных вопросов. Я улыбнулась самой доброй, самой гостеприимной улыбкой на свете.

– Выспался?

– Что? А, не знаю. Я проснулся оттого, что у меня замерзли ноги.

– И все же ты ходишь босой, – хмыкнула я, уставившись на его ступни.

– Я никогда еще не чувствовал себя настолько не в своей тарелке, – признался он, подходя ко мне поближе. Он распахнул одеяло так, как это сделал бы эксгибиционист из парка со своим хрестоматийным серым плащом, и я расхохоталась. Андре притянул меня к себе, закрыл полами одеяла, как крыльями, и я вдруг почувствовала волнение – запах его тела, близость и тепло, особенно острые в нашем московском холоде. Я прижалась носом к его груди и закрыла глаза. Я не целовала его, лишь прикасалась к нему губами, наслаждаясь упругостью его мышц, бархатом его кожи.

– Значит, без меня тебе холодно? – прошептала я, мурлыкая.

– Лучше еще раз скажи, как вы тут называете теплое время года?

– Отопительный сезон? – рассмеялась я. – Ладно, слушай, мне нужно принять душ, потом еще есть кое-какие дела.

– Только не говори, что снова поедешь куда-то.

– Надеюсь, что поеду, – кивнула я, как ни в чем не бывало.

– Я, конечно, мужчина терпеливый, но замерзший, голодный и полный сомнений. Я второго раза могу и не перенести. Свяжу тебя прямо сейчас.

– Звучит заманчиво, – кивнула я, раскрывая дверь в ванную, – но на этот раз я хочу, чтоб ты поехал со мной, – и с этими словами я захлопнула дверь в ванную. Андре подергал несколько раз за ручку, пригрозил мне карами и еще одной выломанной дверью, если я не открою, но я прокричала, что он еще первую не починил. И что теперь по его милости я оставлена на поругание. А это, если уж быть до конца честной, не самая хорошая идея в Бибирево. Андре тут же затих, все звуки исчезли настолько резко и полно, что я заволновалась и открыла дверь. Он стоял чуть в стороне, немного бледный и усталый, невероятно красивый со своими спутанными волосами, с острым, цепким внимательным взглядом медовых глаз. Его губы были сжаты так плотно, что образовали почти нить, скулы были напряжены. Одна его рука была уперта в стену, на другой болталось одеяло.

– Что? – невольно спросила я, и Андре отвернулся.

– Ты ведь понимаешь, что не будешь жить здесь? Что мы не можем тут жить, – спросил он как бы невзначай, и я замерла, застигнутая врасплох этим неизбежным вопросом.

– Я не думала об этом. В любом случае дверь нужно починить, – пролепетала я, и Андре кивнул в ответ. Он больше ничего не добавил, более того ушел в комнату и предоставил меня самой себе. Я закрыла дверь, включила воду и достала их кармана мобильный телефон. Было все еще рановато, но мое терпение почти закончилось, и ждать, пока «прирожденный художник» выспится, я не могла.

Он ответил только после восьмого гудка. Вместо обычного тона у него играло что-то из тяжелого рока или металла. Я невольно отставила трубку от уха, ибо этот грохот казался мне разрушительным. Я уже почти потеряла надежду услышать ответ, когда сонный голос ответил, чтобы я шла к черту.

– Это, конечно, вряд ли, – ответила я. – Я от Нафани.

– Пусть и Нафаня идет к черту, – ответил голос, но я услышала, что степень гнева снизилась. После некоторых дополнительных обменов любезностями» мы все же договорились о том, ради чего я, собственно, и звонила «в такую рань», около одиннадцати утра.

Когда я вышла из ванной (после горячего душа все кажется лучше и легче), услышала стук в прихожей – Андре чинил дверь. Такая покладистость была для меня в новинку, все это выглядело как-то странно и нелепо. Наша ночь в одной постели – первая, пожалуй, когда мы уснули, толком так и не прикоснувшись друг к другу. Его нежелание со мной спорить, какие-то отложенные на потом вопросы, спокойная размеренная работа по починке двери. Складывалось ощущение, что мы с Андре либо уже десять лет женаты и почти на грани развода, либо…

Что, если после того, как Андре починит мне дверь, он пройдет на кухню, вымоет руки моей жидкостью для мытья посуды, натянет свои ботинки, водолазку и свитер – курткой он так и не обзавелся – и протянет мне ключи. Вежливо улыбнется и пожелает мне счастья, оставит меня жить моей нелепой, независимой, нищей жизнью, а сам сядет в самолет Марка и вернется на прежнее место. Он поэтому так холоден и спокоен, что я ему больше не нужна? Можно сколь угодно долго вспоминать все, что мне говорил Андре, все, что он со мной делал, но я знала одно – в день, когда он передумает, я не смогу остановить его. Как бы я этого не хотела.

– Тебе нужно поменять замок. – Андре подошел неожиданно, и я вздрогнула, погруженная в свои мысли. Я кивнула, сказав, что займусь этим потом. Дверь стояла на месте, создавая видимость преграды, и этого было достаточно.

– Ты на меня злишься? – спросила я, хотя на самом деле хотела спросить, любит ли он меня. Этот вопрос нельзя задавать мужчинам, особенно таким, как Андре. Он не ответил, сказав только, что ему нужно кое-куда отъехать, и что, если я хочу, могу поехать с ним.

– А могу и не поехать? – разозлилась я. – Тогда я, пожалуй, останусь.

– Как скажешь, – холодно ответил он. – Я так понимаю, что дома и стены помогают. Тебе здесь так сильно нравится? Настолько сильно, что ты останешься здесь и без меня?

– Я бы не хотела этого.

– Я задал тебе вопрос, птица, ты забыла? Ты на него не стала отвечать.

– Я ответила.

– Что ты не думала об этом? Тогда подумай, самое время подумать! И о том, что быть со мной означает изменить всё в своей жизни. Ты не понимаешь, что я не собираюсь вечно лежать рядом с тобой тут, в этой квартире. Я – не твой кот! Ты говоришь, что любишь меня, что хочешь быть со мной, но не готова сделать ни шага за пределы своей зоны комфорта, хотя я это место никак не назвал бы комфортным.

– Ты не понимаешь, Андре, – пробормотала я. – Я прожила столько времени, как потеряшка, как… сорванный с дерева листок, и все это время меня нес ветер, и я не знала, куда и зачем. Иногда я прямо чувствовала, как теряю жизнь, теряю связь со своим деревом. Когда мама чуть не умерла. Когда Одри… не важно. Даже когда я стояла перед журналистами в доме твоей матери, когда они задавали все эти вопросы, я вдруг подумала: «Я вообще не знаю больше, кто я и что такое моя жизнь». То, что я делала, говорила, мой внешний вид, ответы на их вопросы: все это было ложью. Только с тобой, только по ночам я снова становилась чем-то единым, целым. Но это же невыносимо, жить от ночи до ночи, и переставать существовать, когда солнце восходит. А это место, квартирка в Бибирево посреди этой серости и грязи – это и есть мой дом, и я жила здесь до того, как встретила тебя, и отсюда могу двинуться куда-то дальше. Здесь я чувствую себя реальной, а я давно уже не ощущала подобного. Но всё это – только мгновение.

– Я тебя услышал, птица, – хмуро пробормотал Андре. – Я не думал, что тебе со мной плохо.

– Мне с тобой хорошо! – закричала я. – Мне плохо без себя!

– Ты пойдешь со мной? – спросил он после долгой паузы. – Вопрос всегда только в этом.

– Ты не принимаешь полумер.

– Никогда, – кивнул он, и я неуверенно улыбнулась, не зная, стоит ли мне произнести то, что хочу.

– Я пойду с тобой, если ты пойдешь со мной, – сказала я, и Андре озадаченно посмотрел на меня. Я хитро сощурилась. – Я хочу назначить тебе свидание. Я нуждаюсь в этом, это будет сюрприз. Пожалуйста.

– Я не люблю сюрпризы, – нахмурился он.

– Я тоже их не люблю. С некоторых пор – просто ненавижу. Но этот можешь считать моим капризом перед свадьбой.

