Джек Кэнфилд, Марк Хансен, Марти Беккер, Кэрол Клайн

Куриный бульон для души: 101 история о животных (сборник)

Jack Canfield, Mark Victor Hansen, Marty Becker, D.V.M and Carol Kline

Chicken Soup for the Pet Lover’s Soul: Stories about Pets as Teachers, Healers, Heroes and Friends

Chicken Soup for the Pet Lover’s Soul: Stories about Pets as Teachers, Healers, Heroes and Friends. Originally published in 1998 by Health Communications, Inc. This edition published under arrangement with Backlist, LLC, a unit of Chicken Soup for the Soul Publishing, LLC, PO Box 700, Cos Cob CT 06807-0700 USA. Copyright © 2012 by Chicken Soup for the Soul Publishing, LLC, Marty Becker, and Carol Kline. All Rights Reserved.

No part of this publication may be reproduced, stored in a retrieval system or transmitted in any form or by any means, electronic, mechanical, photocopying, recording or otherwise, without the written permission of the publisher. CSS, Chicken Soup for the Soul, and its Logo and Marks are trademarks of Chicken Soup for the Soul Publishing LLC. Russian Language rights handled by Nova Littera SIA, Moscow in conjunction with Montreal-Contacts/The Rights Agency

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. CSS, Chicken Soup for the Soul и логотипы являются торговыми марками Chicken Soup for the Soul Publishing LLC.

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Отзывы о книге «Куриный бульон для души: 101 история о животных»

«Рассказы из «Куриного бульона…» придают сил и согревают сердце, они полны жизни. Каждая история говорит мне об особой любви, связывающей нас с нашими питомцами. Я и мой пес Шелдон получили особое удовольствие от этой книги».

Стивен Кови, писатель, автор книги «Семь навыков высокоэффективных людей»

«В наших отношениях с миром самая глубокая тайна из всех – это сила любви. «Куриный бульон…» посвящен этой тайне. Она исходит из сокровеннейших глубин сердца – и раскрывает их. Эта книга – радостное переживание».

Роджер Карас, писатель и президент ASPCA (Американское общество по предотвращению жестокости к животным)

«Спасибо за то, что почтили одних из самых важных наших друзей на земле – наших домашних любимцев. «Куриный бульон…» ярко показывает, как многогранно они обогащают нашу жизнь. Я не мог оторваться от этой книги. Вы ее полюбите!»

Монти Робертс, писатель, автор книги «Человек, который слушает лошадей»

«Я, как владелица и любительница домашних питомцев, знаю, насколько важны животные для нашего ощущения благополучия и как глубоко мы их любим. «Куриный бульон…» – прекрасный коллективный дар во славу нашим особым отношениям с домашними любимцами».

Лиза Гиббонс, исполнительный продюсер и ведущая программы «Лиза»

«Три вещи поддерживали меня в худшие и в лучшие времена: собаки, кошки и куриный бульон. Теперь все три этих спасительных ингредиента объединились в собрании трогательных рассказов об уникальной роли, которую наши любимые животные играют в нашей жизни. Держите наготове бумажные платочки. Они вам понадобятся».

Мордекай Сигал, писатель, автор книги «Книга Дэвиса о собаках», президент Американской ассоциации авторов литературы о собаках

«Куриный бульон…» – это радостное облизывание и дружелюбное «мяу» в вашем будущем. Отличное чтение для вас и вашего любимца в вашем общем «коконе»!»

Фейт Попкорн, футуролог, прогнозист потребительских трендов и основатель консалтинговой компании BrainReserve

«Это едва ли не лучшая среди поднимающих настроение коллекция жизненных историй, рассказанных людьми, которые любят своих компаньонов-животных – и пользуются взаимностью».

Филлис Леви, литературный редактор, журнал Good Housekeeping

«Куриный бульон…» поможет вам исцеляться, быть счастливыми и вдохновенными и даже спасать мир единственным способом, при котором возможны эти чудеса, – разделяя со всеми живыми существами дух надежды и любви, живущий в них и в нас».

Майкл Капуццо, соавтор книги «Кот поймал мое сердце» и авторитетный колумнист журнала Newsday

«Наконец-то! Книга, которую я могу читать своим собакам! Серьезно, «Куриный бульон…» – замечательная книга, каждый рассказ – жемчужина!»

Матильда де Каньи (Кэгни), тренер «Эдди» из сериала «Фрейзер»

«Эти истории схватывают саму суть удивительных уз, которые существуют между домашними любимцами и людьми. Эта книга должна быть у каждого любителя животных!»

Джефф Вербер, D.V.M., ведущий программы Petcetera на канале Animal Planet

«За целую жизнь, что я люблю животных, мне редко попадалось что-то столь же необыкновенное, как рассказы в этой книге. Если вам хоть раз довелось познать щедрую любовь спутника-животного, вы будете дорожить этой книгой».

Джина Спадафори, выпускающий редактор программы Pet Care Forum на канале America Online, писатель, автор книги «Собаки для «чайников», соавтор книги «Кошки для «чайников»

«Примите пару рассказов – и утром почувствуете себя лучше. Эти биографические истории поднимут вам настроение!»

Стив Дейл, авторитетный колумнист My Pet World и журнала PetLife, ведущий программы Pet Central на радио WGN

«Браво! «Куриный бульон…» получился по-настоящему согревающим и вкусным».

Беа Артур, актриса

Введение

Мы рады поделиться с вами особым даром – книгой «Куриный бульон для души: 101 история о животных». Эти рассказы были подобраны таким образом, чтобы дать вам более глубокое и разностороннее представление о животном царстве в целом – и о домашних любимцах, которые делят с нами жизнь.

Каждая из тысяч историй, которые мы получили для возможного включения в нашу книгу, – это дар. Процесс отбора был трудным, тем не менее все отобранные для «Куриного бульона…» рассказы ярко демонстрируют, как украшают жизнь полные любви и взаимозависимости отношения с домашним любимцем.

Нас покорили многие истории, иллюстрирующие огромную любовь, которая связывает животных и их владельцев. За нашу заботу драгоценные любимцы платят нам безусловной любовью, бесконечной привязанностью и непоколебимой верностью. Они любят нас, верят в нас и всегда, что бы ни случилось, приветствуют нас беспредельным энтузиазмом.

Читая все эти истории, мы обратили внимание, что в них часто прослеживаются определенные темы. Первая и самая мощная: сегодня домашние любимцы – члены семьи! Большинство владельцев животных считают своих меньших братьев родственниками, а многие даже относятся к ним как к своим детям. Связь между семьей и домашним любимцем действительно очень сильна!

Также стало ясно, что животные – не просто компаньоны для людей. Многим людям наличие животного, о котором можно заботиться, поистине придает смысл жизни – причина подниматься по утрам с постели, повод стремиться вернуться домой по вечерам. Животные удовлетворяют нашу вечную и осязаемую человеческую потребность любить и быть любимыми – нуждаться и быть нужными.

Многие полученные нами истории отражали позитивное влияние, которое животные оказывают на своих владельцев. Они связывают нас с природой и остальным животным царством, заставляя яснее осознавать божественные тайны, присущие всем вещам. Благодаря нашим любимцам раскрывается сокровенная часть нашей натуры – более сострадательная, менее высокомерная, не такая торопливая; та наша сторона, которая охотнее делится всем, что имеет, с другими существами. Когда такое случается, мы познаем истинное, полное и простое значение счастья.

Было также много рассказов о способности любимцев утешать и даже исцелять. Наши любимцы не позволяют нам часто болеть, а если мы все же заболеваем, то выздоравливаем быстрее.

Все эти свидетельства приводят к ошеломительному выводу: животные полезны для наших сердец, тел и душ.

После чтения этих рассказов вы, возможно, поймаете себя на том, что купаетесь в теплых воспоминаниях о любимом животном. Мы также надеемся преподнести вам новый взгляд на животных-компаньонов, который вы примените на практике; вы безоговорочно полюбите их и оцените те простые дары, которые они привнесут в вашу жизнь. Если у вас нет домашнего любимца, возможно, эти рассказы вдохновят вас обогатить свою жизнь, отправиться в местный приют для животных и принять в семью животное, которое нуждается в вашей любви и вернет ее сторицей. Или, если вы не в том положении, чтобы брать животное к себе, возможно, вы захотите сделать жизнь своих братьев меньших чуточку ярче, вложив свое время в волонтерскую работу – пусть даже час в неделю, – чтобы выгуливать, кормить, прихорашивать или просто любить бездомных животных в вашем местном приюте.

В конечном счете наша самая сокровенная молитва о том, чтобы эта книга оказала позитивное воздействие на жизнь миллионов животных и людей во всем мире.

Глава 1

О любви

Любите все создание Божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь, наконец, весь мир уже всецелою, всемирною любовью.

Федор Достоевский

Отложенная доставка

Cтелла была готова к смерти мужа. С того момента, как врачи сообщили им о неизлечимом раке, они оба смотрели в лицо неизбежному, стремясь как можно лучше провести оставшееся время вдвоем. Финансовые дела Дейва всегда были в порядке. Никакое новое бремя не пало на плечи женщины в ее вдо́вой жизни. Только ужасное одиночество – отсутствие цели в ее нынешних днях.

Супруги были бездетными по собственному выбору. Их жизнь была так полна и богата! Они довольствовались насыщенной профессиональной жизнью и обществом друг друга. У них было много друзей. Было. Теперь это слово повторялось так часто… Лишиться одного человека, которого ты любила всем сердцем, – уже одно это достаточно тяжело. Но в последние несколько лет они с Дейвом то и дело узнавали о смерти очередного друга или родственника. Все они были одного возраста – того возраста, в котором человеческие тела начинают сдавать. Умирать. Не стоит обманываться – они постарели!

И теперь, приближаясь к своему первому Рождеству без Дейва, Стелла слишком хорошо сознавала, что осталась одна.

Дрожащими пальцами она покрутила ручку радиоприемника, чтобы приглушить рождественскую музыку до едва различимого фона. К своему удивлению, увидела, что доставили почту. Морщась от неизбежной боли, причиняемой артритом, она нагнулась, чтобы поднять с пола белые конверты. В основном это были рождественские открытки, и печальные глаза Стеллы улыбались при виде привычных традиционных картинок и наполненных любовью строк внутри. Она разложила их среди прочих на крышке рояля. Во всем ее доме они были единственными праздничными украшениями. До праздников осталось меньше недели, но у нее просто не хватало духу поставить эту легкомысленную елку или хотя бы вытащить из коробки рождественские ясли, которые Дейв изготовил собственными руками.

Охваченная внезапным порывом беспредельного одиночества, Стелла закрыла лицо ладонями и дала волю слезам. Как она переживет это Рождество и грядущую за ним зиму?

Звонок в дверь оказался настолько неожиданным, что Стелле пришлось подавить удивленный вскрик. Кто это мог заглянуть к ней? Она осторожно открыла деревянную внутреннюю дверь и напряженно уставилась в окошко штормовой двери. На ее переднем крыльце стоял какой-то незнакомый молодой человек, чья голова едва виднелась из-за большой картонной коробки, которую он держал в руках. Стелла заглянула через его плечо на дорожку, но там не было ничего похожего на машину, которая намекнула бы ей, кто это такой. Собравшись с мужеством, пожилая женщина немного приоткрыла дверь, и юноша отступил вбок, чтобы проговорить в образовавшуюся щелку:

– Миссис Торнхоуп?

Она кивнула. Он продолжил:

– У меня для вас посылка.

Любопытство изгнало из ее мыслей осторожность. Она распахнула дверь, и он вошел. Улыбаясь, осторожно опустил свою ношу на пол и выпрямился, чтобы вынуть конверт, который торчал из его нагрудного кармана. Когда он протянул его ей, из коробки послышался какой-то звук. Стелла аж подскочила. Юноша рассмеялся, извинившись, наклонился над коробкой, чтобы приподнять верхние картонные крылышки, и придержал их открытыми, предлагая ей заглянуть внутрь.

Это была собака! Точнее, щенок золотистого лабрадора-ретривера. Молодой человек, подняв на руки непоседливое тельце, объяснил:

– Это вам, мэм.

Щенок весь извивался от радости, что его вызволили из плена, и лез с экстатическими мокрыми «поцелуями» к лицу молодого человека.

– Мы должны были доставить его в канун Рождества, – продолжал юноша с некоторым трудом, стараясь уберечь подбородок от влажного маленького язычка, – но у ребят в собачьей гостинице праздники начинаются с завтрашнего дня. Надеюсь, вы не против получить подарок пораньше?

Потрясение лишило Стеллу способности ясно мыслить. Не в силах составить внятное цельное предложение, она, заикаясь, пробормотала:

– Но… я не… я имею в виду… кто?..

Юноша опустил собачку на придверный коврик между ними, потом протянул руку и постучал пальцем по конверту, который она продолжала держать в руках.

– Там, внутри, письмо, которое объясняет все – практически все. Этот пес был куплен, когда его мать еще была щенной. Он должен был стать рождественским подарком.

Незнакомец развернулся, чтобы уйти. Отчаяние заставило ее непослушные губы выдавить слова:

– Но кто… кто его купил?

Задержавшись у открытой двери, он ответил:

– Ваш муж, мэм, – и исчез.

Все действительно было изложено в письме. Совершенно забыв о щенке при виде знакомого почерка, Стелла, точно лунатик, добрела до своего кресла у окна. Она заставляла наполнившиеся слезами глаза читать слова, написанные рукой мужа. Он написал это письмо за три недели до своей смерти и оставил его у владельцев собачьей гостиницы, чтобы те доставили его вместе со щенком ей, его супруге, как последний рождественский подарок от мужа. Слова письма были полны любви, они подбадривали и призывали быть сильной. Он обещал ей, что будет ждать того дня, когда она присоединится к нему. И прислал этого юного товарища, чтобы он составил ей до тех пор компанию.

Впервые вспомнив о маленьком создании, Стелла с удивлением обнаружила, что щенок молча смотрит на нее, и его маленькая, быстро дышащая пасть напоминает забавную улыбку. Стелла отложила страницы письма в сторону и потянулась к клубочку золотистого меха. Она думала, что он окажется тяжелее, но песик размером и весом был всего лишь с диванную подушечку-думку. И такой мягкий и теплый! Она пристроила его на руках, точно в колыбельке, и он лизнул ее в подбородок, потом прижался мордочкой к впадинке у основания шеи. При этом проявлении привязанности слезы по ее щекам заструились с новой силой, и щенок терпел ее плач, не шевелясь.

Наконец Стелла опустила его на колени и стала пристально разглядывать. Рассеянно вытерла влагу со щек, потом с трудом выдавила улыбку:

– Ну что ж, паренек, полагаю, жить теперь будем вместе.

Розовый язычок согласно задрожал. Улыбка Стеллы стала уверенней, а взор скользнул вбок, к окну. Сгустились сумерки. Сквозь снежные хлопья, планирующие с небес, она видела веселые рождественские огоньки, обрамляющие контуры соседских домов. Звуки гимна «Радость миру» вплывали в комнаты из кухни.

Внезапно Стелла ощутила поразительное состояние покоя, и благодать осенила ее. Это было все равно что оказаться в ласковых объятиях любимого человека. Ее сердце болезненно забилось, но билось оно от радости и изумления, а не от скорбного одиночества. Ей больше не придется чувствовать себя одинокой.

Вновь переключив внимание на песика, она заговорила с ним:

– Знаешь, приятель, у меня в подвале есть коробка, которая, думаю, тебе понравится. В ней лежат елка, украшения и гирлянды, которые произведут на тебя потрясающее впечатление! И, мне кажется, я сумею найти там и те старые ясли. Что скажешь, пойдем ее выслеживать?

Щенок согласно и радостно тявкнул, словно понимал каждое слово. Стелла поднялась, опустила щенка на пол, и они вдвоем направились в подвал, готовые вместе праздновать Рождество.

Кэти Миллер

Беки и волк

Его имя уже не Дикий Пес, а Первый Друг, и он будет нам другом во веки веков.

Редьярд Киплинг

Когда старшие братья и сестры разъехались по школам, нашей трехлетней дочери Беки стало одиноко на семейном ранчо. Ей не хватало товарищей по играм. Коровы и лошади были слишком велики, чтобы обниматься с ними, а сельскохозяйственные машины – слишком опасны для такого маленького ребенка. Мы обещали купить ей щенка, но пока этого не произошло, все новые «щенки понарошку» объявлялись чуть ли не каждый день.

Я как раз заканчивала мыть посуду после обеда, когда хлопнула экранная дверь и в дом влетела Беки, щечки которой раскраснелись от возбуждения.

– Мама! – закричала она. – Иди посмотри мою новую собачку! Я уже два раза поила ее водичкой. Ей так хочется пить!

Я вздохнула. Еще одна воображаемая собака Беки.

– Пожалуйста, пойдем, мама! – она тянула меня за джинсы, ее карие глаза смотрели умоляюще. – Песик плачет – и он не может ходить!

– Не может ходить?

А вот это что-то новенькое. Все ее предыдущие «собаки понарошку» были способны на удивительные трюки. Одна балансировала на мяче, стоя на носу. Другая прорыла нору сквозь всю землю и выпала на звезду с другой стороны. Третья танцевала на канате. И почему вдруг появилась собака, которая не умеет ходить?

– Хорошо, милая, – сказала я. К тому времени как я была готова следовать за ней, Беки уже исчезла в мескитовых зарослях. – Ты где? – позвала я.

– Я здесь, у дубовой колоды. Скорее, мама!

Я развела в стороны шипастые ветки и прикрыла глаза ладонью от ослепительного аризонского солнца. Леденящий холод сковал меня.

Она была там, сидела на корточках, закопавшись пальцами ног в песок, а на коленях у нее лежала – ошибиться было невозможно – голова волка! Над его головой возвышался массивный черный загривок. Остальная часть тела лежала, полностью скрытая, внутри полого ствола упавшего дуба.

– Беки, – во рту у меня пересохло. – Не двигайся.

Я подступила ближе. Бледно-желтые глаза сузились. Черные губы напряглись, обнажая двойной набор пятисантиметровых клыков. Вдруг волк задрожал. Его зубы щелкнули, и из глотки вырвался жалостный скулеж.

– Все хорошо, мальчик, – замурлыкала Беки. – Не бойся. Это моя мама, и она тоже тебя любит.

И тут случилось невероятное. Когда ее крохотные ручонки гладили огромную косматую голову, я услышала мягкое «хлоп, хлоп, хлоп», которое издавал хвост волка глубоко внутри ствола поваленного дерева.

«Что такое случилось с этим животным? – задумалась я. – Почему он не может встать?» Я не могла понять. Не осмеливалась и подойти ближе.

Бросила взгляд на пустую миску для воды. В мыслях мелькнуло воспоминание о том, как на прошлой неделе пять скунсов оторвали брезентовую заплату от прохудившейся трубы в лихорадочной попытке добраться до воды в последних муках бешенства. Конечно! Бешенство! Предупредительные знаки были развешаны по всему округу, и разве Беки не сказала мне: «Ему так хочется пить»?

Я должна была увести оттуда Беки.

– Милая, – в горле словно ком стоял. – Опусти его голову и подойди к маме. Мы пойдем за помощью.

Беки неохотно поднялась и поцеловала волка в нос, а потом медленно пошла ко мне, прямо в распростертые объятия. Печальные желтые глаза следили за ней. Потом волк уронил голову на песок.

Когда Беки оказалась в моих руках, в безопасности, я побежала к амбарам, где Брайан, один из наших пастухов, седлал лошадь, чтобы проведать телок на северном пастбище.

– Брайан! Иди сюда, быстро. Беки нашла волка в полой дубовой колоде возле оврага! Я думаю, у него бешенство!

– Буду там одним духом, – заверил он, а я поспешила обратно в дом, торопясь уложить Беки в кроватку на дневной сон. Я не хотела, чтобы она видела, как Брайан выходит из спального барака. Я знала, что в руках у него будет ружье.

– Но я хочу дать моей собачке водички! – упрямилась она. Я поцеловала ее и дала мягкие игрушки, чтобы она отвлеклась.

– Милая, теперь мама и Брайан о ней позаботятся, – сказала я.

Пару минут спустя я добежала до поваленного дуба. Брайан стоял возле него и смотрел на животное.

– Это мексиканский лобо, точно говорю, – сказал он, – и здоровенный какой!

Волк заскулил. И тут мы оба ощутили гангренозную вонь.

– Фу-у! Это не бешенство, – проговорил Брайан. – Но он наверняка очень серьезно ранен. Как думаете, не лучше ли мне избавить его от мучений?

Слово «да» уже готово было сорваться с моих губ, когда из кустов появилась Беки.

– Брайан поможет ему выздороветь, мама?

Она снова взгромоздила волчью голову себе на колени и зарылась лицом в грубый темный мех. На этот раз не я одна услышала мягкие удары хвоста лобо по стволу дерева.

Во второй половине дня мой муж Билл и наш ветеринар пришли осмотреть волка. Видя, какое доверие оказывает зверь нашему ребенку, док сказал мне:

– Думаю, вы позволите нам с Беки вместе позаботиться об этом парне.

Спустя пару минут, пока девочка и ветеринар утешали раненого зверя, игла для инъекций нашла свою цель. Желтые глаза закрылись.

– Теперь он спит, – проговорил ветеринар. – Помоги-ка мне, Билл.

Они вызволили массивное тело из полого ствола. Зверь был, должно быть, пяти футов в длину и весил больше сотни фунтов. Его бедро и лапа были изрешечены пулями. Док сделал все, что нужно, чтобы очистить рану, а потом ввел косматому пациенту дозу пенициллина. На следующий день снова приехал и вставил металлический штырь на место отсутствующей кости.

– Что ж, похоже, вы завели себе мексиканского лобо, – сказал док. – На вид ему года три, а они даже щенками приручаются не слишком хорошо. Я изумлен тем, как этот большой парень проникся к вашей малышке. Но между детьми и животными часто происходит нечто такое, чего мы, взрослые, не понимаем.

Беки назвала волка Ральфом и каждый день носила к поваленному дубу еду и воду. Выздоравливал Ральф тяжело. Три месяца он таскал раненую неподвижную заднюю половину тела, вцепляясь в землю когтями передних лап. Судя по тому, как он опускал веки, когда мы массировали атрофированные конечности, ясно было, что зверь испытывает мучительную боль, но он ни разу не попытался укусить руки тех, кто о нем заботился.

Через четыре месяца после того дня Ральф наконец встал сам, без посторонней помощи. Его огромное тело дрожало, когда приходили в движение долго пробывшие без работы мышцы. Мы с Биллом гладили и хвалили его. Но именно к Беки он обращался за добрым словом, за поцелуем или улыбкой. Он реагировал на эти жесты любви, размахивая своим пышным хвостом, точно маятником.

Окрепнув, Ральф стал ходить по пятам за Беки по всему ранчо. Вместе они носились по пустынным пастбищам, и златовласый ребенок часто наклонялся, шепотом делясь с хромым волком секретами чудес природы. Когда наступал вечер, он, точно безмолвная тень, возвращался в свою пустую колоду, которая определенно стала его собственным логовом. С течением времени, хотя жил он преимущественно в зарослях, манеры этого кроткого создания все больше и больше располагали нас всех к нему.

Его реакция на людей, не принадлежавших к нашей семье, – это отдельная история. Незнакомцы приводили его в ужас, однако его привязанность к Беки и желание защитить ее выгоняли волка из пустыни и полей при виде любого незнакомого пикапа или легковушки. Порой он приближался, с напряженными губами, обнажавшими нервный оскал, полный стучащих зубов. Чаще он просто отходил подальше и, наконец, забирался в свою колоду – наверное, чтобы бояться там в одиночестве.

Тот первый день, когда Беки пошла в школу, был печальным днем для Ральфа. После того как ушел школьный автобус, он отказался возвращаться в сад. Вместо этого он улегся у обочины дороги и стал ждать. Когда Беки вернулась, он принялся, хромая, скакать подле нее, нарезая безумные радостные круги. Этот приветственный ритуал соблюдался все ее школьные годы.

Хотя Ральф, казалось, был счастлив на ранчо, бывало, что в весенний брачный сезон он пропадал в окружающих пустынях и горах по нескольку недель кряду, заставляя нас волноваться о его безопасности. Это был к тому же сезон отела, и местные пастухи зорко следили за появлением койотов, кугуаров, диких собак и – разумеется – одинокого волка. Но Ральфу везло.

За двенадцать лет, что Ральф прожил на нашем ранчо, его привычки оставались неизменными. Всегда держась на расстоянии, он терпимо относился к остальным домашним любимцам и занятиям нашей хлопотливой семьи, но его любовь к Беки ни разу не поколебалась. И вот настала весна, когда наш сосед сказал нам, что застрелил насмерть волчицу и подранил ее самца, который бегал вместе с ней. И, разумеется, Ральф вернулся домой с новым пулевым ранением.

Беки, которой было уже почти пятнадцать, сидела, держа на коленях голову Ральфа. Ему тоже было, должно быть, около пятнадцати, и он поседел от старости. Пока Билл извлекал пулю, мои воспоминания устремились назад сквозь годы. И снова я видела перед собой пухленькую трехлетнюю девчушку, которая гладила голову волка, и слышала тихий голосок, шептавший: «Все хорошо, мальчик. Не бойся. Это моя мама, и она тоже тебя любит».

Хотя рана оказалась несерьезной, на сей раз Ральф никак не мог поправиться. Драгоценные килограммы веса словно стекали с него. Некогда роскошный мех стал тусклым и сухим, и он перестал наведываться в сад, ища общества Беки. Все дни напролет он тихонько лежал.

Но когда наступала ночь, несмотря на старость и дряхлость, он исчезал в пустыне и окружающих холмах. К рассвету еды в его миске не оставалось.

И вот настало то утро, когда мы нашли его мертвым. Желтые глаза закрылись. Вытянувшись перед старой дубовой колодой, он казался лишь тенью того гордого зверя, каким был когда-то. Ком в горле душил меня, когда я смотрела, как Беки гладила его косматую шею, и по лицу ее струились слезы.

– Я буду так по нему скучать! – плакала она.

Потом, когда я укрыла его одеялом, нас заставил вздрогнуть странный шорох, послышавшийся изнутри колоды. Беки заглянула внутрь. На нее в ответ уставились два маленьких желтых глаза, и в полутьме блеснули щенячьи клычки. Волчонок Ральфа!

Может быть, инстинкт умирающего подсказал ему, что оставшийся без матери отпрыск будет здесь в безопасности, как когда-то он сам, с теми, кто любил его? Горячие слезы капали на младенческую шерстку, когда Беки взяла трясущийся комочек на руки.

– Все хорошо, малыш… Ральфи, – бормотала она. – Не бойся. Это моя мама, и она тоже тебя любит.

Пенни Портер

Друзья

Двадцать один год назад муж подарил мне Сэма, восьминедельного шнауцера, чтобы помочь смягчить боль от потери нашей дочери, которая родилась мертвой. В последующие четырнадцать лет у нас с Сэмом возникла совершенно особенная связь. Казалось, ничто этого не изменит – никогда.

В какой-то момент мы с мужем решили перебраться из своей нью-йоркской квартиры в новый дом в Нью-Джерси. После того как мы некоторое время прожили там, наша соседка, у которой незадолго до нашего переезда окотилась кошка, спросила, не хотим ли мы взять одного котенка. Мы немного опасались ревности Сэма и его возможной реакции на вторжение в его владения, но решили рискнуть и согласились взять котенка.

Мы выбрали маленький серенький игривый меховой комочек. Это было все равно что завести в доме «дорожного бегуна» из мультика. Но постепенно, день за днем, Молния стала ходить за Сэмом по пятам – вверх по лестнице, вниз по лестнице; в кухню, наблюдать, как он ест; в гостиную, наблюдать, как он спит. Время шло, и они стали неразлучны. Спали они только вместе, ели всегда бок о бок. Когда я играла с одним, другой присоединялся. Если Сэм на что-то лаял, Молния бежала посмотреть, что там такое случилось. Когда я выводила кого-то из них из дома, другой всегда дожидался у порога нашего возвращения. Так продолжалось много лет.

А потом, ни с того ни с сего, Сэм вдруг стал страдать от конвульсий, и ему поставили диагноз: болезнь сердца. У меня не было другого выхода, кроме как усыпить его. Однако боль от принятия этого решения была ничто по сравнению с тем, что я испытывала, когда пришлось оставить Сэма у ветеринара и вернуться домой одной. На этот раз Молнии не довелось приветствовать Сэма, и не было никакого способа объяснить, что она больше никогда не увидит своего друга.

В последовавшие дни Молния, казалось, была безутешна. Она не могла словами сказать мне, что страдает, но я видела боль и разочарование в ее глазах всякий раз, как кто-то открывал входную дверь, или надежду, когда она слышала собачий лай.

Недели шли, и печаль кошки, казалось, стала утихать. Однажды я вошла в гостиную и случайно бросила взгляд на пол рядом с нашим диваном, где мы поставили скульптуру – точную копию Сэма, которую купили несколько лет назад. Лежа рядом с ней, обняв одной лапкой шею статуи, спала Молния, уютно прижавшись к своему лучшему другу.

Карен Дель Туфо

Когда растаяла Снежинка

Надежда – перьевой комок,

Сидящий там, в душе.

Поет он песенку без слов,

Без пауз, без конца.

Эмили Дикинсон

Неразлучники. Так называли нас друзья, когда мы только поженились.

Полагаю, мы с Доном заслужили это прозвище. С деньгами было туго, поскольку мы оба учились в университете на дневном отделении и при этом работали, чтобы оплачивать учебу. Иногда нам приходилось не один день откладывать мелочь, чтобы купить даже такой пустяк, как стаканчик мороженого. И все же наша крохотная, неказистая квартирка казалась нам раем. Любовь и не на такое способна, как вы знаете.

Как бы там ни было, чем чаще мы слышали слово «неразлучники», тем чаще задумывались о птицах. И однажды начали копить деньги на пару собственных неразлучников – пернатых. Мы знали, что не можем позволить себе купить и двух птиц, и красивую клетку, поэтому Дон, когда выдавалось свободное время, мастерил клетку сам.

Мы установили ее у затененного окна. Потом стали ждать, пока помятый конверт с надписью «неразлучники» не наполнится купюрами и мелочью. Наконец настал день, когда мы смогли пойти в наш местный зоомагазин, чтобы «усыновить» прибавление к нашему маленькому семейству.

Сначала мы остановились на длиннохвостых попугаях. Но стоило нам услышать пение канареек, как мы передумали. Выбрав энергичного желтого самца и милую белую самочку, мы назвали малышей Солнышком и Снежинкой.

Из-за напряженного расписания нам не удавалось проводить много времени с нашими новыми друзьями, но нам нравилось, как они каждый вечер приветствовали нас звонкими переливами песен. И они, казалось, были безмятежно счастливы друг с другом.

Время шло, и когда наши юные неразлучники стали достаточно взрослыми, чтобы завести собственную семью, мы приняли меры и приготовили для них особое местечко для гнезда и массу материала, из которого его можно было построить.

И действительно, однажды они начали находить эту идею весьма привлекательной. Снежинка была очень строгим прорабом, следившим, чтобы дизайн и украшение их гнездышка были безусловно правильными, в то время как Солнышко, который так и светился любовью, чуть из перьев не выпрыгивал, стараясь сделать все точно так, как она требовала.

А потом в один прекрасный день появилось яичко. Как они пели! И через несколько недель, когда проклюнулся крохотный птенчик, счастье их, казалось, не знало границ. Не знаю, как это происходит с точки зрения генетики, но маленькая канарейка была ярко-оранжевой. Поэтому мы с полным на то основанием назвали птенца Тыквиком.

Тянулись солнечные дни. Как мы все гордились, когда наш птенчик вылетел из гнезда на настоящую, «взрослую» жердочку!

А потом однажды Тыквик рухнул вниз со своей жердочки на дно клетки. Крохотная оранжевая птичка лежала не шевелясь. И родители, и я кинулись спасать его.

Но он был мертв. Так уж случилось. Что произошло – то ли сердце отказало, то ли он сломал шею при падении, – я никогда не узнаю. Но Тыквика больше не было с нами.

Хотя скорбели оба родителя, маленькая мать была поистине безутешна. Она не давала ни Солнышку, ни мне приблизиться к этому жалкому маленькому тельцу. Вместо радостных мелодий, которые я обычно слышала от Снежинки, теперь она издавала лишь самые душераздирающие крики и стоны. Казалось, скорбь полностью растопила ее сердечко, радость и волю.

Бедный Солнышко не знал, что и думать. Он все пытался оттолкнуть Снежинку прочь с ее печального поста, но она и не думала шевелиться. Вместо этого она снова и снова пыталась оживить своего обожаемого ребенка.

