Владимир Бушин

Курьез с шедевром

Это было очень давно. Я бегал еще в первый класс. Однажды учительница сказала нам: «К следующей пятидневке вы должны выучить по своему выбору стихотворение — какое угодно, пусть даже оно будет невелико». Мне задание понравилось: я уже знал наизусть два стихотворения, одно большое — «Песнь о вещем Олеге» и одно маленькое — «Прощай, немытая Россия». Первое много раз читал мне дед, второе застряло в памяти от старших сестер, учивших его по школьному заданию. Хотелось, конечно, прочитать «Песнь», но я был болезненно застенчивым, краснел до слез по всякому пустяку даже среди домашних и потому знал, что не смогу прочитать до конца такое длинное стихотворение. Оттого-то, когда пришел мой черед, я встал и, заливаясь краской, пробубнил восемь строчек:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ.

Быть может, за хребтом Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

Странно, учительнице мое чтение понравилось, и она предложила мне выступить с этой же декламацией на предстоявшем общешкольном вечере. Покраснев до корней волос, едва не плача, я промямлил и на вечере:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ…

И опять успех! Мне дали премию — сборник басен Демьяна Бедного.

С тех пор я встречал это стихотворение великое множество раз: и на школьных уроках, и на студенческих лекциях, и в книгах самого Лермонтова, и в книгах о нем, и в передачах радио, и в передачах телевидения, и в газетных статьях о патриотизме русской литературы, — словом, оно сопутствовало мне всю жизнь, и при этом о нем всегда говорилось как о «замечательном восьмистишии», «одном из важнейших произведений великого поэта», «одном из самых сильных и смелых политических произведений» его, «одном из шедевров русской политической лирики» и т. п. Однако от столь частых встреч стихотворение стерлось в моем сознании до безликости затасканного клише, ничуть не волновало и утратило для меня всякий интерес. Но в каком-то литературном разговоре меня поразила однажды фраза: «Как мог Лермонтов с его пронзительной любовью к родине назвать Россию «страной рабов»?!» Эти случайно услышанные слова вдруг в неожиданном свете представили мне все стихотворение. Действительно..

Я стал читать и перечитывать знаменитое восьмистишие, обдумывая каждое слово, обратился к работам исследователей, заинтересовался историей его публикации. Исследователи спорят о том, когда оно было написано, какую его редакцию следует считать истинной, характерны ли для Лермонтова тот или иной эпитет, та или иная рифма и т. д. Меня же под влиянием многих открывшихся фактов и долгих раздумий заинтересовало нечто более существенное, я пришёл к глубокому сомнению: да точно ли, что Лермонтов автор этих широко известных строк?

До сих пор решительно и определенно авторство Лермонтова не ставил под вопрос, кажется, никто. Но некий отблеск сомнения порой все же блуждал на некоторых лицах, тревожил иные умы, но тут же, впрочем, решительно гасился, как дьявольское наваждение. Любопытнейший образец этого мы встречаем у литературоведа-текстолога Е. Прохорова. Ему нравятся слова академика Павлова «факты — воздух ученого», он считает полезным напомнить их в своей статье о стихотворении «Прощай…» Но вот другой литературовед, М. Ашукина, привлекает наше внимание к тому факту, что публикатор этого стихотворения П. И. Бартенев плохо знал почерк Лермонтова и, следовательно, мог ошибочно принять один из попавших ему в руки текстов за авторскую рукопись. Как же поступает, столкнувшись с этим фактом и вполне резонным допущением, на нем основанным, последователь Павлова? Довольно неожиданно. Он заявляет: «Такой вывод необоснован, так как (!), делая подобные «допущения», можно дойти и до утверждения, что это стихотворение вовсе не Лермонтова». Ничего себе «так как»! Это очень похоже на то, как если бы на врачебном консилиуме один его участник высказал основанное на фактах исследования предположение, что больной неизлечим, а другой участник именно по причине неизлечимости и неотвратимой смерти больного решительно и убежденно отверг бы предположение коллеги. Как видим, наш текстолог просто испугался вывода, к которому могла привести логика фактов и умозаключений, он просто отмахнулся от него. Оказывается, воздухом-то он считает не все факты, относящиеся к предмету исследования, а лишь те, которые не противоречат желательному для него выводу. Вот вам и Павлов…