– Перед свадьбой. Когда это произносишь ты, звучит прямо как музыка. Ты веришь, что у нас будет свадьба?

– Интересная постановка вопроса. Верю ли я в свадьбу? Пожалуй, скорее, да, чем нет. А ты?

– Пациент скорее жив, чем мертв. Так мой отец часто говорил. Откуда эта шутка, я не помню. Зачем тебе нужен этот сюрприз, птица? Поедем со мной, я накормлю тебя завтраком. Я сделаю так, что тебе больше не нужно будет ни о чем думать, и твоя жизнь снова будет радовать тебя безо всяких сюрпризов.

– На самом деле, ты так мало знаешь, что радует меня, а что огорчает.

– И боюсь, что я постоянно путаю эти вещи. Так что, не поедешь завтракать?

– Я поем тут, а сюрприз, между прочим, больше для тебя. Я дам тебе адрес.

– Звучит угрожающе. Что будет дальше? Это опасно?

– Надеюсь, что нет. Я хочу сделать кое-что, и это, знаешь, позволит мне почувствовать, что я тоже что-то решаю. Достаточно туманно выразилась? – усмехнулась я.

– Нагнала туману, как на театральной сцене – ничего не разобрать. Что у тебя за капризы? А ты знаешь, что непослушных девочек за капризы обычно наказывают. – Андре оттаял, я видела это.

– Накажешь меня потом, идет?

– Я соглашаюсь, сам не знаю на что, и делаю это ради тебя. Странное чувство, – усмехнулся Андре, вчитываясь в адрес, написанный мной на бумаге.

– Теперь ты отлично представляешь, как я чувствовала себя с того самого момента, как встретила тебя. Значит, до встречи?

– До встречи. – Кивнул он и посмотрел на меня, как заговорщик, планирующий дворцовый переворот.

* * *

Салон находился неподалеку от Старого Арбата, до встречи с мастером оставалось еще прилично времени, и я решила прогуляться по Москве – для разнообразия, в одиночестве. Я всегда любила одиночество, не понимая этого всеобщего панического желания постоянно иметь кого-то рядом. Тонны научных исследований показывали, что жители земли не выносят одиночества, воспринимая его как угрозу, как удар, как дискриминацию и понижение персональной стоимости, но я всегда чувствовала в одиночестве безопасность и свободу. Свобода вовсе не эквивалентна счастью, но она и не обратна ему. Любовь вовсе не должна означать несвободу, но зачастую именно так и бывает. С Сережей я всегда задыхалась, как в яме, как в тюрьме или плену, и постоянно проклинала собственную трусость, мешавшую мне сбежать.

С Андре я чувствовала себя не просто свободной, я чувствовала, как отделяюсь от тела и оставляю последние связи. И чем сильнее были путы, которыми он оплетал мое тело, тем свободнее я себя чувствовала. Если бы я сказала ему об этом, он бы расхохотался мне в лицо. Он ненавидел свободу во мне, но парадокс был в том, что он и был моим освободителем. Прежде всего, от самой себя.

Колокольчик на двери в салоне тихонько звякнул, но никто не откликнулся, и я прошла внутрь. Прогулка по Старому Арбату показалась сюрреалистическим кино, и в моем сознании эта улица неожиданно слилась с парижскими бульварами, я одновременно почувствовала себя в двух параллельных мирах сразу. Русская речь постоянно заставляла меня вздрагивать, а в какой-то момент, на вопрос о том, какими духами я пользуюсь, я ответила по-французски. Потом смутилась и поправилась, но девушка-рекламщица, кажется, только расстроилась. Я вспомнила, что на Арбате принято зарабатывать на иностранцах, значит, моя русская речь не могла ее не разочаровать.

– Эй, ау! Есть кто живой? – негромко спросила я, оглядываясь по сторонам. Я пришла чуть раньше и боялась, что салон вообще будет закрыт. Из подсобки за стеной до меня донеслась какая-то возня, затем ко мне вышел дородный парень в черной футболке «в растяжку». Голубоглазый, с добрым широким лицом, он был больше похож на Добрыню, на русского богатыря, чем на тату-мастера. Не слишком высокий, с хорошо прокачанной грудью, он так и излучал здоровье и силу, и я вдруг испытала приступ страха. Что, если я зря все это затеяла? Этот мужик – я же совсем ничего о нем не знаю.

– Вы от Нафани, да? – спросил он и улыбнулся. Улыбка была хорошей, не злой, не заискивающей. Парень не хотел мне ничего «втюхать», не старался как-то меня обаять. Он подошел к подоконнику и включил чайник. – Чай будете?

– Нет, спасибо. – Я почему-то всегда чувствовала, что, принимая еду или напиток, ты уже вступаешь в отношения с людьми. Нейтралитет не может быть с чашкой чая в руках, а пока я хотела его. – Да, я Даша.

– А я Иван, – представился он, доставая из шкафчика на стене деревянный ящичек, в котором лежали чайные пакетики всех видов. – Вы пока тут осмотритесь, успокойтесь, а я чайку попью. Как у Нафани дела?

– Я не… – Я уже собиралась сказать, что ничего о делах своей соседки не знаю, но поняла, что это не так. – Она сдает сессию.

– Будущий юрист, куда деваться. Сумасшедшая девчонка. – Иван улыбнулся так, что я вдруг сразу поняла, что между ним и моей соседкой Машей было куда больше, чем просто татуировка с именем Тилля Линдеманна. Я вдруг представила, как Маша лежит на диване в этом салоне: двери закрыты, окна занавешены, Маша полностью обнажена, она смеется, она счастлива, а Иван просит ее лежать смирно, чтобы он мог закончить ее мандалу яркой жизни, но лежать смирно почти невозможно. Наверное, это было бы, как в Титанике, когда молодой художник рисовал свою обнаженную принцессу.

– Сумасшедшая – не то слово.

– У меня вообще-то запись на месяц вперед, – поделился со мной Иван, – но для подруги моей Нафани я, конечно, сделаю исключение. Вы уже определились, чего хотите?

– Я… не совсем, – процедила я, передвигаясь вдоль стены, рассматривая помещение. Салон был оформлен заботливо, дорого и со вкусом. Стиль – эдакая смесь арт-деко и готики, шахматный рисунок на потолке, театральные маски на стенах, стойки с книгами, наваленными вповалку. Больше всего меня поразила кукла – худющий старик, сделанный в полный рост, во фраке и цилиндре. Он сидел на одном из подоконников, расположенных довольно низко, так что сидеть на них было удобно и уютно. В первый момент я приняла его за живого человека и даже поздоровалась, но он, конечно, не ответил, чем и напугал меня.

– Иван Иванович, – бросил татуировщик. – Не пугай девушек. Это мой будущий дедушка.

– Что? – вытаращилась я, и Иван расхохотался. Я фыркнула и улыбнулась. Иван Иванович продолжал смотреть на меня, его восковое лицо было безмятежно. Я покачала головой и пошла смотреть картинки. В большинстве своем, по темно-синим, почти цвета индиго стенам салона были развешаны фотографии уже сделанных татуировок – качественные, порой просто роскошные работы. Иногда встречались и просто картины, написанные акварелью или исполненные в карандаше.

– Балуюсь, случается, – словно извиняясь, пояснил Иван, а потом вдруг спросил, боюсь ли я боли. Я вспыхнула и покраснела – должно быть, совершенно непонятная реакция для мастера. Боль стала для меня чем-то очень спорным, неоднозначным, и я не могла уже вот так просто ответить, как я к ней отношусь.

– Я хотела бы, чтобы мой жених выбрал… эскиз, – напомнила я, и Иван кивнул. – А как все это будет делаться? Я никогда… ни разу…

– Я понял. Все будет просто. Вы ляжете на кушетку, вот туда. – Иван махнул куда-то вглубь салона, где я увидела пару простых приспособлений, чем-то напоминающих массажные стойки. – Все зависит от того, насколько вы терпеливы.