Наконец Солнышко, похоже, придумал какой-то план. Он время от времени убеждал подругу взлететь и поклевать зерен, пока он несет вахту на ее месте. Потом всякий раз, как она отлетала, он молча клал на тельце Тыквика одну соломинку из гнездового материала. Только одну. Но за несколько дней, мало-помалу, тельце птенца полностью скрылось под ними.

Поначалу Снежинка казалась растерянной, оглядывалась по сторонам, но не пыталась откопать птенца. Потом взлетела на свою обычную жердочку, да так там и осталась. Тогда я смогла спокойно сунуть руку в клетку и убрать маленькое тельце вместе с укрывавшими его соломинками.

Не знаю, осознала ли Снежинка тот молчаливый подвиг любви и исцеления, который совершил для нее Солнышко. Но они сохраняли радостную преданность друг другу до конца жизни. Любовь на такое способна, как вы знаете.

Особенно любовь неразлучников.

Бонни Комптон-Хэнсон

Сердечные струны

Собаки отдают нам себя целиком. Мы – центр их вселенной. Мы – фокус их любви, веры и доверия. Они служат нам за объедки. Несомненно, это лучшая из когда-либо заключенных человеком сделок.

Роджер Карас

Люди тратят всю свою жизнь на поиски любви. И я не была исключением. Вплоть до одного дня, когда решила заглянуть в клетки местного приюта для бездомных животных. И там нашлась любовь, которая ждала меня.

Этого старого пса считали непригодным к «усыновлению». Изможденный метис бигля и терьера, он был найден, когда бегал вдоль дороги на трех лапах, с грыжей, поврежденным ухом и нашпигованным дробью задом.

Люди из приюта продержали его там законные семь дней – и больше, потому что он был дружелюбным, и они полагали, что, если уж кто-то потратил деньги на ампутацию его лапы, может быть, этот человек и станет о нем заботиться. Но никто не пришел.

Я познакомилась с этим псом на его десятый день пребывания в приюте. Я завозила туда старые одеяла, проходила мимо и случайно увидела его. Глядя сквозь проволочную ограду его вольера, подумала: какой привлекательный парнишка, – и мое сердце потянулось к нему. Но на самом деле я не могла взять домой еще одну собаку: у меня было уже четыре. Должен быть какой-то предел, думала я, я же не могу спасать их всех.

Отъезжая от отделения общества гуманного обращения с животными, знала, что собаку усыпят, если я ее не заберу. Какой беспомощной я себя ощущала! Когда проезжала мимо церкви, мой взгляд зацепил объявление о теме проповеди на эту неделю. Дело было в канун Рождества, и объявление вопрошало: «Есть ли место на этом постоялом дворе?»

В тот момент я поняла, что еще для одного, особенно того, кто нуждается в моей любви, место найдется всегда.

На следующее утро, как только приют открылся, я позвонила туда:

– Я приеду за тем старым побитым псом. Оставьте его для меня, – попросила я.

Мне хотелось добраться туда как можно быстрее. И с того момента, как я взяла его, он безраздельно отдал мне свое сердце.

Мой опыт говорит мне, что на свете ничто не может сравниться с чувством, которое возникает, когда спасаешь собаку. Собаки – от природы существа любящие, но добавьте к этому облегчение и благодарность – и истинная преданность польется из их сердец потоком. Эти приносящие безмерное удовлетворение узы я не променяла бы на всех щенков в мире.

Я назвала пса Тагсом, от слова «тянуть», поскольку он потянул мои сердечные струны, и я делала все, что было в моих силах, чтобы его жизнь стала счастливой. В ответ Тагс показал мне новый смысл слова «обожание». Куда бы я ни шла, он непременно хотел туда вместе со мной. Он не спускал с меня глаз, и стоило мне только бросить взгляд в его сторону, как все его тело начинало вилять от счастья. Несмотря на множество увечий и ухудшавшееся здоровье, его любовь к жизни была поразительной. Не проходило ни одного вечера, чтобы я пришла домой, а Тагс не встречал меня у двери с искрящимися глазами, с возбужденно машущим хвостом.

Мы были вместе чуть больше года. И все это время я постоянно ощущала безмолвный поток любви, идущий от него ко мне, – сильный, постоянный и глубокий. Когда пришло время ветеринару прекратить страдания Тагса, я держала его голову в ладонях, капая слезами на его старую морду, и смотрела, как он постепенно засыпает. Даже в своей печали я была благодарна ему за дар любви.

Если человек никогда не проходил через подобный опыт с домашним любимцем, то никакие слова не смогут его передать. Но если вы когда-нибудь так сильно любили животное и были столь же полно любимы в ответ, больше ничего говорить и не нужно. Некоторые меня поймут: с тех пор как Тагса не стало, мой страх перед смертью ослаб – если смерть означает, что мы наконец встретимся с Тагсом, пусть она приходит когда пожелает.

А пока я продолжаю свою работу: спасаю брошенных животных и нахожу для них дом и семью, где они смогут вкусить любви и поделиться в ответ огромным счастьем.

И часто, глядя в небо и видя нежные перистые облачка, парящие в вышине, я ловлю себя на том, что шлю им сообщение: я люблю тебя, Тагс.

Сюзан Рейс

Другой вид ангелов

Сезон выжеребки – время мечтаний. Мы только-только начали разводить аппалуз[1] на нашем аризонском ранчо, и я грезила о голубых ленточках и нетерпеливых покупателях. В тот первый год сияющие яркие шкурки девяти крохотных аппалуз уже превратили наши пастбища в красочный ландшафт. Их морды пестрели звездочками и молниями, их крупы сверкали узорами и пятнышками, разбросанными по шкуре, точно мыльная пена.

Когда мы ждали рождения десятого жеребенка, я была уверена, что он будет самым красочным. Отцом был белый самец с каштановыми пятнами на половине тела и многоцветным хвостом, касавшимся земли. Мать была покрыта тысячами пятнышек размером в мелкую монетку. У меня уже было имя для их нерожденного отпрыска: Сверхновый.

– С лошадьми часто так бывает: чего хочешь и что получаешь – две большие разницы, – предупреждал меня мой муж Билл.

В ночь, когда кобыла должна была ожеребиться, я отслеживала ее с экрана по закрытой телесети, которую Билл установил в нашей спальне. Я видела, как кобылица лоснится от пота, как ее обведенные белыми «очками» глаза полны тревоги. Всего пара часов отделяла ее от родов, когда меня сморил сон.

Проснулась я как от толчка. Прошло три часа! Взглянув на монитор, я обнаружила, что обессилевшая кобыла лежит на боку. Роды окончились. Но где же малыш?

– Билл! Проснись! – я сильно потрясла мужа. – Кто-то украл малыша!

Дикие собаки, койоты и другие хищники тут же завладели моим воображением. Мгновения спустя мы уже были в тускло освещенном коррале.

– Где твоя крошка, мама? – вскричала я, рухнув на колени и гладя шею кобылы.

И вдруг из теней выглянула мордочка – худая, темная, уродливая. Пока это создание тщилось встать на ножки, до меня дошло, почему я не заметила его на экране: ни единого цветного пятнышка, никакой ослепительной шкурки. Наш жеребенок был бурым, как земля.

– Не могу поверить! – сказала я, когда мы присели на корточки, чтобы лучше рассмотреть его. – На этой девочке ни одного белого волоска!

Мы видели и более нежелательные для породы черты: выпуклый лоб, чудовищный покатый нос, висячие уши, огромные, как у американского зайца, и почти безволосый куцый хвостик.

– Она – атавизм, – проговорил Билл. Я знала, что мы оба думаем об одном и том же: эту девочку никто никогда не купит. Кому нужна аппалуза без ярких красок?

На следующее утро, когда пришел на работу наш старший сын Скотт и увидел наше последнее прибавление, он не стал выбирать слова.

– Что будем делать с этой уродливой тварью? – спросил он.

К этому времени ушки жеребенка уже стояли торчком.

– Она похожа на мула, – добавил Скотт. – Кому такая нужна?

Наши младшие дочери, Беки и Джейни, 15 и 12 лет, тоже задавали вопросы.

– А как вообще можно понять, что она – аппалуза? – говорила Беки. – Что, у нее пятнышки под шерстью?

– Нет, – отвечала я, – нет, но внутри она все равно аппи.

– Это означает, что у нее пятна на сердце, – подметила Джейни.

Кто знает, задумалась я. Может, и так.

С самого начала эта простушка-дурнушка, казалось, чувствовала, что она не такая, как все. Гости редко рассматривали ее, а если и смотрели, мы говорили: «О, мы теперь просто огораживаем мать». Мы не хотели, чтобы кто-то узнал, что наш прекрасный жеребец зачал этого жеребенка.

Вскоре я обратила внимание на то, что кобылка от души радуется человеческому обществу. Она и ее мать были первыми у ворот во время кормления, а когда я чистила ей скребницей шею, ее глаза закрывались от довольства. Вскоре она уже обнюхивала мою куртку, пробегала губами по моей рубашке, жевала пуговицы, отгрызая их, и даже открывала ворота, следуя за мной, чтобы потереться головой о мое бедро. Такое поведение для молодой кобылки никак нельзя назвать нормальным.

Увы, аппетит у нее был завидный. И чем больше она вырастала, тем становилась уродливее. Как и где нам найти для нее дом? – не раз задумывалась я.

Однажды мужчина-закупщик купил одну из наших лучших аппалуз для цирка. И вдруг его взгляд упал на бурую кобылку с куцым хвостом.

– Это ведь не аппалуза, верно? – спросил он. – Похожа на ослика.

Поскольку он приглядывал лошадей для цирка, я ухватилась за эту возможность.

– Вы удивитесь, – сказала я. – Эта девочка знает больше трюков, чем повар в буфете. Она умеет вытаскивать из моего кармана носовой платок и проползать под изгородями. Наловчилась забираться в поилки для скота. Даже поворачивает водопроводные краны!

– Настоящая маленькая дьяволица, а?

– Нет, – тут же возразила я, а потом по наитию добавила: – Между прочим, я назвала ее Ангелой.

Он хмыкнул.

– Ну, нам нужны броские цвета, – объяснил он мне. – Народ больше всего любит пятнистых лошадок.

Время шло, и Ангела – как мы теперь ее называли – изобретала все новые трюки. Ее любимый – открывать ворота, чтобы добраться до пищи по другую их сторону.

– Настоящая Гудини, – восхищался Билл.

– Настоящая головная боль, – не соглашался Скотт, которому всегда приходилось ее ловить.

– Нужно уделять ей больше внимания, – говорила я ему. – Ты все время обихаживаешь и тренируешь других однолеток. Никогда не дотрагиваешься до Ангелы, только орешь на нее.

– Разве у меня есть время работать с этим кувшинным рылом? К тому же папа сказал, что мы везем ее на аукцион.

– Что? Продать ее?

Я приперла Билла к стенке.

– Пожалуйста, дай ей шанс. Пусть растет на ранчо, – умоляла я. – Тогда Скотт сможет объездить ее, когда ей будет два года. С ее милым нравом она к тому времени будет кое-что стоить.

– Ну, думаю, лишняя лошадь нам пока не помешает, – проговорил он. – Отведем ее на восточное пастбище. Там не так уж много корма, но…

На некоторое время Ангела была избавлена от опасности…

Спустя две недели она стояла у нашей входной двери, жевала сухой корм из миски сторожевого пса. Она сбросила цепь с ворот пастбища и выпустила себя на волю – заодно еще с десятью лошадьми. К тому времени как Скотт и Билл загнали их, я видела, что терпение Билла иссякает.

С течением времени репертуар ее трюков только рос. Когда Билл или Скотт приезжали в поля на машине, она объедала резину с дворников. Если они оставляли открытым окно, она тащила с переднего сиденья что ни попадя – коврик, перчатку или блокнот, – а потом мчалась прочь как угорелая.

Как ни удивительно, Билл начал прощать Ангеле ее розыгрыши. Когда приезжал закупщик аппалуз, она прибегала галопом, резко тормозила футах этак в тридцати и разворачивалась, чтобы ей почесали круп.

– У нас тут свой собственный цирк имеется, – говорил Билл покупателям. К этому времени легкая улыбка проскальзывала даже под густыми усами Скотта.

Времена года одно за другим катились мимо. Палящее солнце сменилось дождями – и они принесли с собой миллионы мух. Однажды, когда Ангеле было два с половиной года, я увидела, как Скотт ведет ее к амбару.

– У нее нет никакой защиты с этим дурацким хвостом, – пояснил он мне. – Сделаю-ка я ей новый.

Тогда-то я и поняла, что чувства Скотта к этой лошадке начали меняться.

На следующее утро я не могла сдержать улыбки, видя, как Скотт нарезал и переплел два десятка прядей ярко-желтой упаковочной веревки в длинную веревочную швабру и закрепил ее липкой лентой вокруг перевязанного бинтом хвоста Ангелы.

– Вот так, – приговаривал он. – Теперь она почти похожа на настоящую лошадь.

Скотт решил «обломать» Ангелу под седло. Мы с Биллом сидели на изгороди корраля, когда он надевал на нее сбрую. Ангела горбила спину.

– Ну, сейчас у нас тут будет родео! – шепнула я мужу. Но когда Скотт затянул подпругу вокруг округлого живота Ангелы, она не стала брыкаться, как сделали бы многие другие молодые лошади. Она просто ждала.

Когда Скотт сел на нее верхом и мягко сжал бока коленями, покладистая натура аппалузы дала себя знать. Он послал ее вперед, и она отреагировала так, будто ее выезжали не один год. Я протянула руку и почесала ее выпуклый лоб.

– Когда-нибудь из нее получится потрясающая лошадка для езды по бездорожью, – сказала я.

– С таким-то темпераментом, – отозвался Скотт, – на ней можно играть в поло. Или она станет великолепной лошадью для детей.

Даже Скотт мечтал о лучшем будущем для нашей неприглядной бурой аппалузы с необыкновенного цвета хвостом.

Во время выжеребки Ангела тоненько ржала над новорожденными так, словно каждый из них был ее собственным.

– Нам нужно пустить ее в разведение, – сказала я Биллу. – Ей уже четыре. Представь только, какая хорошая мать из нее получится – с ее-то способностью любить.

Билл решил, что это хорошая мысль. Как и Скотт.

– Люди часто покупают жеребившихся кобыл, – сказал он. – Может быть, мы найдем для нее дом.

Внезапно я заметила на лице Скотта выражение, которого никогда раньше не видела. Неужто он и впрямь ее полюбил? – изумилась я.

В зимние месяцы своей беременности Ангела, казалось, и думать забыла убегать из корраля. Потом, в начале апреля, когда близился срок родов, пришли мощные ливни, и наши поля пробудились к жизни. Мы опасались, что Ангела снова начнет просачиваться сквозь ворота в поисках более зеленых пастбищ.

Однажды утром я только начинала завтракать, когда в кухонную дверь вошел Скотт. Его ореховые глаза угрюмо темнели под широкополым ковбойским стетсоном.

– Это Ангела… – тихо проговорил он. – Лучше бы тебе подъехать туда. Она вчера ночью выбралась из корраля.

Пытаясь не дать воли страхам, я пошла вслед за Скоттом к его пикапу.

– Она где-то родила жеребенка, – продолжал он, – но мы с папой не смогли его найти. Она… умирает, – я услышала, как его голос прерывается. – Кажется, она пыталась добраться до дома.

Когда мы подъехали к Ангеле, Билл сидел на корточках рядом с ней.

– Мы ничего не можем сделать, – сказал он, указывая на голубые дикие цветы в роскошных зеленых полях, до которых голодная лошадь могла легко дотянуться сквозь колючую проволоку. – Волчья травка. Некоторые лошади ее обожают, но она может стать убийцей.

Я уложила большую голову Ангелы на колени и стала гладить между ушами. На глазах Скотта вскипели слезы.

– Лучшая кобыла, какая только у нас была, – пробормотал он.

– Ангела! – молила я. – Пожалуйста, не уходи!

Глуша свою скорбь, я проводила ладонью по ее шее и вслушивалась в затрудненное дыхание. Она содрогнулась – один раз, – и я заглянула в глаза, которые больше ничего не видели. Ангела ушла.

В темной туче оцепенения я вдруг услышала, как Скотт, отошедший всего на пару ярдов, зовет нас:

– Мама! Папа! Идите-ка посмотрите на этого жеребеночка!

В гуще сладко пахнущих трав лежал крохотный жеребчик. Одно-единственное пятно освещало его мордочку, а по спине и бедрам рассыпались звездочки. Чистая, лучистая аппалуза, наша многоцветная лошадка.

– Сверхновый, – прошептала я.

Но почему-то все эти краски больше ничего не значили. Как не раз показывала нам его мать, важно не то, что снаружи, а то, что сокрыто в самой глубине сердца.

Пенни Портер

Домой

Со временем ты придешь к пониманию, что любовь исцеляет все, и любовь – это все, что есть.

Гэри Зукав

Леденящий ливень полоскал черный асфальт перед баром в маленьком городке. Я сидел, рассеянно глядя в водянистую тьму, как обычно в одиночестве. По другую сторону пропитанной дождем дороги был городской парк: два гектара травы, гигантские вязы и – сегодня – толща холодной воды высотой по щиколотку.

Я пробыл в этом потрепанном жизнью старом пабе с полчаса, молча нянча в руках свой бокал, когда мой задумчивый взгляд наконец остановился на среднего размера бугре в травянистой луже в метрах тридцати впереди. Еще минут десять я смотрел сквозь заплаканное стекло окна, пытаясь определить, что это за бугор – животное или просто нечто мокрое и неодушевленное.

Накануне вечером «дворянин», смахивавший на немецкую овчарку, заходил в бар, клянча жареную картошку. Он был худой, изголодавшийся – и размером как раз с тот непонятный бугор. С чего бы собаке лежать в холодной луже под ледяным дождем? – спросил я сам себя. Ответ был прост: либо это не пес, либо он слишком слаб, чтобы подняться.

Шрапнельная рана в моем левом плече ныла весь день, отдаваясь болью до самых пальцев. Я не хотел выходить наружу в такую бурю. Помилуйте, это же не мой пес; это вообще ничей пес. Просто бродяга в холодную ночь под дождем, одинокий и никому не нужный.

Как я сам, подумал я, опрокинул в рот то, что еще плескалось в моем бокале, и вышел на улицу.

Он лежал в луже глубиной в три дюйма. Когда я коснулся его, он не шелохнулся. Я подумал было, что он мертв. Подсунул руки ему под грудь и поднял на лапы. Он неуверенно стоял в луже, свесив голову, точно гирю на конце шеи. Половина его тела была покрыта паршой. Висячие уши представляли собой просто безволосые куски плоти, испещренные открытыми язвами.

– Идем, – сказал я, надеясь, что мне не придется нести этот зараженный скелет в укрытие. Его хвост разок вильнул, и он побрел за мной. Я завел его в нишу рядом с баром, где он улегся на холодный цемент и прикрыл глаза.

В квартале от того места я видел огоньки открытого допоздна универсального магазина. Купил там три банки собачьего корма «Альпо» и запихнул их под свою кожаную куртку. Я был промокший, уродливый, и на лице продавщицы читалось облегчение, когда я уходил. Гоночный глушитель на моем «харли-дэвидсоне» заставил содрогнуться стекла в баре, когда я к нему вернулся.

Девушка-бармен вскрыла для меня банки и сообщила, что пса зовут Шепом. Она сказала, что ему около года и его бывший владелец уехал в Германию, бросив собаку на улице. Шеп съел все три банки собачьего корма с вызывавшей благоговение целеустремленностью. Я хотел приласкать его, но он вонял, точно смерть, а выглядел и того хуже.

– Удачи, – сказал я, затем сел на мотоцикл и уехал.

На следующий день я получил работу – водить самосвал в маленькой компании, занимавшейся прокладкой дорог. Везя груз гравия через центр городка, я увидел Шепа, который стоял на тротуаре подле бара. Я окликнул его, и мне показалось, что он вильнул хвостом. Его реакция подняла мне настроение.

После работы я купил еще три банки «Альпо» и чизбургер. Мы с моим новым другом вместе поужинали, сидя на тротуаре. Он справился со своей долей первым.

На следующий вечер, когда я принес ему еду, он приветствовал меня с бешеным энтузиазмом. Его недокормленные лапы то и дело подламывались, и он падал на тротуар. Другие люди бросили его и скверно с ним обращались, но теперь у него появился друг, и его благодарность была более чем очевидной.

На следующий день, перевозя один груз за другим по главной улице мимо бара, я его не видел. Интересно, подумал я, может, кто-нибудь взял его к себе.

После работы я припарковал свой черный «харли» на улице и пошел по тротуару, ища пса. Я боялся того, что могу обнаружить. Он лежал на боку в переулке неподалеку. Высунутый язык свисал прямо в грязь, и лишь кончик его хвоста шевельнулся, когда он увидел меня.

Местный ветеринар еще не ушел из кабинета, так что я позаимствовал у своего работодателя пикап и загрузил вялое тело дворняги в кузов.

– Это ваша собака? – спросил ветеринар, осмотрев жалкий экземпляр, беспомощно лежавший на смотровом столе.

– Нет, – ответил я, – просто бродяга.

– У него начальная стадия чумки, – печально проговорил ветеринар. – Если у него нет дома, лучшее, что мы можем сделать, – это избавить его от мучений.

Я положил руку на плечо пса. Его запаршивевший хвост слабо застучал по столу из нержавейки.

Я громко вздохнул.

– У него есть дом, – сказал я.

Следующие три ночи и четыре дня пес – я так и звал его Шепом – лежал на боку в моей квартире. Мы с парнем, который снимал соседнюю комнату, час за часом вливали воду ему в пасть и пытались заставить проглотить немного омлета. Он не мог этого сделать, но всякий раз, как я к нему прикасался, самый кончик его хвоста слегка вилял.

Примерно в десять утра на третий день я приехал домой, чтобы отпереть квартиру для мастера, пришедшего устанавливать телефон. Когда я переступил порог, меня едва не расплющила прыгающая, извивающаяся, эйфорическая дворняжья масса. Шеп поправился.

Со временем паршивый, умиравший с голоду пес, который едва не умер в моей гостиной, вырос в 36-килограммовый слиток сплошных мышц с массивной грудью и супергустой шубой из сияющей черной шерсти. Много раз, когда одиночество и депрессия почти одолевали меня, Шеп платил мне ответной услугой, осыпая меня знаками своей необузданной дружбы до тех пор, пока у меня не оставалось иного выбора, кроме как улыбнуться и променять свою меланхолию на подвижную игру «принеси палку».

Оглядываясь назад, я вижу, что мы с Шепом встретились, когда в жизни каждого из нас были трудные времени. Но мы больше не одинокие бродяги. Я бы сказал, что мы оба вернулись домой.

Джо Керкап

Невинные бездомные

Как бы мало денег и собственности у тебя ни было, присутствие собаки делает тебя богачом.

Луи Сабен

Торопливо нацарапанное на мятой картонке объявление гласило: «У меня нет денег – нужна еда для собаки». Отчаявшийся молодой человек держал в одной руке эту табличку, а в другой – поводок, меряя шагами взад-вперед тротуар на углу людной улицы в деловой части Лас-Вегаса.

На конце поводка обнаружился щенок хаски возрастом не старше года. Неподалеку от них на цепи, закрепленной на фонарном столбе, сидел пес постарше, той же породы. Он завывал в резком холоде наползающего зимнего вечера, и вой его разносился на несколько кварталов. Казалось, ему была известна его судьба, ибо на табличке, стоящей рядом с ним, было написано: ПРОДАЕТСЯ.

Забыв о том, куда ехала, я быстро развернула машину и устремилась назад, в сторону бездомного трио. Многие годы я держу собачью и кошачью еду в багажнике своей машины для бродячих или голодных животных, которые часто мне попадаются. Это мой способ помочь тем, кого я не могу забрать к себе. А еще это способ, которым мне удалось сманить многих перепуганных собак с дороги в безопасное место. Помогать животным в нужде – для меня всегда автоматическое решение.

Я зарулила на ближайшую парковку и прихватила пятифунтовый мешок собачьего корма, контейнер с водой и 20-долларовую банкноту из кошелька. С опаской приблизилась я к оборванцу и его несчастным псам. Если этот человек как-то навредил живым созданиям или использовал их для мошенничества, знала, что гнев мой будет скор и ужасен. Пес постарше смотрел в небеса, жалостно скуля. Как раз перед тем как я до них добралась, рядом с ними притормозил грузовик, и водитель спросил, сколько мужчина хочет за старшего пса.

– Пятьдесят баксов, – ответил парень на углу, потом быстро добавил: – Но на самом деле я не хочу его продавать.

– Документы на него есть?

– Нет.

– Прививки сделаны?

– Нет.

– Сколько ему?

– Пять. Но я на самом деле не хочу его продавать. Мне просто нужно немного денег, чтобы прокормить его.

– Будь у меня полтинник баксов, я б его купил.

Светофор загорелся зеленым, и грузовик, прибавив газу, укатил.

Мужчина на углу покачал головой и продолжал удрученно вышагивать по тротуару. Когда он заметил, что я иду в его сторону, он остановился и стал наблюдать, как я приближаюсь. Щенок завилял хвостом.

– Привет, – поздоровалась я, подходя ближе. Лицо молодого мужчины было мягким и дружелюбным, и по одному только взгляду в его глаза я поняла, что это человек, у которого случился настоящий кризис.

– У меня тут немного еды для ваших собак, – сказала я. Ошеломленный, он взял пакет и держал его, пока я ставила перед псами воду.

– Вы и воды принесли? – недоверчиво уточнил он. Мы оба опустились на колени рядом со старшим псом, и щенок принялся с энтузиазмом здороваться со мной.

– Вон тот – Ти-Си, этот – Пес, а я – Уэйн.

Печальный старший пес сделал паузу в своем плаче – достаточно долгую, чтобы изучить, что там, в контейнере.

– Что у вас случилось, Уэйн? – спросила я. Вопрос прозвучал немного бесцеремонно, но он ответил мне прямо и просто:

– Ну, я только недавно переехал сюда из Аризоны и не смог найти работу. И теперь дошло до того, что даже не могу прокормить собак.

– Где вы живете?

– Вон там, в грузовике, – он указал на неуклюжий старый автомобиль, который был припаркован неподалеку. В нем была дополнительная длинная койка с навесом, так что у них хотя бы было укрытие от природных стихий.

Щенок забрался ко мне на колени и устроился там. Я спросила Уэйна, какого рода работой он занимался.

– Я механик и сварщик, – ответил он. – Но здесь нет никакой работы ни для того, ни для другого. Я только и делал, что искал. Эти псы – моя семья. Мне ненавистна мысль продать их, но я просто не могу себе позволить их кормить.

Он твердил эти слова снова и снова. Он не хотел продавать собак, но не мог их прокормить. Всякий раз, как он повторял эти слова, на его лице появлялось ужасное выражение. Словно ему приходилось отказываться от ребенка.

Момент казался подходящим, чтобы небрежно передать ему 20-долларовую купюру, надеясь, что я не раню еще больше его и без того пострадавшую гордость.

– Вот. Возьмите эти деньги, чтобы купить себе что-нибудь поесть.

– Ну спасибо, – медленно ответил он, не в силах смотреть мне в лицо. – За эти деньги можно нам и комнату на ночь снять.

– Сколько времени вы стоите здесь?

– Весь день.

– И что, никто больше не остановился?

– Нет, вы первая.

Была вторая половина дня, ближе к вечеру, и быстро темнело. Здесь, в пустыне, когда солнце уже село, температура резко падает до –1 °C.

Мой разум лихорадочно заработал, представляя себе, как они втроем, ни разу не поев за день, а может быть, и за несколько дней, коротают множество долгих холодных часов, сгрудившись вместе в этом ненадежном импровизированном укрытии.

Люди, выпрашивающие еду, в нашем городе не новость. Но этот мужчина выделялся среди других, потому что просил еду не для себя. Его больше волновала необходимость накормить собак, чем личное благополучие. Меня, как «маму» девяти сытых и страстно любимых собственных собак, это глубоко растрогало.

Не думаю, что когда-нибудь по-настоящему пойму, что на меня нашло в тот момент, вдохновив на следующие поступки; знаю лишь, что я не могла этого не сделать. Я спросила, подождет ли он здесь моего возвращения пару минут. Он кивнул и улыбнулся.

Моя машина полетела к ближайшему продуктовому магазину. Чуть ли не взрываясь от ощущения безотлагательности цели, я вбежала внутрь и схватила тележку. Начала с первого ряда и не останавливалась до тех пор, пока не дошла до противоположной стороны магазина. Мне все казалось, что я снимаю товары с полок недостаточно быстро. Только самое необходимое, думала я. Только такая еда, которая сможет храниться пару недель и поддержит их жалкое существование. Арахисовое масло и джем. Хлеб. Консервы. Соки. Фрукты. Овощи. Собачья еда. Еще собачья еда (если быть точной, сорок фунтов). И игрушки-погрызушки. У них ведь тоже должны быть какие-то радости жизни. Еще пара предметов первой необходимости – и дело было сделано.

«Общая сумма – 102 доллара 91 цент», – сказала кассирша. Я и глазом не моргнула. Ручка бежала по тому чеку быстрее, чем у меня получается внятно писать. Не имело значения, что мне скоро предстоит платеж по ипотечному кредиту или что у меня на самом деле нет лишней сотни долларов, чтобы потратить ее просто так. Ничто не имело значения, кроме необходимости позаботиться о том, чтобы у этого семейства была какая-никакая еда. Я была поражена силой собственных чувств и всепоглощающей мотивацией, которая вынудила меня потратить сотню долларов на совершенно незнакомого человека. Однако в то же время я чувствовала себя счастливейшим существом в мире. Возможность дать этому мужчине и его любимым спутникам крохотную долю того, чего у меня самой было так много, открыла шлюзы благодарности в моем собственном сердце.

Отдельным бонусом был взгляд на лице Уэйна, когда я вернулась к нему со всеми этими продуктами.

– Вот, тут для вас кое-что… – проговорила я под взглядами собак, полными нетерпеливого предвкушения. Мне хотелось избежать неловкости, поэтому я торопливо отвернулась и стала их оглаживать.

– Удачи вам, – сказала я и протянула мужчине ладонь для рукопожатия.

– Спасибо вам, и да благословит вас Бог. Теперь мне не придется продавать моих собак, – его улыбка ярко сияла в сгущающейся темноте.

Верно, люди сложнее, чем животные, но порой их бывает так же легко прочесть. Уэйн был хорошим человеком – тем, кто смотрел на собак, а видел семью. В моей личной книге жизни такой человек достоин быть счастливым.

Позднее, на пути домой, я намеренно проехала мимо того же угла. Уэйн и его собаки исчезли.

Но они надолго остались жить в моем сердце и разуме. Может быть, я когда-нибудь еще с ними встречусь. Мне хочется думать, что все у них сложилось хорошо.

Лори С. Мор

Приоритеты

Я люблю кошек, потому что люблю свой дом – и мало-помалу они становятся его видимой душой.

Жан Кокто

Условия для пожара были идеальными.

Иссохшие склоны гор, которые очерчивают территорию залива Сан-Франциско, обеспечивали топливо, а горячие порывы ветра вдыхали жизнь в пламя. Это было опасное сочетание.

В воскресенье 7 июля 1985 года поджигатель чиркнул спичкой – это был единственный недостающий ингредиент – и запалил катастрофу.

Она началась как маленький очаг в горах над Лос-Гатосом. Пожарные команды отреагировали быстро и прогнозировали легкую локализацию и отсутствие ущерба для собственности. Пожар почти не вызвал беспокойства у обитателей этого горного поселения, и они продолжали заниматься тем, чем обычно занимались во второй половине воскресного дня. В конце концов, пожары, землетрясения и селевые потоки были частью образа жизни в этих горах, ценой, которую приходилось платить за уединение.

Утром в понедельник как обычно обитатели гор спустились из своих окруженных лесом анклавов на работу в долину, а ветры тем временем набрали силу, и температура зашкалила за +32 °C. К концу дня очаг возгорания в Лексингтон-Хиллс был повышен до уровня сильного лесного пожара.

Когда жители этой области пытались добраться домой после работы, их останавливали. Никто не мог вернуться назад. У блокпоста бушевали эмоции – страх, гнев, отчаяние и паника. Многие обезумели от беспокойства за своих домашних любимцев.

Я была одним из волонтеров в составе команды по спасению животных в нашей округе. Когда спасательная команда пробралась в первые ряды толпы, скопившейся у блокпоста, мы надеялись, что полицейские позволят нам проехать. Когда они наконец согласились пропустить нас на территорию для поиска домашних животных, мы установили свой стол под навесом Красного Креста и приступили к сбору описаний животных и адресов.