Наблюдая сегодня случаи подобной интеллектуальной робости, как не вспомнить образцы великой смелости ума и духа, оставленные нам титанами прошлого! Маркс вопрошал: «разве не первая обязанность исследователя истины прямо стремиться к ней, не оглядываясь ни вправо, ни влево?» А мы в иных обстоятельствах так часто вертим головой и вправо, и влево, и назад, даже задираем вверх, что в конце концов сбиваемся с правильной дороги, не доходим до цели и не обретаем ничего, кроме головокружения.

Лев Толстой, человек совсем иных философско-исторических параметров, но такого же нравственно-интеллектуального бесстрашия, признавался в связи с одним духовным исследованием, предпринятым им: «Я никак не ожидал, что ход моих мыслей приведет меня к тому, к чему он привел меня. Я ужасался своим выводам, хотел не верить им, но не верить нельзя было. И как ни противоречат эти выводы всему строю нашей жизни, как ни противоречат тому, что я прежде думал и высказывал даже, я должен был признать их». Не ожидал, но согласился. Не хотел верить — но поверил. Ужаснулся — но признал. А мы в наших поисках — всякий ли раз соглашаемся с тем, чего не ожидали? Всегда ли верим выводам, которые вполне логичны, но неприятны для нас? Признаем ли факты, которые неопровержимы, но ужасают?

Факты, обстоятельства, соображения, побуждающие сомневаться в принадлежности восьмистишия «Прощай, немытая Россия» перу Лермонтова, составляют как бы несколько восходящих витков спирали.

Первый виток — все, что связано с авторской рукописью, источниками текста стихотворения и первыми публикациями его.

Как известно, авторской рукописи восьмистишия нет. Почти за полтора века она так и не обнаружена.

Наличие авторской рукописи произведения есть прямое и самое убедительное доказательство авторства. Но отсутствие ее, разумеется, не может быть доказательством, что произведение создано не тем лицом, которому приписывается. Такое отсутствие — лишь изъятие из системы аргументов, утверждающих данное авторство, однако в иных обстоятельствах это весьма и весьма существенное изъятие. Думается, в нашем случае дело обстоит именно так.

Нет автографов многих знаменитых произведений. Так, не сохранился автограф стихотворения Пушкина «Во глубине сибирских руд». Но есть убедительная система косвенных доказательств пушкинского авторства. Например, имеется двадцать источников текста — рукописных копий, в большинстве своем относящихся к пушкинской поре. Кроме того, существуют воспоминания современников (в частности, декабриста И. Д. Якушкина) об обстоятельствах создания стихов, о том, когда и как они были переправлены декабристам в Сибирь и т. д. Наконец, всем известен ответ декабриста А. И. Одоевского на это поэтическое послание, и он адресован не кому-нибудь, а именно Пушкину. Можно еще добавить, что стихотворение пушкинское опубликовано впервые спустя менее чем двадцать лет после смерти поэта, и притом человеком, заслуживающим полного доверия — Герценом. Какие могут быть колебания при таких данных?

Или взять последние шестнадцать строк стихотворения самого Лермонтова «Смерть поэта». Автограф тоже не сохранился. Но опять-таки есть большое количество списков — двадцать три, причем семь из них относятся к 1837 году, а два даже датированы февралем и мартом этого года, то есть временем, предельно близким тому, когда стихотворение могло быть написано. И так же, как в первом случае, сохранились свидетельства современников о том, когда, при каких обстоятельствах оно создавалось. Известны, в частности, конкретные показания об этом друга Лермонтова, губернского секретаря С. А. Раевского, привлеченного к ответственности за распространение стихотворения, есть письмо А. М. Меринского к библиографу П. А. Ефремову от 3 февраля 1862 года, в котором тот сообщает, что посетил поэта в день, когда были написаны эти шестнадцать строк и тогда же списал их с автографа и т. д. Наконец, мы знаем, что именно этими строками вызвано дело «О невозволительных стихах, написанных корнетом лейб-гвардии гусарского полка Лермантовым, и о распространении оных губернским секретарем Раевским», в результате чего поэт был сослан. Ну, и остается присовокупить, что впервые стихотворение было опубликовано все целиком, вместе с пламенной концовкой тоже сравнительно скоро после смерти поэта, спустя лишь пятнадцать лет, и тем же самым Герценом. Как видим, и в данном случае были бы странны всякие сомнения относительно авторства.