– Она очень терпелива, – услышала я голос за своей спиной. Подпрыгнув от неожиданности, я обернулась. Прямо в дверях стоял Андре, и я могла поклясться, что он просто материализовался внутри салона. Колокольчик не звенел. Или я настолько задумалась о моих взаимоотношениях с болью, что все проворонила? Такое тоже не исключено.

– Жених? – уточнил Иван, и Андре холодно улыбнулся ему.

– Мы не были представлены. Андрей, – сказал он, удивив меня такой «русской» подачей своего имени Андрей.

– Иван. Значит, решили сделать девушке татуировку? – уточнил мастер, почувствовав, к кому из нас двоих нужно обращаться за ответами на вопросы.

– Получается, что так! – развел руками Андре. – Вот только еще не определился окончательно с тем, что именно делать и где. Вы давно работаете? Лицензия есть?

– Андре! – воскликнула я, а затем поправилась. – Андрюша, это один из лучших мастеров во всей Москве.

– Сколько там той Москвы! – ответил мне Андре, и тон его был обманчиво нейтральным. Он явно не пропустил мимо ушей мое «Андрюша». Так его звала только мать, Габриэль, и я могла поклясться, что ему это не понравилось. – Впрочем… давайте посмотрим работы.

– Смотрите, – разочарованно пожал плечами Иван. Казалось, он определил, что клиент из Андре никакой, и решил, что не стоит растрачиваться на нас. Впрочем, он ласково и даже с каким-то сочувствием кивнул мне. – Хотите, покажу эскизы.

– Эскизы? Какие эскизы? – заинтересовался Андре.

– Те, которые мы с вашей девушкой обсуждали.

– О, те самые, – воскликнул Андре, переведя взгляд на меня. – О которых ты мне ничего не сказала!

– Те самые, – улыбнулась я, принимая удар. Иван зашел за стойку, где стоял большой компьютер с двумя дополнительными мониторами – явно для компьютерной графики, а также кассовый аппарат, и распечатал несколько листов на большом цветном принтере. Затем он протянул их Андре и ушел допивать свой чай. Андре взял листы двумя пальцами, а затем вдруг поменялся в лице. Он бросил на меня короткий, полный детской радости взгляд, и я кивнула.

– Ты как будто получил от Деда Мороза радиоуправляемый танк.

– Так и есть, так и есть! – пробормотал Андре. – Ты что, взаправду это сделаешь?

– Ты же слышал, все зависит от того, насколько я терпелива.

– Татуировка не слишком сложная, но времени займет много. И потом место такое… нежное, – вмешался Иван. – Рука между локтем и плечом – зона весьма чувствительная. Татуировка круговая.

– Мне будет больно, – тихо прошептала я самым сексуальным, почти призывным тоном, и глаза Андре зажглись, словно я поднесла фитиль к бикфордову шнуру. До взрыва теперь оставалось совсем немного времени.

– Тебе будет больно, может быть, не стоит? И потом, это ведь навсегда, – ответил Андре, не сводя с меня полыхающего взгляда.

– Веревки похожи на те? – спросила я, и Андре сглотнул, словно ему стало трудно говорить. Он кивнул. Я бросила взгляд на листок. Иван, без сомнения, был талантлив, он совершенно точно подхватил идею, о которой я только вскользь упомянула по телефону. Рука, обмотанная веревкой, сплетенной наподобие каната – такой Андре и связывал меня. Веревка прилегала к коже плотно, оставляя едва уловимые следы, была обмотана вокруг два раза, а ее концы исчезали, и были видны, только когда я вставала спиной.

– Ничего себе у тебя представление о сюрпризе, – сказал Андре хрипящим голосом, а затем откашлялся.

– Скажи одно слово, и мы уйдем отсюда. В конце концов, я придумала это для…

– Нет, я хочу остаться, – сказал он, сразу посерьезнев.

Через час обсуждений, подготовки, работы с эскизами я все же оказалась на кушетке – с обнаженной левой рукой, до времени укрытой пледом. Кушетка была застелена одноразовой прозрачной простыней. В целом я чувствовала себя вполне комфортно. Иван показал Андре внушительную коллекцию сертификатов и наград, устроил ему ликбез относительно ухода за татуировкой. Предупредил, что первое время мочить ее водой нельзя и, принимая душ, стоит оборачивать рисунок пищевой пленкой. Нельзя купаться и в соленой морской воде – ха-ха, не подвергать воздействию прямых солнечных лучей – еще раз ха-ха, ведь в Москве осенью особо не позагораешь, не то что во Французской Полинезии. Откуда тут палящее солнце? Дезинфекция и уход. Андре слушал с вниманием, подозрительным для профессионального хирурга, но я знала, что он наслаждается – это было своего рода прелюдией, и если он прекрасно понимал, что происходит, то я с каждым словом пугалась все больше. До этого момента я представляла татуировку как нечто никак не связанное с медициной. Теперь я точно знала, на что иду, и Андре это полностью устраивало.

– Готова? – спросил он, протягивая мне ладонь. Я взяла его руку и почувствовала, как она тепла.

– Ты решай. Это твой сюрприз.

– Это твое тело, – возразил он, и я только молча улыбнулась и покачала головой. Акт капитуляции. Андре облизнул губы и кивнул Ивану. Тот невозмутимо расставлял какие-то приборы и баночки на стойку рядом с моей кушеткой. Когда он достал татуировочную машинку, я невольно сжалась. Прибор чем-то напоминал змею или, скорее, жужжащее стоматологическое чудовище. В определенном смысле даже звук был похожим.

– Расслабься, птица! – сказал Андре и сжал мою ладонь чуть сильнее. Я кивнула. Иван спросил, хотим ли мы, чтобы он включил музыку. Андре покачал головой. Это было странно, наверное, сидеть в тишине, но я знала, для Андре я и была музыкой. Мы не сводили друг с друга глаз.

– Это лучше, чем кольцо, правда?

– Правда, – кивнул он.

– Это не смогут забрать в полицию, как доказательство, – улыбнулась я после того, как первые, самые болезненные в своей неожиданности уколы прошли под мою кожу. Иван попросил разрешения и надел наушники. Он привык работать под музыку. Мы не возражали, так мы могли побыть наедине. Андре сидел рядом, стирал пот с моего лба, целовал мою ладонь, успокаивал меня, когда я невольно вздрагивала от боли, подносил мне воду. К концу второго часа Иван предложил разбить работу на два сеанса, сказав, что потребуется еще как минимум полтора часа, и что выдержать три с лишним часа человеку неподготовленному обычно трудно. Андре спросил меня, но я отказалась что-либо решать.

– Я поступлю, как ты мне скажешь, – ответила я.

Андре задумался, приложил руку к моему лбу, пытаясь определить температуру.

– Как ты себя чувствуешь?

– Восхитительно, – заверила его я. Рука горела так, будто ее искусали миллионы муравьев, но сама боль была несильной, переносимой. Андре кивнул и велел Ивану продолжать. Сам он почти не отходил от меня, только пару раз, чтобы кому-то позвонить и еще, чтобы вызвать машину. От усталости и с непривычки я почти засыпала, организм перестал воспринимать боль, как нечто чужеродное, я словно срослась с нею, и каждый раз, когда я открывала глаза или вздрагивала, я наталкивалась на темный медовый взгляд, полный смутных обещании и… любви?

Через два с лишним часа мы уезжали из тату-салона на черной машине отца Андре. Андре прижимал меня к себе, стараясь аккуратно обходить место свежей татуировки, а его глаза выдавали такие чувства, что мне становилось одновременно страшно и весело, как бывает на аттракционах, когда предстоит лететь вниз с огромной скоростью.

– Мы поженимся в Москве, и как можно скорее, – сказал Андре мне, когда темная тонированная машина везла нас в неизвестном для меня направлении. Я только кивнула.

* * *

Уже темнело, и серая мгла сменилась разноцветным сиянием огней, слегка приглушенным из-за плотной тонировки стекла. Мы с Андре сидели на заднем сиденье, невозмутимый водитель этого элитного такси за весь путь так ни разу и не обернулся на нас. Мы ехали недолго, лишь раз остановившись около аптеки, где Андре купил препараты, которые нужны были для ухода за татуировкой, а также те, что могли понадобиться в определенных случаях, те, что вряд ли когда пригодились бы, и наконец, те, что не понадобились бы никогда. Я рассмеялась, когда увидела пакет, с которым Андре нырнул обратно в машину.