В тот вечер мы работали допоздна, сколько было возможно, и с рассветом вернулись, чтобы продолжить. Это была большая территория, а пожар распространялся – и чуть ли не быстрее, чем мы были способны передвигаться, опережая его. Но мы просто продолжали делать свое дело. От того момента, когда я прибыла туда утром вторника, меня уже отделяли изматывающие десять часов. Поскольку оставалась пара часов светлого времени и всех спасенных животных из моего минивэна уже выгрузили, я решила еще разок заглянуть под навес Красного Креста. Никто пока не сказал нам, что мы больше не можем возвращаться за животными.

Я даже не успела остановиться, как к моей машине подбежала женщина. На вид ей было около тридцати пяти. Гладкая стрижка-паж создавала светловолосую оправу для широко раскрытых, встревоженных глаз. Я поняла, что она ищет своего домашнего любимца.

Она ухватилась за раму моего открытого окна, как только я остановила машину, и выпалила:

– Пожалуйста, мисс, вы можете мне помочь? Я вчера дала свой адрес одному из ваших коллег, но мне никто ничего не сообщил. Там моя кошечка. Ей всего восемь недель от роду. Бедняжка, должно быть, так… напугана, – голос у нее прерывался.

– Почему бы вам не дать мне снова ваши данные, и я посмотрю, удастся ли найти вашего котенка, – предложила я женщине, вырвав чистый листок бумаги из своего блокнота. – Где находится ваш дом?

– Алдеркрофт-Хайтс. Пожарный сказал мне сегодня рано утром, что там еще есть дома, которые не сгорели.

Я видела на ее лице надежду, но знала, что, когда после полудня ветер сменился, пожар вновь пошел в направлении Хайтс – наверное, чтобы закончить начатое.

– Мой дом не очень большой. Его можно обыскать меньше чем за пять минут. Кошечка любит лежать на коврике в комнате, где обычно шью, особенно когда я там сижу и работаю. – От этого воспоминания слезы снова брызнули из глаз женщины.

Выражение ее лица было зеркальным отражением лиц всех остальных вынужденно бездомных людей, с которыми я контактировала за последние два дня. Мне так хотелось помочь им, как-то облегчить их терзания и уныние.

– Как быстрее всего добраться до вашего дома? – спросила я, изучая карту.

Женщина пальцем наметила лучший маршрут. Когда она давала мне указания, я спрашивала только о наземных ориентирах. К этому времени большинство уличных знаков уже успели расплавиться.

– Ладно. Думаю, у меня есть все, что нужно, – сказала я, прикрепляя листок к планшету. – Ах да, еще одно. Как вас зовут?

– Эйприл. Эйприл Ларкин.

Я следовала указаниям Эйприл, и мне удалось не заплутать. Приближаясь к Алдеркрофт-Хайтс, я видела, что домов, мимо которых я проезжала днем раньше, больше нет. Единственное, что осталось стоять, – каминные трубы. Пока я поднималась по крутому серпантину, опоясывавшему склон горы, интуиция подсказывала мне, что́ я увижу. У кошечки Эйприл не было никаких шансов пережить этот ад.

Эйприл говорила мне, что ее дом находится на расстоянии полутора километров от подковообразного поворота. Я посмотрела на спидометр. Восемьдесят с лишним. Девяносто с лишним. Я приближалась к местам, полностью уничтоженным огнем. То, что я увидела, вызвало у меня мгновенное желание закрыть глаза. Я остановила машину и прижала ладони ко рту.

Дома не было.

Я откинула голову на подголовник кресла и уставилась в потолок. Слезы бежали по моим щекам. Это было тяжко – по-настоящему тяжко. Не знаю, сколько времени я так просидела. Но знала, прежде чем уехать, нужно кое-что сделать. Я должна была поискать котенка. Увы, живого котенка, чтобы вручить его Эйприл, там никак не могло оказаться. Она говорила мне, что будет ждать моего возвращения под навесом Красного Креста. Как я скажу ей, что ее кошечка погибла, а тем более – что весь ее дом сгорел дотла?

Я понимала, что не хочу, чтобы Эйприл видела то, что осталось от ее кошечки. Мне нужно было найти тельце и похоронить. Я выбралась из машины и заставила себя идти вперед.

Сквозь подошвы ботинок я ощущала жар, исходивший от ровного одеяла пепла, когда бродила по территории того, что совсем недавно было жилым домом. Я взяла лопату и стала рыться в развалинах. Вещей там осталось всего ничего – ручка от чашки, искореженная металлическая рамка, разбитая керамическая ваза – но ничего похожего на котенка. Похоже, мои поиски были напрасными.

Я уже возвращалась к машине, когда услышала какой-то звук. Я замерла, но единственное, что мне удалось расслышать, – это рокот приближавшегося вертолета и неизменный свист ветра. После того как вертолет пролетел, я осталась стоять у машины. Прислушиваясь. Надеясь. Может ли быть такое, что я услышала мяуканье котенка? Я подозревала, что нет. Должно быть, жажда чуда сыграла со мной шутку, подразнив мой слух.

Но нет! Я ошибалась. Где-то поблизости точно была кошка, взывающая о помощи.

Примерно в это время вертолет пролетал у меня над головой на обратном пути, чтобы набрать еще воды из Лексингтонского водохранилища и лететь тушить южный фланг пожара.

– Убирайся отсюда! Шевелись! – расстроенно выкрикивала я вслед шумной воздушной машине. – Шевелись же!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стало достаточно тихо, чтобы я смогла снова услышать слабенькое «мяу».

– Сюда, кис-кис-кис! – лихорадочно звала я, пока снова не вернулся вертолет. – Пожалуйста, скажи мне, где ты? – Я двигалась наугад, надеясь снова услышать мяуканье, которое приведет меня к кошке.

И вот снова она…

Плач о помощи исходил из пересохшего русла ручья через дорогу. Я уронила лопату и побежала, спотыкаясь о почерневшие кирпичи и искореженные куски металла. У обугленного берега ручья я замерла и прислушалась. Сердце мое колотилось быстро-быстро, а руки тряслись.

– Сюда, кис-кис-кис!

– Мя-а-а-ау!

На другой стороне русла валялись брошенные кем-то остатки алюминиевой лестницы-стремянки, почти полностью погруженные в пепел. Звук исходил оттуда. Добравшись до лестницы, я ахнула. Там, свернувшись в комочек рядом с первой ступенькой, лежал самый крохотный котенок, какого я когда-либо видела, весь покрытый сажей. Глядя на меня голубыми до невозможности глазами, он мяукнул.

– Ах ты, бедняжка! Иди сюда, – я протянула руки и осторожно подобрала кошечку. Держа ее на весу перед собой, я видела, что ее вибриссы опалены, а лапки обгорели… но она была жива.

– Как же твоя мама будет рада тебя видеть, – говорила я, осторожно устраивая кошечку на руках. Несколько раз, не удержавшись, поднесла ее поближе, чтобы поцеловать чумазый розовый носик. Я чувствовала, как ее мех осушает мои слезы. Кошечка продолжала мяукать, но теперь это было облегченное «мяу». Она знала, что будет в безопасности.

Забравшись в машину, я взяла запасную бандану и смочила ее водой. Уложила влажную ткань себе на колени и поверх нее устроила котенка. Кошечка тут же принялась лизать бандану, высасывая из нее влагу. Прошло трое суток с тех пор, как она в последний раз что-то ела или пила. Я не стала предлагать ей поесть, поскольку не знала, столько еды ей можно дать.

Когда мы спускались с Хайтс, кошечка заурчала. Я гладила ее лобик, и крохотные участки белого меха начали проглядывать сквозь черную оболочку из сажи. Она начала было вылизываться, но я старалась помешать ей. Съесть столько сажи явно не пошло бы ей на пользу. Всего через пару минут котенок уснул.

Приближаясь к навесу Красного Креста, я начала прикидывать, что мне рассказать Эйприл о ее доме. Как вообще сообщать человеку такие известия?

Эйприл ждала меня, как и обещала. Когда она подбежала к моей машине, я приподняла котенка, чтобы она могла его увидеть, и на некоторое время даже позабыла о доме на Алдеркрофт-Хайтс. Мне просто хотелось ощутить вкус радости этого воссоединения хозяйки и питомицы.

– Агата! – восклицала женщина. – Агата!

Когда я передала ей котенка сквозь открытое окно машины, Эйприл была почти в истерике. Она не могла говорить, только смеялась и плакала и крепко прижимала кошечку к груди. Агата тихонько урчала.

Пока суд да дело, я вышла из машины и стала ждать неизбежного вопроса. Когда Эйприл начала успокаиваться, я решила, что настало время рассказать ей о доме.

– Не могу передать вам, как я рада, что нашла Агату… – начала я и замешкалась. – Жаль, что не нашлось никакого способа спасти заодно и ваш дом.

– Он сгорел?

Я кивнула.

– Мне так жаль, Эйприл! Там ничего, совсем ничего не осталось, – я не сумела сдержать слезы.

Эйприл Ларкин высвободила одну руку и привлекла меня к себе.

– Вы спасли то, что было важно, – прошептала она. – Вы спасли то, что было важнее всего.

Ее слова до сих пор отдаются эхом в моем сердце.

Терри Крисп и Саманта Глен

Дом Пеппера

Любовь растягивает сердце и делает нас больше изнутри.

Маргарет Эбигайл Уокер

Уже поворачивая ключ в замке, чтобы открыть утром наш маленький зоомагазин, мы услышали настойчивый звонок телефона. Я побежала к аппарату, в то время как мой муж обменивался радостными приветствиями с длиннохвостыми попугаями, канарейками и щенками. Ранний утренний звонок был для нас не такой уж и редкостью, но голос этого человека звучал не так, как обычно. Он был надтреснутым, и я уловила в нем ноту печали. Пожилой мужчина звонил нам не с вопросом, скорее он хотел рассказать свою историю.

– Видите ли, – объяснял этот джентльмен, – мы с женой сегодня просто завтракали в одиночестве. У нас был шнауцер по кличке Пеппер… – И мужчина принялся рассказывать, как Пеппер был с ними каждое утро на протяжении последних шестнадцати лет, когда они завтракали, пили кофе и читали утреннюю газету. – Он был членом нашей семьи, – подытожил он. Пеппер был с ними, когда их младший ребенок покинул родительский дом. Он был с ними, когда жена мужчины серьезно заболела и была госпитализирована. Пеппер всегда был рядом – до сегодняшнего утра.

– Время идет быстрее, чем нам кажется, – продолжал он, – а время не всегда бывает добрым.

Случилось так, что у Пеппера развился острый артрит. Они переждали зиму, они дождались весны, они ждали до вчерашнего дня. Пеппер постоянно мучился от боли, ему нужно было помогать выходить гулять, и супруги не могли больше видеть, как он страдает. И тогда они вместе – он, его жена Рут и их ветеринар – приняли решение «отпустить Пеппера».

Хриплым голосом мужчина проговорил:

– Он был лучшим на свете псом, и вот сегодня наш первый день в одиночестве, и нам очень тяжело это дается.

Другой собаки у них не было. Никакая другая собака не могла заменить Пеппера, об этом и речи не шло, но он просто полюбопытствовал:

– Есть ли у вас щенки шнауцера? Кобельки? Кобельки-шнауцеры, окраса соль с перцем?

Я ответила, что у нас действительно есть два щенка шнауцера, окраса соль с перцем, оба кобельки.

– Правда? – недоверчиво переспросил старческий голос. Не то чтобы они когда-нибудь захотели или смогли кем-то заменить Пеппера, уточнил он, и, кроме того:

– У Рут сегодня назначен визит к врачу, так что сегодня утром мы все равно не сможем приехать.

Мы попрощались и повесили трубки.

Вскоре наш магазин наполнился людьми, и мысли о Пеппере и его любящей семье были вытеснены напряженной деятельностью – обслуживанием покупателей и требующих внимания обитателей зоомагазина.

Где-то в середине утра мы продолжали трудиться в поте лица, и тут в магазин вошли два пожилых джентльмена. Одного я узнала сразу. Его лицо, морщинистое и печальное, было точным отражением того голоса, который я слышала этим утром по телефону.

Он представился:

– Меня зовут Билл, – сказал он. – Рут сейчас у врача.

Он объяснил, что они с соседом решили «немного проехаться» (всего-то пятьдесят шесть километров) и «просто проезжали мимо». Они поинтересовались, можно ли им просто взглянуть на щенка шнауцера, коль скоро они здесь.

Я принесла обоих щенков. Они виляли хвостиками и извивались пухленькими тельцами, гоняясь друг за другом и спотыкаясь о собственные лапы. Оба напустили на мордочки свои самые умильные выражения «возьми меня домой», когда сосед Билла, подхватив их на руки, громко полюбопытствовал:

– Билл, а как вообще можно выбрать только одного?

Он поставил их снова на пол, и мы продолжали наблюдать за их щенячьими выходками.

Билл, казалось, не хотел выбирать ни одного из них. Наконец он поддался очарованию одного малыша, который довольно улегся поперек его ботинок, грызя шнурки. Он подобрал щенка с нежностью и изумлением молодого отца, берущего на руки своего первенца, и пристроил песика на груди.

– Знаешь, – объяснил он щенку, – я никак не могу взять тебя домой. Рут, наверное, тогда вышвырнет нас обоих.

Но, однажды взяв щенка на руки, Билл уже не мог расстаться с ним. Мы разговаривали о погоде, о его детях, о наших детях – и в конце концов, как случается с вежливыми светскими беседами, темы начали иссякать. Больше не о чем стало говорить, невозможно было отложить неизбежное. Билл снова сосредоточил внимание на щенках, приговаривая:

– Рут это не понравится. Рут это совершенно не понравится.

Мы наблюдали, как Билл переводил взгляд с одного щенка на другого. Наконец, покачав головой, он спросил с ухмылкой:

– Если я заберу этого парнишку домой и Рут вышибет нас обоих за порог, найдется у вас для нас на эту ночь конура?

Когда решение было принято, я помогла Биллу пройти к кассе с его щенком, в то время как его братец вернулся в клетку ждать другого шанса на усыновление.

Братец-щенок никогда прежде не оставался один, и он дал нам всем совершенно ясно понять, что ему не нравится его новый статус единственного ребенка. Билл, стоя у кассы, понаблюдал, как оставшийся щенок выражает свое неудовольствие, и заметил:

– Плохо быть одному.

Билл оплатил свою покупку, и они с соседом ушли. Щенка Билл любовно держал на руках. Улыбки и поздравительные похлопывания по спине сопровождали их на улицу из наших дверей. С теплым чувством мы вернулись к повседневным хлопотам, и образы пожилой пары, радующейся новому щенку, танцевали в нашем воображении.

Прошли считаные минуты – и дверь снова отворилась. Это был Билл, он качал головой.

– Мы только тронулись в путь, и я просто не смог так взять и уехать… – Его голос постепенно затих. – Плохо быть одному, – продолжил он, собравшись с духом. – Рут разозлится на меня до чертиков, и мне наверняка сегодня понадобится конура. Но я забираю домой и его братца тоже. Просто плохо быть одному!

Тот день кончился так же, как и начался, – телефонным звонком. Это были Билл и Рут. Они просто решили позвонить, чтобы сообщить нам, что в конечном счете Биллу все же не понадобится конура.

– Что ж, – сказал он, – Рут в восторге от этих ребятишек, и взять домой их обоих – это было лучшее решение, какое я принял в своей жизни… во всяком случае, в одиночку.

Мы получили весточку от Билла и «ребятишек» в прошлом месяце. В приподнятом голосе Билла слышались веселье и улыбка.

– Парни поживают прекрасно и даже пристрастились к тостам с яичницей. Видите ли, – пояснил он, – после Пеппера осталось довольно большое пустое место. Вот почему для того, чтобы его заполнить, нужны двое.

Дон Уиттенбогард

Глава 2

Животные – учителя

Сила кроется в мудрости и в понимании своей роли в Великом Таинстве, и в почитании каждого живого существа как учителя.

Джейми Сэндс и Дэвид Карсон

Дар Субиры

Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть.

Теодор Рузвельт

В шестидесяти четырех километрах к северу от Лос-Анджелеса есть частный заповедник под названием «Шамбала» для выросших в неволе диких животных. Полные первозданной красоты, напоминающей об Африке, гигантские выходы пластов бурого камня хаотично рассеяны по обширной территории этого заповедника. «Шамбала» (на санскрите это слово означает «место мира и гармонии между всеми существами, животными и человеком») – безопасное обиталище для львов и других крупных кошачьих. Заповедник, приютившийся в благоговейном величии калифорнийского каньона Соледад, производит захватывающее впечатление.

Однажды небольшая группа молодых людей из местного реабилитационного центра приехала в Шамбалу на экскурсию. Чудесная женщина и актриса Типпи Хедрен, основательница «Шамбалы», стояла перед вольером с гепардом.

– Ее зовут Субира, – сказала Типпи, лучась улыбкой. – Это трехлетняя самка гепарда, она еще не вполне взрослая. Очаровательная, правда?

Словно следуя хорошо отрепетированному сценарию, Субира повернула голову к зрителям и ленивым взором уставилась в толпу. Черные полоски, сбегавшие от ее глаз к пасти, были такими четкими, что казались только что нарисованными – специально к сегодняшнему представлению. А близко посаженные на рыжевато-коричневом фоне густого меха черные пятна выделялись настолько ярко, что все присутствующие сочли своим долгом в унисон выдохнуть: «О-о-о, поглядите-ка на нее, какая красавица!» Это была и моя первая мысль.

Типпи, моя подруга, пригласила меня в тот день в гости; я сидела в первом ряду стульев, расставленных для посетителей. Все мы продолжали в благоговении взирать на благородное животное – за исключением парнишки-подростка в заднем ряду. Он то и дело издавал громкие вздохи скуки и недовольства. Когда несколько членов группы повернулись к нему, он демонстративно провел ладонью по футболке, словно стряхивая пыль, и в мачистском жесте, с расчетом впечатлить нас, закатал правый рукав, чтобы покрасоваться хорошо развитыми мышцами.

Типпи продолжала, игнорируя прервавшего ее парня.

– Гепард – самое быстрое животное на земле, – рассказывала она небольшой группе слушателей. – Правда, милая? – игривым бархатным тоном обратилась она к гепардихе, глядя через плечо на эту утонченную большую кошку, которая расслабленно лежала на широкой, длинной, низко нависающей ветви раскидистого дуба.

Грубо и насмешливо, словно испытывая отвращение к любому проявлению нежных чувств, парнишка в заднем ряду проговорил:

– Подумаешь, большое дело! Ну, здоровенная костлявая кошка с пятнами, которая быстро бегает. И что? Давайте дальше. Выводите этих своих дурацких тигров, или кто там у вас есть, чтобы мы могли поскорее с этим покончить!

Другие члены группы, смутившись, обернулись и неодобрительно уставились на подростка.

Типпи тоже посмотрела на парнишку, но никак не отреагировала. Зато это сделала гепардиха. Уставившись на грубияна, она вдруг начала мурлыкать.

Воспользовавшись этой подсказкой, Типпи сообщила группе:

– Гепарды издают характерные звуки. Звук довольства – это отчетливое мурлыканье, такое, как вы слышите сейчас. О голоде сообщает гортанная вибрация, а если гепард хочет сказать «берегись», то издает шум, который звучит как высокое гудение. Но, как вы можете убедиться на примере этого мурлыканья, сейчас она вполне довольна. На самом деле, мне кажется, вы ей нравитесь, – сказала она, глядя прямо на парня.

– Ага-ага, конечно! Она меня просто обожает, – саркастически передразнил тот. И снова Типпи проигнорировала это невоспитанное замечание. Я не могла не задаться вопросом: отчего в этом парнишке так много гнева и злобы?

Потом Типпи предоставила слово своей молодой помощнице, которая стала отвечать на вопросы посетителей, и знаком поманила меня в сторонку. Отойдя, мы развернулись, чтобы понаблюдать за группой, и увидели воинственного молодого человека, не склонного держать язык на привязи, с нового ракурса. Этот парень с мускулистым торсом, обтянутым тесной футболкой, напряженно сидел в инвалидном кресле. Одна подвернутая пустая штанина висела рядом с уцелевшей ногой в теннисной туфле.

Семнадцатилетний Кори мечтал когда-нибудь играть в главной бейсбольной лиге. Это было его единственной целью. Он жил и дышал бейсболом и грезил о том дне, когда у него будут поклонники, фанаты, которые будут знать, что круче его никого нет. Никто не сомневался в способностях Кори, и уж точно не испытывал никаких сомнений «разведчик спортивных талантов» – специальный сотрудник, искавший талантливых бейсболистов в университетах штата. Он выбрал Кори, подтверждая тем самым, что парня ждет многообещающее будущее. Это было до автомобильной аварии. И теперь казалось, что ничто не сможет заменить те радости, которых он лишился, потеряв ногу.

В том трагическом происшествии Кори лишился не только ноги: он утратил надежду. И пал духом. Авария сделала его не просто физическим инвалидом, но и эмоциональным калекой. Неспособный представить себе иную цель, нежели быть игроком главной бейсбольной лиги, он озлобился, ожесточился и чувствовал себя совершенно никчемным. Безнадежным. Теперь он сидел в кресле-коляске и задирал всех подряд, разгневанный на весь мир. Сегодня Кори приехал в заповедник на очередную «скучную экскурсию» по программе реабилитации.

Кори был одним из самых трудных пациентов реабилитационного центра. Неспособный собрать все свое мужество и начать мечтать о новых планах на будущее, он махнул рукой не только на себя, но и на других. «Отвяжитесь от меня, – говорил он директору центра. – Вы не можете мне помочь. Никто не может».

Мы с Типпи продолжали стоять рядом, пока экскурсовод группы продолжала:

– Гепарды никогда не кормятся падалью; они едят только свежее мясо – хотя в неволе им нравится человечья еда!

Падаль? Это слово почему-то заинтересовало парня – или, может быть, оно просто привлекло его резким звучанием. Сердитый молодой человек тут же спросил с места:

– Что значит это слово?

– Трупы, тела, останки, – пояснил ассистент.

– Брезгует, значит, жертвами автомобильных аварий, – фыркнул парень. Казалось, резкие звуки его голоса нравятся гепардихе, и она начала громко урчать. Зрители, завороженные довольным рокотом, который издавала Субира, заохали и заахали.

Наслаждаясь позитивной реакцией – и всегда готовая порисоваться перед поклонниками, – Субира решила продемонстрировать публике свои таланты. Точно призывая, «поглядите только, как умеют летать эти пятнышки», Субира внезапно молнией слетела со своего насеста, заметавшись по вольеру.

– О! – выдохнула толпа. – Она так прекрасна.

– У нее всего три лапы! – ахнул кто-то.

– Не может быть! – воскликнула девушка в переднем ряду, в то время как остальные ошеломленные молодые люди смотрели на Субиру в молчании, потрясенные увиденным.

Но сильнее всех остальных был потрясен Кори. Растерянно глядя на это невероятное животное, которое мчалось на полной скорости как ни в чем не бывало, он задал вслух вопрос, который был на уме у всех:

– Как это ей удается так быстро бегать на трех лапах?

Изумленный легкими, вроде бы совершенно естественными движениями гепардихи, парень прошептал:

– Невероятно… Просто невероятно!

Он смотрел на прекрасное животное, лишенное одной из конечностей, и улыбался, и в его глазах загорелся огонек надежды.

Типпи ответила ему с нашего наблюдательного пункта позади группы:

– Как теперь все вы заметили, Субира – особенное животное. Поскольку никто не сказал ей, что она не должна – или не может – бегать так же быстро, как гепард на четырех лапах, ей и в голову не приходит, что может быть как-то иначе. Вот почему ей это удается. – Типпи на мгновение умолкла, а потом, повернувшись к Субире, сказала: – Мы ее просто обожаем. Субира – живой пример, символ цели, которую ставит перед собой «Шамбала»: признавать ценность всех живых существ, даже если они по какой-то причине отличаются от остальных.

Парень умолк и с интересом прислушивался к Типпи, которая тем временем продолжала:

– Мы получили Субиру из зоопарка в Орегоне. Пуповина обвилась вокруг ее задней лапки еще в утробе, и та атрофировалась, что привело к потере конечности вскоре после рождения. Поскольку у нее было только три лапы, казалось, для маленького гепарда нет никакой надежды. В тот момент сотрудники зоопарка раздумывали, не усыпить ли ее.

Кори удивленно спросил:

– Но почему?

Типпи посмотрела Кори прямо в лицо.

– Потому что хозяева зоопарка думали: «Какой прок в трехлапом гепарде?» Они считали, что публика не захочет смотреть на изуродованное животное. Им казалось, что, коль скоро она не сможет бегать и вести себя как нормальный гепард, следовательно, ее существование бессмысленно.

Типпи перевела дух и заговорила дальше:

– В тот момент мы узнали о Субире и предложили ей убежище, где она будет жить настолько нормальной жизнью, насколько это возможно. Вскоре после переезда к нам она ярко продемонстрировала собственную ценность – свой уникальный дар любви и твердости духа. Честно говоря, просто не знаю, что бы мы без нее делали. В последние несколько лет дар Субиры не раз касался людей из самых разных уголков мира, и она стала нашим самым убедительным пресс-секретарем, хотя и не владеет даром речи. Ее списывали со счетов за то, что она была несовершенным животным, однако Субира создала свою собственную, особенную ценность. Она – воистину наш самый дорогой и бесценный дар.

Больше не пытаясь острить, Кори тихо спросил:

– Можно мне ее потрогать?

Бег Субиры словно зажег свет в сердце и разуме Кори. Это зрелище полностью изменило его поведение – и степень готовности участвовать в жизни. К концу экскурсии руководитель группы спросил, кто вызовется добровольцем отодвинуть в сторону и придержать створку откатных ворот, чтобы микроавтобус мог выехать с территории заповедника. К всеобщему удивлению руку поднял Кори.

Под изумленными взглядами остальных членов группы парень самостоятельно подъехал к большим воротам и, стараясь открыть их, рывком поднялся с кресла. Цепляясь за высокую проволочную ограду для равновесия, он толчком отодвинул створку. На его лице все время, пока он держал ворота и машина не выехала, сияло выражение огромной удовлетворенности и решимости. Было совершенно очевидно, что Кори принял дар Субиры.

Бетти Янгс

Чему может научить собака

1. Никогда не упускать возможности отправиться на поиски приключений.

2. Позволять себе испытывать чистый экстаз от ощущения свежего воздуха и ветра в лицо.

3. Когда любимые люди приходят домой, всегда бежать встречать их.

4. Всегда быть послушным, если это в твоих интересах.

5. Давать другим знать, когда они вторгаются на твою территорию.

6. Дремать днем и всегда потягиваться перед тем, как подняться.

7. Бегать, шумно возиться и играть ежедневно.

8. Поглощать еду со смаком и энтузиазмом.

9. Быть верным.

10. Никогда не притворяться тем, кем не являешься.

11. Если желаемое где-то зарыто, докапываться до него, пока не найдешь.

12. Когда у кого-то выдался плохой день, помалкивать, сидеть рядышком и мягко тереться носом.

13. Наслаждаться простыми радостями долгой прогулки.

14. Сиять от внимания и не отшатываться от прикосновений.

15. Не кусаться, когда достаточно просто рыкнуть.

16. В жаркие дни пить много воды и лежать в тенечке под раскидистым деревом.

17. Когда душу переполняет счастье, двигаться пританцовывая и радостно вилять всем телом.

18. Как бы часто тебя ни критиковали, не поддаваться чувству вины и не кукситься. Сразу бежать обратно к критику и стараться подружиться.

Джой Нордквист

Звезда родео

Когда я был совсем маленьким и мы жили в Ниагара-Фоллс, штат Нью-Йорк, то и дело попадал в больницу с сильными приступами астмы. В шесть лет врачи сказали моим родителям: если они не увезут меня в местность с лучшим климатом, я наверняка умру. И тогда моя семья перебралась в крохотное поселение высоко в горах за Денвером. Это красивые, но очень малонаселенные места. В конце пятидесятых годов в колорадском городке Конифер было гораздо больше животных, чем людей.

Для нас, детей, это был настоящий рай. Мы с моим старшим братом Дэном брали с собой еду и спальные мешки, седлали двух лошадей, прихватывали собаку и уезжали на выходные исследовать дикую природу, со всех сторон окружавшую наш дом. В этих вылазках мы не раз встречались с дикими животными, среди которых попадались медведи, рыси и даже неуловимые горные львы – пумы. Мы учились двигаться бесшумно и смотреть на здешнюю жизнь с уважением. Помню, как-то раз я проснулся и увидел прямо перед собой огромный нос лося. Я лежал совершенно неподвижно, пока лось не ушел своей дорогой. Сливаясь воедино с окружающей средой, иногда по нескольку дней подряд проводя в седле, мы считали себя истинными горцами. Родители знали, что, пока лошади и собака с нами, мы будем в безопасности и всегда найдем дорогу домой.

Помнится, Дэн, который был на три года старше меня и физически сильнее, всегда опережал меня во всем. Мое желание одержать над братом верх превратилось в жгучую страсть. Я отчаянно хотел для разнообразия хоть раз оказаться звездой.

Когда мне было восемь лет, Дэн привел домой коня по имени Чабби. Владелец Чабби перенес сердечный приступ, и врачи рекомендовали ему прекратить ездить верхом. Мужчина решил, что у нас Чабби будет хорошо, и отдал своего шестнадцатилетнего мерина нашим родителям бесплатно.

Чабби, низкорослый угольно-серый конек, был чемпионом родео трех штатов в ловле бычка на аркан и стир-реслинге. Сильный, умный и отзывчивый, он отличался великолепным характером, и вся наша семья обожала его. Дэн, разумеется, имел право первого голоса при выборе лошадей, поэтому мне досталась более неторопливая и ленивая лошадка по кличке Сторми. Пожалуй, Чабби все равно был слишком «взрослой» лошадью для восьмилетнего мальчишки, но я завидовал брату и страстно желал, чтобы Чабби стал моим конем.

В те дни мы с братом вместе со своими лошадьми ежегодно подавали заявки в 4-H Club – клуб сельской молодежи, имеющий целью совершенствовать четыре стороны человека: голову, руки, сердце и здоровье. В тот год, когда мне исполнилось девять, я неустанно практиковался в баррел-рейсинге[2], готовясь к соревнованиям. Но Сторми была лошадкой неторопливой, и я, несмотря на все старания и занятия, понимал, что нам ничего не светит. Лишь великая сила стремления к победе помогала мне продолжать подгонять Сторми, учить ее приемам огибания бочек и возвращения к финишной черте.

В день соревнований старший брат поразил меня, предложив участвовать в баррел-рейсинге верхом на Чабби. Я был вне себя от возбуждения и радости. Может быть, на сей раз мне наконец удастся победить.

Сев верхом на Чабби, я тут же почувствовал, что меня ждут совершенно иные скачки. Сторми всегда неохотно трогалась с места, а уж заставить ее потом шевелиться и вовсе было целое дело. Когда мы в тот день ждали сигнала на старт, Чабби нетерпеливо пританцовывал: ему явно не терпелось хорошенько побегать. Когда раздался сигнал, Чабби сорвался с места ракетой. Я не успел толком среагировать, и все, что мне оставалось делать, – это держаться изо всех сил. Мы проскакали мимо бочек и вернулись к финишу за считаные секунды. Адреналин еще бушевал во мне, когда я соскользнул со спины коня и был окружен радостными родными. Я выиграл заветную голубую ленточку, оставив далеко позади всех соперников.

В тот вечер я отправился в постель, опустошенный возбуждением и славой, выпавшей на мою долю днем. Но, лежа без сна, поймал себя на неуютном ощущении. А сделал ли хоть что-нибудь я сам, чтобы завоевать это первое место? Разве что сумел не свалиться и не опозорил себя или Чабби. Это мой конь выиграл голубую ленту, а не я. Я бросил взгляд на ленту, приколотую булавкой к торшеру, и мне вдруг стало стыдно.

На следующее утро я проснулся спозаранок. Выбрался из постели, быстро оделся и прокрался из дома в конюшню. Приколол голубую ленту на стену в стойле Чабби и стоял, поглаживая его шею, чувствуя, как он ощупывает губами мои карманы в поисках кусочков сахара, который просто обожал. И тут до меня дошло: коню безразличны ленты, не важно, голубые или какие-то другие. Он предпочитал то, что мог съесть. Чабби пробежал дистанцию на вчерашних соревнованиях не для того, чтобы выиграть, а просто потому, что любил бегать. Он получал искреннее удовольствие от препятствий и радости игры.

Проникнувшись к нему новым уважением, я принес ведро с дробленым овсом, любимым зерном Чабби, и насыпал в кормушку, а пока он ел, взял скребницу и хорошенько его вычистил. Этот конь подарил мне голубую ленту, но, самое главное, он показал мне, что это значит – отдавать всего себя, тело, разум и душу тому, что делаешь.