Как же со всем этим обстоит дело в случае со стихотворением «Прощай, немытая Россия»? О, тут картина совершенно иная! Прежде всего, известно лишь два его рукописных текста, выполненных к тому же одним и тем же человеком — П. И. Бартеневым. Первый текст — заметим, что это вообще первое письменное упоминание о стихотворении — относится к 1873 году, второй года на три-четыре моложе — к тому времени со дня гибели поэта прошло примерно тридцать пять лет, а со дня предполагаемого создания, может быть и все сорок, так как одни исследователи говорят, что восьмистишие написано в 1841 году, другие — в 40-м, а третьи — что в 37-м, — полной уверенности ни у кого нет. А при каких обстоятельствах оно могло быть написано? Если в 37-м, то при одних, если в 40-м, то, естественно, совсем при других, если в 41-м, то опять при иных, и во всех случаях обстоятельства известны нам лишь в самых общих чертах: никаких показаний современников о создании стихотворения нет, как нет и достоверных свидетельств о его распространении в 37-м, 40-м или 41-м годах. Первую публикацию восьмистишия предпринял П. А. Висковатов в 1887 году, затем в 1889-м, — через сорок шесть — сорок восемь лет после смерти поэта!

Уже то отмечавшееся обстоятельство, что письменное упоминание о восьмистишии «Прощай…» и его текст мы впервые встречаем лишь в документе, относящемся к 1873 году, то есть спустя тридцать лет после смерти поэта, а до этого ни в дневниках, ни в письмах оно не было обнаружено, и что известен еще только один-единственный более поздний текст, сделанный тем же Бартеневым, сильно настораживает. Такая запоздалость и скудость следов произведения никак не соответствует уверениям некоторых современных наших авторов, будто оно широко ходило по рукам после смерти Лермонтова. Вот уж если «Во глубине сибирских руд» или «Смерть Поэта» ходили действительно широко, так это и подтверждается обилием и свежестью упомянутых «следов».

Но еще более, чем первое столь позднее письменное упоминание, настораживает первая публикация стихотворения. Она состоялась, как мы уже говорили, в 1887 году, то есть спустя почти полвека после смерти поэта. Такой срок невольно наводит на новые раздумья, рождает особенно много сомнений.

Действительно, ведь были же гораздо раньше достаточно благоприятные времена и обстоятельства для обнародования. Разве не странно, например, что восьмистишие, которое широко ходило по рукам, не попало на страницы «Полярной звезды» или «Колокола» еще в 50—60-е годы? Почему? Ведь Герцен и Огарев настойчиво, жадно искали тогда для своих зарубежных изданий произведения подобного рода, и им удавалось всеми правдами и неправдами — помогали доброхотные корреспонденты — получать из России и предавать гласности многие запрещенные или еще ненапечатанные сочинения Рылеева, Пушкина, Белинского, Некрасова, Михайлова, Вейнберга и других писателей. Так, уже в 1856 году в «Полярной звезде» публикуется упоминавшееся нами послание Пушкина декабристам «Во глубине сибирских руд». В 1860 году в «Колоколе» появились всего два года тому назад написанные «Размышления у парадного подъезда» Некрасова. В 1861 году в огаревском сборнике «Русская потаенная литература 19-го столетия», вышедшем в Лондоне, печатается знаменитая эпиграмма Пушкина на Аракчеева — «Всей России притеснитель» и т. д. Там, за границей, у Герцена и Огарева впервые являются на свет стихи и самого Лермонтова: в 1858 году в «Полярной звезде на 1856 г.» — «Смерть Поэта», позже в «Колоколе» — «Увы! Как скучен этот город…»