– Ты собираешься на войну? Будешь лечить раненых?

– Мне хватает тебя, – спокойно ответил Андре, а затем повернулся ко мне и многозначительно произнес: – И потом, ты не знаешь, что я собираюсь с тобой делать.

Рядом со мной снова сидел мой демон-искуситель, которого я почти потеряла в московских сумерках. Андре улыбнулся только краешками губ и положил ладонь мне на ногу, опустил чуть ниже, между ног. Я постаралась дышать ровнее, но весь этот день, все пережитое в темно-синем, цвета индиго, салоне тату будило меня, волновало, вызывало эмоции, которых я и сама не понимала до конца. При каждом движении место с татуировкой отзывалось легкой болью под мягкой хлопковой тканью рубашки Андре – мой собственный свитер был решительно забракован Иваном. Контакт с шерстью в первые дни был противопоказан, даже несмотря на то, что тату укрыли какой-то специальной заживляющей пленкой.

– Куда мы едем? – спросила я, наконец.

– Мы почти приехали, – ответил Андре, и действительно, через насколько минут автомобиль остановился напротив кованых ворот небольшого особняка, заставившего меня усомниться, что я все еще нахожусь где-то в Москве.

– Что это за место? – спросила я.

– Кажется, Орел, – ответил Андре, чем поставил меня в полнейший тупик. Я выглянула из машины: на улице было совсем уже темно, но широкая улица освещалась придорожными фонарями. По каждой стороне улицы шли деревенские дома, только деревня была… в стиле какой-нибудь Барвихи. Роскошные особняки, высоченные сосны, раскрасневшиеся клены и все еще зеленые дубы – все это делало версию с городом Орлом крайне сомнительной. И ведь не на самолете добирались. Шум, долетавший до нас издалека, говорил, что мы все еще в черте первопрестольной.

– Сокол, – подсказал нам водитель, передавая Андре какую-то черную сумку. Это было единственное слово, сказанное водителем за всю поездку. Я пыталась сопоставить свои представления о шумной станции на Ленинградском шоссе, и роскошной респектабельностью этого квартала.

– Кажется, когда-то это место называли поселком художников, – сказал Андре, – а теперь вот.

– Да уж, не всякий Пикассо сможет позволить себе тут жить, – улыбнулась я, выходя на прекрасный внутренний двор перед домом.

– Пикассо, вообще-то, был очень богатым человеком. А тут живет мой отец.

– Ты что? Ты не мог меня предупредить, что мы едем к нему в гости? – заволновалась я, и Андре мягко рассмеялся. Он забрал черную сумку с переднего сиденья, отпустил водителя и дал мне вдоволь насмотреться на дом. В отличие от восхитительного, уютного особняка Габриэль, московский дом отца Андре выглядел отчужденно и строго. Высокий порог, лестница, с которой так и боишься навернуться, прямые линии дорожек, сплошные, непроницаемые заборы вокруг. Этот дом словно всеми силами старался показать, что он – крепость, и вполне преуспел в этом.

– Мой отец не живет тут постоянно, слишком далеко от центра. У него квартира недалеко от этого магазина… как же его… такой безумно дорогой магазин, куда все туристы ходят фотографироваться. Рядом с Большим театром.

– ЦУМ, – подсказала я.

– Ах да, я помню, там три какие-то буквы, – рассеянно кивнул Андре, и я прыснула. Его знакомство с Москвой было настолько шапочным, что это открывало настоящий простор для фантазии. – В общем, пока мы здесь, отец оставил дом нам. Пока мы не определимся, где будем жить.

– А чем тебе не понравилось у меня? – спросила я, чтобы просто подразнить его, но Андре повернулся ко мне и ответил со всей серьезностью:

– Мне не понравилось, и точка. Просто потому, что это – не мое место. И потом, эта твоя квартира – коробка, а я не люблю коробки.

– Ты просто неженка.

– Да, Даша, я неженка и собственник. И все, что принадлежит мне, включая тебя, должно быть под моим контролем, – ответил он, заводя меня по лестнице внутрь. Я была рада, что в этом жилище никого нет: никакой прислуги, поваров, камердинеров или кого там еще держат в подобных домах. Высокие потолки улетали почти в небеса, стены разлетались в стороны, и в одной прихожей этого дома можно было поместить две моих «коробки». А вот окон тут почти не было, что создавало одновременно ощущение слишком замкнутого пространства, а, с другой стороны, давало чувство безопасности, которое особенно хорошо, если ты преступник, прячущийся от всего света.

– Ты голодна? – спросил он, проходя через просторную гостиную в кухню. Было видно, что Андре хорошо знаком с этим домом, и я подумала, что тут, наверное, он и провел часть своего детства. Я так мало знала о его отце, о том, как тот разошелся с матерью Андре, о том, как сам Андре перенес это событие, поместившее его не только между двумя людьми, но и между двумя государствами.

– Я бы могла что-то съесть, – сказала я тихо, вспомнив, что не ела весь день.

– Это хорошо. Я покормлю тебя, – ответил Андре, повернувшись ко мне. – Только сначала я хочу, чтобы ты разделась.

– Что? Прямо тут? – испугалась я. За каждым углом в доме мне мерещились непрошенные гости, чужие взгляды.

– Прямо тут, – кивнул Андре и выжидающе посмотрел на меня, остановившись в проходе на кухню.

– А ты не боишься папарацци? – слабо возразила я, и Андре хищно улыбнулся. – Или того, что твой отец придет?

– Никто не придет, – покачал головой он. – И система здешней безопасности куда лучше нашей французской. Русские помешаны на безопасности, ты не знала? Мой отец никогда не потревожит меня без звонка. Он знает, что мы приедем к нему на обед завтра, а этот вечер – он только наш.

– У тебя все продумано, – возмутилась я, а Андре даже не пошевелился. Он ждал, когда я исполню его приказ. Я помедлила, оглядываясь, пытаясь приблизительно понять, через какие окна меня могут вычислить в этот раз. Андре всплеснул руками.

– Через эти стекла вообще ничего не разглядеть, стоя снаружи. Тебе не о чем беспокоиться, хотя я бы предпочел, чтобы ты волновалась.

– Я знаю, что это так, – невольно ухмыльнулась я и потянулась к пуговицам рубашки. Татуировка на руке немедленно отозвалась ноющей болью, и я поморщилась. Андре внимательно смотрел на меня, стараясь не пропустить ни одного движения. Я расстегнула пуговицы, стянула рубашку и вопросительно посмотрела на Андре. Он некоторое время рассматривал красиво исполненную татуировку, канат оплетал мою руку так, словно был настоящий, а краснота только добавляла реализма. Я знала, что уже завтра татуировка будет смотреться иначе, и пройдет несколько дней, прежде чем она станет такой, какой ей предназначено быть, но сегодня она смотрелась особенно.

– Сними все, птица. Все, кроме этой веревки на твоей руке. – Андре вдруг невольно облизнулся, глядя на тату.

– Кроме нее, значит, – хмыкнула я и потянулась назад, к застежкам бюстгальтера. Больно. Я вздрогнула, но перетерпела, дотянулась до лифчика. Андре дождался, пока я скину и его, затем сделаю то же с джинсами, трусиками и носочками. Я осталась стоять посреди огромной гостиной полностью обнаженная, в смятении. Незнакомая обстановка беспокоила и нервировала. Андре подошел ко мне, взял за руку и повел за собой. Мы прошли через кухню в еще большую столовую, где я увидела стол, за которым могли усесться человек пятьдесят, не меньше. Просторы поражали воображение, но Андре вел себя так, словно все это ничего не значило. Он взял меня за бедра, приподнял и усадил прямо попой на стол для благородных гостей. Я рассмеялась, и он неодобрительно посмотрел на меня.