После этого, когда у меня на сердце снова стало легко, я поклялся, что до конца дней Чабби буду заботиться о том, чтобы у коня была его награда «в лошадиной валюте»: зерно, сахар, уход, возможность побегать – и много любви.

Ларри Пол Клайн

Уроки жизни от неразлучников

Не так давно мы с мужем были в нашем местном торговом центре. Время близилось к закрытию, и нам вдруг захотелось зайти в зоомагазин и осмотреться. Когда мы бродили мимо клеток с пуделями и померанскими шпицами, полосатыми кошками и черепахами, наш взгляд привлекло зрелище, которое тут же нас очаровало: это была пара неразлучников с перышками персикового цвета на головках. В отличие от многих других неразлучников, которых мы там видели, эта парочка казалась истинно «влюбленной». Они прижимались друг к другу все время, пока мы их разглядывали. И в следующие несколько дней я то и дело возвращалась мыслями к этим двум восхитительным птичкам. Меня покорила взаимная преданность пернатых партнеров, и казалось, само их присутствие было вдохновляющим.

Очевидно, такое же впечатление эти птички произвели и на моего мужа, поскольку вскоре после того случая он вернулся домой с работы с опозданием, держа в руках элегантную клетку, в которой ютились эти два драгоценных создания, и представил их мне как прибавление нашего семейства. Не один день мы пытались придумать им имена в честь известных пар, перебирая все подряд – от Рики и Люси, Джорджа и Грейси до Уилмы и Фреда. Но наконец остановились на Оззи и Хэрриет – ненавязчивом напоминании о прежних днях, когда жизнь была проще, а любовь и сплоченность между супругами были не просто выполнением обязательств, но образом жизни.

Думая об этом, я наблюдала за нашими неразлучниками и составила следующие замечания о жизни и любви.

1. Если слишком много времени смотреться в зеркало, легко утратить равновесие.

2. Всегда сохраняй приятное выражение лица, даже если твоя клетка нуждается в уборке.

3. Если твой партнер желает разделить с тобой жердочку, подвинься.

4. Истинные лакомства в жизни обычно появляются только после того, как разгрызешь немало шелухи.

5. Чтобы обниматься, нужны двое.

6. Иногда твой партнер замечает у тебя блох, о существовании которых ты и не догадывалась.

7. Пение привлекает больше внимания, чем резкие крики.

8. Только когда встопорщишь перышки, становится виден твой истинный цвет.

9. Когда игрушек слишком много, глаза разбегаются.

10. Когда в твоем сердце живет любовь, все окружающие радуются твоему присутствию.

Вики Линн Эйджи

Глава 3

Животные – целители

Нет на свете лучшего психиатра, чем щенок, облизывающий твое лицо.

Бернард Уильямс

Дар мужества

Вот мужество… сносить, не дрогнув, все, что посылают небеса.

Еврипид

Марку, худенькому и сутулому, было около одиннадцати лет, когда они с мамой впервые привезли Мохо в клинику, где я работала. Мешковатая одежда скрадывала хрупкое строение мальчика, а вызывающие голубые глаза сердито смотрели на мир из-под поношенной бейсболки. Нам явно предстояло завоевать доверие Марка, прежде чем он позволит что-либо делать с его собакой. Тогда Мохо было около девяти лет; это старость для лабрадора-ретривера, но он был еще не слишком стар, чтобы перестать радоваться жизни. Однако в последнее время казалось, что Мохо растерял весь свой задор.

Марк внимательно прислушивался, пока врач обследовал его пса, отвечал на вопросы и сам задавал еще больше вопросов, нервно отбрасывая назад пряди светлых волос, которые вылезали из-под кепки на нахмуренный лоб.

– Мохо ведь выздоровеет, правда? – выпалил он, когда врач повернулся, чтобы выйти из смотровой. Никаких гарантий, увы, не было, и когда пришли результаты анализа крови, подозрения врача подтвердились. У Мохо обнаружилась болезнь печени и почек, прогрессирующая и в конечном счете ведущая к фатальному итогу. При условии должного ухода пес мог сравнительно комфортно прожить еще некоторое время, но ему требовались специальная диета, регулярные проверки и лечение. Мы с врачом знали, что финансовая сторона дела представляет определенные трудности, но в тот же момент, когда мы заикнулись об эвтаназии, вмешалась мать Марка:

– Мы не станем усыплять Мохо!

Они быстро и молча оплатили счет и бережно перенесли своего старого пса в машину, ни разу не оглянувшись.

Несколько недель от них ничего не было слышно, но однажды они снова объявились у нас. Мохо исхудал. Он очень болен, сказали его хозяева, и стал беспокойным. Когда я провожала Мохо в процедурную на инфузионную терапию, щуплая фигурка Марка преградила мне дорогу.

– Я должен пойти вместе с ним – я ему нужен, – твердо сказал мальчик.

Я не знала, как Марк перенесет вид игл и крови, но, похоже, спорить не было смысла. И действительно, Марк стерпел все это так, словно уже миллион раз видел подобное прежде.

– О, ты такой храбрец, Мохо, – тихонько говорил Марк, когда катетер скользнул в вену пса. Нам редко попадался более охотно сотрудничающий пациент. Мохо лишь чуть шевельнул головой во время неприятных процедур, словно просто желая напомнить нам, что он еще здесь. Казалось, он подпитывался силой, исходящей от маленькой белокожей руки, которая постоянно двигалась по его косматой шее, утешающе гладя ее.

Так и повелось. Мы стабилизировали Мохо, он возвращался домой, ему опять становилось плохо, и они вновь приезжали к нам. Марк всякий раз был рядом, задавая вопросы и напоминая, чтобы мы были осторожны, но в основном просто подбадривал и утешал своего старого приятеля.

Меня беспокоило то, что Марку будет слишком трудно присутствовать при всех этих процедурах, но любой намек на то, что ему лучше подождать снаружи, наотрез отвергался. Он нужен Мохо!

Однажды я обратилась к матери Марка, когда мальчик и пес были в другой комнате.

– Вы знаете, что состояние Мохо ухудшается. Вы подумали еще раз о том, насколько далеко готовы пойти в лечении? Мне кажется, Марку действительно трудно все это дается.

Мать Марка на мгновение замешкалась, а потом подалась вперед и заговорила тихим взволнованным голосом:

– Мохо появился у нас, еще когда Марк был младенцем. Они выросли вместе, и Марк любит его сверх всякой меры. Но это еще не все.

Она глубоко вдохнула и на мгновение отвела глаза.

– Два года назад Марку диагностировали лейкемию. Он борется с ней, и врачи говорят, что у него есть неплохой шанс полностью выздороветь. Но он никогда не говорит о своей болезни. Он ходит на анализы и сеансы лечения так, словно это происходит с кем-то другим, словно это понарошку, не на самом деле. Но по поводу болезни Мохо он в состоянии задавать вопросы. Это важно для Марка, так что, пока он этого хочет, мы будем бороться за Мохо.

В следующие несколько недель мы часто виделись с этой тихой троицей. Резкие вопросы и замечания Марка, когда-то слегка раздражавшие нас, теперь обрели новый смысл, и мы подробно поясняли каждую процедуру по мере прохождения. Мы и сами гадали, сколько сможет продержаться Мохо. Более терпеливого и добродушного пациента нам редко приходилось видеть, но теперь лабрадор ужасно исхудал и ослаб. Всех нас, сотрудников клиники, очень тревожил вопрос о том, как Марк справится с неизбежным.

Наконец настал день, когда Мохо потерял сознание еще до назначенного приема. Была суббота, когда они привезли его, и в приемной скопилась большая очередь. Мы занесли Мохо в заднюю комнату и устроили его на толстых одеялах. Марк, как обычно, был рядом. Я ушла за необходимыми принадлежностями, а когда спустя пару минут вернулась в комнату, потрясенно увидела, что Марк стоит у окна, засунув сжатые кулаки в подмышки, и по лицу его струятся слезы. Я бесшумно выскользнула из комнаты, не желая беспокоить его. Он вплоть до этого момента был таким мужественным! Позднее, когда мы вернулись, он стоял на коленях, снова с сухими глазами, рядом с Мохо. Его мама села рядом с мальчиком и обняла его за плечи.

– Ну, как вы, ребята? – тихо спросила она.

– Мам, – проговорил он, проигнорировав ее вопрос, – Мохо умирает, да?

– Ох, милый… – Ее голос прервался, и Марк продолжал, словно она ничего не сказала:

– Я имею в виду, все эти жидкости и таблетки, они просто больше ему не помогут, верно? – Он взглянул на нас, ища подтверждения. – Тогда я думаю… – Он шумно сглотнул. – Я думаю, нам следует уложить его спать.

Верный себе, Марк оставался с Мохо до самого конца. Он задавал вопросы, чтобы удостовериться, что так действительно лучше для Мохо и что его старому другу не будет ни больно, ни страшно. Снова и снова гладил он лоснящуюся голову пса, пока она не опустилась на его колено в последний раз. Когда Марк почувствовал, что последний вздох покинул исхудавшие ребра Мохо, и увидел, как свет тускнеет в добрых карих собачьих глазах, он, казалось, забыл обо всех нас. Не скрывая слез, он склонился над неподвижным телом Мохо и медленно стянул с себя кепку. Вздрогнув, я распознала эффекты химиотерапии, создававшие резкий и грубый контраст с юным лицом. Мы оставили мальчика наедине с его скорбью.

Марк ни разу ничего не говорил о собственной болезни и о своих чувствах в связи с трагедией Мохо, но когда через несколько месяцев его мама позвонила, чтобы задать пару вопросов по поводу щенка, которого подумывала купить, я спросила ее, как дела у мальчика.

– Вы знаете, – сказала она, – это было ужасное время для него, но после смерти Мохо Марк начал говорить о собственном состоянии, задавать вопросы и пытаться больше узнать о своей болезни. Думаю, то, что он возился с Мохо, когда пес так сильно болел, придало Марку сил бороться за себя и мужества, чтобы смотреть в лицо собственной боли.

Я всегда считала, что Марк мужественно держался ради Мохо, но когда вспоминаю эти спокойные, доверчивые глаза и тихонько виляющий хвост, который никогда не останавливался, как бы скверно пес себя ни чувствовал, думаю, что, возможно, это Мохо держался мужественно ради Марка.

Роксанна Уиллемс Снопек-Рат

Седлотерапия

Однажды утром, лежа в постели, я наблюдала, как воробьи клюют корм в кормушке за моим окном, потом расправляют крылышки и улетают. Пораженная рассеянным склерозом, болезнью, которая повреждает мышечный контроль, я была едва в состоянии приподнять голову. Как жаль, что не могу улететь вместе с вами, печально думала я. В какие-то тридцать девять лет мне казалось, что все радости жизни ушли от меня безвозвратно.

Я всегда любила свежий воздух. Мой муж Дэн и я обожали подолгу гулять возле нашего дома в Колорадо-Спрингс. Но после двадцати пяти лет у меня начали болеть суставы после наших походов. Я думала, что дело в перетруженных мышцах.

Материнство – мечта, осуществившаяся после того, как мы удочерили 11-летнюю Дженни и 13-летнюю Беки, – наполнило меня ликованием. Но как бы мне ни хотелось быть прекрасной мамой, после работы – я была рекреационным терапевтом – просто валилась на диван, слишком усталая, чтобы помогать девочкам делать уроки. Я полагала, дело просто в постоянном переутомлении из-за того, что совмещаю работу с обязанностями мамы.

Потом однажды утром я попыталась потянуться за кофейником – и не смогла: моя рука онемела. Что происходит? – думала я в тревоге. Один врач прописал мне обезболивающее от бурсита. Другой диагностировал тендинит.

Потом однажды, когда я гуляла с дочерьми, у меня подкосились ноги.

– Мама, что с тобой творится? – спросила перепуганная Беки, которой было в то время уже семнадцать лет.

– Должно быть, жутко устала, – пошутила я, не желая расстраивать девочек, но сама была глубоко обеспокоена. По настоянию Дэна я пошла к неврологу.

– У вас рассеянный склероз, – сказал он мне.

Единственное, что я знала об этой болезни, был услышанный где-то слоган: «РС – болезнь молодых взрослых». Пожалуйста, только не это! – с му́кой подумала я и, смаргивая слезы, спросила:

– Насколько он может прогрессировать?

– Никто не знает этого наверняка, – мягко ответил он. – Но со временем вам может понадобиться кресло-коляска.

Хотя Дэн пытался меня утешить, в ту ночь я лежала без сна. Как я буду теперь заботиться о себе и семье?

Этот страшный вопрос не покидал моих мыслей на протяжении следующих недель и месяцев. Прошло какое-то время, и появился новый симптом. Теперь я могла ходить, лишь выполняя болезненную и сложную процедуру: зафиксировать колено и с усилием подволочь ногу вперед с помощью бедренной мышцы. В другие моменты ноги у меня немели, вообще отказываясь реагировать на приказы мозга. Я постепенно теряла контроль над руками до тех пор, пока уже едва могла шевелить пальцами.

– Все нормально, мама, мы же можем помогать по дому, – говорили девочки. И помогали.

Но ведь это я хотела заботиться о них. А вместо этого едва могла самостоятельно одеться и перемыть с утра пару тарелок, прежде чем без сил рухнуть в постель.

В то утро, когда я лежала, наблюдая за птицами и жалея, что не могу летать, как они, на сердце у меня было тяжело. Надежда во мне умирала.

Затем я увидела, как в комнату входит Дэн, и глаза его сияют.

– Милая, – проговорил Дэн, – я слышал по радио замечательную новость!

Оказывается, расположенная неподалеку от нас конюшня предлагала услугу, которая называлась терапевтической верховой ездой. Предположительно этот метод помогал при многих болезнях, включая и РС.

– Думаю, тебе стоит попробовать, – подытожил он.

Ездить верхом в качестве терапии? Казалось, что это невозможно. А ведь ребенком, живя в Айове, я любила ездить верхом. И даже если эта попытка хотя бы просто вытащит меня из постели, дело того стоит.

– Я буду падать носом в землю, – шутила я пару дней спустя, когда Дэн помогал мне доковылять, опираясь на трости, до конюшни. Мне понадобилась помощь, чтобы сесть на лошадь, но, когда я стиснула поводья и мой скакун шагом двинулся по арене, мое тело расслабилось.

– Это великолепно! – с восторгом воскликнула я. Когда сеанс был окончен, я сказала Дэну, что не могу дождаться возможности снова попробовать.

С каждым разом, когда я снова садилась в седло, мои бедра становились более свободными, а плечи – более расслабленными. Я понимала, что происходит что-то необыкновенное. Безнадежность – ставшая привычной домашней спутницей – покинула меня. Постоянной усталости больше не чувствуется, радостно осознала я.

Однажды днем я сказала волонтерам из центра верховой езды, что хотела бы ездить без седла, как делала в детстве. Когда я галопом мчалась по пастбищу и ветер трепал мои волосы, пришла мысль: Впервые за многие годы я чувствую себя свободной!

Потом, когда Дэн помогал мне спешиться, что-то показалось мне не таким, как обычно.

– Я снова чувствую свои ноги! – ахнув, сказала я Дэну. Дэн в изумлении смотрел, как я подняла ногу, потом легко и плавно снова опустила ее.

Чтобы дойти до конюшни с двумя тростями, мне требовалось полчаса. Но обратный путь занял меньше трех минут – и трости нес в руках Дэн!

– Ты это сделала! – победно подбадривал меня он. Слезы радости вскипели на моих глазах.

Вскоре после этого из колледжа приехали погостить наши дочери. Я вышла их встречать и обняла девочек.

– Мама, какая же ты молодец! – воскликнула Беки. С переполненным эмоциями сердцем я рассказала им, как лошади исцелили меня. Мои врачи не могут объяснить, почему «конская терапия» помогает. Все, что я знаю, – каким-то образом она это делает.

Сегодня у меня не проявляется почти никаких симптомов при условии, что я езжу верхом как минимум трижды в неделю.

Каждое утро я одеваюсь потеплее и отправляюсь на долгую прогулку быстрым шагом. Вдыхая свежий горный воздух вокруг своего дома, я ощущаю необыкновенный приток радости. Я так благодарна Богу за то, что Он вернул мне мою жизнь!

Билл Холтон со слов Шерри Перкинс, выдержка из материала журнала Woman’s World

Магия Китти

Большая золотая запятая,

Взлетишь пружиной, с ниткою играя,

И приземлишься у меня в душе.

Лида Бродхерст

Однажды вечером после очередной деловой встречи я ужасно устала. Горя желанием добраться до дома и поспать, я приблизилась к машине и вдруг услышала тоненькое мяу, мяу, мяу, мяу… Заглянув под машину, увидела крохотного котенка, который весь трясся и плакал, прижимаясь к покрышке.

Никогда не питала любви к кошкам. Я – заядлая собачница, а от кошачьих увольте меня! Всю свою юную жизнь, сколько себя помню, я росла в обществе собак, а кошки всегда меня доставали. Было в них что-то неуловимо пугающее. А больше всего я не терпела приходить в дома, где были кошачьи лотки-туалеты. У меня в голове не укладывалось, как можно не обращать внимания на эту ужасную вонь. К тому же кошки, казалось, всегда ухитряются валяться на всех возможных поверхностях – не говоря уже об их шерсти. А у меня на нее было что-то вроде полуаллергии. Достаточно сказать, что ни разу в своей жизни я не переступила через себя ради кошки.

Но когда я встала на колени и увидела этого маленького рыжего полосатого котенка, который так отчаянно мяукал, что-то побудило меня протянуть к нему руки. Это оказалась кошечка. Она тут же задала стрекача. Я подумала: Ладно, что ж, не больно-то и хотелось. Но уже садясь в машину, услышала, как котенок снова мяукает. Этот жалобный плач задел меня за живое, и сама не заметила, как пошла по улице, стараясь отыскать ее. Я находила ее, а она убегала. Снова находила ее, и она снова убегала. И так далее – до бесконечности. Однако я просто не могла ее бросить. Наконец мне удалось улучить момент и схватить кошечку. Утихомирившись в моих руках, она казалась очень маленькой, и тощей, и очень милой. А главное, она перестала мяукать!

Для меня это был совершенно нехарактерный поступок, но я взяла ее с собой в машину. Кошечка перепугалась, принялась вопить и носиться подобно молнии по салону машины, пока не устроилась прямо у меня на коленях – ну конечно, где же еще! Я ехала домой, всю дорогу не находя себе места от беспокойства, поскольку знала, что у моей соседки по квартире жуткая аллергия на кошек.

Я приехала домой очень поздно, опустила кошечку на землю в переднем дворе и оставила ей молока. Я наполовину надеялась, что она к утру сбежит. Но утром котенок по-прежнему был там, так что я взяла его с собой на работу. К счастью, у меня очень человечный начальник, особенно когда дело касается животных. Однажды у нас в офисе несколько недель жил подраненный воробей, которого он сам подобрал и выходил. Весь день в офисе я пыталась найти человека, который взял бы котенка к себе, но все знакомые любители кошек были полностью укомплектованы питомцами.

Я по-прежнему не знала, что делать с кошечкой, поэтому взяла ее с собой и после работы, когда нужно было поездить по делам. Она снова перепугалась в машине и на этот раз забилась под сиденье. Моей последней остановкой в тот день стал родительский дом.

Не так давно моему отцу поставили грозный диагноз – рак простаты. Он прошел курс гормонального лечения, и теперь докторам казалось, что они остановили развитие рака. По крайней мере, на время. Я старалась заезжать к родителям как можно чаще.

В тот день, припарковавшись у родительского дома, я попыталась выманить кошечку из-под сиденья, но она пулей вылетела из машины и исчезла в соседских кустах. В том районе много кустарниковых растений, и я, какое-то время поискав ее, осознала, что это мартышкин труд. Мне было немного грустно, но я утешала себя мыслью, что в округе много семей с детьми. Уж наверняка кто-нибудь найдет ее и подарит кошечке уютный дом, говорила я себе.

Честно говоря, даже чувствовала некоторое облегчение, потому что не знала, что с ней делать дальше. Я пообщалась с родителями, а когда уходила, попросила их позвонить мне, если кошечка зайдет к ним, и тогда я приеду забрать ее. Еще пошутила, обращаясь к отцу: «Конечно, ты можешь оставить ее себе, если захочешь», – на что он ответил: «Не дождешься!» Мне казалось, что папа не горит желанием заводить домашних любимцев, особенно кошек.

В тот вечер на моем автоответчике оказался звонок от отца. Кошечка действительно объявилась у их входной двери! Он сказал, что впустил ее в дом и с ней все в порядке, но спросил: не смогу ли я приехать завтра и забрать ее? Сердце мое упало. И что я буду делать с этой кошкой? – думала я. Утопить ее в пруду мне не позволила бы совесть, и я была уверена, что моя соседка не готова ехать в больницу, чтобы купировать астматический приступ. Я не видела никакого возможного выхода.

На следующий день позвонила отцу и сказала, что подъеду и заберу котенка. К моему великому изумлению, папа попросил меня не торопиться. Оказывается, он ходил в магазин и купил кошачий лоток (о нет!), кошачью еду и маленькую мисочку. Я только диву давалась, благодаря его за великодушие. Потом он рассказал мне, какой интересный у кошечки оказался характер и как вчера поздно вечером она носилась взад-вперед по всему дому. Я слушала с открытым ртом. Наибольший сюрприз папа преподнес мне, рассказав, что Китти пришла и улеглась к нему на грудь, когда он ложился спать. Я спросила только:

– И ты позволил ей это сделать?

– О да! Я глажу ее и чувствую, как работает ее моторчик, – любовно ответил он. – Так что не торопись, дорогая, искать для нее дом. Я могу подержать ее у себя, пока ты не найдешь что-нибудь подходящее.

Он уложил меня на обе лопатки. Мой папа, истинный Сеймур, мистер «держи своих собак на улице», позволил котенку урчать у себя на груди! Более того, в своей постели!

Шли недели, папа слабел. Его рак снова дал о себе знать. Однако всякий раз, звоня ему, я слушала все более и более долгие рассказы о том, какая Китти милая, как она носится по дому, как громко урчит ее моторчик, как она ходит за папой хвостом, куда бы тот ни пошел. Когда я бывала у родителей, отец звал ее, позволял запрыгнуть на колени, ласкал, разговаривал с ней и говорил, как сильно он ее любит.

– Пап, а разве у тебя нет аллергии на кошек? – спросила я как-то раз, когда он убирал в карман носовой платок, после того как неприлично громко протрубил в него. Он лишь пожал плечами и робко улыбнулся.

Когда его недуг усилился и он едва мог двигаться из-за ужасной боли, одной из немногих его радостей было взять Китти и уложить себе на грудь. Он мог тогда гладить ее и приговаривать:

– Послушай, как работает ее моторчик. Вот так, хорошая Китти, умница Китти…

Все мы с благоговением наблюдали эту беспредельную папину любовь к маленькой кошечке.

Китти творила настоящие чудеса и с папой, и со мной. Очаровав своего невольного владельца, эта маленькая кошечка стала одним из величайших утешений для моего отца в его последние дни. А я? Китти открыла мне глаза на чудо и таинство развития жизни. Она научила меня прислушиваться к своему сердцу, даже когда голова говорит «нет». Я не сознавала в тот необычный вечер, что я – всего лишь посыльный, случайный курьер, доставивший папе самого что ни на есть прекрасного и необходимого друга.

Линн Керман

Золотые годы

Мы с моим лучшим другом Какао живем в квартирном комплексе для пожилых граждан в маленьком чудесном городке. Какао – это десятилетний пудель, а я – 69-летняя старуха, так что, как видите, мы оба подходим под определение «пожилых граждан».

Много лет назад я пообещала себе, что, когда выйду на пенсию, заведу шоколадного пуделя, который разделит со мной мои золотые годы. С самого начала Какао отличался на редкость благовоспитанным поведением. Мне никогда не приходилось говорить ему о чем-то больше одного раза. Он за три дня приучился проситься и ни разу не набезобразничал. Какао – тот еще аккуратист: доставая из своего ящика игрушки, он всегда складывает их обратно, закончив играть. Случается, мне пеняют за мою навязчивую аккуратность, и тогда я задумываюсь: интересно, Какао подражает мне или тоже таким уродился?

Какао – замечательный спутник. Когда я бросаю ему мяч, он хватает игрушку в пасть и бросает обратно мне. Порой мы с ним играем в игру, в которую я любила играть в детстве, но только не с собакой. Он кладет лапу на мою руку, я накрываю ее другой, он кладет сверху вторую лапу, я высвобождаю нижнюю руку из стопки и кладу сверху, и так далее. У него в запасе много уморительных выходок, которые меня смешат, и когда я смеюсь, он приходит в такой восторг, что продолжает дурачиться дальше. Я безмерно наслаждаюсь его обществом.

Но почти два года назад Какао учудил нечто такое, что выходит за рамки здравого смысла. Было это чудом или простым совпадением? Не знаю, но определенно в этом есть какая-то тайна.

Однажды во второй половине дня Какао стал вести себя странно. Я сидела на полу, играя с ним, и вдруг он начал трогать лапой и обнюхивать правую сторону моей груди. Он никогда прежде ничего подобного не делал, и я сказала ему: «Нет». Для Какао одного слова «нет» обычно бывает достаточно, но в тот день пес не послушался. Он ненадолго прекратил свои непонятные действия, а потом внезапно ринулся ко мне с другого конца комнаты, бросившись всем весом – а это восемь килограммов! – на правую сторону моей груди. Он врезался в меня, и я взвыла от боли. Почему-то мне было больнее, чем, по идее, должно было быть.

Вскоре после этого я нащупала в груди уплотнение. Записалась на прием к врачу, и после рентгена, анализов и лабораторных исследований мне сказали, что у меня рак.

Когда начинается рак, по неизвестным причинам формируется стенка из кальция. Затем опухоль прикрепляется к этой стенке. Когда Какао прыгнул на меня, сила удара оторвала опухоль от кальциевой стенки. В результате я смогла заметить ее. До этого я ничего не видела и не ощущала, так что, если бы не это происшествие, никоим образом не смогла бы понять, что она есть.

Мне сделали полную мастэктомию, и рак не распространился ни на какую другую часть тела. Врачи сказали мне, что, если бы опухоль просуществовала незамеченной еще полгода, было бы слишком поздно.

Сознавал ли Какао, что делает? Я никогда этого не узнаю. Но я безмерно рада, что дала себе обещание провести свои золотые годы с этим замечательным шоколадно-коричневым пуделем, ибо Какао не только делит со мной свою жизнь: он еще и позаботился о том, чтобы я наверняка осталась рядом и делила с ним свою!

Ивонн Мартель

Плавание с дельфинами

Через два с половиной года после того, как у меня случились два обширных инсульта, врачи и терапевты сказали мне: «Лучше вам уже не будет». Такое случается с большинством людей, переживших инсульт, в тот или иной момент. Пациент начинает верить в печальный прогноз, как и окружающие его люди. Когда я услышала эти слова, мне было всего сорок четыре года, я была наполовину парализована и не могла пользоваться левой рукой и левой ногой. Но я сказала себе, что мне повезло выжить, и мы с мужем, детьми и моими родителями начали эмоционально приспосабливаться к тому факту, что до конца моих дней мне придется жить с этой ограниченной способностью к функционированию. Все они замечательно помогали мне с терапией, и я была благодарна за их прекрасную эмоциональную поддержку.

Я противилась словам врача, не желая с ними соглашаться, но в некотором смысле этот диагноз снял меня с крючка. Я прекрасно понимала, что могла делать, а чего не могла. Моя жизнь была комфортной. Без особых приключений, без особых радостей, но комфортной.

Так что я совершенно растерялась, кода мои родители переехали во Флориду и вскоре после переезда взволнованно рассказали мне, что восстановили связь со своими прежними соседями, с которыми дружили двадцать пять лет назад.

– Боргассы основали центр изучения дельфинов и просветительской деятельности в Ки-Ларго, – говорила моя мать, – и Ллойд Боргасс приглашает тебя приехать и поплавать с дельфинами!

Да, я знала, что такие программы дают прекрасный материал для живописных документальных фильмов, но это предложение выходило далеко за пределы моей зоны комфорта. На самом деле, когда до меня дошло, что родители всерьез хотят, чтобы я приняла приглашение Ллойда, то перепугалась до потери сознания. Нет, это совершенно невозможно!

– Чего ты боишься, Расти? – спросил меня Ллойд Боргасс по телефону. – Это соленая водичка. Ты не сможешь утонуть. Мы работаем и с полностью парализованными людьми, а у тебя только половинный паралич. (Я впервые услышала, что мое состояние описывают словом «только».)

По словам Ллойда, он верил, что люди, пережившие инсульт, должны испытывать себя новыми переживаниями, чтобы преодолеть свои нынешние очевидные ограничения. Под конец он все же уговорил меня приехать в гости, и мои родители решили поехать вместе со мной.

Я не обязана лезть в воду, если не захочу, говорила я себе.

Я провела один день в «Долфинс Плас», наблюдая, как эти высокоразвитые млекопитающие взаимодействовали с гостями, которые приезжали изучать их и плавать с ними. Я видела, как дельфины и терапевты вместе работали с детьми-инвалидами, и это произвело на меня впечатление. Но разве нельзя мне так и оставаться под впечатлением, сидя на бережку в своей коляске?

Нет! Это ощущение исходило от Ллойда, от моих родителей и – совершенно неожиданно – от меня самой. Я должна была выйти за те границы, которые сама приняла для себя. Я согласилась на все три предложенных сеанса и поклялась, что буду стараться изо всех сил.

На следующее утро я, сидя в коляске, въехала на похожую на трамплин платформу прямо над поверхностью воды. Двое сотрудников приподняли меня и опустили на матрац. Они надели ласты на обе мои ноги – мол, хватит «больной» ноге бить баклуши! Затем стали поддерживать меня с двух сторон, пока платформа, приводимая в действие огромным подъемником, опускалась в воду. Когда мы частично погрузились, но все еще оставались на платформе, они надели на мое лицо маску с трубкой и осторожно поддерживали меня, когда мы все втроем медленно спустились в воду с платформы. Ллойд был прав – я все-таки не утонула.

Во время первого сеанса я по большей части привыкала к воде и знакомилась со своим терапевтом, женщиной по имени Кристи. В маске мне было неудобно, поэтому я надела ее ненадолго и вскоре сняла. Вместо того чтобы плавать лицом вниз, я перевернулась на спину, опустила голову и погрузила уши в воду. Я слышала внизу под собой дельфинов. Кристи объяснила, что они «сканируют» мое тело своим сонаром – быстрыми щелкающими звуками, похожими на россыпь крупной дроби по пустотелому стеновому блоку.

И вдруг, когда я неподвижно лежала на воде, о меня легонько потерся дельфин. Это выбило меня из равновесия, и я моментально полностью зажалась. Мне было страшно утонуть.

– Давайте поставим цель – больше плавать на животе, – предложила Кристи. – Так вы сможете смотреть сквозь маску на дельфинов, пока плаваете.

Но полная беспомощность в воде подавляла меня. Честно говоря, я не могла поставить себе никаких целей, кроме как поскорее выбраться на берег!

– Попробуйте сделать еще одно, прежде чем завершится ваш сеанс, – предложила Кристи. – Хватайтесь за эти плавающие перекладины и удерживайте их на расстоянии вытянутой руки от себя. Тогда вы сможете с ними плавать, и вам не нужно будет помогать себе руками.

Она предлагала мне взяться за перекладины обеими руками. Я возразила, что от моей левой руки никакого толку, но, когда взглянула на нее, внезапно осознала, что мои пальцы, которые Кристи аккуратно согнула вокруг перекладины, действительно держатся за нее. Впервые после инсультов моя парализованная рука стала принимать участие в общем усилии всего тела. У моей руки снова появилась цель!

Первый сеанс продолжался полчаса. Я думала, что приползу в номер отеля без сил, но этого не случилось. После обеда и отдыха я была более чем готова совершить еще одну попытку поплавать со своими новыми знакомыми.

Моя уверенность определенно окрепла на следующий день, когда я соскользнула в воду для проведения второго сеанса. Кристи нашла мне более удобную маску и трубку, и на этот раз я смогла плавать на животе, с распростертыми руками; обе кисти удерживали равновесие моего тела с помощью перекладин – и с каждым разом все дольше и дольше.

Плавание с дельфинами мотивировало меня. Теперь, когда я их видела, мне нравилось, что они находятся рядом со мной. Я восхищалась тем, насколько благородны эти внушительные создания. Больше всего поражало полное принятие с их стороны, которое я ощущала едва ли не физически. Они никогда не надвигались на меня слишком быстро и не боялись меня. Они каким-то образом безошибочно подстраивали свою энергию под мою, словно ощущали мои чувства. Их внимание воодушевляло меня, и особенно мне понравилось взаимодействовать с одним из них по кличке Фонзи. Все дельфины были игривыми созданиями, они без усилий петляли и нарезали круги в воде. Но бывали моменты, когда, могу побиться об заклад, я видела смех, искрившийся в глазах Фонзи. И поймала себя на том, что смеюсь вместе с ним.