Среди корреспондентов Герцена были такие литературно осведомленные писатели, критики, публицисты, как Добролюбов, Тургенев, Бакунин, Анненков и другие. Почему же никто из них не отправил в Лондон, а потом в Женеву пропагандистски столь эффектное произведение великого поэта, будто бы ходившее по рукам так широко? Почему не сделал этого сам Бартенев, обладатель копии, сделанной якобы с подлинника? Быть может, между Бартеневым и Герценом не существовало никаких отношений или они сложились неприязненно? Ничего подобного! Еще в 1858 году Бартенев передал Герцену «Записки Екатерины Второй», которые и были незамедлительно опубликованы в Лондоне на следующий же год. Вот бы при этом и восьмистишие-то передать! Ан нет…

Но не только в безцензурной заграничной печати, — судя по многим фактам, стихотворение «Прощай, немытая Россия», могло проникнуть на страницы некоторых изданий и на родине — за несколько десятилетий до того, как это случилось. В самом деле, подходящая общественно-политическая ситуация складывалась в стране в конце 50-х — начале 60-х годов, в пору, непосредственно предшествовавшую отмене крепостного права, и сразу после — в годы известной либерализации и многочисленных реформ, а также — в начале 70-х. Многие крамольные произведения появились в печати именно тогда благодаря помянутой ситуации.

Так, например, на родине было напечатано стихотворение Лермонтова «Смерть Поэта» («Библиографические записки», т.1, № 20, 1858), — правда без заключительных шестнадцати строк, написанных, как известно, отдельно. Да ведь там и без этих заключительных пороха предостаточно!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь…

Недаром же, по свидетельству современника, и в этой первоначальной редакции стихотворение мгновенно разошлось по стране.

Проходит весьма короткое время, и в 1860 году в собрании сочинений Лермонтова под редакцией С. С. Дудышкина стихотворение печатается полностью.

…Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда — все молчи!..

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный судия: он ждет;

Он недоступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегните к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

Здесь та же вера в торжество справедливости, та же могучая устремленность в будущее, та же угроза грядущего возмездия, что и в послании Пушкина декабристам, только все это выражено еще более широко и гневно. Не удивительно, что царь Николай сразу же получил копию стихотворения с надписью «Воззвание к революции».

Так вот, если в русской прессе благодаря соответствующей ситуации тогда проходили даже такие «воззвания», то что же, спрашивается, могло помешать появлению несоизмеримого с ними по силе стихотворения «Прощай…» — злого, желчного, но пассивного, никому ничем не грозившего? Трудно поверить, чтобы этому «шедевру» была действительная необходимость ждать еще почти тридцать лет. Но факт налицо: ждал до 1887 года!

Так в чем же дело?

Весьма правдоподобным представляется такое объяснение.

Почти за полвека, прошедшие после смерти Лермонтова, под его именем появилось в печати немало чужих стихов. Даже в наши дни при всех несомненных успехах литературоведения в приложениях к собраниям сочинений поэта обычно печатается десятка два с половиной стихотворений, приписываемых ему. Так не является ли и «Прощай, немытая Россия» одним из таких стихотворений, появившихся, скорей всего, в начале 70-х годов, когда оно впервые встренчается нам в письме Бартенева к Ефремову? И не этим ли именно обстоятельством да неуверенностью публикаторов в подлинности объясняется столь великий разрыв между смертью Лермонтова и появлением восьмистишия в печати?

В первых публикациях стихотворения «Прощай…» загадочно и странно не только то, что они оказались такими поздними, но и многое другое. И наши исследователи вполне ясных отгадок тут не дают, эти странности с твердой уверенностью не раскрывают. Одни лишь предположения, гипотезы, домыслы. Это во многом объясняется уже отмечавшимся недостатком фактического материала. Так будет же позволено и нам высказать некоторые предположения.

Впервые восьмистишие было напечатано, как мы знаем, в 1887 году в журнале «Русская старина» П. А. Висковатым. При этом он не указал, откуда получен текст, что не только противоречит обыкновению, выглядит странно, но и наводит на большие сомнения. Невольно возникает мысль, что источник текста не внушал доверия самому публикатору (а, следовательно, представлялось сомнительным и авторство Лермонтова), что он не мог решиться назвать источник просто из опасения опровержений, и потому предпочел объяснению горделивую позу безапелляционности. Если бы имелся подлинник — какой смысл утаивать его, предмет гордости любого публикатора?