– Сегодня я хочу, чтобы ты была покорной, как никогда. Ты можешь издавать звуки, только если я тебе разрешу, и только такие, которые я скажу тебе издавать. Ты поняла меня? Скажи, да, господин.

– Ты серьезно? – вытаращилась на него я, и тогда Андре вдруг схватил меня за волосы, заставил склониться, буквально упасть боком на стол. Оглушительный шлепок по попе заставил меня вскрикнуть. Затем Андре меня отпустил.

– Я достаточно серьезен?

– Да, – пробормотала я и тут же поправилась. – Да, господин.

– Хорошо, – кивнул он, а затем он поднял с пола сумку, которую доставил водитель. – Молодец.

Я захотела спросить, что в сумке, но не стала, зная, что игра уже началась, и теперь я буду отвечать за каждое слово. Нужно быть экономной, когда речь идет о провокации. Всему свое время, но я догадывалась, что ничего типичного в этой сумке не будет. Никаких запасных носков или ноутбука. Андре бросил на меня короткий взгляд, пока я мирно сидела на столе.

– Как ты думаешь, как долго ты сможешь стоять на коленях? – спросил он. – Можешь ответить.

– Сколько ты прикажешь, господин, – ответила я после некоторого раздумья. Андре глубоко вдохнул, а затем подошел к стене, где находилась стереосистема. Негромкая музыка заполнила комнату. Затем Андре открыл сумку, и я ахнула от изумления. В ней лежали веревки, повязки, ремешки и еще бог весть какие приспособления.

– Видишь, птица, тут есть всё, для того чтобы сделать твой вечер незабываемым, – сказал Андре с хорошо читаемой угрозой в голосе, а затем подошел и поцеловал меня в губы. Это был долгий, яростный поцелуй – такой, после которого болят губы, после которого ты еще долго чувствуешь на себе запах мужчины. Я подставила рот, язык, потянулась навстречу, отдалась поцелую, заранее принимая всё, что Андре приготовил для меня. Голова закружилась, волнение и голод сделали свое дело, и я почти повалилась к нему в руки. Андре отпустил меня, усадив обратно на стол. Затем он поочередно достал из сумки несколько мотков веревки, очень напоминающей ту, что была на татуировке, а также повязку для глаз и, о боже, три разные плеточки. Одна – просто стек с маленькой кожаной насадкой, другая имела на конце целую метелочку из кожаных лент. Третья больше была похожа на кожаный кнут для лошадей – удар от такой, должно быть, очень и очень болезненный. Я сжалась от ужаса, и Андре посмотрел на меня вопросительно.

– Что-то не так? – спросил он наконец, но я только помотала головой. Он кивнул. – Ты не могла бы опуститься на пол? Вот сюда, на ковер посреди зала, я тебе помогу.

С этими словами Андре взял меня на руки, помог переместиться вниз. Я встала на колени и посмотрела на Андре – на сей раз снизу вверх. В том, когда мужчина стоит сверху, всегда была некая сила: в этот момент в женщине включается какая-то древняя защитная магия, говорящая ей делать все, что в воле ее властителя-мужчины; возникает жажда исполнять его волю, желание отдать себя в его руки. Когда Андре попросил меня свести пятки вместе и как можно шире расставить колени, меня не нужно было просить дважды.

* * *

Андре действовал профессионально. Он связал мне запястья, обмотав их несколько раз – не туго, но достаточно плотно, а затем притянул эти же веревки к ступням, сцепил мои запястья и лодыжки, обмотав те таким же способом. Я оказалась в положении, когда невозможно ни свести колени вместе, ни выпрямиться, ни встать – можно было бы свести ноги сзади и таким образом изменить позицию, но Андре и это предусмотрел. Он вставил мне между ног чуть пониже коленей палку-распорку, которая препятствовала этому действию. Отойдя на несколько шагов, Андре полюбовался работой. Я стояла связанная, униженная, откинувшись назад, открывая перед Андре и свою грудь, и всю переднюю часть своего пойманного в силки тела. Мне так хотелось этого, и вот – мое персональное сумасшествие прогрессирует, и меня уносит, в крови бушуют гормоны. Я пленница, я награда, я жертва, я – сегодняшнее развлечение. Мне никак не спастись, и остается одно – надеяться на свое тело, на то, что оно сможет удовлетворить жажду, вымолит мне жизнь.

Я стояла на коленях, волосы рассыпались по плечам, груди напряглись, татуировка же оставалась в зоне видимости. Андре периодически скользил по ней удовлетворенным взглядом. Его добыча.

– Какая же ты аппетитная, особенно сейчас, – пробормотал он, склонившись ко мне, и поцеловал меня в губы. Этот поцелуй был коротким, после него Андре вдруг надел на меня кожаный ошейник.

– Зачем это? – невольно испугалась я, и Андре моментально оглянулся, взглянув туда, где на столе остались лежать орудия моей пытки.

– За то, что ты ослушалась меня, я ударю тебя сейчас один раз самой маленькой плеткой, но туда, куда захочу. А ты потом расскажешь, что почувствовала, – сказал он и принес со стола ту плеточку, на конце которой было совсем немного кожи. Андре прицелился и ударил меня – резко и точно, прямо по одному из сосков. Я вскрикнула, резкая боль пронзила мою грудь и тут же отпустила.

– Что ты почувствовала?

– Как… ожог, – ответила я, и Андре кивнул.

– Открой рот, – сказал он, а когда я сделала то, что он велел, он вложил мне в рот плеточку. Я осталась стоять, держа ее в зубах, покорная и готовая в любой момент предоставить ее для дальнейшего использования. Беспомощность – это слово не отражало и десятой доли того, что я испытывала сейчас. Андре вышел и принялся возиться на кухне. Я ждала, колени затекали, и я почувствовала страстное желание опуститься на пол. Я знала, что это только разозлит Андре, но я так безумно, безумно устала, и держаться было невероятно тяжело. Андре вернулся, забрал у меня изо рта плетку и дал мне выпить из бокала. Я почувствовала вкус прекрасного вина.

– Ешь, – скомандовал он, и маленький кусочек мяса оказался у меня во рту. – Я не хочу, чтобы ты упала в обморок. Я хочу, чтобы ты все чувствовала.

– Я устала, – прошептала я, но Андре невозмутимо продолжил меня кормить. Несколько вкусных кусков, а затем он вернулся к столу, взял вторую плетку, ту, где на конце было много лент, и я получила два удара по ягодицам – сильные, с оттягом, с присвистом. Каждый раз я невольно подскакивала, но веревки не давали мне распрямиться, на втором ударе я осела на бок.

– Нет-нет, так тебе не идет, – сказал Андре, поднял меня обратно, на колени. Он вдруг распустил мои волосы, заново собрал их, и тут я увидела, как он вплетает в мои волосы еще одну веревку. Я не заметила, но надо мной, где-то высоко, вторым светом, проходила лестница. Длины веревки было достаточно, и Андре привязал меня за волосы к лестничному ограждению второго этажа. Это было по-настоящему жестоко, теперь я не могла никуда деться, и любые попытки вырваться только причиняли новую боль. Андре ушел и вернулся с новой порцией еды и вина. Я делала все молча, боясь облечь на себя новый гнев. Я помнила, что на столе есть еще одна плетка, и знала, как страстно Андре хочет ее применить.

Андре поднес к моим губам бокал, но другой рукой одновременно он провел по моей груди, той, что еще несколько минут назад ударил плеткой. Я вздрогнула и посмотрела ему в глаза. Лицо Андре было напряженным, серьезным, даже бесчувственным, было невозможно сказать, отпустил бы он меня сейчас, даже если бы я его умоляла. Его пальцы теребили мой сосок, и тот невольно отзывался на призыв, я чувствовала, как мои соски набухают и твердеют.

– Я хочу ударить по ним, когда они затвердеют, – прошептал Андре, не сводя с меня взгляда. Я облизнула губы и кивнула. Тогда рука Андре скользнула ниже, туда, где пульсировал мой оголенный, напряженный клитор. Он провел по нему пальцем – сначала слегка, один раз, а затем Андре вдруг обмакнул свои пальцы в вино и принялся ласкать меня между ног, настойчиво, терпеливо и умело, пока я не застонала, зная прекрасно, что этим только даю ему право на следующий удар.