Мои товарищи по играм заставили меня настолько забыть о себе, что я чувствовала себя в воде совершенно комфортно. Ближе к концу сеанса я спросила свою мать, которая наблюдала за нами, повиновалась ли моим «приказам» левая нога. Она взволнованными жестами намекнула мне: мол, посмотри сама. Я обернулась и обнаружила, что моя нога двигается из стороны в сторону. Это было ограниченное движение, но оно означало, что мои мозг и левая нога снова «общаются» между собой. Я была в восторге.

Когда мой сеанс завершился, клянусь, я увидела, как Фонзи ухмылялся, разделяя со мной ответственность за мой успех.

Вернувшись в отель, я обнаружила, что настолько возбуждена, настолько энергична, что никак не могла усидеть на месте. Прежняя я с удобством устроилась бы в безопасности собственного номера, но теперь мне хотелось выйти наружу, ощутить морской бриз. К моему собственному удивлению, даже оказавшись на улице, я по-прежнему чувствовала «охоту к перемене мест». Мне нужен был не просто бриз: я хотела спуститься к заливу.

Я направила свое кресло к воде. Мой мозг и моя нога снова «общаются»! – продолжала я повторять себе. Казалось, если уж я научилась плавать, то мало найдется на свете такого, чего не смогу попробовать.

Ты и вправду в это веришь? – спросила я себя. Ответом было неожиданное, бескомпромиссное «да!».

Еще не успев прийти в чувство, я остановилась и стащила себя с коляски. До залива было добрых 100 метров по неровной гравийной дороге. Я схватила свои ходунки – и двинулась вперед.

Родители, которые немного позднее прошли тем же путем, обнаружили брошенную у дороги коляску. Перепуганные до смерти, они поспешили вперед, заранее страшась состояния, в каком могут меня обнаружить.

Вообразите их удивление, когда они нашли меня. Я гуляла, высоко подняв голову, любуясь окружающей меня красотой. Они повезли обратно пустое кресло, пока я на собственных ногах возвращалась в номер. Впервые после инсультов я прошла такое большое расстояние. И чувствовала себя так, будто выиграла Бостонский марафон!

Третий сеанс с дельфинами прошел даже лучше, чем второй. Я обнаружила нараставшую подвижность в поврежденной ноге и могла пресекать спазмы в конечностях, которые были проблемой во время прошлых сеансов. Вероятно, самым светлым лучиком этого сеанса был момент, когда Кристи тянула меня с собой вокруг бассейна, а Фонзи плыл рядом с нами.

– Видите? Я же говорила, что вы можете это сделать! – ликовала моя наставница.

Я больше не ощущала страха, когда несколько дельфинов, играя, грациозно и легонько терлись о меня. Кристи объяснила, что таким образом они дают мне понять, чтобы я чувствовала себя желанной гостьей. Я не могла поверить, что когда-то боялась этих чудесных созданий. Их приязнь и игривый дух заново раскрыли в моем сердце ту его область, которая с радостью стремится навстречу всему, что может предложить жизнь. Я чувствовала себя по-настоящему обновленной.

Завершив эти три сеанса, я вернулась домой, к своей семье. Я была заряжена энергией и полна энтузиазма. Возросла моя уверенность в себе и своих физических способностях. Я восстановила власть над конечностями, на которые все мы давно махнули рукой.

Улучшению моего здоровья не было никакого медицинского объяснения. Но оно было реальным. Полное принятие со стороны дельфинов помогло мне лучше принимать и любить себя – такую, какая я есть. И преодоление страха и ограничений оказало глубинное воздействие на мой теперешний подход к каждому аспекту моей жизни.

С тех пор я успела приобрести специально подготовленный велосипед, на котором регулярно езжу. Я также записалась на верховую езду и зарегистрировалась в специальной программе парусного спорта, разработанной для людей с инвалидностью.

Я полна решимости больше не ставить себе ограничений. Всякий раз, как испытываю искушение поддаться страху или просто не выходить за пределы зоны комфорта, представляю себе улыбающегося Фонзи, который подталкивает меня вперед, за пределы прогнозов моих врачей. Врачи говорили: «Лучше вам уже не будет». Я рада, что дельфины опровергли их мнение.

Роберта (Расти) ван Сикль

В моем кофе белка!

У человека имеются две ноги и одно чувство юмора, и если есть выбор, то лучше лишиться ноги.

Чарльз Линднер

Наш дом недалеко от Джексонвилля, штат Флорида, – настоящий зоопарк. Мы с женой хотели, чтобы наши семилетние близнецы развили в себе ту же любовь к природе и животным, какая была у нас, когда мы были детьми. В нашем домашнем зоопарке есть сухопутные и морские черепахи, змеи, игуаны, лягушки, кролики и двухкилограммовый боевой йоркшир по кличке Скутер. Одно время в их числе был даже маленький своенравный броненосец. Но когда у нас поселился Роки, наш дом и вся наша жизнь разительно изменились.

Я профессиональный военный летчик, сделавший карьеру в ВВС, в то время постоянно жил дома, оправляясь после лечения редкой невидимой формы смертельно опасного рака кожи, для чего потребовалась радикальная хирургическая операция, и мне определенно не помешала бы инъекция юмора в ежедневном расписании процедур. Появление Роки стало «тем, что доктор прописал». Однако доктор этот оказался ветеринаром, а не онкологом!

Джон Росси – местный «айболит». Когда кто-то пришел к нему в ветеринарную клинику с крохотным детенышем белки-летяги, выпавшим из гнезда, Джон и его жена Роксанна решили, что если уж малыш-летяга не сможет помочь выздоравливающему раковому пациенту, то и ничто не поможет.

Роки сразу же стал полноправным членом нашего домохозяйства. Когда его привезли к нам, он напоминал маленький шарик пыли – вроде тех, которые находишь в шкафу гостевой спальни во время весенней уборки. Бельчонок был не больше грецкого ореха, а весил и того меньше. Его глазки лишь недавно открылись, и он пил молочную смесь и воду из крохотной игрушечной бутылочки с соской. Малыш едва двигался, и его шерстка была маслянистой, словно обработанная бриллиантином прическа времен пятидесятых годов. Выпуклые черные глазки вызывали ассоциацию с авиаторскими очками-гогглами, и мои близнецы, которые как раз недавно посмотрели старый мультфильм «Роки и Бульвинкль», тут же дали ему имя Роки.

Малыш быстро рос и вскоре стал размером с новенький брусок мыла – таким он и остался. Мех Роки стал шелковистым, гладким и изменил цвет на коричневый, когда он научился регулярно умываться, а его глаза выпучились еще выразительнее. Во время ежедневных летных уроков, которые я проводил с ним, стоя на пороге ванной комнаты и легонько подбрасывая бельчонка в воздух в направлении нашей кровати, свободная кожная перепонка и плоский хвост, похожий на самолетный руль направления, превращали его в подобие живого фрисби. Роки не понадобились долгие тренировки, поскольку он был прирожденным планеристом.

Движения летучих белок чрезвычайно стремительны и ориентированы в основном вертикально. В дикой природе они прытко бегают вверх и вниз по древесным стволам. Роки же носился вверх-вниз по нашим телам, точно меховой шарик из плоти и крови в пинбольном автомате.

Перемещаясь, казалось, со скоростью света, он одновременно находился повсюду внутри и снаружи нашей одежды, пока мы пытались поймать его голыми руками. Какой же он был щекотный, особенно когда нырял в подмышки – одно из его любимых местечек, – просто невероятно! Это занятие стало ежедневным ритуалом в нашем доме и замечательно поднимало нам всем настроение. Врачи только диву давались, как быстро заживали мои шрамы. Если смех – лучшее лекарство, то Роки организовал для нас его оптовые поставки.

Однажды утром я наслаждался утренним кофе – почти так же, как делает большинство людей, не считая того, что передо мной была газета, а на мне – бельчонок. Роки сидел у меня на голове, обозревая свое беличье королевство и, возможно, задаваясь вопросом: уж не он ли отгрыз здоровенный кусок моего левого уха (который был удален во время операции). Внезапно я чихнул. Это был, так сказать, «большой чих» – и случился он тогда, когда я подносил к губам чашку с кофе, уже почти остывшим. Я рефлекторно зажмурился, а когда снова открыл глаза – продолжая все это время нести чашку ко рту, – передо мной оказались два самых огромных выпученных глаза, с какими мне только приходилось сталкиваться нос к носу. Если бывают на свете меховые пучеглазые монстры, страдающие гипертиреозом, то это явно был один из них.

– Пегги, у меня в кофе белка! – завопил я, истерически хохоча, пока моя жена со всех ног бежала в комнату. В одно мгновение Роки снова вскарабкался мне на голову и принялся вылизываться, заодно взбодрившись порцией кофеина.

Я было снова поднял к глазам газету, но вскоре в задумчивости опустил ее. У всех нас случаются такие моменты, когда внезапно все на свете становится кристально ясным и четким, сдобренным юмором и всепоглощающим чувством благодарности. На меня нахлынуло осознание того, что я – совершенно уникальное существо. Несомненно – абсолютно несомненно, – я был единственным человеком в мире, а может быть, и в целой вселенной, которому сказочно повезло заполучить этим утром в кофе белку-летягу.

К тому времени, как я все это осмыслил, Роки уже сладко дремал у меня под свитером. Не ведая о моих поразительных философских озарениях, он свернулся клубочком точно на большом шраме у основания шеи, откуда были хирургически удалены яремная вена, трапециевидная мышца и двести лимфатических узлов.

Роки и Бог снова творили свою исцеляющую магию.

Билл Гросс

Кто-то теряет, кто-то находит

Когда мои дочери подросли и пошли, соответственно, в третий и четвертый классы, я время от времени разрешала им ходить в школу и из школы самостоятельно, если позволяла погода. До школы было недалеко, поэтому я знала, что они в безопасности и с ними не случится никакой беды.

В один теплый весенний день на обратном пути за ними увязалась маленькая подружка. Но эта подружка отличалась от всех остальных, которых девочки порой приводили домой. У нее были коротенькие толстенькие лапки и длинные висячие уши, рыжевато-коричневая шубка и крохотные веснушки, рассыпанные по мордочке. Милее щенка я в жизни не видела.

Когда мой муж в тот вечер пришел домой, он распознал породу – это был щенок бигля, как предположил муж, не старше двенадцати недель от роду. Собачка сразу прониклась к нему доверием и после ужина забралась к мужу на колени, чтобы вместе смотреть телевизор. К этому времени обе дочки в один голос просили меня оставить щенка.

У нашей неожиданной гостьи не было ни ошейника, ни каких-либо идентификационных меток. Я не знала, что делать. Подумывала о том, чтобы дать объявление в газету, в раздел «потерянных и найденных», но на самом деле мне этого не хотелось. Если бы кто-то откликнулся на объявление, это разбило бы моим девочкам сердце. Кроме того, уговаривала я себя, ее владельцы сами виноваты: надо было лучше присматривать за своей собакой.

К концу недели она стала полноправным членом нашей семьи. Собачка оказалась очень смышленой и жила с нашими дочерьми душа в душу. Это была хорошая идея, радовалась я. Девочкам пора было принять на себя ответственность за жизнь другого существа, чтобы они могли научиться навыкам заботы о других, которые понадобятся им, когда они, став взрослыми, решат сами стать мамами.

На следующей неделе кто-то посоветовал мне проверить раздел «потеряшек» в местной газете. Одно объявление сразу бросилось мне в глаза, и, пока я его читала, мое сердце бешено забилось от страха. Кто-то умолял вернуть щенка бигля, потерянного в окрестностях нашей школы. В тоне объявления так и сквозило отчаяние. Моя рука задрожала. Я не могла заставить себя взяться за телефонную трубку.

В общем, притворилась, что не видела этого объявления. Торопливо сунула газету в чулан и продолжала заниматься уборкой, ни слова не сказав о ней ни дочерям, ни мужу.

К этому времени мы уже дали щенку имя. Собачка была с виду вылитая Молли, так мы ее и назвали. Она повсюду ходила тенью за девочками. Когда они шли гулять на улицу, она следовала за ними шаг в шаг. Когда занимались домашними делами, была рядом, чтобы предложить руку (или, следовало бы сказать, лапу) помощи.

В ее присутствии выполнение домашних заданий становилось настоящим испытанием. Не раз и не два учителя получали на проверку тетрадки, страницы которых пожевала собака. Педагоги проявляли понимание и не ругали девочек, позволяя переделать задание заново. Жизнь в доме Кэмпбелл определенно стала иной.

В этой идеальной в остальных отношениях картинке была только одна проблема: меня терзала совесть. Я понимала, что должна позвонить по указанному в объявлении номеру и проверить, не Молли ли тот щенок, которого так отчаянно хотели вернуть обратно.

Это был самый трудный поступок в моей жизни. Наконец, с колотящимся сердцем и потными ладонями, я подняла трубку и набрала номер. Втайне до последнего надеялась, что никто не ответит, но трубку сняли. Голос на другом конце провода принадлежал молодой женщине. После того как я подробно описала ей собаку, она выразила желание приехать немедленно.

Через считаные минуты ее машина была у нашего порога. Я сидела за кухонным столом, опустив лицо в ладони и моля Бога о чуде. Молли все это время просидела у моих ног, глядя на меня снизу вверх своими большими щенячьими глазами цвета молочного шоколада. Казалось, она понимала, что что-то не так.

Тысяча мыслей промелькнуло в моей голове, прежде чем та женщина позвонила в дверь. Я могла бы притвориться, что меня нет дома, или сказать ей: «Прошу прощения, вы ошиблись адресом». Но было слишком поздно, звонок прозвенел, и Молли залаяла. Я открыла дверь, заставив себя встретиться со своими страхами лицом к лицу.

Один взгляд на Молли – и женщина засияла, как рождественская елка.

– Сюда, Люси! – позвала она. – Иди к маме, девочка.

Молли (она же Люси) тут же повиновалась, выражая хвостиком восторг от того, что слышит знакомый голос женщины. Та явно была ее хозяйкой.

Слезы уже жалили мне веки и грозили хлынуть потоком в любой момент. Было такое ощущение, будто у меня из груди заживо вырывают сердце. Мне хотелось схватить Молли в охапку и спасаться бегством. Вместо этого я натянуто улыбнулась и пригласила женщину в дом.

Женщина уже успела наклониться и подхватить Молли на руки. Она со смущенным видом раскрыла сумочку и протягивала мне двадцатидолларовую банкноту.

– Это вам за беспокойство, – предложила она.

– О нет, я не могу их взять! – протестующе замотала я головой. – Она доставила нам столько радости, что это мне следовало бы заплатить вам.

Услышав эти слова, женщина рассмеялась и крепче прижала Молли к груди, словно та была потерянным ребенком, а не собакой.

Молли облизывала ее лицо и извивалась от радости. Я понимала, что им пора домой. Открыв дверь, чтобы выпустить их, я заметила маленькую девочку на переднем пассажирском сиденье машины. Когда малышка увидела щенка, на лице ее расцвела улыбка, яркая, как ракета праздничного фейерверка 4 июля.

Мой взгляд уперся в маленькую инвалидную кресло-коляску, привязанную ремнями к багажнику микроавтобуса. Женщина увидела, куда я смотрю, и пустилась в объяснения, не дожидаясь моего вопроса. Молли (то есть Люси) подарили девочке, чтобы щенок способствовал эмоциональному исцелению малышки после автомобильной аварии, которая искалечила ее на всю жизнь.

Когда щенок исчез, малышка впала в глубокую депрессию, отказываясь выходить из своей «раковины». Молли-Люси была единственной надеждой родителей на то, что их дочь сможет достаточно оправиться эмоционально и психически.

– У нее сложились особые отношения с этим щенком, Люси давала нашей дочке причину жить, – объяснила ее мать.

Внезапно на меня обрушились ощущения вины и собственного эгоизма. Бог благословил меня столь многими дарами, думала я. Мое сердце защемило от сочувствия к этой семье, переживавшей такие трудные времена. Когда они выезжали с подъездной дорожки, улыбка на моем лице была вполне искренней. Я знала, что поступила правильно: теперь эта собака была именно там, где ей и место.

Леона Кэмпбелл

Зрение и видение

Любовь – язык, который могут видеть слепые и слышать глухие[3].

Дональд Уайлдмен

Баркли достался мне, когда ему было три года, от семьи, которой пес попросту оказался больше не нужен. Этот большой золотистый ретривер был в чудовищно запущенном состоянии, и его здоровье оставляло желать лучшего. Занявшись физическими проблемами Баркли и наладив с ним кое-какой контакт, я заметила, что у него очень милый характер. Он отличался умом и желанием угодить, так что мы начали с чистого листа и прошли курсы послушания для собак и семинар по общественной терапии, стараясь усвоить все необходимое для того, чтобы Баркли мог стать сертифицированной терапевтической собакой.

Через пару месяцев мы начали регулярно ездить в местный медицинский центр. Я поначалу не знала, чего ожидать от этой работы, но нам обоим она нравилась. После того как я удостоверялась, что пациент не против визита Баркли, он подходил к койке и вставал рядом, ожидая, пока человек, лежащий на ней, потянется к нему. Люди крепко обнимали пса или просто гладили его, а он спокойно стоял, виляя хвостом, и выражение его морды было очень похоже на широкую смешливую улыбку. Кротость нрава сделала его любимцем персонала, пациентов и даже других волонтеров.

Каждую неделю я одевала Баркли по-разному. У него были соответствующие костюмы для каждого праздника: в свой день рождения он ходил в именинном колпачке, в День св. Патрика – в зеленом галстуке-бабочке, а на Хеллоуин – в костюме Зорро. На Рождество Баркли щеголял шапкой Санты или рожками северного оленя. Особенный восторг у всех вызвало его пасхальное одеяние: заячьи ушки и хвостик, который я прицепила ему сзади. Пациенты всегда горели желанием посмотреть, в чем Баркли будет красоваться на этой неделе.

Примерно через год после начала нашей работы я стала замечать, что у Баркли возникли проблемы со зрением: он иногда натыкался на препятствия. Ветеринар выяснил, что болезнь глаз отчасти вызвана отсутствием ухода в те времена, когда пес был молод. За следующий год его состояние ухудшилось, но это ничуть не мешало ему функционировать. Даже я не сознавала, насколько плохи его дела, пока однажды вечером мы с ним не решили поиграть в мяч. Когда я бросала мяч псу, ему очень трудно было поймать игрушку: приходилось вынюхивать ее на земле после того, как он раз за разом промахивался, пытаясь схватить ее зубами. На следующий день я отвезла его к ветеринару, и врач сказал мне, что необходима операция. После трех безуспешных операций, проведенных в попытке хотя бы частично спасти зрение, Баркли полностью ослеп.

Меня очень тревожил вопрос, как он будет приспосабливаться к такой серьезной трудности, но пес быстро привык к слепоте. Казалось, все прочие его чувства обострились, чтобы компенсировать потерю зрения. Вскоре он поправился и настоял (стоя у двери гаража и не давая мне выехать!) на своем желании ездить вместе со мной в больницу, в гости к его друзьям. Так что, к великой радости всех – и особенно самого Баркли, – мы возобновили свои еженедельные посещения.

Он настолько хорошо ориентировался в больнице, что было трудно догадаться, что пес слеп. Однажды кто-то даже спросил меня, не обучен ли Баркли быть собакой-поводырем. Я рассмеялась и ответила, что это Баркли нужен человек-поводырь.

Казалось, у него развилась сверхъестественная способность воспринимать вещи, недоступные обычным органам чувств. Однажды мы зашли в палату к одному пациенту, и, к моему удивлению, Баркли по собственной инициативе подошел к посетительнице, сидевшей на стуле у койки, и поддел ее ладонь носом. Баркли никогда не шел на контакт первым, и я не могла понять, почему он так сделал. Только подойдя поближе и приглядевшись к тому, как эта женщина взаимодействовала с Баркли, я поняла, в чем дело. Не знаю, каким образом совершенно слепой Баркли почувствовал, что та женщина тоже слепа.

Как ни странно, после того как Баркли лишился зрения, его присутствие, казалось, стало еще более желанным для пациентов, к которым он приходил в гости.

Когда Баркли получал награду за более чем четыре сотни часов, проведенных на волонтерской службе, все говорили мне: «Просто удивительно, на что способна слепая собака!»

Они не понимали, что на самом деле Баркли не был слеп. Он по-прежнему был способен видеть. Только теперь он видел не глазами, а сердцем.

Кэти Нейер

Ангелы-хранители

– А ты что здесь делаешь? – вдруг воскликнула моя жена Джойс.

Я нашел ее на нашей веранде, где она с восторгом созерцала какую-то незнакомую собаку. Это оказался пухленький, коротконогий, золотисто-белый уэльский корги – ушки торчком. Он взирал на Джойс с восторженной ухмылкой.

Ой-ей, подумал я.

Наши собственные две собаки, дожившие до весьма и весьма преклонного возраста, были похоронены на небольшом холме с видом на пруд. Теперь во время своих прогулок по городу Джойс навещает собак, принадлежащих другим людям: бассета Спайка, лайку Софию, черного-кого-то-там Пого. То и дело вслух задавалась вопросом: «А не завести ли нам снова собаку?» Но я уже привык наслаждаться свободой, которую давало отсутствие собаки в доме.

И вот теперь этот корги взбежал на нашу веранду так, будто она была его частной собственностью.

– Упитанный такой парень, – заметил я, обращая на это внимание жены. – Очевидно, что у него есть замечательный дом, где не скупятся на вкусные кусочки.

Мы проследили за корги до дома наших новых соседей, располагавшегося примерно в километре по шоссе от нашего, вверх по холму. Как выяснилось, пес носил гордое имя Король Некур, на которое его хозяев вдохновила табличка «не курить».

В последующие месяцы, переходя дорогу, чтобы проверить наш почтовый ящик, я порой бросал взгляд в сторону холма и видел на фоне неба силуэт животного. Голова, похожая на волчью, настороженные ушки… Койот? Лисица? Пожалуй, лапы коротковаты. Животное глядело на меня с холма, словно раздумывая, что делать. Потом разворачивалось и исчезало за поворотом дороги. Лишь потом я догадался, что это был все тот же томящийся одиночеством корги, который обдумывал план очередного побега.

Как-то раз утром, когда красные кленовые листья устилали лужайку, Джойс подняла глаза от письменного стола. Сквозь стеклянную раздвижную дверь кабинета ей ухмылялся Некур.

Тот день ознаменовал перемены в нашей жизни. После него, как бы владельцы ни пытались удерживать и запирать пса, несколько раз в неделю по утрам Некур играл в русскую рулетку с мчащимися по шоссе хромированными бамперами и оказывался у нашего порога. Он сидел и, все так же ухмыляясь, неотрывно смотрел сквозь стеклянную дверь кабинета на Джойс. Когда его впускали внутрь, он валился на спину, перекатываясь брюхом кверху, размахивая в воздухе коротенькими толстыми лапками, чрезвычайно довольный собой.

Кто-нибудь из нас брался за телефон. Но всегда оказывалось, что мы разговариваем только с автоответчиком соседей. Поскольку оба его владельца работали, Некур весь день был предоставлен самому себе.

– Если мы что-нибудь не придумаем, он так и будет бегать по дороге, пока его не задавят, – сказала Джойс.

– А что мы можем сделать? – пожал я плечами. – Это же не наш пес.

Всякий раз, как Некур появлялся у наших дверей, мы отвозили его домой. Он охотно запрыгивал в машину, готовый к приключениям. Но мы лишь запирали пса в крытом проходе его дома, оставляя дожидаться возвращения хозяев. Он горестно смотрел сквозь стеклянную дверь на нашу удаляющуюся машину. Он выбрал нас, а мы отвергли его! Оглядываясь, пока мы уезжали, Джойс горевала так же сильно, как он.

Однажды она заявила:

– Отныне и впредь, когда Некур убегает и приходит к нам, он остается здесь до тех пор, пока у него дома не появится кто-то из хозяев!

И теперь каждые несколько дней Некур приходил к нам. Мы отвозили его домой, когда возвращались с работы его владельцы. В свои первые визиты он бросал на нас вопросительные взгляды, прежде чем отважиться войти в следующую комнату, не зная местного кодекса поведения. Теперь же пес выглядел как набоб, который купил это владение – и уплатил наличными.

Однажды хозяева Некура позвонили нам. Им нужно было уехать на две недели. Они спросили: «Не могли бы вы взять Некура к себе, пока нас нет?»

Через несколько дней после того, как Некур начал гостить у нас, я застал Джойс, которая стояла над нашим приемным псом, спавшим на коврике. Вид у нее был встревоженный.

– Как тебе кажется, Некур нормально выглядит? – спросила она меня. – Он больше не хочет бегать за палкой.

И действительно, он больше не приносил в зубах брошенную палку, с горящими глазами вызывая любого побороться с ним за желанный приз. Теперь, когда Джойс бросала палку, он просто тоскливо смотрел ей вслед, а потом уныло сидел на месте.

– Мы должны отвезти его к ветеринару, – заявила Джойс.

После осмотра ветеринар сказал, что состояние Некура серьезно. У него была грыжа толстой кишки, и он уже перенес одну операцию в связи с этой болезнью. Теперь ему требовалась еще одна операция, и исход ее был неясен. Но без операции он бы просто медленно умирал.

Когда хозяева Некура вернулись, Джойс сообщила им новости. Спустя пару дней она вновь позвонила им, чтобы узнать об их решении. Когда жена положила трубку, вид у нее был потрясенный.

– Они боятся, что от операции не будет никакого толку, и думают, что его, возможно, придется усыпить, – сказала она мне.

Джойс тяжело опустилась на стул у кухонного стола, подперев подбородок ладонями. Ее глаза наполнились слезами. Без операции у Некура было мало надежды выжить. И даже если сделать операцию, ему потребуется особый постоянный уход. А учитывая, что его хозяева целыми днями работали и он оставался один…

– А что еще ты можешь сделать? – спросил я. – Ты и так была ангелом-хранителем Некура. Джойс, это не наша собака, – мягко, но настойчиво подытожил я.

Пару минут Джойс смотрела из окна на поля, где к концу лета травы уже начинали золотиться и сохнуть. А потом произнесла стихотворную строку Роберта Фроста. Одну из наших любимых: «Дом – это место, где примут тебя, когда бы ты ни пришел».

Спустя мгновение Джойс прибавила к сказанному собственную строку:

– Он выбрал нас, – проговорила она.

Джойс позвонила хозяевам Некура с предложением:

– Отдавайте его нам в дневное время. Мы будем его сиделками.

Так после успешно проведенной операции Некур стал жить на два дома. Каждое утро по пути на работу один из его хозяев завозил пса к нам домой. Каждый вечер по дороге в город мы возвращали Некура владельцам.

По утрам Джойс брала Некура на долгие общеукрепляющие прогулки. Я наблюдал за ними из окна моего кабинета: женщина с озабоченным видом и небольшого росточка пес блуждали по лугам или уходили в сосновый лес за водопадом.

– Здесь так красиво – я и забыла совсем, – как-то раз сказала мне Джойс. – Теперь, гуляя с Некуром, я стала по-новому ценить собственные владения.

Прошло два года. А потом владельцы Некура поменяли место работы и перебрались в городскую квартиру, где нельзя было держать собак. И дневной питомец официально стал нашим псом «на полную ставку».

Через месяц после того, как Некур окончательно переселился к нам, Джойс поставили угрожающий диагноз – острая лейкемия – и сразу забрали в больницу. Каждый день я привозил Некура под ее окна, чтобы она могла выглянуть и увидеть, как он улыбается ей. «Мой терапевтический пес» – так она его называла. Когда Джойс наконец вернулась домой, ослабев от лечения, Некур с радостью приветствовал ее. У него не было хвоста, но все его тело виляло от радости.

Джойс госпитализировали во второй, а потом и в третий раз. И всякий раз, когда она возвращалась домой, Некур здоровался с ней, перекатываясь на спину, молотя похожими на плавники лапками воздух и ухмыляясь во всю пасть. Так он поднимал Джойс настроение, и ей удавалось воспрянуть духом. Она чуть ли не физически чувствовала, как включается ее иммунная система.

– Некур, – говорила она, – ты помогаешь мне поправляться.

Сейчас я пишу эти строки и время от времени поглядываю в окно. На задней лужайке Джойс бросает палку, Некур лает, бежит за ней, подпрыгивает в воздухе, пытаясь поймать. Должно быть, он втихаря питается взрывчаткой – столько в нем живости. И Джой смеется. Она тоже лучится жизнью и энергией.

Я стою у окна, наблюдая, как Джойс играет с собакой, и думаю об ангелах-хранителях.

Я знаю, что они существуют, ибо видел одного из них собственными глазами. Если уж на то пошло, то даже двух.

Ричард Волкомир

Настоящий очаровашка

Генри было четырнадцать лет, когда он получил в подарок 122-сантиметрового боа-констриктора. К тому времени, как я с ними познакомилась, Генри было уже семнадцать, а Джордж – так звали удава – достиг длины в два с половиной метра. Джордж процветал, а вот у Генри дела были совсем неважные.

Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая день, когда мы втроем познакомились: в этот день родители Генри проводили со мной собеседование (они искали медсестру для мальчика). У Генри была мышечная дистрофия, он постепенно слабел, и родители уже не справлялись с удовлетворением его потребностей в одиночку. Пока родители изучали мое резюме, я вошла в комнату Генри, опустилась на колени и заглянула в глаза этому рыжеволосому, точно морковка, парнишке. Оценив взглядом его исхудалое, искривленное тело, пристегнутое ремнями к инвалидной коляске, я сказала:

– Привет, парень. Тебе нужна помощь, верно?

Его глаза весело уставились на меня в ответ, светясь интеллектом и проказливостью. Генри придумал для меня испытание, своего рода боевое крещение.

– Да, нужна. Как насчет того, чтобы принести сюда Джорджа?

Я легкомысленно ответила:

– Да, конечно, а где он и кто это? – Я обвела взглядом комнату, рассчитывая увидеть кота, пса, даже мягкую игрушку. Мой взгляд упал на большое стеклянное, похожее на ящик сооружение на другом конце комнаты.

– Джордж – это мой боа, – смешливо фыркнул Генри. – Не могли бы вы мне его принести?

Змея! Я была превосходной медсестрой, и на мои услуги выстраивалась очередь. Я понимала, что могу уйти отсюда в любую секунду, пока еще не согласилась на эту работу. Размышляя над ситуацией, снова посмотрела на Генри. Боже, какой милый парнишка, – подумала я. Еще раз обвела взглядом комнату. Стопки автомобильных журналов, книги, блокноты и карандаши грудой лежали на складном столике, который служил Генри в качестве письменного. Плакаты с гоночными машинами и фотографии футбольных героев висели на стенах. Это был настоящий мальчишка, худенький подросток, иссушенный болезнью, однако дух его остался несломленным, и в нем горела страсть к необычному. Он всегда был готов подшутить над новым лицом и бросить вызов. Я поняла, что хочу эту работу.

– А, э-э, как мне его поднять? – спросила я, заглядывая в клетку со стеклянными стенками, в которой лежало нечто, напоминавшее гигантский свернутый кольцами канат, вполне большой, чтобы поставить на якорь «Титаник».

Генри хмыкнул:

– Очень осторожно. Мягко прихватите его одной рукой сразу за головой, а тело поддерживайте другой.

– И это все? Это все твои инструкции? – переспросила я. Открыла крышку на петлях и потрогала холодную рептилию дрожащими пальцами. Змея едва ощутимо шевельнулась при прикосновении. Я могу это сделать, думала я. Чуть замешкалась, ожидая притока храбрости, но напрасно: его так и не случилось. Один глубокий вдох – и я сделала решительный шаг, ухватив огромного Джорджа и медленно поднимая его из клетки. Еще не успела полностью приподнять его тело, как два с половиной метра громадного пресмыкающегося быстро и плотно обвились вокруг моей руки. «Я могу это сделать», – снова и снова повторяла я себе.

Генри безмолвно и пристально следил, как я пересекаю комнату, неся на себе тяжелый и длинный груз чистых мышц.

– Что ты хочешь, чтобы я с ним сделала? – спросила я.

Генри ответил:

– Просто уложите его голову и верхнюю часть тела мне на колени. Джордж любит, когда его гладят.

Так состоялось мое знакомство с Джорджем. По мере того как шли месяцы, стало очевидно, что Джордж был одним из главных мотиваторов в жизни Генри, если не единственным.