В 1889 году Висковатов помещает стихотворение в собрании сочинений Лермонтова, и опять — никаких упоминаний об источнике! А между тем, в новой публикации есть весьма существенное разночтение с прежней. Там было

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ,

здесь же — «И ты, послушный им народ». Преданный и послушный — вещи совершенно разные.

Это усиливает наше сомнение. Более того, теперь можно почти с полной уверенностью сказать, что Висковатов располагал не подлинником, а вариантами стихотворения, и притом они до такой степени не были для него авторитетными, что он не смел указать их происхождение.

Еще удивительнее дела пошли дальше. В 1890 году в своем журнале «Русский архив» восьмистишие печатает П. И. Бартенев, да к тому же сопровождает текст указанием: «Неизданное». Как же так? Ведь оно уже дважды опубликовано! Может, Бартенев действовал по неведению? Немыслимая вещь! Журнал «Русская старина», где выступил Висковатов, по своему, как мы теперь сказали бы, профилю был единственным конкурентом бартеневского «Архива», и уж, надо думать, расторопный Петр Иванович зорко приглядывался к собрату-сопернику. Тогда — в чем же дело? А может — шпилька конкуренту? Намеренное игнорирование уже сделанного другим? Желание посмеяться над соперником?

Такое предположение будет не столь уж неправдоподобным, если принять во внимание, что у бартеневской публикации три разночтения с первой висковатовской (журнальной) и даже четыре — со второй (книжной). Напутал, дескать, дружок! Доверился какой-то липе! Восклицания в таком духе кажутся тем более вероятными в устах Бартенева, что Висковатов-то не смог указать источники своих текстов, а он, Бартенев, решительно сделал это: «Записано со слов поэта современником».

Но тут всплывает новая и, может быть, самая большая во всей этой истории загадка. Дело в том, что еще в 1873 году Бартенев послал иной вариант стихотворения «Прощай…» известному библиографу П. А. Ефремову, а немного позже — Н. В. Путяте, и в обоих случаях уведомлял своих адресатов, что это — «списано с подлинника». С подлинника! Почему же теперь отдано предпочтение другому тексту? М. Г. Ашукина выдвигает такое предположение: «Очевидно, он (Бартенев) к этому времени усомнился в достоверности того «подлинника», с которого послал копии Ефремову и Путяте…» Почему усомнился? А вот, мол, как раз под влиянием нового текста, полученного от «современника»: «Первая публикация стихотворения в «Русской старине» скорее всего побудила современника, хранившего текст, сообщить его Бартеневу для опубликования в исправление ошибочного, висковатовского». Нельзя не заметить, что в этой гипотетической картине несколько странно выглядит «современник, обладатель столь достоверного текста». Он, как видно, крайне ревностно озабочен публикацией произведений Лермонтова, но вместо того, чтобы самому предпринять какие-то конкретные шаги в этом направлении, молча сидит в своем углу — ждет, чтобы кто-нибудь напечатал неверный текст, дабы тотчас его исправить. И ждать ему пришлось не тридцать лет и три года, а сорок шесть лет! Ну, а если бы Висковатов не выступил — так и унес бы почитатель Лермонтова свой достоверный текст в могилу?

Да кто он в конце концов? М. Г. Ашукина отвечает: «Мы этого современника не знаем, но Бартенев знал его». Какие доказательства, что знал? Никаких. Если допустить, что все-таки знал, то почему, как пишет Ашукина «скрыл» его имя? Неизвестно. А когда сделана запись «со слов поэта»? При каких обстоятельствах? Под диктовку, что ли, или через двадцать — тридцать лет по памяти? Опять неизвестно. Ну, а крепка ли память-то у «современника»? Можно ли на нее положиться — ведь ему к 1890 году, самое малое, было под семьдесят пять — восемьдесят? Ничего неизвестно! Все в тумане… Единственное, о чем можно сказать с известной долей уверенности, это то, что таинственный «современник», если он, как полагает М. Ашукина, еще благополучно здравствовал, был уже в весьма преклонных летах, но оставался страстным любителем литературы и дотошным читателем «Русской старины» и «Русского архива».