Андре поднялся и, ни слова не говоря, взял со стола кнут. Он подошел ко мне спереди и остановился, чтобы я могла хорошо его разглядеть. Он стащил свою водолазку через голову, оставшись до пояса раздетым. На нем остались светло-коричневые джинсы из мягкой ткани и обувь. Кнут смотрелся в его руках устрашающе, и я невольно сжалась, ожидая удара по груди, но я ошиблась, и, просвистев, кнут обрушился как раз на то место, что только что получало ласки – кончик кнута пребольно ударил между ног. Андре чуть промазал, не попав по клитору. Я закричала, это было больно, и тогда он отбросил кнут, опустился ко мне на колени. Он обнял меня, поцеловал – его язык настойчиво проникал внутрь, пока я не отозвалась на этот поцелуй, пока поцелуй не заглушил боль. Тогда Андре чуть отодвинулся и сказал:

– Поцелуй меня, поцелуй меня вот сюда, – и я увидела его прекрасную грудь на уровне моего лица. Андре тяжело дышал, когда мой язычок принялся орудовать над его сосками. Я старалась вовсю, примерная рабыня, то прикусывая их, то чуть посасывая, обводя языком вокруг альвеол. Губы радовались делу, и я полностью сосредоточилась на том, чтобы завладеть его сосками, когда вдруг почувствовала пальцы на своих ягодицах. Андре раздвинул их, проведя пальцами по ложбинке, нежно коснулся дырочки и чуть надавил. Я напряглась в ожидании. Чтобы не застонать, на этот раз от удовольствия, я снова принялась ласкать его грудь, расширяя зону своих ласк. Я чувствовала, что мне в живот уперся твердый, как кол, член, и это только подстегивало меня. Наконец, Андре отодвинулся от меня. Я хотела было потянуться к нему, но пребольно дернула саму себя за волосы.

– Осторожнее, птица, – сказал Андре. Он отошел на несколько шагов и снова стал просто смотреть на меня, будто стараясь навсегда запомнить меня такой. Я почти с ума сходила от желания сделать хоть что-то, но боялась произнести слово, не желая мешать его планам. Мое сознание словно раздвоилось, и теперь я хотела, чтобы он меня ударил, и в то же время боялась этого. Особенно кнута, который Андре все еще держал в руке.

– Хочешь увидеть себя? – спросил он и я, покраснев, кивнула. Андре вышел и через несколько мгновений вернулся с большим зеркалом на подставке. Он поставил его так, чтобы мне было хорошо видно себя почти целиком. Это было странное зрелище, безумное, унизительное и чудовищно… эротичное.

– Нет ничего прекраснее женщины на коленях, – сказал Андре. – Женщины, которая полностью в твоей власти.

– Да, – кивнула я. Андре склонил голову, пытаясь понять, почему я решила заговорить, а затем выпрямился, отошел на шаг и распрямил кнут. Он свистнул им вхолостую, по воздуху, словно проверяя его силу, и я выдохнула, зная, что будет дальше. На этот раз Андре не промазал, и кожаная плеть ударила прямо между ног, по моему возбужденному клитору. Удар был обжигающим, за гранью того, к чему я была готова. Невольно и непроизвольно я дернулась в сторону, но привязанная, тут же вернулась на место – было слишком больно. Из глаз полились слезы, я всхлипывала и задыхалась от шока. Андре дал мне пару мгновений, чтобы я почувствовала все до конца, а затем он склонился и принялся нежно водить между моих ног рукояткой кнута. Несколько раз он помещал рукоятку внутрь меня, а сам губами ласкал мои соски. Я видела себя в зеркале, со слезами на лице, с потемневшим взглядом, с раскрасневшимися губами.

Затем Андре отвязал мои волосы, снял распирающий ноги ограничитель, размотал веревки на лодыжках, но оставил их на запястьях и не убрал ошейник. Он поднял меня на руки и отнес за большое кресло с широкими подлокотниками. Андре усадил меня в кресло так, что моя голова оказалась чуть запрокинутой, вытянутой, словно я тянулась губами вверх. Положение было очень удобным, и я лежала на подлокотнике и просто смотрела, как Андре сбрасывает свои ботинки и джинсы на пол. Его огромный член пульсировал. Я потянулась было к нему, но Андре только покачал головой.

– Не шевелись, птица, – попросил он, поднеся свой член к моему рту. Я почувствовала, как обеими руками он взял меня за голову – одна рука лежала на волосах и мягко удерживала меня на месте, другой он провел по моим губам, требуя, чтобы я раскрыла рот. Я подчинилась, стараясь двигаться как можно меньше. Стало ясно – он не желал отдавать инициативу в мои руки или, если быть точной, моему рту. В этой пассивности было что-то завораживающее, и я не думала больше ни о чем, я только чувствовала свое тело, то место, что горело после удара и пульсировало от возбуждения, следы от ударов по ягодицам и груди, а еще как сильно набухли мои соски. Я хотела крикнуть, что хочу его, хочу Андре, но этого было не нужно, он понимал это и сам.

– Сейчас, птица, – прошептал он, удерживая меня так, чтобы было удобнее взять меня в рот. Его крепкий, огромный напряженный член оказался у меня во рту, заполнив его целиком. Самый возбуждающий способ заставить женщину замолчать и покориться. Андре не ждал от меня никаких движений, напротив, он не давал мне шевелиться, совершал все фрикции сам. Он вбивал свой жезл так глубоко мне в горло, как только мог и хотел, зная заранее, что в этой позиции сможет проникнуть очень глубоко. Я вытянула шею и раскрылась как можно больше, мне не хватало воздуха, и я ловила его в те доли секунды, что мне были позволены. Я отдавалась ему так, как только была способна – до последних пределов.

– Самая сладкая девочка в мире, – прорычал Андре, овладевая мною все быстрее. Потом он вдруг резко остановился, и я почувствовала, как его член танцует в оргазме у меня во рту. Теплая струя ударила мне в горло, и я почувствовала терпкий, чуть горьковатый вкус спермы. Андре не отпускал меня, пока не кончил полностью, но потом, когда он отпустил меня, я почувствовала сожаление от того, что всё закончилось. Андре упал на колени, взял мое лицо в ладони и нежно поцеловал в губы.

– Встань на секунду, птица, – попросил он, и я простонала в ответ. – Эй, осторожнее, а то мне придется снова тебя ударить, – и он провел пальцем по моим соскам. Я привстала, а обнаженный Андре вдруг опустился в кресло и усадил меня к себе на колени.

– Можешь говорить, если хочешь, – сказал он, в то время как его пальцы завладели мной и начали играть с моей промежностью.

– А стонать можно? – спросила я не слушающимися меня губами. Я все еще чувствовала вкус Андре у себя во рту.

– Можно, – прошептал он, нежно лаская клитор.

– Знаешь, я почти хочу, чтобы ты меня еще раз ударил… туда, – удивленно призналась я.

– Понравилось? – тихо рассмеялся Андре.

– Момент, когда больно – нет, а потом – такие странные чувства.

– Странные чувства – наша специальность, – гордо заявил он, и вдруг я почувствовала, что Андре усаживает меня на свой снова окрепший член. Я сидела на нем, дрожа от каждого его движения внутри моего тела, от каждого прикосновения его пальцев к моему обезумевшему клитору. Я потерялась в этом танце, балансируя на грани оргазма. И каждый раз, когда я вспоминала, как кнут Андре со свистом опускался мне между ног, возбуждение волной проходило по моему телу. Я снова и снова думала об этом, отдавая себя во власть моего тирана. В какой-то момент Андре велел мне пересесть, повернувшись к нему лицом. Он чуть приподнялся, обхватил меня руками и сказал, что я могу положить голову ему на плечо. Это было прекрасно, мы были похожи на сплетенные лепестки цветка. Андре держал меня за ягодицы и долго, неторопливо трахал, проникая в меня глубоко и сильно. Я стонала при каждом ударе и тихонько просила еще. Я обхватила его за шею, положила голову ему на плечо и вдыхала его аромат, целовала его шею, пока мое тело не достигло предела, и наплывающие одна на другую волны экстаза не заставили теперь уже мое тело танцевать прямо на члене у Андре. Он понял это, застыл на мгновение, а затем его размеренный ритм вдруг превратился в бешеную скачку. Мы кончили вместе, хотя я не смогла бы сказать точно, в какой момент мое тело перестал сотрясать оргазм. Я так и сидела, обхватив Андре ногами, и с его членом внутри себя, но бушующий океан вдруг утих, и наступал штиль.