Генри приходилось трудно, когда мы совершали редкие вылазки на люди, чтобы пообедать в «Макдоналдсе» или побывать в книжном магазине. Люди откровенно, во все глаза пялились на то, как Генри с трудом справлялся со своей порцией или пытался листать книги тремя пальцами – единственными частями тела, которые еще подчинялись ему.

Но каждую неделю мы обязательно ездили в зоомагазин покупать еду для Джорджа. После того как Генри был тщательно выкупан, обихожен и причесан, я осторожно усаживала его в кресло и везла к своей машине. Далее после множества маневров я аккуратно пристегивала и обкладывала его подушками на пассажирском сиденье, складывала коляску и размещала ее в багажнике. Все это занимало два часа: два трудных часа для меня, два болезненных часа для Генри, поскольку мы оба силились не причинить боли его чувствительному телу – невыполнимая задача. Потрясающее доказательство преданности Генри своему гигантскому любимцу!

Однажды Джордж пропал. Дядя Генри приезжал погостить на выходные и по забывчивости оставил крышку его клетки открытой. Мы с родителями Генри обыскали каждый уголок элегантного, но спартански обставленного дома, в котором все должно было обеспечивать легкое передвижение кресла-коляски. Джорджу негде здесь спрятаться, думали мы. Но змею тем не менее найти не смогли.

Прошел месяц. Генри был на удивление спокоен, убежденный, что Джордж рано или поздно объявится сам. Мне было жаль Генри, но я не могла положа руку на сердце сказать, что хоть сколько-нибудь скучала по Джорджу.

Однажды утром я приехала и направилась будить Генри. И там, рядом с ним в постели, вытянувшись почти во всю свою длину, лежал Джордж. Оба сладко спали. Меня шокировала собственная реакция, но это зрелище показалось мне одним из самых очаровательных и трогательных за всю мою жизнь. Джордж наконец завоевал мою симпатию!

В последующие месяцы здоровье Генри продолжало разрушаться, его тело все больше скрючивалось, дыхание становилось все более затрудненным. Однако он сохранил возможность пользоваться тремя пальцами, выполнял домашние задания и час за часом сидел, поглаживая Джорджа. Три хрупких подвижных пальца самоотверженно поддерживали ласковую связь между мальчиком и удавом – вплоть до последнего дня.

В этот последний день Генри написал мне записку. Конверт с моим именем обнаружился на его письменном столике. Я была тронута до глубины души, поскольку сильно привязалась к этому мужественному парнишке. Он начал письмо с благодарности за помощь с Джорджем, и, дав понять, что мои невольные нежные чувства к боа не остались для него тайной, писал о своей уверенности в том, что может рассчитывать на меня: я позабочусь о Джордже теперь, когда Генри не стало. На мгновение я запаниковала – пока не заметила постскриптум. Под смайликом Генри сообщал, что мне не придется беспокоиться: человек из службы доставки согласился взять Джорджа к себе.

Ах, Генри, думала я, ты все продолжаешь дразнить меня! Но я не забыла ласково погладить Джорджа еще один, последний раз, прежде чем уехать.

Линн Лейтон Зелински

Сокс

Когда мне было лет шесть или семь, у меня был маленький щенок-дворняжка по кличке Сокс. Мы с Соксом были неразлучными приятелями в те полгода, которые он прожил со мной. Он спал в изножье моей кровати. Последним, что я ощущал вечером, и первым, что будило меня по утрам, было его теплое, гибкое тельце. Я любил его нежной любовью, которая не померкла с годами.

Однажды Сокс пропал. В нашем районе прошел слух, что кто-то заманил его в машину, но точно выяснить ничего так и не удалось.

Сокса все не было, и я вечер за вечером плакал до изнеможения, пока не забывался сном. Если вы никогда не теряли собаку, вам такие чувства незнакомы, но поверьте мне, со временем эта боль почти не ослабевает. Родители перепробовали все способы помочь мне хоть немного утешиться, но ничто не помогало. Зрелость и годы затянули эту рану, так что ее больше не было видно поверхностным взглядом, но она так и осталась внутри меня.

Однажды, много лет спустя, мои чувства вновь вырвались наружу. Мы с семьей были в гостях у моих родителей в северном Мичигане, на принадлежавшем им участке в лесу, когда наш семейный «хвостик», пес-дворняга Бакшот, куда-то пропал.

Старина Бак был отличной собакой. Он напоминал скорее большого милого медвежонка, чем настоящего пса, и в тот день, видимо, решил посмотреть, что скрывается там, на другой стороне горы.

Его исчезновение особенно больно ударило по моему семилетнему сыну Крису, поскольку Крис считал Бака своей личной собственностью. Другие дети тоже любили Бака, но не так, как Крис.

Крис был типичным веснушчатым парнишкой со щербатой улыбкой и пухлыми щечками. Он ухитрялся напускать на себя печальный и жалобный вид даже тогда, когда был счастлив. А уж когда его сердечко ныло, у самих ангелов перехватывало дыхание.

Крис боялся, что его приятель пропал навеки, и, глядя на сына, я чувствовал, как нить прожитых лет стремительно отматывается обратно. Я снова видел себя и Сокса. Застарелая боль вернулась.

Начинал моросить дождь, когда я сел в свой джип и принялся колесить по проселочным дорогам, то и дело останавливаясь, чтобы позвать Бакшота, и в голосе своем слышал пугающе лихорадочные нотки. Мысленным взором я видел Криса, мокнущего под дождем, в дождевике не по росту, ищущего утраченные надежды.

Проехав немало километров и охрипнув от крика, я так и не смог найти нашего семейного любимца. Вернувшись к дому, я припарковал джип и пошел дальше пешком, избегая взгляда Криса, не желая признать, что, возможно, городской пес безнадежно заблудился в этой дикой глуши.

Я забрел в самую глубь небольшой территории, которую местные называют Мертвецким Болотом, сердито бормоча себе что-то о собаках и о том, какую власть они имеют над маленькими мальчиками. Если вы когда-нибудь бродили в одиночестве по лесу, когда сгущаются сумерки, то знаете, какого рода трюки способно проделывать с человеком воображение. Я чувствовал, как затуманивается мое зрение. Старая боль всплывала на поверхность.

Я шел, кричал, бежал и потел, преодолев, наверное, километров восемь; потом, утомившись, присел на плоский валун рядом с луговиной и попытался понять, как я буду говорить маленькому человечку, который жил в моем доме, что не смог найти его собаку.

И вдруг за моей спиной послышался шорох. Резко развернувшись, я увидел: старина Бак мчится ко мне прыжками, и на морде у него то самое выражение «где-ты-черт-тебя-подери-был-все-это-время», которое мастерски напускают на себя сбежавшие собаки, когда их наконец находят. Мы вместе покатились по земле, и мои расстроенные чувства без следа растворялись во влажных папоротниках. Спустя пару минут я дал псу команду «к ноге», и мы наполовину похромали, наполовину побежали обратно к хижине.

Когда мы вышли из леса, мой сын с вытянувшимся личиком, мой собственный отец и бродяга-дворняга принялись обниматься друг с другом. И тут меня озарило.

У меня было такое ощущение, словно я перенесся назад во времени, чтобы увидеть ту сцену возвращения, на которую я надеялся, но так и не пережил тогда. Здесь был мой отец, который снова выглядел на тридцать лет. Маленький мальчик, обнимавший пятнистого пса, был мной – четверть века назад. А старина Бак? Он был еще одним любимым беспородным псом, который наконец отыскал обратную дорогу.

Сокс вернулся домой.

Стив Смит

Дженни и Брюси

Дженни Холмс боролась с лишним весом всю свою молодую жизнь, каждый день. Когда ей было двенадцать, она не была толстой, хотя ей так казалось, поскольку девочка мечтала быть изящной, как модель. Подающая надежды гимнастка Дженни хотела быть стройной и жилистой, как олимпийская чемпионка Надя Команечи. Ей не удавалось сбросить вес до шестнадцати лет. В то время она потеряла девять килограммов из-за переживаний, вызванных расставанием с первой любовью – это была своеобразная месть «бывшему». И началась ее долгая битва с едой и весом, длившаяся двенадцать лет, в течение которых она снова и снова пыталась сбросить вес, но он каждый раз возвращался.

Дженни и не догадывалась в те годы, что изменения в ее самовосприятии не будут иметь ничего общего с низкокалорийными коктейлями, счетом калорий или даже отказом от мороженого и шоколада. Этот дар ей предстояло принять от собаки.

Брюси появился в жизни Джен в ее 29-й день рождения – как подарок от мужа Джона. Дженни к тому времени была счастлива в браке и стала матерью двоих детей. Ей принадлежал успешный небольшой бизнес по продаже футболок с оригинальными принтами. Пытаясь не терять чувства юмора в связи со своими попытками похудеть, она придумала футболку и для себя с надписью: «Лакомый кусок – лишний жир на бочок». Никто никогда не называл ее жирной. При росте около ста шестидесяти трех сантиметров и весе шестьдесят восемь килограммов ее ноги были мускулистыми, бедра – округлыми, но туловище оставалось подтянутым. Она стала женщиной с женственными формами, но по-прежнему ненавидела свою «заднюю часть». Дженни продолжала страстно мечтать о стройном, худеньком, мальчиковом образе модели.

Брюси, светлошерстный щенок лабрадора, вошел в ее жизнь в комплекте с жаркими поцелуями и прыгучей индивидуальностью. Он не был вспомогательным средством для эффективности диеты; он должен был стать партнером по бегу. Джон любил Дженни в любом ее виде, но знал, что Джен было проще мириться с собой и своим телом, когда она бегала. Муж не мог сам тренироваться вместе с ней, поскольку у него была больная спина. И эта работа была поручена Брюси.

Поначалу Брюси и Дженни пробегали только по пятьдесят шагов за раз, и на каждый беговой отрезок приходилась сотня шагов, проделанных пешком. Я не буду выглядеть глупо, начиная со столь малого, думала Джен, поскольку косточки Брюси еще слишком юны, чтобы заставлять его бегать намного дольше. Она была права, и первоначальные ограничения Брюси дали ей время, чтобы наращивать нагрузки постепенно, не чувствуя себя при этом неловко.

Однако через десять месяцев Брюси стал вполне взрослым, чтобы пробегать по нескольку километров в день, а Дженни набрала нужную форму, чтобы не отставать от него! Они вместе ежедневно увеличивали дистанцию пробега.

До появления Брюси в жизни Дженни одной из ее проблем, связанных с физическими нагрузками, была стабильность мотивации. Во всех книгах и статьях, которые она читала, авторы советовали объединять усилия с партнером по пробежкам. Однако двуногие партнеры всегда подводили ее. Одна подруга переехала в другое место. Вторая коллекционировала травмы во время бега, как иные собирают почтовые марки. Третья попросту бросила это занятие. Дженни поняла, что и последний партнер скоро «соскочит», когда он начал выдумывать отговорки типа «сейчас моя очередь мыть посуду» – и это в шесть утра! Ей не хотелось в этом признаваться, но и она сама, бывало, примерно так же подводила других. Дженни полагала, что с Брюси дело кончится тем же. Она знала, что он будет бегать с ней, но не рассчитывала, что щенок поможет ей с мотивацией.

Ах, как она ошибалась! В первое же утро, когда Джен захотелось поваляться в постели, Брюси стал вылизывать ее лицо. Когда она укрыла голову подушкой, он откопал под одеялом пальцы ее ног. Дженни плотнее зарылась ступнями в постель, тогда Брюси запрыгнул на кровать. После того как она спихнула с себя двадцать семь килограммов живого лабрадорского веса, он заскулил и замолотил хвостом по деревянным половицам, как завзятый барабанщик. Он умолкал, когда она шикала на него, но тут же принимался снова лизать ее лицо! В то утро – как и во все последовавшие – Джен и Брюси пошли бегать.

Дженни не думала, что у нее хватит мужества бегать и зимой, но Брюси был тверд, как скала. Качая головой и не веря своим глазам, когда пес резвился в снегу и лаял под окном Дженни, чтобы разбудить ее, Джон решил подарить жене теплый и легкий спортивный костюм для зимнего бега. Весна принесла с собой слякоть и дожди, но Брюси по-прежнему хотел бегать, и что оставалось делать Дженни? Они вместе терпели морозы и сугробы. Уж конечно, как-нибудь да потерпят и слякоть на размокших дорожках. Кроме того, она тоже стала Брюсовым партнером по бегу. Она уже даже не пыталась говорить «нет» этим большим шоколадным глазам, которые преданно глазели на нее каждое утро, когда Брюси приходил к ней с поводком в зубах. Иногда он даже сам притаскивал ей кроссовки.

Они бегали вместе десять лет. Когда артрит и возраст вынудили его лежать на крыльце, дожидаясь возвращения Дженни с тренировки вместе с новым щенком, Брюси, казалось, не имел ничего против. Он лежал, опустив голову на лапы, пока не замечал, что они появились в поле зрения, и тогда его хвост начинал взволнованно колотить по веранде. Когда они добирались до подъездной дорожки, он с охотой шел здороваться, и все его тело дрожало от восторга, как и тогда, когда он сам был щенком.

Брюси умер в прошлом году. Джен, Джон и их дети развеяли его прах над лесной тропой, по которой они с Дженни так часто бегали месте. Сегодня Джен продолжает бегать с молодой собакой и со своими подрастающими детьми. Как и Брюси, они не дают ей поваляться в постели в дождливое субботнее утро.

Дженни по-прежнему делает футболки на заказ, но для нее самой «битва с жиром» перестала существовать. Она сейчас разрабатывает дизайн футболки для Бостонского марафона, который собирается бежать следующей весной. Спереди на футболке изображен нарисованный от руки лабрадор-ретривер. На спине Дженни написала: «Брюси, это в твою честь».

Сери Кутюр

Нелишние десять минут

Поднимаясь поутру, прими решение сделать этот день счастливым для ближнего своего.

Сидни Смит

По понедельникам в два часа пополудни мы с Бо приезжали в санаторий «Силвер-Спринг» в северо-восточной стороне Милуоки, где в течение часа проводили терапию с пожилыми людьми, которые жили там. Мы шли по коридорам, здороваясь с каждым, кто попадался нам на пути к общей гостиной, куда могли приходить обитатели центра, чтобы приласкать Бо и понежиться в ответном обожании этого красавца – довольного жизнью десятилетнего, весящего сорок пять килограммов добермана-пинчера. Просто невозможно было поверить, что это тот же самый пес, который приполз к моему порогу восемь лет назад настолько избитый, покрытый шрамами и запуганный, что стоило встретиться с ним взглядом, как он плюхался на спину, задирал лапы и делал лужу, пока мне не удавалось, поглаживая, успокоить его и утешить, чтобы он снова почувствовал себя в безопасности.

Во время нашего первого приезда, когда мы шли по канареечно-желтому Первому коридору, я услышала взволнованный голос пожилого мужчины с сильным немецким акцентом, доносящийся из комнаты номер 112:

– Ма, Ма, здесь немецкая собака! Немецкая собака здесь!

Едва я услышала этот голос, как изборожденный морщинами, седовласый, заразительно энергичный мужчина ростом около ста восьмидесяти трех сантиметров уже стоял в дверях, приветствуя нас взмахом сильной руки с широкой раскрытой ладонью и приглашая войти.

– Я Чарли. Это моя жена, Эмма. Входите же, входите!

Когда Бо услышал дружелюбный, полный энтузиазма голос Чарли, все его тело задвигалось в обычной для него виляющей лихорадочной радости, готовое занять позицию «дай-ка-я-привалюсь-к-твоему-бедру» в ожидании ласки, которую Чарли ему немедленно и обеспечил. Когда мы вошли в комнату, хрупкая, но жизнерадостная Эмма – лет восьмидесяти с лишним, с подкрашенными фиолетовым оттенком седыми волосами – сидела в постели, улыбаясь и похлопывая ладонью рядом с собой. Ей пришлось хлопнуть только один раз, и Бо, всегда такой послушный, в ошейнике и на поводке, уже был на кровати, лежа рядом с ней и облизывая ее лицо. Ее глаза наполнились слезами, когда Чарли рассказывал нам, что они с Эммой иммигрировали в Соединенные Штаты из Германии во время Второй мировой войны и им пришлось оставить там своего любимого добермана Макса. По словам Чарли, Макс был просто копия Бо.

Соседняя комната, под номером 114, стала домом для Кэтрин, женщины семидесяти с чем-то лет, которая за несколько месяцев до нашего появления в центре перестала разговаривать и жила в кататоническом состоянии [проявляется в двигательных расстройствах. – Прим. пер.] в своем инвалидном кресле весь последний месяц. Никакая любовь, никакие объятия, попытки разговорить ее или посидеть рядом не могли расшевелить эту женщину. Мне сказали, что ее родственники перестали к ней ездить, а друзей у нее не было. Когда мы с Бо вошли в ее комнату, рядом с кроватью горел ночник, а жалюзи были опущены. Она сидела в коляске, спиной к нам, ссутулившись, лицом к окну, в котором ничего не было видно.

Бо так и рвался с поводка. Не успела я подойти и присесть на корточки перед женщиной, как он уже был у ее левого бока и положил голову к ней на колени. Я подтянула поближе стул и села напротив нее, поздоровавшись. Никакой реакции. За те пятнадцать минут, которые мы с Бо провели с ней, она не сказала ни слова и ни разу не пошевелилась. Но еще удивительнее было то, что Бо тоже ни разу не шелохнулся. Он простоял как изваяние все пятнадцать минут, пристроив свою длинную морду на ее колени.

Если бы вы были знакомы с Бо, то поняли бы, что даже десятисекундное ожидание ласки было для него вечностью. Сколько я его знаю, он терся носом о первого же человека, который оказывался ближе других, скулил, тихонько порыкивал и увивался вокруг предмета его внимания всем телом до тех пор, пока тот просто не был вынужден погладить пса, иначе Бо терял интерес и переходил к кому-нибудь другому. Но не в этом случае. Он застыл так же, как Кэтрин, едва ли не приклеившись головой к ее коленям. Я ощутила такой дискомфорт из-за отсутствия жизни в этой женщине, что, хоть и жалею сейчас о своих чувствах, когда часы пробили половину третьего, я поспешила попрощаться, поднялась и вывела упиравшегося Бо из комнаты.

Я спросила одну из медсестер, в чем причина кататонии Кэтрин.

– Мы не знаем причины, – ответила та. – Иногда это случается само собой, когда у пожилых людей есть родственники, не проявляющие к ним интереса. Мы просто стараемся устроить ее с наибольшим возможным комфортом.

Все замечательные люди и животные, присутствие которых благословило мою жизнь, промелькнули перед моим мысленным взором и исчезли. Я ощутила себя такой, какой, верно, чувствовала себя Кэтрин, – одинокой, заброшенной и забытой. И преисполнилась решимости найти способ достучаться до нее.

С тех пор каждый понедельник мы с Бо заходили в общую гостиную, останавливаясь, чтобы зайти в 112-ю комнату к Чарли и Эмме, после чего шли в номер 114 – посидеть с Кэтрин. И всегда у всех одна и та же реакция: Чарли машет нам рукой, Эмма похлопывает по кровати, ожидая, когда Бо бросится ее облизывать, – оба такие живые! А потом мы идем к Кэтрин, непрестанно сидящей в своем кресле без единого признака жизни, не считая поверхностного дыхания.

Каждый раз, приходя, я пыталась вовлечь Кэтрин в разговор, задавая ей вопросы о ее жизни и рассказывая о нас с Бо жизни. Никакой реакции. Кэтрин все сильнее расстраивала меня: мне мало было просто «быть» с ней. Однако рядом был Бо, медитирующй пес-монах, обучающий меня «быть» и любить безмолвно, принимая специальную «позу» для тех пятнадцати минут, которые мы проводили в комнате каждый раз.

Во время четвертого посещения центра я собиралась просто миновать комнату Кэтрин, придя к выводу, что, раз от нас здесь никакого толку, так зачем понапрасну стараться; но у Бо оказались иные планы. Он потянул меня за собой и занял привычную позу слева от женщины, положив голову ей на колени. Пришлось смириться, но поскольку у меня в тот вечер была назначена деловая встреча, которая всецело занимала мои мысли, я решила сократить наши обычные четверть часа с Кэтрин до пяти минут. Вместо того чтобы разговаривать с ней, я молчала, внутренне сосредоточившись на предстоящей встрече. Наверняка ведь ей безразлично, говорю я или молчу. Когда я поднялась, чтобы уйти, и потянула за собой Бо, он не шелохнулся.

А потом случилось самое удивительное. Ладонь Кэтрин поднялась, опустилась на макушку Бо и замерла. Никаких других движений – только ладонь. И Бо отреагировал не так, как делал обычно: он не терся о нее носом, не вилял усиленно хвостом, а продолжал стоять, точно статуя, ни разу не сдвинувшись с места.

Я опустилась обратно в безмолвном шоке и следующие десять драгоценных минут упивалась потоком жизни, струившимся между ладонью Кэтрин и головой Бо. Когда часы пробили половину третьего, отмечая завершение наших пятнадцати минут, рука Кэтрин мягко соскользнула обратно на колени женщины, и Бо развернулся, чтобы выйти из комнаты.

Прошло пятнадцать лет с того памятного посещения и восемь лет с того мгновения, когда Бо умер у меня на руках от инсульта. Любовь умеет демонстрировать себя в самых разных проявлениях. Всякий раз, как чувствую, что готова уйти от человека, от которого мысленно отказалась, я напоминаю себе о силе ласковой настойчивости Бо в истории со мной и Кэтрин. Если уж Бо мог подарить кому-то лишние десять минут, наверняка это смогу и я.

Мэри Маркданте

Глава 4

Да здравствуют узы!

Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили.

Антуан де Сент-Экзюпери

Спасение

Хотелось бы мне, чтобы люди сознавали, что животные полностью зависимы, беспомощны, как дети; сознавали доверие, возложенное на нас.

Джеймс Хэрриот

В июле 1994 года американская Служба спасения животных в чрезвычайных ситуациях учредила приют в Бэйнбридже, штат Джорджия, отреагировав на наводнения, вызванные ураганом Альберто. Волонтеры службы спасения прибыли в этот небольшой южный городок, расположенный на реке Флинт, еще до того как наводнение распространилось по районам, граничащим с рекой. В поисках животных, которые еще могли остаться на этой территории, команда волонтеров повстречала мужчину, владельца двух собак, которых он не собирался брать с собой, когда наконец решил эвакуироваться. Сотрудники службы спасения предложили временно приютить его собак, но он пожал плечами и сказал:

– Слушайте, да мне-то какая разница!

Его спросили, где находятся собаки. Он подошел к веранде своего крохотного домика, стоявшего на сваях, наклонился и минуту спустя выволок из-под захудалого домишки большую черно-белую собаку. Мужчина подхватил пса на руки, подошел к одному из наших грузовиков и швырнул его в авиационную клеть. Потом развернулся и пошел прочь, не удосужившись попрощаться.

Эми, одна из волонтеров, задала мужчине несколько вопросов, чтобы заполнить анкету вновь поступившего животного. Она спросила, как зовут собаку, а он лишь пожал плечами:

– У него нет клички.

Так и не найдя вторую собаку, волонтеры вернулись в центр помощи животным – жертвам катастроф с одним безымянным псом. Когда Эми подошла к кузову грузовика и открыла дверцу клети, пес сидел неподвижно, уставившись в пол своей клетки. Как Эми ни уговаривала пса, он не двигался с места. Думая, что собака, должно быть, боится высоты, Эми закрыла дверцу клети и с помощью другого волонтера спустила ее на землю.

Однако новая попытка выманить собаку из клети была встречена точно такой же реакцией. Пес не отрывал взгляда от пола своего вместилища, совершенно не реагируя на волонтеров и ни разу не подав никаких признаков агрессии.

Пора попробовать применить иные методы.

Эми защелкнула на ошейнике собаки поводок, затем с помощью другого волонтера приподняла заднюю часть клети, чтобы пес выскользнул из нее по наклонному днищу. Очутившись на земле, он лег, не сходя с места.

– Да что такое с этой собакой? – недоуменно спросил второй волонтер, помощник Эми, когда они оба уставились на пса, неподвижно лежавшего у их ног.

– Наверняка трудно сказать, но догадываюсь, что с ним плохо обращались.

Эми была права. С собакой действительно плохо обращались, но такой ее сделало не физическое насилие. Дело было в небрежении хозяина.

Многим волонтерам из спасательной программы впервые пришлось столкнуться с жестоким обращением и небрежением в отношении к животным во время катастроф. Печальную реальность того, что не все обращаются с животными так, как должно, всегда трудно принять.

Эта реальность обрушилась на Эми всей тяжестью, но девушка была полна решимости что-то придумать, чтобы помочь безымянному псу. И первое, что она сделала, – назвала его Альбертом.

В следующие два дня Эми так и продолжала носить с собой 30-килограммовую собаку по территории приюта, поскольку пес по-прежнему отказывался вставать или ходить. Одной из обязанностей Эми было кормить других собак, которых разместили в вольерах, выстроившихся вдоль изгороди, ограждавшей нашу территорию по периметру. Переходя от одного вольера к другому, Эми поднимала Альберта и переносила его с собой. Вопреки лаю и шуму, который создавали другие собаки, Альберт ни на что не реагировал. Он просто сидел на траве, уставившись в землю.

Чтобы Эми не надорвала спину, мы позаимствовали тележку для гольфа в соседнем кантри-клубе. Теперь, пока Эми совершала свои обходы, кормя собак, Альберт сидел на переднем сиденье тележки, по-прежнему потупив взгляд в пол и не реагируя на происходящее.

По вечерам Альберт укладывался рядом с раскладушкой Эми. Когда мы ели, он сидел рядом с ней, отказываясь от любых лакомых кусочков с человеческого стола, которые она ему предлагала. Помнится, в один из дней я наблюдала за этой парочкой. Эми нашептывала что-то в черное висячее ухо Альберта. Могу только гадать, что она говорила псу, который все так же отказывался реагировать.

Альберт пробыл с нами четверо суток, когда мы решили устроить вечеринку в честь дня рождения одного из волонтеров. Я, как директор спасательной программы, всегда находила предлог, чтобы развлечь волонтеров: это помогало сбросить напряжение и ненадолго позабыть о боли и страданиях – неизменных спутниках катастроф. Смех и шоколадное мороженое всегда хорошо справляются с этой задачей. Вот почему мы никогда не приезжаем в область, пострадавшую от катастрофы, без собственной порционной ложки для мороженого.

Волонтеры собрались в шатре, который одолжила нам фирма «Похоронный зал Леви». На каждом из них был собственный именинный колпачок с изображением динозаврика Барни, и ребята веселились, как пятилетние малыши. Слышались взрывы смеха, анекдоты, шоколад поглощался в огромных количествах… а среди нас сидел Альберт, пристроившись, как всегда, сбоку от Эми.

– Смотрите! – воскликнул вдруг один из наших волонтеров, указывая пальцем на Альберта.

Группа тут же притихла, не в силах поверить своим глазам. Альберт по-прежнему сидел на том же месте, но самый кончик его длинного черно-белого хвоста, похоже, тихонько вилял. Пока мы все в изумлении созерцали это зрелище, хвост задвигался целиком. Дальше – больше: пес поднялся на лапы, и вот уже вся его задняя часть виляла из стороны в сторону. Потом он повернул голову, и его глаза начали моргать, а уши вздрагивать и шевелиться. Словно кто-то внезапно нажал на Альберте кнопку «вкл.». Альберт буквально ожил – очень может быть, впервые в жизни.

И после того вечера некогда безымянный пес продолжал жить в вечном движении. Его единственной жизненной целью было держаться рядом с Эми. Куда бы она ни пошла, можно было с уверенностью рассчитывать, что Альберт отстает от нее не более чем на два шага. Когда она кормила других собак, Альберт труси́л вдоль вольеров вместе с ней, и его реакция на других собак словно говорила: «Наконец-то я счастлив».

Эми и Альберт были неразлучны. Даже когда Эми шла на расположенную неподалеку пожарную станцию, чтобы принять душ, Альберт увязывался за ней. Когда девушка заходила в душевую кабинку, Альберт просачивался и туда, отказываясь выпускать Эми из поля зрения.

Однако я начала замечать, что у Альберта по-прежнему маловато энергии по сравнению с нормально развитой полуторагодовалой собакой. Мы решили, что было бы здорово уговорить Альберта нанести визит доктору Хайту, ветеринару из Бэйнбриджа, который оказывал нам неоценимую помощь. Ветеринар подтвердил наши опасения: у Альберта был сердечный гельминт. Оптимизм внушало то, что Альберт был молод и болезнь еще не развилась, так что врач был готов попробовать вылечить этот недуг, часто заканчивающийся фатально.

Это дало мне повод, которого я искала, чтобы позвонить владельцу Альберта. Когда я объяснила ему, что у собаки сердечный гельминт и лечение обойдется как минимум в триста долларов, то рассчитывала, что он скажет: «Нет у меня денег, так что разбирайтесь с собакой сами».

Но я оказалась не права. Он хотел получить Альберта обратно.

– Вы понимаете, что, если его немедленно не вылечить от гельминта, пес умрет? – сказала я человеку на другом конце линии, все еще надеясь убедить его отдать собаку мне.

– Да. Понимаю. Это происходит со всеми моими псами, и когда я лишусь этого, заведу себе другого, – ответил тот без зазрения совести. – Да, кстати, мой дом так и не затопило, так что я скоро подъеду, заберу собаку.

С этими словами он повесил трубку.

В отдалении Эми и Альберт играли в перетягивание каната, которым служило полотенце.

– И вот как, спрашивается, я скажу Эми, что мы должны вернуть Альберта хозяину? – пробормотала я, и по моим щекам потекли слезы. – Это же убьет их обоих.

Примерно через час темно-синий «камаро» притормозил у ворот, и я сразу же узнала человека, вышедшего из машины. В руке у него была тяжелая цепь. Когда он входил в ворота, Эми тоже его заметила. Я как раз незадолго до этого объяснила ей, что вскоре приедет владелец Альберта, чтобы забрать свою собаку. Это был один из самых трудных разговоров в моей жизни.

В этот момент я малодушно сожалела о том, что являюсь директором спасательной программы. Больше всего на свете мне хотелось придумать что-нибудь, чтобы пес таинственным образом исчез. Увы, я знала, что это невозможно, учитывая мои служебные обязанности. Если о нас пойдет слух, что мы забираем у людей животных, а потом не отдаем обратно, поскольку нам, видите ли, не нравится, как о них заботятся, это может помешать нам оказывать животным помощь в будущем.

Нам случалось во время катастроф сообщать местным властям о случаях жестокого обращения с животными, но пока владелец обеспечивает животное пищей, водой и кровом и не избивает его, закон защищает владельца от конфискации живого имущества. Поскольку эмоциональное небрежение не считается насилием, владелец Альберта действовал в рамках закона.

Вспоминая пустую оболочку вместо собаки, которая прибыла сюда менее недели назад, и то, что сделала Эми, чтобы вернуть пса к жизни, я металась в растерянности. И что же, мы теперь позволим ему умереть?

– Где мой пес? – спросил мужчина хриплым голосом, когда заметил меня возле навеса для регистрации вновь прибывших животных.

– Один из волонтеров сейчас его выгуливает, – ответила я, глядя через плечо туда, где Эми сидела на корточках рядом с Альбертом, обвив руками его шею. На этот раз мне не нужно было долго воображать, что именно она шепчет ему на ухо. Я знала, что она прощается с ним.

– Ну так приведите его. У меня полно дел, – нетерпеливо бросил он. Мне пришлось еще один, последний, раз задать вопрос:

– Вы уверены, что хотите получить пса обратно? Полагаю, жить ему осталось недолго.

– Да. Хочу его обратно, – без тени сомнения ответил мужчина и развернулся, чтобы осмотреть приют. Ему потребовалась лишь одна секунда, чтобы заметить пса, которого по-прежнему обнимала Эми. – Ага, вот и он, – сказал мужчина, двинувшись к ним.

В этот момент я сунула руку в карман.

– Погодите! – выкрикнула я, заставив мужчину остановиться и повернуться ко мне. – Как насчет того, чтобы продать его мне? – предложила я и задержала дыхание, ожидая его ответа, хрустя смятой в кулаке 50-долларовой купюрой.

Мне не пришлось долго ждать. Не успела я глазом моргнуть, как мужчина протянул руку ладонью кверху. Его ответ оказался именно таким, какой я желала услышать:

– Конечно, продам!

Итак, Альберт отправился жить к Эми и ее семье. Его успешно вылечили от сердечного гельминта, и когда я снова увидела Альберта – примерно через месяц после наводнений, – трудно было поверить, что это тот же самый пес. Когда-то Альберт был мертвым внутри, но теперь, с сияющими глазами, весело приплясывающий, он был просто переполнен жизнью и любовью. Мы спасли не только его тело, но и дух.