И вот такой-то источник, где все столь сомнительно, зыбко, неопределенно, предпочесть тексту, который «списан с подлинника»? Я думаю, разгадка здесь вот в чем.

Ни в 70-е годы, ни в 1890 году у Бартенева, как и у Висковатова, не было не только лермонтовского подлинника или достоверного, надежного списка с него, но и вообще никаких косвенных доказательств авторства великого поэта. Он, как и Висковатов, располагал лишь расхожими вариантами стихотворения. Это подтверждается тем обстоятельством, что все три текста, как и два висковатовских, разнятся между собой. При плохом знании почерка Лермонтова Бартенев действительно мог предположить в 70-е годы, что он снял копию с подлинника, подобные вещи случались с более искушенными специалистами и позже. Однако твердой уверенности у него не было, и это долгие годы (самое малое — почти двадцать лет!) удерживало его от публикации. Но вдруг он видит, что его конкурент не колеблясь дважды печатает стихотворение безо всякого указания на источник. И вот тогда, досадуя на свою медлительность, нерешительность и на бесцеремонный обгон соперником, Бартенев тоже ударился во все тяжкие: на следующий же год предал стишок тиснению! При этом по понятным престижным соображениям он избрал новый попавший ему в руки вариант, который больше, чем прежние тексты, отличался от висковатовских.

Но при этом допущении, естественно, возникает вопрос: а можно ли было ожидать от Висковатова и Бартенева таких чувств и поступков — обнародование недостоверных текстов, следования соображениям престижа, желания во что бы то ни стало обойти конкурента и т. п.? Увы… И тут приходится сказать несколько слов о них как о публикаторах. У обоих немалые заслуги в деле сбора и печатания литературных и исторических документов. Тому и другому мы обязаны сохранением весьма ценных рукописей, без коих картина нашей культуры была бы сейчас неполной. Но — надо признать со всей определенностью — и тот и другой принадлежали к числу не самых безгрешных детей своего бурного века.

П. А. Висковатов не раз был замечен, как выражаются специалисты-текстологи, «в приверженности к контаминированным текстам», то есть к соединению текстов разных редакций произведения, в результате чего появляется новый, ранее не существовавший текст. Контаминация, разъясняют те же специалисты, одна из грубейших текстологических ошибок. Но были на совести Павла Александровича грешки и потяжелей. Так, под произведениями, которые он публиковал, порой стояли имена, не имевшие к ним никакого отношения. В частности, немало чужих стихов Висковатов приписал как раз Лермонтову. Где гарантия, что он не поступил именно так и в том случае, когда ему в руки попало восьмистишие «Прощай, немытая Россия»? Никто не доказал, что дело обстояло иначе.

Что касается до его собрата-конкурента, то даже бесстрастная Литературная энциклопедия вполне деликатно, однако достаточно твердо констатирует: «Многочисленные публикации Бартенева в археографическом и текстологическом отношении стояли на недостаточно высоком уровне». Имея в виду именно обстоятельства занимающего нас дела, В. В. Виноградов иронически писал о наивности тех, кто «придает значение вполне достоверного документа или объективно-исторического факта противоречивым заявлениям Бартенева относительно сообщаемых им текстов стихотворения «Прощай, немытая Россия»: «списанный с подлинника», «с подлинника руки Лермонтова» или «записанный со слов поэта современником». Даже исследователи, находящиеся по иным весьма важным вопросам лермонтоведения на противоположных позициях, единодушны в критической оценке публикаторской деятельности Бартенева. Так, один говорит о «крайнем дилетантизме его публикаторских приемов», более того — «о полной несостоятельности Бартенева-публикатора»; другой, назвав его «из рук вон плохим публикатором», заявляет: «Он не задумывался над тем, что публикует, его не интересовало, вызывает ли доверие публикуемый им текст. Важно было только опубликовать оригинальную, а еще лучше — сенсационную новинку». Тут же приводятся непустячные примеры подобных «новинок». Так, в 1885 году под видом некрасовского Бартенев обнародовал стихотворение «Заздравный кубок подымая», посвященное Муравьеву-вешателю, печально знаменитому графу-мракобесу. Разумеется, ничего подобного Н. А. Некрасов не писал и не мог написать. В 1889 году Бартенев поместил в своем журнале стихотворение «Великих зрелищ, мировых судеб», объявив, что это неизданный Тютчев. На самом деле стихотворение принадлежало Некрасову и дважды было им напечатано.