– Какая красивая татуировка, – прошептал Андре. Я посмотрела на свою руку. – Самый лучший подарок в моей жизни.

– Он, знаешь, идет в комплекте, – хмыкнула я.

– О, я знаю, моя дорогая птица. И, кстати, ты уж прости, но на сегодня я еще не закончил причинять тебе боль.

– Нет? – удивилась я.

– Нет, моя дорогая. Мне же нужно обработать твои раны.

– О, нет! – запротестовала я, когда Андре аккуратно ссадил меня с себя и пошел в прихожую за пакетом с медикаментами. В вопросах моего здоровья Андре был жесток и неумолим.

* * *

Это случилось примерно через три недели после той ночи, в момент, когда я меньше всего ждала. Память – странная штука, она отбрасывает, растворяя в тумане, не только сны, но и все то, что считает лишним. Старые воспоминания, ненужные имена забытых знакомых, дни рождения и другие даты, случайные обрывки новостей, куски бесполезных, одинаковых телевизионных программ.

Я забыла если не обо всем, то о многом. Маму выписали из больницы, и она уехала в элитный пансионат, который находился в Истре, – укреплять нервы. Шурочка уехала вместе с нею, передав мне моего кота Константина. После Истры мама уже запланировала поездку в Санкт-Петербург на какой-то фестиваль. Оставалось только надеяться, что здесь она сможет следить за своим здоровьем лучше, чем в Авиньоне. В любом случае моя мама не собиралась слушать меня. Никогда и ни в чем. Я только хотела верить, что моя свадьба не попадет в промежуток между ее съемками и презентацими. Теперь, после всей этой парижской истории, мамина звезда снова поднялась в небо, ее приглашали на телевидение, приезжали за ней в пансионат, брали у нее интервью. В честь нее даже устроили целую авторскую программу на первом канале. В каком-то смысле, результат поездки превзошел все ее ожидания. Я так и слышала, как мама говорит Шуре, что ради такого можно было и в коме полежать. Паблисити. Лучше ролей могут быть только роли, которых ты еще не играл.

Я закрыла двери моей квартиры в Бибирево, перекрыв воду и отключив свет. Я пришла к Андре, как какая-то бродяжка с вокзала – с котом в переноске и с рюкзаком, набитым книгами и ноутбуком. Вещей не взяла, зная, что Андре все равно все повыкидывает.

Константин меня еле вспомнил, к Андре отнесся с опаской, а больше всего кота потрясли размеры дома, в который мы его привезли. В первые три дня Костик вообще пропал из поля зрения – видимо, обживал каждую комнату, каждый угол один за другим этого стерильного дома. Однажды я как-то столкнулась с ним по дороге в подвал, где хранилось вино. Мой кот сидел на ступеньках и смотрел на меня так, словно пытался вспомнить, кто я такая. Я думала о том, что как-то Константин выходит наружу и приходит обратно: в доме не было и следа жизнедеятельности кота. Впрочем, может быть, сюда иногда приходила домработница.

Я больше ни о чем не вспоминала, и мы жили так, словно наш медовый месяц уже начался. Татуировка почти зажила и смотрелась просто отлично, но Андре продолжал с нежностью ухаживать за ней, наносить мази, натирать исцеляющими составами. Так мужчины до блеска полируют зеркальные бока своих новых «Бентли». Мы вставали, когда хотели, завтракали в каком-нибудь кафе или дома – тогда готовил Андре. Я много читала, стараясь наверстать все годы, когда приходилось делать то, что надо, а не то, что хочется. Я позволяла себя мыть и наряжать, выполняла его команды, но иногда, чисто ради развлечения, начинала сопротивляться, и все это неминуемо заканчивалось для меня постелью, и тогда Андре склонялся надо мной и овладевал не только моим телом, но и моими мыслями и мечтами.

Я хотела, чтобы так было всегда. Мы ходили в театры и на выставки, искали одежду в магазинах – Андре подбирал для меня новый стиль, в котором мое тело смотрелось бы органично.

– Ты слишком ненормальна, чтобы носить обычные вещи.

– Нацепи тогда на меня лоскутное одеяло, – смеялась я. – Или сплети мне рубашку из крапивы, она подойдет как нельзя лучше к моему сумасшествию.

– Никогда не говори мне, что ты сумасшедшая, – строго ответил он, и в его голосе я услышала страх. Иногда по ночам я просыпалась от того, что он смотрел на меня долгим, странным взглядом, словно желая и не решаясь о чем-то сказать. Да, то, что было между нами, могло свести с ума всерьез, но мне было совершенно наплевать на это. Я получила то, чего хотела, я вела жизнь кошки, лежащей на теплом диване у камина. Я никогда не рассматривала всерьез, что случившееся с Одри может произойти и со мной. Все-таки она была психованной стервой, и не потому, что иногда кто-то привязывал ее голой к ножкам кровати кожаными ремнями.

Часто, когда вечер не был занят, мы ужинали с отцом Андре, обсуждая свадьбу. Мы назначили ее на середину октября, позже было бы совсем холодно. Говоря «мы», я подразумеваю Андре, он решал все детали, делая вид, что согласовывает их со мной. Я не возражала, моя покорность граничила с апатией, а вот Габриэль была в ярости, узнав, что мы собираемся пожениться в Москве. Владимир Борисович, милейший отец Андре, только улыбался, когда Габриэль звонила, чтобы в очередной раз выговорить ему. Она считала, что наше решение – прямой результат его влияния. Отчасти так оно и было. Владимир Борисович сделал все, чтобы Андре в Москве было уютно. Мы жили у него, ужинали у него, Андре несколько раз оперировал в Московском институте пластической хирургии, один раз летал во Францию – без меня, на самолете Марко, чтобы посетить консилиум по поводу той девочки, которую готовили к операции. Все было до нелепого хорошо, когда я вдруг поняла, что именно так беспокоило меня, что именно не давало мне спать.

Это случилось за ужином. Владимир Борисович, тот еще диванный политик, за исключением простого факта, что он был еще и реальным политиком, спорил с одним своим знакомым, приглашенным на ужин, о том, какими теперь станут отношения Америки и России. Как-то постепенно разговор перешел на Францию и на нового министра обороны, которого этот самый знакомый очень сильно не одобрял. Владимир Борисович смеялся и все называл знакомого ворчуном, которому ничем не угодишь. А тот в ответ все твердил, что, если бы Дика Вайтера не грохнули в Париже, он бы и на нового министра вывалил компромат – хоть три чемодана.

Это был первый раз, когда имя Дика Вайтера снова прозвучало в моем присутствии, а я ведь о нем уже почти и забыла. Позже, вечером, вернувшись в дом на Соколе, я от скуки и по велению какого-то непонятного импульса принялась листать страницы Интернета, рассказывающие и о старом министре обороны Франции, и о новом, и о президенте страны, и, собственно, о Дике Вайтере.

Андре не было, он уехал в клинику и должен был вернуться в лучшем случае к полуночи. Просто поразительно, как мало его образ жизни здесь отличался от того, что он вел во Франции. В большой гостиной было тихо, только телевизор тихонько шуршал, создавая видимость присутствия. Телевизор был огромным, но я почти не замечала его. Я перечитывала статью об убийстве Дика Вайтера. Всех интересовал вопрос, как человек, скрывавшийся в Аргентине, мог спокойно разгуливать по улицам Парижа. Еще писали о том, что Дика убили непосредственно из-за отставки министра, а возможно, даже свергнутый министр заказал его. Это все никак не трогало меня. Я перелистывала статьи и всматривалась в фотографии этого Дика. Симпатичный, средних лет, с темными волосами. Наверное, он тоже был баловнем судьбы, прежде чем решил пойти ей наперекор. А в результате – чудовищные кадры его смерти. Руки разбросаны в стороны, глаза открыты и уставились невидящим взглядом в бескрайнее голубое небо. Голубое небо. Голубые глаза.