Терри Крисп и Саманта Глен

Повезло остаться в живых

Мария, спокойная, тихая 70-летняя женщина, всегда умела смотреть на мир с детским ощущением удивления. Она приветствовала каждый рассвет с радостью, яркой, как само солнце, и даже незначительные мелочи доставляли ей удовольствие: голубка, опустившаяся на кормушку, свежесть утренней росы, сладкий аромат жасмина, цветущего в саду…

Овдовев, Мария жила в одиночестве в захудалом районе города Дирфилд-Бич, что в штате Флорида. Однажды, когда Мария ухаживала за маленьким садиком перед своим скромным домом, ее ранили подонки, проезжавшие мимо по шоссе и развлекавшиеся стрельбой из окон машины. Пуля пронзила кожу яростным укусом и засела в правом бедре пожилой женщины. С мучительным криком она упала на дорожку. Когда примерно час спустя ее в бессознательном состоянии обнаружил почтальон, из раненой ноги обильно текла кровь. Женщину едва успели довезти до больницы, и позднее врач сказал Марии, что ей несказанно повезло остаться в живых.

Но по возвращении домой Мария уже не ощущала себя счастливицей. До ранения пожилая женщина всегда была благодарна судьбе за то, что дожила до своих лет в добром здравии. Теперь же даже поход к почтовому ящику за ежедневной почтой требовал титанических усилий. Вдобавок ко всему медицинские счета множились с пугающей быстротой, истощая ее и без того скудные доходы. И хотя она видела, как приходит в упадок их район, он казался ей вполне безопасным хотя бы при свете дня – прежде, но не теперь. Впервые в своей жизни Мария чувствовала себя напуганной, одинокой и уязвимой.

– Мой дух сломлен, – говорила она своей подруге Вере. – Я просто старуха, которой нечем заняться и некуда деться.

Когда Вера приехала, чтобы отвезти Марию на плановый осмотр в медицинский центр, она едва узнала свою старую подругу. Мягкие карие глаза Марии выдавали неотступную печаль, на исхудалом лице поселилось загнанное выражение. Все шторы в доме были задернуты, а руки женщины дрожали от страха, когда она, хромая, вышла на крыльцо, опираясь на трость, чтобы стабилизировать раненую ногу.

Они выехали в клинику немного раньше назначенного времени, так что Вера, пытаясь подбодрить Марию, выбрала более длинный и живописный маршрут. Они остановились на красный сигнал светофора, и вдруг Мария пронзительно вскрикнула:

– Смотри, кошка! Она пытается перебежать улицу!

Вера взглянула туда, куда указывала подруга, и увидела маленького черно-белого котенка, мечущегося посреди потока машин. Обе женщины закричали, видя, как сначала одна, потом другая и, наконец, третья машины поочередно сбивали его. Животное упало и лежало недвижимо, последний удар отбросил маленькое тельце в траву. Некоторые машины притормаживали возле нее, но никто не остановился, чтобы помочь.

– Мы должны спасти это несчастное создание, – сказала Мария. Вера припарковалась у обочины, вышла из машины и приблизилась к раненому зверьку. Каким-то чудом тот все еще был жив, но сильно изранен.

– Возьми мой пиджак и заверни в него котенка, – сказала Мария.

Вера осторожно опустила свою ношу на сиденье между ними. Котенок взглянул на Марию и издал жалобное, едва слышное мяуканье.

– Все будет хорошо, приятель, – со слезами проговорила Мария.

Найдя первую попавшуюся ветеринарную клинику, они вошли внутрь и рассказали администратору, что случилось.

– Прошу прощения, – ответила та, – но мы не можем принимать на лечение бродячих животных.

То же самое повторилось и в следующей клинике. Наконец, в третьей по счету лечебнице добросердечная женщина-ветеринар Сюзан Шанаган согласилась помочь и сразу начала работать с котенком.

– Этому парнишке повезло остаться в живых, – сказала она Марии и Вере. – Если бы не вы, он бы точно не выжил.

Потом ветеринар отвела Марию в сторону.

– Ранения очень серьезны, – сказала она. – У него сильная травма головы, расплющены лапки и трещина в ключице. Ему понадобится очень дорогостоящий медицинский уход. Только один сегодняшний счет обойдется как минимум в четыреста долларов.

Мария ахнула. Но, вынув потертый тканевый кошелек из сумочки, она отдала врачу все деньги, которые оставались у нее после оплаты собственных счетов, – 50 долларов.

– Это все, что у меня есть сейчас, но я обещаю, что выплачу вам остальное со временем. Пожалуйста, не усыпляйте этого котенка, – попросила она. – Я заберу его домой. Мы нужны друг другу.

Почувствовав, насколько это важно, доктор Шанаган опустилась на колени рядом со стулом и взяла ладони Марии в свои.

– Видите ли, мне изначально не следовало помогать этому котенку, но… не волнуйтесь. Я сама за это заплачу.

Пока котенок был в клинике, Мария ежедневно приходила справляться, как у него дела. Она нежно разговаривала с малышом и ласково почесывала его под подбородком мизинцем. Шли дни, котенок начал мурлыкать, а глаза Марии снова наполнились прежним блеском.

И вот настал день, когда котенка можно было забрать домой. Взволнованная, как маленькая девочка в рождественское утро, Мария ослепительно улыбалась, идя в клинику за своим питомцем.

– Как вы решили назвать котенка? – поинтересовалась доктор Шанаган.

Устроив кроху на руках, Мария радостно ответила:

– Я назову его Счастливчиком, поскольку мы с ним вместе обрели новую жизнь.

Кристина Беллерис

Пес войны

Воскликнув: «Сейте смерть!», спускайте псов войны.

Шекспир, «Юлий Цезарь»

Во Вьетнаме все мы принимали решения, с которыми нам теперь приходится жить. Сколько боеприпасов ты сможешь нести и сколько воды? Когда спасатель-вертолетчик говорит: «Только трое», а вас осталось четверо, ты кого-то бросишь или будешь наседать на вертолетчика, угрожая ему, пока тот не согласится? Или самое ужасное: когда дела хуже некуда и никто не может тебе помочь, оставишь ли ты смертельно раненного ребенка медленно умирать – или просто покончишь с его мучениями?

Не все мои решения были из тех, о которых я жалею. И не от всех моих воспоминаний перехватывает дыхание в три часа ночи, после чего я, не сомкнув глаз, стиснув кулаки, жду первых лучей рассвета. Во мраке того времени было одно светлое пятно: немецкая овчарка по имени Красавчик.

Красавчик был служебной собакой, прикомандированной к моему пехотному подразделению. Его задача – вынюхивать вьетконговские туннели, склады боеприпасов и мины-ловушки. Как и многие из нас, он был солдатом внешне и щенком в душе́.

Когда нам приходилось дожидаться следующего приказа (а это случалось часто), Красавчик был для нас бесконечным источником развлечений. Его инструктор натягивал моноволоконную нить поперек тропинки, потом подначивал кого-нибудь переступить через нее. Работа Красавчика заключалась в том, чтобы никому не позволить запустить механизм мины-ловушки. Его специально обучали, что лучше напасть на одного «джи-ай», чем позволить мине взлететь в воздух и разорваться на уровне голов всех остальных.

Я с минуту поглаживал Красавчика и делился с ним своим пайком. Потом поднимался и начинал двигаться по направлению к нити. Красавчик ни разу не позволил умаслить себя съедобными подношениями. Когда я приближался к нити, он со всех лап бросался между нею и мной, прижимал к голове сторожкие, точно радары, уши и обнажал вызывающий благоговейный ужас набор сахарно-белых, способных крушить кости зубов. Он глядел мне прямо в глаза, и его мощное туловище припадало на лапы, готовое пружиной распрямиться в прыжке. Нам довелось повидать немало страшных вещей, но когда Красавчик велел нам остановиться, ни у кого не хватало духу сделать следующий шаг.

После того как этот здоровяк едва не превращал меня в лоскуты, я возвращался к прерванной еде. И мы тут же снова становились добрыми приятелями.

В один душный унылый день мое подразделение шло по участку, поросшему негустыми джунглями и высокими деревьями. Я был примерно четвертым от острия клина; Красавчик со своим инструктором шли позади меня. Вдруг над головой раздались выстрелы из огнестрельного оружия, приглушенные удушающе влажным воздухом. Мы рухнули на покрытую вьюнками землю джунглей. Красавчик скорчился между мной и инструктором.

– На деревьях, – прошипел кто-то. Когда я приподнял голову, снова послышались выстрелы, на сей раз громче. Красавчик вздрогнул, но больше ничем не выдал, что ранен. Я выпустил три очереди по двадцать патронов в направлении звука. Мои неистовые и извозившиеся в грязи товарищи поступили так же. Спустя пару мгновений все было кончено.

Я посмотрел на Красавчика. Казалось, с ним все в порядке. Мы заставили его перевернуться на спину, затем встать. И вот тогда я заметил ту гладкую, темно-багровую черту, которая была всем нам так хорошо знакома. Пуля пронзила его переднюю лапу. Похоже, рана была чистой, она лишь едва кровила. Я погладил пса, тот вильнул хвостом. Его печальные умные глаза, казалось, говорили: «Все в порядке, Джо. Я не имею значения. Я здесь лишь для того, чтобы защищать вас».

Вертолет увез пса вместе с инструктором. Я похлопал его на прощанье по плечу и задумался, отправят ли они нашего приятеля домой. Каким же я был наивным пацаном! Спустя пару недель они вернулись. Красавчик освоил еще несколько способов выманивать у меня часть ужина.

Середина лета 1967 года. Мы были в тысяче метров от огромного поля при крохотном хуторе под названием Суи-Трес. На этом поле заняло оборону американское артиллерийское подразделение. Его окружали две с половиной тысячи вьетконговцев. Нашей задачей было пробиться к артиллеристам и обеспечить их безопасность.

Мы ночевали прямо на земле в джунглях, положив головы на каски. Незадолго до рассвета со стороны Суи-Трес донеслись звуки прерывистой автоматно-пулеметной пальбы и взрывы тяжелых боеприпасов. Пришла пора встретиться с врагом лицом к лицу.

Я надел каску и потянулся за остальным снаряжением. Красавчик подошел ко мне, желая проверить, не найдется ли у нас минутки позавтракать. Темные джунгли наполнились обычным приглушенным шумом произносимых вполголоса ругательств и шороха экипировки. А к нам уже летели ракеты советского производства, которые вот-вот должны были начать разрываться в верхушках деревьев вокруг нас. Звук приближающихся ракет похож на свист пара, за которым следует долгое мгновение тишины, а потом оглушительный, сокрушающий легкие гром.

Воздух наполнился пылью. Я лежал ничком на земле, не понимая, как очутился в таком положении. Вокруг меня раненые звали медиков. Моя каска оказалась рассечена шрапнелью и больше ни на что не годилась. Длинный черный хвост Красавчика смущенно вилял подле меня. Инструктор заставил его лечь на брюхо в ожидании приказов. Но ждать смысла не было: молодой солдат уже отдал свой последний приказ.

Я бережно оттащил Красавчика в сторону и стал поглаживать его по спине. Липкая красная жидкость измазала мою ладонь и потекла по боку пса. Крохотный осколок шрапнели прошил его спину чуть ниже позвоночника. И снова казалось, что пес не замечал ранения, пытаясь вывернуться из моих рук, чтобы быть рядом со своим инструктором.

– Он не выжил, – сказал я псу, опустившись на колени и прижимая его к груди. – Он просто не смог.

Каждому «джи-ай» выдают широкий матерчатый бинт в тускло-оливковой сумочке, которая крепится на разгрузочный жилет. Правила требуют бинтовать раненого солдата его бинтом, приберегая свой для себя. У Красавчика бинта не было, и я перевязал его своим.

Пса забрали санитары вместе с другим раненым. Больше я никогда не видел Красавчика.

Восемнадцатое сентября 1967 года. Отслужив 11 месяцев и 29 дней во Вьетнаме, я собирался домой. Малярия уменьшила мой вес более чем на семнадцать килограммов. Я выглядел и чувствовал себя лежалым трупом в солдатских ботинках. Мое сердце было переполнено смертью – ее запахом, видом, ее мучительной окончательностью.

Я стоял в очереди на проверку зрения. У всех нас были планшеты с анкетами, которые следовало заполнить. Парень передо мной спросил, можно ли воспользоваться моей ручкой. Мы разговорились. По его словам, он был инструктором собак, а теперь собирался домой, на родительскую ферму в Айове.

– Там такая красота! – восторгался он. – Я уж не думал, что доживу до той минуты, когда увижу наши места снова.

Я рассказал ему о служебном псе, с которым подружился, и о том, что случилось с ним и его инструктором. От следующих слов моего собеседника у меня перехватило дыхание.

– Так ты имеешь в виду Красавчика! – воскликнул он, внезапно оживившись и улыбаясь.

– Да, а как ты догадался?

– Его отдали мне после того, как погиб мой пес.

На секунду меня затопило ощущение счастья. А потом в голове возникли две неприятные мысли. Во-первых, я должен был спросить его, что сталось с Красавчиком. Во-вторых, этот парень собирался домой, бросив верного пса здесь, продолжать служить, пока удача не повернется к нему задом.

– Ага… – проговорил я, глядя на носок своего армейского ботинка, старательно растирая им воображаемую сигарету. – И что же случилось с этим псом?

Парень понизил тон, как делают люди, когда приходится сообщать дурные новости:

– Его больше нет.

Я был по горло сыт смертью, настолько, что меня едва не вырвало. Хотелось просто сесть на пол и заплакать. Полагаю, этот парень заметил мои стиснутые кулаки и влажно блеснувшие глаза. Он заговорил еще тише, нервно оглядевшись.

– Он не умер, приятель, – сказал он. – Его больше нет здесь. Я упросил командира заполнить на пса свидетельство о смерти и отослал его домой к своим родителям. Он живет там уже две недели. Слышишь? Красавчик дома, в Айове.

Поступок этого худощавого фермерского паренька и его командира, безусловно, был мелочью по сравнению с глобальным воздействием войны во Вьетнаме, но для меня он явился символом того, что на самом деле происходило в сердце каждого из нас. Из всех решений, принятых во Вьетнаме, с этим мне уживаться легче всего.

Джо Киркап

Индейки

Видно, есть в моей матери нечто такое, что привлекает орнитологов. Все началось много лет назад, когда кто-то из этих специалистов выяснил, что к ее птичьей кормушке прилетают дятлы редкого вида. Двое специалистов приехали к нам в дом и засели у окна, обмениваясь восклицаниями и фотографируя птиц большими профессиональными камерами. Но еще долго после того, как кокардовые дятлы удалились на покой, орнитологи сидели у нас. И потом все время казалось, что в доме и вокруг него постоянно пасутся трое-четверо из них, неизменно оставаясь на ужин.

В те дни (а дело было в пятидесятых годах) орнитологов нашей округи очень беспокоила судьба диких индеек. Это был редкий вид, к тому же чистокровные дикие индейки начали скрещиваться с фермерскими домашними птицами. Вид стал вырождаться. Это было исчезновение путем смешивания и разбавления, и орнитологи воспринимали его как такую же трагедию, как и более драматичная гибель странствующего голубя или каролинского длиннохвостого попугая.

Один орнитолог создал формулу для подсчета соотношения наследственности домашних и чистокровных диких индеек у отдельно взятой птицы путем сравнения угла полета при взлете и темпа ускорения. И в те печальные дни американские индейки летали низко и медленно.

Однажды весной, когда мне было шесть лет, я подхватила корь. У меня была высокая температура, и мама за меня беспокоилась. Она блюла в доме темноту и тишину и бесшумно передвигалась по комнатам, пробуя самые разные способы сбить температуру.

Даже орнитологи перестали приходить к нам, но не из страха перед болезнью или уважения к больной. Дело в том, что они обнаружили гнездо дикой индейки. Согласно упомянутой формуле, самочка была чистокровной дикой индейкой – ни грана лениво текущей домашней крови в ее венах! – и орнитологи разбили лагерь в лесу, защищая гнездо от хищников и без устали фотографируя.

Однажды вечером у нас зазвонил телефон. Это оказался один из орнитологов.

– У вашей малышки корь еще не прошла? – спросил он.

– Нет, – сказала моя мать. – Она очень больна. Температура тридцать восемь и девять.

– Скоро буду у вас, – сказал орнитолог.

Через пять минут подъехала полная машина ученых. Они торжественно вошли в дом, неся картонную коробку.

– Тридцать восемь и девять, говорите? Где она? – спросили они мою мать.

Орнитологи потихоньку пробрались в комнату и поставили коробку на мою кровать. Я была в полубреду, и когда открыла глаза, их встревоженные лица, нависшие надо мной, казалось, выплывали из темноты, точно гигантские светящиеся яйца. Они откинули одеяла, которыми я была укрыта, и ощупали меня с ног до головы, а потом стали шепотом советоваться.

– На ощупь вроде то, что нужно.

– Тридцать восемь и девять – должно сработать, если мы положим их поближе, и она будет лежать неподвижно…

Потом я закрыла глаза, и через некоторое время орнитологи, стараясь не шуметь, удалились, а их бледные лица еще долго плясали передо мной на черной волне лихорадки.

На следующее утро мне стало лучше. Впервые за много дней я была способна связно думать. Воспоминание об орнитологах с их перешептываниями было похоже на сон из другой жизни. Но когда я откинула одеяло, на меня уставились выпученными глазками, широко раскрыв клювики, шестнадцать пушистых маленьких индеек – а рядом лежала расколотая скорлупа шестнадцати бурых в крапинку яиц.

Я была разумным ребенком и не впала в истерику. Осторожно вытянулась на постели. Скорлупки затрещали, и маленькие индюшата затрепетали крылышками, запищали и стали жаться ко мне. Я опустила больную голову обратно на подушку и закрыла глаза.

– Орнитологи, – шептала я. – Здесь были орнитологи.

Похоже, затейливые защитные меры, предпринятые ради матери-индейки, настолько растревожили ее, что она бросила гнездо. Это случилось вечером накануне того дня, когда ожидалось прибавление в индюшачьем семействе. Вечер выдался холодным. Орнитологи, у которых не было под рукой инкубатора, нашли оригинальное решение – и лучшее из возможных.

Мы с маленькими индейками набирались сил вместе. Когда я наконец смогла встать с постели и на подгибающихся ногах ходить по дому, индюшата с писком жались к моим щиколоткам, пытаясь поспеть за мной, спотыкаясь о собственные большие ноги с широко расставленными пальцами. Когда я впервые отважилась выйти во двор, они скатились вслед за мной по ступенькам и стали копаться в поисках корма в земле, пока я грелась на солнце.

Наконец, ближе к осени, настал день, когда они были готовы впервые в жизни встать на крыло, уже как взрослые птицы. Приехали и собрались толпой орнитологи. Я побежала вниз с холма, и индейки побежали за мной, а потом, одна за другой, стали взлетать. Взлетали они высоко и быстро. Орнитологи обменивались жестами, похожими на победную букву V, разводя большой и указательный пальцы, определяя углы. Они смотрели на секундомеры и замеряли расстояния. Что-то писали в своих маленьких блокнотах. Наконец ученые взглянули друг на друга и вздохнули. И заулыбались. И запрыгали на месте, обнимая друг друга.

– Стопроцентные чистокровные дикие индейки! – восклицали они.

С тех пор прошло почти сорок лет. Изобрели прививки от кори. А в лесах в местности, где я живу, полным-полно диких индеек. Мне нравится думать, что все они – потомки тех шестнадцати птиц, которых я спасла благодаря бдительности орнитологов.

Бейли Уайт

Кроха и Дуб

Домашнюю кошку нельзя заменить другой, как изношенное пальто или лысые шины. Каждый новый котенок становится уникальной кошкой, и ничто не повторяется. Я пережил четырех кошек и мерю свои годы числом друзей, которые следовали друг за другом, но не заменяли один другого.

Ирвинг Таунсенд

Выглядел он устрашающе. Ростом сто девяносто восемь сантиметров, плечи шириной с мой обеденный стол. Волосы до плеч, окладистая борода, скрывавшая пол-лица, массивные руки и грудь покрыты татуировками. На нем были засаленные голубые джинсы и джинсовая куртка с обрезанными рукавами. На мотосапогах звякали цепи, и к широкому кожаному ремню тоже была прицеплена цепочка-ключница. Он протянул вперед ладонь шириной с блюдо для торта, на которой лежал крохотный деформированный котенок.

– Что случилось с Крохой, док? – спросил он хриплым басом.

Обследование выявило врожденный дефект. Позвонки Крохи не срослись как надо, и его задние лапки были парализованы. Никакими операциями, лекарствами или молитвами это нельзя было исправить. Я почувствовал себя беспомощным.

Единственное, что мог сказать этому волосатому великану, – это что его маленький друг умрет. Мне было стыдно за мою предвзятость, но я немного нервничал, пытаясь предугадать реакцию байкера. Быть дурным вестником всегда неприятно, но с таким брутальным персонажем, как тот, что стоял передо мной, было непонятно, чего ожидать.

Я постарался быть как можно более тактичным, объясняя проблему Крохи и то, что ему грозило, а именно – медленная, растянутая во времени смерть. И сжался, ожидая его реакции.

Но этот здоровяк лишь посмотрел на меня грустными глазами, которые были едва видны из-за густой растительности на лице, и печально промолвил:

– Что, док, придется его… того, да?

Я подтвердил: да, лучший способ помочь Крохе – сделать укол, который прервет его несчастную, полную боли жизнь. И пока хозяин держал Кроху на руках, мы прекратили мучения котенка.

Когда все было кончено, я с удивлением увидел, как этот здоровенный мужик, могучий, как дуб, стоит, держа Кроху на ладони, и по его бороде струятся слезы. Он не стал за них извиняться, но сумел проговорить сдавленное «спасибо, док» и повез тельце своего маленького друга домой – хоронить.

Хотя прерывать жизнь пациента всегда бывает больно, мы с сотрудниками в один голос порадовались, что смогли избавить котенка от мучений. Недели шли, и этот случай постепенно забылся.

И вот однажды этот похожий на раскидистый дуб байкер снова заявился в клинику. У меня возникло дурное предчувствие, что вот-вот повторится прежний сценарий. Здоровяк был одет так же, как в тот раз, и снова нес на ладони-лопате котенка – уже другого. Но я испытал невероятное облегчение, когда обследовал Кроху «номер два» и обнаружил, что он абсолютно, идеально, замечательно нормален и здоров.

Я начал курс прививок, проверил малыша на паразитов и обсудил уход, диету и будущие потребности котенка с его обманчиво свирепым на вид хозяином. К этому времени было уже ясно, что в груди Мистера Дуба бьется сердце под стать его физическим размерам.

Интересно, сколько других подобных «ангелов Ада» на самом деле обладают нежной и мягкой душой? Честно говоря, всякий раз, как вижу группу байкеров устрашающего вида, которые с ревом проносятся мимо меня по шоссе, я выворачиваю шею, чтобы случайно не упустить возможности заметить крохотного котенка, выглядывающего из лоснящейся хромом коляски – или даже из внутреннего кармана черной кожаной куртки.

Деннис Макинтош

Капитан

Не человек плетет паутину жизни – он лишь одна нить в ней. Если он делает что-то с паутиной, то делает это и с самим собой. Все взаимосвязано. Все вещи соприкасаются друг с другом.

Вождь Сиэтл

Посреди Айовы на участке в несколько акров сразу за окраиной маленького городка стоит старый фермерский дом. Внутри дома полно диванчиков и уютных кресел, сколоченных вручную насестов и когтеточек, а кошачьи лазы ведут во внешние вольеры с травкой, деревьями и массой солнечных местечек, где можно вытянуться во весь рост и подремать. Каждый день волонтеры приходят обихаживать, ласкать и кормить свежеприготовленной пищей множество кошек, населяющих этот дом: он целиком предоставлен в их распоряжение. Есть также несколько постоянных сотрудников, которые поддерживают в «кошкином доме» едва ли не стерильную чистоту.

Живут здесь и собаки. На задней стороне дома, поближе к огороду и фруктовому саду, стоят большие собачьи конуры, в которых оборудованы индивидуальные обогреваемые жилища для собак. Волонтеры приходят выгуливать, кормить и любить спасенных собак, которых привозят сюда обычно после того, как их жизнь была готова завершиться в городском пруду.

Как вы уже поняли, фонд помощи животным «Ноев Ковчег» управляет необычным приютом для животных, где гостей не усыпляют. Однако это имеющий государственную лицензию приют, который официально функционирует как некоммерческая благотворительная организация уже больше десятилетия.

Много лет я мечтал открыть приют для потерянных, бродячих и брошенных животных. Но мне хотелось, чтобы он был удобным и похожим на настоящий дом, а не казенным. Кроме того, я хотел кормить животных здоровой высококачественной пищей и лечить все их болезни натуральными средствами. «Ноев Ковчег» стал для меня этой воплощенной мечтой. Приятно наблюдать, как животные, прибывавшие в приют, нередко умиравшие с голоду, начинают сиять здоровьем. Их блестящие шубки и яркие глаза как бы говорят, что весь этот нелегкий труд того стоит.

Их личности тоже расцветают. Некоторые кошки берут на себя роль официальных встречающих, выходя вперед, чтобы изучить любого, кто приезжает к ним в гости.

Фредди, большой и красивый серый персидский кот, был одним из таких встречающих в «Ноевом Ковчеге». Про себя я звал Фредди Капитаном. Он не очень любил ласкаться – слишком уж мачо он для этого был, но вел себя очень дружелюбно, и ни один человек не мог войти в приют, не подвергшись инспекции Капитана, и, если повезет, кот удостаивал гостя особой чести, пару раз потершись о его ногу. Фредди прожил в приюте шесть или семь лет и стал моим персональным любимцем.

В субботу утром раздался звонок. Это был один из волонтеров, которые приходят кормить кошек. Голос у парня был лихорадочно взволнованный. Похоже, случилось что-то ужасное и я должен был немедленно ехать в приют.

Ничто не могло бы подготовить меня к тому, что я обнаружил, прибыв на место. Ночью кто-то вломился в запертый приют и впал в убийственный раж, истребив и искалечив какими-то тупыми орудиями более двадцати пяти кошек.

Потрясение было оглушительным, и я почти онемел, едва сумев вызвать полицию и других волонтеров, чтобы те приехали помочь мне позаботиться о раненых, собрать мертвых и попытаться навести в разоренном приюте некое подобие порядка. Поскольку новость быстро распространялась, из местной церкви прислали на помощь команду из десятерых мужчин, включая двух священников. Именно сострадательный, не за страх, а за совесть, труд всех этих добровольных помощников помог мне пережить худшие моменты этого утра.

Примерно через час у меня мелькнула паническая мысль. А как же собаки? Выбежав на улицу, чтобы проверить конуры, я с облегчением увидел, что никто из них не пострадал. Из собак, находящихся на нашем попечении, особо выделяются две – это смески родезийского риджбека и мастифа, огромные и могучие с виду псы с сердцами щенков, когда речь идет о людях, которых они знают и любят. Ради разнообразия я только порадовался, что они выглядят так грозно, хотя, возможно, именно поэтому им так и не удалось найти себе дом, ибо я был уверен, что никакой посторонний человек в здравом уме не станет брать их к себе.

Когда я вернулся в дом, волонтеры укладывали погибших кошек в тележку, чтобы похоронить. Я чувствовал, как глаза заволакивают слезы, узнавая в них столь многих моих маленьких друзей. А потом увидел серое тельце, частично прикрытое полотенцем.

– Только не Фредди! – простонал я. – Пожалуйста, пусть это будет не Фредди!

Но Капитана нигде не было видно, и мне пришлось смириться с тем фактом, что Фредди больше нет.

Мне было физически плохо, когда я думал о том, что, наверное, его собственная дружелюбная, доверчивая натура убила Фредди: ведь он наверняка подошел прямо к людям, у которых были злобные намерения в отношении этого милого и невинного животного.

Жители города буквально затопили нас удивительным потоком тревоги и сочувствия. А после того как об этом варварстве рассказала местная газета, национальные службы новостей подхватили тему, и вскоре звонки и письма посыпались уже со всей страны. Люди приезжали даже из соседних штатов, чтобы взять к себе питомцев, переживших нападение.

Для меня это было болезненное время. Меня охватила скорбь от гибели стольких существ, к которым я успел проникнуться любовью, и приводила в недоумение бесчувственность тех, кто это сделал. В преступлении обвинили трех юнцов из местной школы.

Этот случай вызвал мощнейший отклик в нашем маленьком городке. Насилие, разорившее приют, стало темой яростных дебатов. Небольшое, но голосистое меньшинство считало, что, коль скоро жертвы – «всего лишь кошки», то к чему городить огород? Но большинство жителей, возмущенные любители животных, требовали правосудия.

Я был как в тумане, словно заблудился в кошмарном сне, не желавшем кончаться. Ничто не могло вернуть к жизни погибших. Пока мы занимались поисками перепуганных кошек, которые убежали и спрятались, и обихаживали травмированных и раненых, которые оставались в доме, я оплакивал своих друзей, особенно Фредди.

Пару дней спустя, выходя из дома, я увидел большого серого «перса», медленно приближающегося ко мне. Я перепугал нас обоих воплем «Фредди!». Этого не могло быть – но это было. Фредди ослабел от потрясения, это был уже не такой обходительный и жизнерадостный хозяин дома, как прежде, но он остался жив! Я подхватил его на руки и прижал к груди, капая слезами ему на голову, обнимая и гладя. Фредди вернулся!

В хаосе того ужасного утра я спутал Фредди с другим серым персидским котом, мертвым, полускрытым полотенцем, лежавшим на погребальной тележке. Фредди оказался одним из счастливчиков, которым удалось вырваться наружу и избежать чудовищной судьбы других.

Свершилось чудо, и Фредди потребовалась всего пара недель, чтобы оправиться. Со временем он даже возобновил свои обязанности официального встречающего.

Пребывая в скорби после этого ужасного происшествия, я испытывал искушение сдаться – у меня просто не хватало духу продолжать. Именно мужество Фредди и его готовность снова довериться людям помогали мне врачевать собственный пошатнувшийся дух. В конечном счете моя любовь к Фредди и другим подобным ему созданиям заставила меня продолжить спасательную миссию «Ноева Ковчега» вопреки тому, что с нами случилось.

Сегодня, если вы приедете навестить наш приют, вас встретит большой и уверенный серый кот, который гордо выйдет вперед, чтобы поприветствовать гостей. Его зеленые глаза ничего не упустят, пока он будет изучать вас с ног до головы. Если вы пройдете «контроль качества», то, возможно, почувствуете, как его большое тело ласково трется о ваши щиколотки. Рад сообщить, что Капитан, как обычно, исполняет свои обязанности.

Дэвид Сайкс

Женщина, которая взяла кур под крыло

Годы могут избороздить морщинами кожу, но утрата энтузиазма сморщивает душу.

Сэмюэл Уллман

Минни Блумфилд никогда не теряла энтузиазма. Она верила, что с возрастом к человеку приходят мужество, проницательность и умение по-настоящему ценить жизнь – во всех ее проявлениях. Вот почему в возрасте восьмидесяти шести лет Минни стала единственной попечительницей стаи кур, которых бросили у обочины одного из самых оживленных шоссе Южной Калифорнии после того, как там попал в аварию грузовик, перевозивший живую птицу. По причинам, ведомым только современной бюрократии, кур так и не стали спасать. И они просто поселились в придорожных кустах, а местные жители стали называть их «куриным отрядом Голливудского шоссе».

Как и многие пожилые люди, Минни жила одна, перебиваясь на скудную пенсию. Но для пожилой женщины любая жизнь была драгоценна, и ею нельзя было бессердечно пренебрегать или игнорировать ее – пусть даже это просто жизнь предназначавшихся на убой домашних птиц. Минни увидела живых существ в нужде – и без колебаний принялась действовать. На протяжении девяти лет, пока другие проезжали мимо в неведении или равнодушии, Минни совершала два паломнических похода в сутки, доставляя корм и воду покинутым курам, покупая всю провизию на часть своего мизерного дохода. Шли годы, и ее стали беспокоить мысли о том дне, когда она больше не сможет заботиться о своей приемной «стае». Кто будет приглядывать за этими бедными беспомощными созданиями, если она больше не сможет приходить к ним?

Когда Минни было девяносто пять лет и жестокое время принялось терзать ее тело, явилась героиня. Джоди Манн, молодая актриса и член-основатель организации «Актеры и другие в защиту животных» (Actors and Others for Animals), была соседкой Минни. Джоди не раз видела Минни, выполняющую свою миссию, и заметила, что пожилая женщина также кормит множество бездомных кошек, живших в округе. Как-то раз Джоди обратилась к Минни с вопросом, не знает ли соседка владельцев собаки, которую Джоди недавно подобрала. Результатом этого разговора стала быстро завязавшаяся и долго длившаяся дружба. Узнав о тревогах Минни, связанных с судьбой куриной стаи, Джоди поклялась «пободаться с мэрией» и найти курам новый дом.