По поводу последнего эпизода исследователь восклицал: «Как напоминает этот пример публикацию Бартеневым «неизданного» стихотворения Лермонтова в 1890 году!» То есть он усматривает здесь сходство лишь в том, что в обоих случаях под видом новинки преподносились вещи уже дважды напечатанные. А между тем, думается, тут возможно гораздо более глубокое сходство: как в первом случае под видом неизданного Тютчева, так и во втором под видом неизданного Лермонтова публиковались стихи чужие, названным поэтам не принадлежавшие. В самом деле, если имена Тютчева и Некрасова публикатор мог использовать для фабрикации «сенсационных новинок», то почему бы он остановился перед Лермонтовым? Тем паче, что если со времени смерти Тютчева прошло двадцать два года, Некрасова — лишь восемь, то со дня гибели Лермонтова — аж сорок девять! При такой удаленности последней даты фабрикация сенсационной «новинки», естественно, представлялась делом гораздо более соблазнительным как по своей эффектности, так и по шансам на безнаказанность.

Здесь однако нельзя не заметить, что нынешние критики Висковатова и Бартенева, давая крайне неодобрительные аттестации им как публикаторам, не всегда принимают во внимание тогдашний общий уровень и археографии, и библиографии, и публикаторского дела, не берут в расчет известную простоту нравов, царившую в этой сфере деятельности. А этот уровень, эта простота в сочетании с действительно имевшими место беззаботностью и склонностью наших публикаторов к сенсационности должны бы особенно насторожить исследователей в вопросе определения авторства такого стихотворения, как «Прощай, немытая Россия». Но этот вопрос никогда и не вставал, — ни сто лет назад, ни позже. Как появилось оно в «Русской старине», подписанное именем Лермонтова, так мы и поверили сразу и навсегда: Лермонтов! А современные исследователи вспоминают о публикаторской беззаботности Висковатова и Бартенева лишь в тех случаях, когда это подходит в качестве аргумента против того или иного слова в восьмистишии «Прощай…», против того или иного варианта его текста, не укладывающегося в их концепцию, но никогда никто из них не взглянул на дело шире: а можно ли в данном случае этим публикаторам доверять вообще?

Легкость, с какой исследователи и издатели пренебрегли всеми сомнительными обстоятельствами, связанными с автографом, с источниками текстов, с самим появлением в печати восьмистишия «Прощай…», поразительна.

Для сравнения вспомним хотя бы стихи «В игре как лев силен» и «Милый Глебов». В последнем академическом собрании сочинений Лермонтова (Л., 1979) читаем о них в примечаниях: «По словам В. И. Чиляева, в доме которого Лермонтов жил в Пятигорске, эти экспромты произнесены в один из июньских вечеров 1841 года во время игры в карты. Первый из них относится к Льву Сергеевичу Пушкину, брату Александра Сергеевича. Второй экспромт адресован Михаилу Павловичу Глебову, корнету лейб-гвардии конного полка, впоследствии секунданту на дуэли Лермонтова».

Как много доказательств! И время, и место создания стихов, и обстоятельства, и к кому стихи «относятся»… Но, несмотря на все обилие сведений, стихи эти никто не решается назвать принадлежащими Лермонтову, и они до сих пор печатаются в приложениях как приписываемые ему. А со стихотворением «Прощай, немытая Россия» всё наоборот: данные сомнительны, противоречивы, зыбки, но оно с самого начала решительно числится лермонтовским.

Content

Владимир Бушин
Курьез с шедевром