Я перелистала страницы браузера.

Как я не заметила этого раньше?

Как никто не заметил этого?

У Дика Вайтера были вовсе не голубые глаза, и это было до смешного легко проследить. Он вовсе не был тайной за семью печатями. До какого-то скандала с утечкой секретных данных у спецслужб Германии Дик Вайтер вел бурную агитационную деятельность, суть которой сводилась к следующему: «Все государства – зло». Мама – анархия, папа – стакан портвейна. У Дика была страничка в Википедии, у него был сайт, за ним числилось множество новостей, он попадал в объективы камер на различных демонстрациях – всегда с темными карими глазами, такими, какие были у Одри. Я бы никогда не забыла ее глаз, ее взгляд отпечатался в моей душе в тот момент, когда она бросила в меня коктейлем Молотова. Глаза у Дика Вайтера были почти такими же на фото в одних статьях, на других фотографиях они могли казаться чуть темнее или, наоборот, светлее – до оттенка бронзы. Но точно не были голубыми.

Везде, кроме этого кадра, когда он, уже мертвый и равнодушный ко всему, смотрит в ясное небо.

Я вскочила с дивана и осмотрелась вокруг так, словно боялась, что кто-то может меня увидеть. Мысль, еще не оформившаяся до конца, кирпичик за кирпичиком пробивала стену, за которой стоял исчезнувший Сережа. Может ли быть, чтобы само небо просто исказило своей бездонной голубизной цвет глаз скандально известного журналиста Дика Вайтера?

Я забила запрос в поисковую строку, и нашла как минимум две статьи, авторы которых, как и я, обратили внимание на эту незначительную деталь. Дик Вайтер во время своей роковой прогулки надел для маскировки голубые линзы. Смешная, недостаточная мера, когда твое лицо известно всему миру. Эта деталь – линзы – упоминалась вскользь, она никому не была интересна, кроме меня. Просто часть маскарада, вполне объяснимая в положении Дика Вайтера.

Никто, кроме меня, не знал, что линзы в той ванной комнате в доме Габриэль тоже были синие. Никто, кроме меня и, возможно… Сережи?

Эта мысль обожгла меня и заставила задохнуться. Что, если я ошибалась с самого начала?

Я услышала шорох и чуть не подпрыгнула до потолка, но это только невесть откуда взявшийся Константин прыгнул со шкафа на журнальный столик.

– Костик, черт тебя подери! – воскликнула я, и кот с достоинством принялся облизывать лапы. Само присутствие кота меня чуть успокоило. Я сказала себе, что нужно мыслить логически. Нужно понять, действительно ли есть связь между линзами в гостевой ванной особняка Де Моро и смертью Дика Вайтера. Я чувствовала, что связь есть, но чувства – это не то, на что можно опираться по-настоящему. Чувства не покажешь полицейскому из французского участка.

«Хорошо, Дарья, хорошо, успокойся», – сказала я себе и потерла холодные ладони. Давай просто допустим, что Дик Вайтер умер именно в тех линзах, которые я видела в ванной комнате Габриэль. Это значит, что он за каким-то чертом был в доме Де Моро. Больше я ничего не могла утверждать наверняка. Он там был, и о нем никому не сообщили. Ни властям, ни полиции, ни каким-нибудь еще секретным службам. Хорошо.

– Ничего хорошего! – сказала я самой себе. Мысль пробивалась через твердую асфальтовую корку моей памяти. Я вспомнила день, когда мы все – я, мама, Сережа – оказались в доме Де Моро. Случайность, организованная Андре ради того, чтобы поставить меня в неудобное положение. Месть за то, что мой бойфренд все еще со мной. Вот мы разговариваем с людьми, и я помню, как Сережа поражается тому, какой скудный банкет у таких вроде бы приличных людей. Для Сережи все происходящее – аттракцион, приключение, о котором он потом будет рассказывать знакомым. Для Андре – азартная игра, в которую он никого не посвятил.

Итак, мы наверху, в библиотеке. Никто, кроме нас, не знает, что мы там, никто не должен там быть. Мы пьем виски… Да, кажется, виски или коньяк. Я не могла точно вспомнить, но это было неважно. Зато момент, когда взбешенный Сережа бьет меня кулаком по лицу, возник в памяти так явственно, словно все случилось только вчера. Было больно, но было также и что-то освобождающее в том, что я, наконец, смогла сказать то, что думаю, и в том, что получила по заслугам.

Делай только то, чего действительно хочешь, потому что в конце дня ты все равно останешься наедите с собой. Не нужно бояться быть жестокой, ты все равно никогда и никого не сможешь помиловать.

– Он увидел Дика Вайтера! – сказала я коту, и Константин посмотрел на меня так, словно давно уже ожидал этого вывода и не понимал, как можно было столько времени быть совершенно тупой. Дальше, что было дальше? Я не знаю, как и почему, но то, что Сережа увидел этого Дика, стало той самой поворотной точкой в его судьбе. Вовсе не наша ссора, не ревность и даже не удар по лицу. Совершенно другое, стороннее событие, которого не должно было произойти, и вот – Сережа пропадает.

Я похолодела.

Последним, кто видел Сережу, был Андре. Он же был тем, кто заманил Сережу в дом, он был там, он мог заранее все это продумать. Мог или нет? Я вдруг вспомнила лицо Андре в тот момент, когда он замахивался на меня хлыстом. Я и сотой доли не знаю о том, на что способен мужчина, которого люблю.

Они подрались. Андре сказал, что дальше ничего не было. Андре сказал, что не знает, как и почему Сережа оказался рядом с клиникой на следующее утро, но что, если Андре никогда не собирался говорить мне правды?

Что, если мама видела труп Сергея в клинике, что тогда?

У меня был миллион вопросов и почти ни одного ответа, но вот в том, что мама видела в госпитале труп, я больше не сомневалась. Также, как не сомневалась больше в том, что цепь событий, в результате которой мертвый Сережа привиделся моей маме, началась именно с Дика Вайтера. Не просто с его голубых линз, а с самого его наличия в Париже, в то время как он должен был быть в Аргентине.

В большой политике ни у кого не бывает чистых рук. Семья Де Моро – знатная, высокородная, могущественная и… своя. Они пьют с президентами, летают в их самолетах, ездят к ним на барбекю. Андре также умеет держать скальпель в руках. В этом он – настоящий бог, жестокий бог Ваал, приносящий кровавые жертвы. Все это теперь складывалось в моей голове в причудливые последовательности, и я отбрасывала их до времени. Нельзя, Даша, нельзя. Должно быть что-то большее, чем подозрения обезумевшей женщины с котом. Мне нужно… да, мне срочно нужно поговорить с мамой.

– О, птица, ты не спишь? – услышала я раньше, чем успела среагировать. Я обернулась так резко, что Константин отпрыгнул в сторону с пронзительным «мявом». Андре стоял в прихожей, усталый и красивый, и смотрел своими медовыми глазами, но не на меня, а куда-то в сторону. Я повернула голову, проследила за его взглядом и вдруг с ужасом поняла, что забыла закрыть экран компьютера. Андре стоял и с мертвенным спокойствием смотрел на фотографию Дика Вайтера, лежащего на асфальте. Затем Андре отвернулся, снял куртку, повесил ее на вешалку. Помолчав в задумчивости, достал из пакета и протянул мне перевязанную красным бантом коробку с пирожными. Именно такими, какие я люблю.

Сноски

1

Пришло время покинуть город;

Пришло время скрыться от всех;

Давай потеряемся…

Давай потеряемся…

2

Позволь увидеть тебя обнаженной…

Content

Алиса Клевер
Нежные языки пламени. Лотос

Сноски