Джоди нашла ранчо, на котором куры могли бы жить своей естественной жизнью, и организовала спасательную партию для ловли птиц. Это была трудная задача, которая испытывала на прочность терпение и решимость Джоди и волю к жизни Минни. Когда все куры были водворены в свой новый дом, Минни после серии разрушительных инсультов была вынуждена переселиться в дом престарелых.

Джоди поддерживала близкие и любящие отношения с Минни, часто навещая ее. Она нашла хороший дом для кошки Минни, которую звали Блэки, и позаботилась о том, чтобы бродячие коты, которые зависели от доброты пожилой женщины, были по-прежнему обеспечены заботой.

Впоследствии как президент общества «Актеры и другие в защиту животных» я имел честь представить Минни Блумфилд – которой на тот момент исполнилось девяносто шесть лет – к инаугурационной награде «За гуманизм», учрежденной нашей организацией. Вдохновленная делами Минни и названная в ее честь, эта награда – изящная бронзовая статуэтка, изображающая полную грации женщину в соломенной шляпке с упитанными курами, стоящими на страже у ее ног, и дремлющей кошкой, покоящейся в безопасности у нее на руках. Для всех присутствовавших в тот день странную до нелепости судьбу брошенных кур перекрыло восхищение несгибаемым духом Минни, вызывающим благоговение. Многие были растроганы до слез, узнав о нежном сердце этой хрупкой, но решительной женщины, которая со слезами, струившимися по ее собственному парализованному лицу, все же сумела прошептать: «Спасибо!»

Минни больше нет, но ее забота о меньших братьях и сестрах наших живет в той награде, которая носит ее имя и является ее внешним подобием. Мужество и бескорыстие этой женщины продолжают служить примером и источником вдохновения и силы для меня, для Джоди и для каждого члена нашей организации, пока мы продолжаем свою работу, заботясь обо всех живых существах, с которыми делим нашу планету, наши дома и наши сердца.

Эрл Холлиман, президент общества «Актеры и другие в защиту животных»

Чудеса случаются

Где есть великая любовь, там всегда есть чудеса.

Уилла Кэтер

Я, новоявленный ветеринар двадцати с небольшим лет от роду, был уверен абсолютно во всем. Мир представлялся мне черно-белым с мизерной толикой иных оттенков. На мой взгляд, ветеринарная медицина была точной и структурированной сферой с очень небольшими допусками для всего, кроме научных правил. Но случай, который произошел со мной всего через пару лет после выпуска, пошатнул несколько каменных глыб в этой нерушимой стене.

Двумя самыми приятными клиентами в нашем маленьком горном городке была пара пожилых пенсионеров. Трудно было найти более добрых и мягких людей. Их преданность друг другу словно сияла вокруг них ореолом – и так же сияли их домашние любимцы. Где бы и когда бы они ни появлялись в нашем городке, их всегда сопровождали постоянные спутники – собаки. По умолчанию считалось, что эти чудесные и верные создания были для них детьми, которых супруги так и не завели. И еще присутствовала ясная, но ненавязчивая уверенность в том, что супруги – глубоко религиозные люди.

Однажды холодным зимним утром они приехали в нашу клинику со своей старшей собакой, Фрицем. Их мохнатый друг страдал от невыносимой боли: его задние лапы отказывались нести какой бы то ни было вес. Большой старый пес избегал всякого движения, насколько мог. Когда ему все же приходилось двигаться, он подтягивался на передних лапах, как тюлень, а его исхудавшие, атрофированные задние конечности тащились, расставленные в стороны, позади туловища. Никакое подбадривание, никакая помощь не позволяла Фрицу встать, а тем более ходить на больных задних лапах. Его владельцы с самыми лучшими намерениями перепробовали разные варианты домашнего лечения. Так прошла бо́льшая часть зимы, но теперь его состояние ухудшилось до крайности. Взгляд собаки говорил о замечательном уме и благородстве, но к ним примешивалась сильнейшая боль.

Мы с партнером госпитализировали этого славного пса на несколько часов, чтобы тщательно осмотреть его, получить результаты рентгеновского исследования и провести другие тесты. Как ни печально, мы пришли к выводу, что врожденная дисплазия бедра, с которой пес прожил всю жизнь, взяла свою дань с Фрица полной мерой. Его преклонный возраст, атрофированные мышцы и болезненные, изуродованные суставы не оставляли никакой надежды на то, что какое-либо медикаментозное или хирургическое лечение сможет позволить старому псу наслаждаться счастливой жизнью без боли. Мы пришли к выводу, что его единственное спасение от мучительного страдания – гуманная эвтаназия.

Во второй половине дня, когда холодная зимняя тьма накрыла наш маленький горный городок, супруги вернулись в клинику, чтобы выслушать наш приговор их любимому животному. Стоя перед ними в смотровой, я чувствовал, как по спине пробегает холодок, словно вышел на улицу в этот зимний вечер. Они явно знали, что я собираюсь сказать, поскольку тихонько плакали еще до того, как начал говорить. Мешкая и запинаясь, я объяснил тяжелое состояние их старого друга Фрица. Наконец с трудом сказал супругам, что самым добрым поступком было бы «уложить его спать», чтобы он больше не страдал.

Сквозь слезы они закивали в знак согласия. Потом муж спросил:

– Можем мы подождать до утра с решением о его усыплении?

Я сказал, что это вполне возможно. Он пояснил:

– Мы хотим сегодня поехать домой и помолиться. Господь поможет нам решить.

Они пожелали своему старому другу спокойной ночи и оставили его отдыхать в клинике на ночь. Когда они ушли, я сочувственно подумал про себя, что никакие молитвы не смогут помочь их старому псу.

На следующее утро я спозаранок приехал в клинику, чтобы заняться нашими госпитализированными пациентами. Старый пес пожилых супругов был точно в таком же состоянии, в каком мы оставили его накануне: взгляд, полный боли, невозможность стоять, но на морде – все то же доброе и умное выражение. Через час супруги приехали в клинику.

– Мы молились всю ночь. Можно нам повидать Фрица? Мы поймем, чего хочет от нас Господь, когда увидим его.

Я провел их через помещения клиники в комнату, в которой лежал Фриц. Открыв дверь и заглянув внутрь, я просто онемел, видя, как Фриц радостно встает в своей клетке, виляет хвостом, и при звуках голосов любимых хозяев на его морде появляется выражение энтузиазма и радости. В его внешнем виде не было заметно ни одного признака боли или дисфункции.

Встреча Фрица со стариками превратилась в вихрь собачьих и человечьих возгласов радости, поцелуев и слез. Фриц, точно разом помолодев, выскочил из клиники и бросился к машине, еще больше порадовав хозяев. Они уехали, оставив позади озадаченного молодого ветеринара, который начинал понимать, что жизнь отнюдь не черно-белая, но включает очень широкую палитру других красок. Я осознал в тот день, что чудеса действительно случаются.

Пол Кинг

Дарлин

Первый долг любви – слушать.

Пол Тиллич

Три года мы с моей собакой Поуки проработали бок о бок волонтерами в программе «Любимцы по рецепту» в детской больнице Денвера. Я часто называла Поуки «террором», а не терьером, поскольку в дни своей юности она была сущим вечным двигателем. Единственными моментами, когда она бывала другой, были наши приезды в больницу, когда Поуки, похоже, находила в себе какие-то внутренние силы, заставлявшие ее вести себя благовоспитанно. Всякий раз, навещая пациентов, мы с ней наблюдали маленькие чудеса, но однажды произошло особенное событие, которое изменило мою точку зрения на то, насколько серьезными могут быть ее дары.

В тот день сотрудники офиса волонтерской службы попросили нас навестить пациентку на четвертом этаже – в онкологическом отделении. Так что наряду с обычным маршрутом мы взяли себе на заметку непременно заглянуть к Дарлин.

Дарлин было шестнадцать лет: девушка-подросток со светлыми волосами до плеч и всегда готовыми к улыбке губами. Я спросила:

– Ты не против визита Поуки?

Она согласилась. Я сразу же поняла, что происходит нечто необычное. Видите ли, моя шаровая молния, по недоразумению считающаяся терьером, взобралась на койку и тут же улеглась к пациентке под бок, пристроившись к ней в подмышку. Поуки положила голову на плечо Дарлин, повернув мордочку к лицу девочки.

Дарлин глядела в эти влажные шоколадные глаза и что-то шептала Поуки. Это определенно отличалось от обычного контакта с пациентами детской больницы, в котором самым популярным «блюдом дня» были собачьи кунштюки. Но эти двое явно проводили какую-то серьезную работу, так что я села, стараясь не мешать им, и стала смотреть телевизор. Спустя примерно полчаса Дарлин заговорила:

– Огромное вам спасибо за то, что зашли ко мне. Я знаю, вам нужно навестить и других пациентов, так что лучше будет отпустить вас. Вы даже не представляете, как много это для меня значило, – и она сверкнула ослепительной улыбкой.

Через три недели мне позвонила Энн, начальник нашего волонтерского офиса, с которой я поделилась этой историей. Она сказала:

– Я просто хотела сообщить вам, что подруга Поуки, Дарлин, уже на небесах.

Дарлин, эта мужественная и красивая 16-летняя девушка, совсем еще ребенок, узнала ужасную новость в тот самый день, когда мы приходили к ней. У нее произошел третий по счету рецидив рака. В протоколе лечения больше не было возможных вариантов. Она была обречена на смерть – и очень скорую.

Как Дарлин, должно быть, было страшно! И все же она не могла доверить свои страхи родственникам, друзьям, врачам или сиделкам. Не было на свете ни единого живого человека, с которым она могла бы поговорить… но ей удалось поделиться своими мыслями и чувствами с маленькой собачкой! Она знала, что Поуки никому не выдаст ее тайны, не станет высмеивать ее мечты, которым так и не суждено стать реальностью.

Мы никогда не узнаем, что говорила Дарлин в тот день или насколько хорошо Поуки справилась со своими тридцатью минутами наполненного любовью молчания. Но Дарлин интуитивно понимала то, что знают от века все любители собак: никакое другое существо не может быть таким доверенным, преданным и любящим другом, как собака.

Сара (Робинсон) Марк

Маленькая собачка, которая никому не была нужна

Если бы Бог отвечал на молитвы собак, с неба сыпались бы кости.

Старая пословица

Когда папа нашел Типпи – или, скорее, Типпи нашла папу, – в моем родном городке на юге Миссури был жаркий день лета 1979 года.

Бо́льшую часть своей жизни папа не особенно увлекался домашними животными, но этот костлявый запаршивевший щенок, похоже, как-то отыскал дверцу к его сердцу. А потом робко проскользнул и в нашу входную дверь.

В то утро папа общался с клиентами магазина электроники, в котором после выхода на пенсию нашел себе работу с частичной занятостью. И вдруг перепуганный, отчаянно визжащий бродячий щенок молнией влетел во входную дверь.

– Я прожил на свете немало лет, – сказал папа в тот вечер, придя домой, – но никогда не видел ничего настолько жалкого.

В руках он держал картонную коробку, а внутри коробки сидел крохотный выходец из невообразимого ада.

Папа был не в состоянии сдержать слезы.

– Я просто не мог выбросить ее обратно на улицу. Посмотри на нее… надо что-то сделать, чтобы помочь ей. Она все плакала, и плакала, и была так напугана… – проговорил он, когда мама взяла в руки коробку. – Погляди на эти открытые раны. Каким же жестоким надо быть человеком, чтобы довести собаку до такого состояния?

Мама заглянула в коробку, и то, что она увидела, вызвало у нее отвращение.

– Ох ты, дело зашло слишком далеко, – сказала она папе, качая головой и не веря своим глазам. – Давай просто попросим ветеринара избавить ее от несчастий.

Этого несчастного маленького терьерчика – размером не больше заварочного чайничка – заживо снедали болезнь и голод. Безжизненные мраморные глазки печально выпучились над тонким заостренным носом; костлявые длинные лапы переплелись друг с другом, точно разваренные спагетти на тарелке.

– Мне ужасно жаль, – сказал папе на следующий день ветеринар, – но я, честное слово, уже ничего не могу сделать, чтобы помочь ей. Болезнь зашла слишком далеко.

Но папа настаивал.

– Что ж, ладно, – сдался врач, – если хотите попробовать, есть одно лекарство в таблетках и лечебный крем, который нужно втирать ей в раны от парши. Но вы так уж особенно не надейтесь. Сомневаюсь, что она переживет эти выходные.

Папа снова завернул больного бездомного щенка в старое банное полотенце и понес в машину. В тот день он впервые осторожно вынес ее под клены на заднем дворе и начал лекарственное лечение.

– Твой папа каждый день выносил это бедное несчастное маленькое существо под деревья и втирал мазь в кожу, – рассказывала мама. – Эти сочащиеся раны у нее по всему телу. Невозможно даже понять, какого цвета ей полагается быть, – вся ее шерсть изъедена паршой и инфекцией.

– Я не оставлю ее у нас, если ей станет лучше, – обещал папа маме. – Я найду для нее хороший дом, если лечение поможет.

Маму не слишком радовало наличие в доме грязной бродяжки отталкивающего вида, без шерсти и с длинными безвольными лапами-макаронинами.

– Не думаю, что нам придется об этом беспокоиться, – вздохнула мама. – Но не переживай сильно, если лечение не поможет. Ты, по крайней мере, попытался.

В первые несколько дней после того, как бродячий щенок вошел в папину жизнь, надежда на его выживание оставалась слабой. Болезнь и голод подвергли маленькую собачку жестокому испытанию. Казалось, помочь ей может только чудо.

Потеряв счет дням, мама наблюдала из окна кухни, как папа продолжал выносить собачку в картонной коробке под клены, где лечил ее раны – результат запущенности болезни.

Никто точно не помнит, сколько времени прошло, прежде чем проблеск надежды появился на папином лице – и в мраморных глазах щенка. Но постепенно, с робостью и сдержанностью, собачка начала доверять моему отцу, и первое виляние ее тощенького хвостика доставило папе великую радость.

Мама не желала принимать участия в этой спасательной операции, поскольку не была заинтересована в том, чтобы собака вошла в их дом и жизнь. Но, увидев лицо мужа в тот момент, когда щенок продемонстрировал первые признаки игривости, она поняла, что папой двигало нечто большее, чем простое сострадание.

Он был родом из бедной семьи горцев, которые фермерствовали на скалистых горных хребтах плато Озарк. В детстве ему редко выпадали радости, а став взрослым, он в поте лица вкалывал на таких работах, где требовался ручной труд. Решив спасти этого слабенького запаршивевшего щенка, он, похоже, врачевал собственный раненый дух, особенно когда преуспел и обманул судьбу, выходив Типпи и помогая ей оправляться от болезни.

– Только глянь на нее! – улыбалась мама. – Ты действительно это сделал! У нее снова стала отрастать шерсть, и она начинает понемногу играть. Никто не думал, что она вообще доживет до сегодняшнего дня, но ты держал ее сторону и верил, что она справится!

По мере того как собачка продолжала исцеляться, проявлялись ее истинные цвета – и это были самые милые цвета в самом милом из узоров. Белый клочок тут и там, созвездие дымчато-черных пятнышек вокруг кончика носа и на груди, крапчатые белые пятна на фоне черного туловища. А из-за белого кончика хвоста ей дали самое обычное имя для самой обычной собаки: Типпи.

– Знаешь, дорогая, я пытался найти для нее хороший дом, но никому в данный момент не нужна маленькая собачка, – жаловался папа. – Где я только не спрашивал! Клянусь тебе, я вправду очень старался.

Мама-то знала, что он старался примерно так же, как мужчина, в жаркий летний день выбирающий между газонокосилкой и добрым старым гамаком.

– Ну, прямо не знаю, кому она может понадобиться, – отвечала мама. – Даже с отросшей шерстью и исчезнувшими язвами она все равно довольно уродлива, да еще лапы эти длинные…

Спустя пару недель безуспешных попыток пристроить щенка, папа сказал:

– Ну да, я понимаю, что она не самая хорошенькая маленькая собачка, но, полагаю, просто обязана таковой стать. Никому другому она не нужна.

Вот! Он это сказал. И мама поняла, что маленькая, никому не нужная потеряшка пришла в ее дом и свернулась клубочком, чтобы остаться.

Ей придется спать в прачечной, а не в доме, ворчливо высказалась мама. Папа и Типпи повиновались правилам, и их необыкновенная дружба ветвилась и процветала в самых что ни на есть утешительных проявлениях – ибо они стали нужны друг другу в худшие для папы времена.

– Эта собачка прошла с твоим папой через всю боль и мучения, вызванные раком, в следующие три года, – вспоминала мама. – Иногда мне кажется, что Бог специально послал эту малышку, чтобы она была рядом с ним до конца.

После того как папа умер, мама однажды вошла в прачечную и уставилась на тихое маленькое существо, которое послушно свернулось в своей постельке из картонной коробки.

– Хмм… Ладно, Типпи, – сказала мама тихонько. – Пожалуй, никому не повредит, если ты время от времени будешь забегать в дом. Там теперь ужасно одиноко.

И в этот момент мама ощутила такую связь с этой милой малюткой, словно папа до сих пор протягивал руки с небес, чтобы помочь им обеим в час нужды.

В последующие месяцы мама и Типпи стали своего рода родственными душами. Картонная коробка переместилась из прачечной в дом, в мамину спальню, где и оставалась следующие четырнадцать лет.

– Пока у меня была эта собачка, – говорила мама, – словно какая-то частица твоего папы оставалась здесь. Она вернула в дом жизнь.

Жестокое время и возраст сказались на маленькой маминой подруге; пришла слепота, начались боли в суставах. С всепоглощающей печалью и сожалениями мама попросила моего брата помочь отвезти Типпи в последний путь к ветеринару.

– Я наклонилась, чтобы взять ее головку в ладони, – рассказывала мама, – и она прижалась мордочкой к моему лицу, словно говоря спасибо за все, что мы для нее сделали.

Типпи прожила семнадцать лет после того судьбоносного ужасающего бегства через дорогу, заполненную мчащимися машинами, после заброшенных складов, где она ночевала, через боль и страдания – в руки моего отца. И когда я вспоминаю эти годы, мне теперь кажется, что истинное чудо заключалось не в целительной силе ласковых папиных рук и не в доброте, проявленной к маленькой, никому не нужной потеряшке, а в том, как они изменили жизнь друг друга.

Йэн Стюарт-Басс

Глава 5

Изумительные животные

Я научился использовать слово «невозможно» с величайшей осторожностью.

Вернер фон Браун

Буйволиные игры

Все животные, за исключением человека, знают, что высшее предназначение жизни – наслаждаться ею.

Сэмюэл Батлер

[ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРОВ: Во время Айдитарода, гонок на собачьих упряжках через всю Аляску, новичок-погонщик наткнулся на бывалого каюра, который остановил свою упряжку и увлеченно глядел с холма на что-то, происходившее внизу. Молодой каюр остановился посмотреть, что смогло настолько завладеть вниманием старшего.]

Мы смотрели вниз, на покрытое льдом озеро – одно из озер Фэйруэлл. Но его внимание привлекло не само озеро. Внизу и чуть правее на берегу стояла четверка буйволов. Два из них – на траве у самого края, а еще два – на льду.

– Кто-то рассказывал мне, что здесь есть стадо буйволов, но я не рассчитывал увидеть их на нашем маршруте, – проговорил он.

– Да, – сказал я, отворачиваясь, другому каюру. – Буйволы. Я в курсе. Нам рассказывали…

– Я не о том – погляди-ка…

Я снова повернулся, думая, честно говоря, что он малость не в себе. Ну, буйволы, и что с того?..

А потом я увидел то, что он имел в виду.

Снег с поверхности озера смело ветром, и два других буйвола, те, что находились на льду, с трудом пытались устоять на нем. Один из буйволов, остававшихся на берегу, подался назад от кромки льда, вверх по пологому склону горы, пару раз копнул землю копытом… и во весь опор помчался к озеру.

Как только он достиг края ледяной глади, хвост его свечой поднялся в воздух. Он широко расставил передние копыта, напряг ноги и стремительно заскользил прочь от берега, вращаясь вокруг своей оси большими кругами.

Когда его движение замедлилось до полной остановки, он взревел, издав нечто похожее на звук гуа-а-а-а, а потом начал долгое и трудное возвращение к берегу.

Пока он пробирался обратно, четвертый буйвол стрелой вылетел на лед, проехал еще дальше (тоже задрав хвост), чем предыдущий, взревел еще громче и тоже двинулся, оскальзываясь и падая, в обратный путь.

Я не мог поверить своим глазам и несколько раз подряд моргнул, подозревая, что у меня галлюцинации.

– Нет-нет – это происходит на самом деле! – рассмеялся он. – Я проезжал мимо, услышал рев и пошел посмотреть, в чем дело. Я здесь уже час, может, чуть больше. И они все время этим занимаются. Здорово, правда?

Мы пролежали там на санях еще полчаса, наблюдая за игрой буйволов. Похоже, ее целью было выяснить, кто проскользит дальше, и каждый из них совершил по нескольку попыток – задрав хвост, издавая радостный рев, раздающийся эхом на дальнем берегу озера, когда они скользили по льду.

Буйволиные игры… кто бы мог подумать, что такое бывает!

Гэри Паулсен

«Доктола»

…Пес, приветливый и верный, самоотверженный, нежнейший из друзей…

Лорд Байрон

Я окончил ветеринарную школу в июне 1984 года, а в июле вылетел в самое что ни на есть глубокое и темное сердце Африки и в августе занял свой пост руководителя ветеринарной службы в районе Тиоло. Моя жизнь волонтера-новобранца Корпуса мира мчалась с головокружительной быстротой.

В мои обязанности входило обеспечение ветеринарным уходом и администрирование программ по сдерживанию заболеваний в районах Тиоло и Муландже в центральноафриканской стране Малави. Имея в своем распоряжении только шкафчик с лекарствами, в основном просроченными, и мопед с двигателем на сто кубов, я должен был руководить двадцатью тремя ветеринарами-техниками, разбросанными по находящимся в моем ведении районам, и поддерживать здоровье крупного рогатого скота, овец, коз, свиней, птицы и домашних любимцев на всей этой территории.

Прошел месяц на новой работе. Однажды вечером я вернулся в офис после заката. У входа меня приветствовал пожилой джентльмен. Он сидел в кресле, которое я выставил снаружи у двери моего кабинета. На коленях у него была коробка, в которой копошилось множество щенков. Я тоже поздоровался и пригласил его в кабинет. Мы разговаривали на местном языке чева.

Джентльмен представился доктором Мзимбой, одним из известных лекарей этого района. В Африке лекарь – не только целитель; это еще и духовный лидер народа и мудрец. По моим оценкам, ему было около шестидесяти, но я легко мог ошибиться лет на двадцать в любую сторону.

Чтобы добраться до меня, он два часа шел пешком до ближайшей автобусной остановки, а потом еще шесть часов ехал в автобусе до моего офиса. Он вышел из дома в пять утра и ждал меня у кабинета с момента своего приезда, то есть с четырех часов дня. Когда мы встретились, было семь вечера. Далее он объяснил, что почти ничем не может помочь больным щенкам, которых привез ко мне, поскольку его лекарства действуют только на людей. Он принимал в этих щенках большое участие и «видел», что некоторым из них суждено великое будущее. Он просил меня сделать все, что в моих силах, чтобы спасти их.

Щенков было шесть, все в очень плохом состоянии. Я объяснил, что потребуется много дней интенсивного ухода, чтобы спасти хотя бы некоторых из них. Он согласился оставить их у меня, сказав, что, когда настанет время, он почувствует это и приедет забрать их. С этими словами доктор Мзимба ушел.

Щенкам требовалась круглосуточная забота. Они сопровождали меня повсюду, куда бы мне ни приходилось идти или ехать. Приготовленный вручную физраствор и антибиотики – вот и все лекарства, которыми я располагал. Однако, несмотря на мои старания, щенки угасали – один за другим. На шестой вечер два оставшихся в живых щенка и я вместе улеглись спать. Я с полным на то основанием ожидал, что и эти двое отправятся той же дорогой, что и их собратья по помету. Никакого улучшения в их состоянии не наблюдалось, и я был уверен, что у них не осталось в запасе сил даже на один день борьбы за жизнь.

Я был вне себя от радости, обнаружив с утра двух счастливых и бойких щенков, скуливших и требовавших внимания. Они исхудали, превратившись чуть ли не в скелетики, зато были вполне живыми и бодрыми скелетиками. Ели они с жадным аппетитом. Частые небольшие порции пищи постепенно стали частыми большими порциями, и вскоре они уже совсем поправились.

Щенки оставались со мной еще десять дней, и я гадал, вернется ли за ними доктор Мзимба. На десятый день после начала их выздоровления он объявился на пороге – и очень обрадовался, узнав, что два щенка выжили и теперь процветают. Один щенок черный с четырьмя белыми «чулками» на лапах и большой белой звездой на груди. Другой – коричневый с большим белым пятном на правой стороне мордочки. У обоих щенков присутствовали явные черты риджбеков.

Я смотрел, как щенки облизывали и целовали лицо старика, а он нежно обнимал их и прижимал к себе. Доктор Мзимба вытащил из кармана несколько монет и пару измятых банкнот и спросил, сколько он мне должен. Я взял с него стандартную сумму за консультацию – три с половиной доллара. Он с радостью заплатил, но, прежде чем уйти, оказал мне честь, попросив дать щенкам клички. Я долго и усердно думал и наконец назвал черного Бозо, а коричневого – Скиппи, и объяснил ему, что когда-то у меня были собаки с такими кличками, мои лучшие друзья.

– Приезжай ко мне почаще, доктола, – сказал он. – Теперь эти щенки знают тебя как мать и отца. Они не забудут и когда-нибудь вернут тебе ту великую доброту, какую ты им оказал.

Затем доктор Мзимба и я обменялись рукопожатием и расстались.

В следующие полтора года я виделся с доктором Мзимбой, Бозо и Скиппи как минимум раз в месяц. Каждые две-четыре недели я предпринимал трехдневную поездку по деревням в районе Тиоло, исполняя по мере необходимости разнообразные обязанности ветеринара. В конце каждой поездки я заезжал в деревню доктора Мзимбы. Он любезно предлагал мне свой кров и щедрое гостеприимство всякий раз, как я оказывался в его краях.

Я видел, как Бозо и Скиппи росли, превращаясь в прекрасных собак. Каждый из них набрал около сорока килограммов. Они были вдвое крупнее местных деревенских псов и хранили беззаветную верность доктору Мзимбе. Я делал им прививки и регулярно проводил очистку от глистов, лечил их разнообразные раны и болезни. Для меня они стали почти что родственниками. Всякий раз, завидев меня, псы сразу же превращались в игривых щенков.

В деревне обоих псов высоко ценили. В каждый свой приезд я слышал новые истории о том, как они прогнали скотокрадов, как защитили деревню от рыщущих гиен или шакалов.

Как-то раз Бозо и Скиппи убили леопарда. Они были жестоко изранены в этой битве. У обоих были множественные проникающие ранения, глубокие царапины от когтей и значительная кровопотеря. Я всю ночь трудился, зашивая их бесконечные раны, а утром с изумлением увидел, как обе собаки встали с лежанок и даже позавтракали.

Собираясь уезжать, я оставил доктору Мзимбе инструкции по уходу и профилактические антибиотики. Он многословно поблагодарил меня и обнял со слезами на глазах.

– Ты уже во второй раз спасаешь им жизнь, доктола! Отныне и впредь они будут твоими защитниками. Я это видел!

Через пять месяцев я снова заехал в эти места во время одной из моих регулярных трехдневных рабочих поездок. Приближаясь к деревне доктора Мзимбы, я столкнулся с огромными трудностями. Сильный дождь превратил проселочные дороги в глинистые реки. Я падал с мопеда четыре раза за последние сорок минут и никак не мог взобраться вверх по холму к деревне, где жил доктор Мзимба. Дождь продолжался, и я маневрировал, пытаясь заставить мопед двигаться вверх по холму, с ног до головы мокрый, грязный, замерзший и мрачный.

И вдруг я резко остановился. Впереди в луче моей фары стояла гиена, преграждавшая путь. Она медленно приближалась ко мне, не пугаясь ни света, ни звука мотора. Я посигналил – с таким же (то есть никаким) эффектом. Наступление гиены продолжалось медленно, но верно. Как странно, подумал я. Раньше они всегда убегали прочь в испуге. Потом я увидел кровь и слюну, капавшие из пасти животного, и стеклянный, пустой взгляд его глаз. Бешенство!

Гиена надвигалась на меня, я медленно отступал и старался держать дистанцию. Грязь была слишком густой и скользкой, чтобы спасаться бегством, а тропинка слишком узкой, чтобы развернуться.

Единственным вариантом было все же бежать и надеяться, что гиена предпочтет напасть на мопед, а не на меня. Несмотря на мои старания держать разумную дистанцию, я не успевал сдавать назад достаточно быстро. Гиена подходила все ближе, издавая упыриный хохот, лязгая в воздухе мощными челюстями. Я был уже готов бежать со всех ног, как вдруг по обе стороны от меня появились Бозо и Скиппи. Они прыгнули на тропу между мной и гиеной. Их мышцы напружинились, став твердыми, как скала, а шерсть на загривках встала дыбом. Они защищали свою территорию, скаля зубы.

Последовавший бой был яростным и кровавым. Не раз издавали псы лай и крики, сражаясь со скоростью и выносливостью, которых я в них и не подозревал. Битва не на жизнь, а на смерть разворачивалась в луче света от фары моего мопеда. Когда все было кончено, гиена лежала мертвая, а собак нигде не было видно. Я звал и звал их, но собак и след простыл.

Я поспешил к дому доктора Мзимбы, оскальзываясь и спотыкаясь на тропе. В моих мыслях уже складывался план лечения: швы, антибиотики, уколы от бешенства, переливание жидкости, шоковая терапия… Я был столь многим обязан этим удивительным собакам! Я должен найти их, должен поблагодарить, они должны жить, и не удовольствуюсь ничем меньшим…

Добравшись до дома доктора Мзимбы, я обнаружил, что он терпеливо ждет меня, сидя в кресле на веранде перед своей хижиной. Я подбежал к нему, стараясь объяснить все, что случилось, мешая английскую речь с чевой. Я задыхался, едва способный говорить, и не был уверен, что он меня понял. Однако ему это удалось.

– Иди со мной, и я покажу тебе этих собак, – сказал он и поманил меня за собой.

Я схватил свои чемоданчики и последовал за ним на задний двор хижины. Он остановился и указал на две могилы.

– Бозо и Скиппи почили здесь. Три дня назад стая гиен спустилась с гор и напала на наш скот. Бозо и Скиппи сражались, как десять собак, и изгнали гиен, и спасли наш скот. Но им слишком сильно досталось, доктола, – проговорил он, и слезы покатились по его щекам. – Они оба умерли вскоре после боя. Не было времени посылать за тобой.

Я замотал головой.

– Нет! Этого не может быть! Они только что спасли мне жизнь, всего пятнадцать минут назад! Я знаю, это были они. Я видел их и знаю, что это были они! – Я упал на колени и поднял глаза к черному небу. Теперь капли дождя смешивались с моими собственными слезами. – В этой стране нет двух других собак, которые хотя бы отдаленно походили на Скиппи и Бозо. Это могли быть только они! – говорил я, наполовину умоляя, наполовину споря, желая и надеясь, что сказанное – неправда, и все это время безудержно всхлипывая.

– Я верю тебе, доктола, – проговорил мудрый африканец, опускаясь на колени рядом со мной. – Я говорил тебе, что когда-нибудь эти собаки вернут тебе долг доброты. Они всегда будут защищать тебя!

Герберт (Реб) Ребхан

Материнская любовь

Я – нью-йоркский пожарный. У этой профессии есть своя мрачная сторона. Когда гибнет чей-то бизнес или дом, это ранит сердце. Приходится видеть немало ужасов, а порой даже смертей. Но тот день, когда я нашел Скарлетт, был иным. Это был день жизни. И день любви.

Была пятница. Мы сорвались с места на ранний утренний вызов в Бруклине: там горел гараж. Надевая снаряжение, я услышал тоненькие звуки кошачьего плача. Я не мог задерживаться; что ж, придется поискать кошек после того, как потушим пожар.

Очаг возгорания был крупным, так что, кроме нас, на место прибыли «мастера крюка и лестницы» и из других компаний. Нам сказали, что все люди, которые были в здании, успели благополучно выбраться. Действительно, я очень на это надеялся, ибо весь гараж был объят пламенем, и в любом случае попытки спасать в нем кого-то были обречены на неудачу. Потребовалось немало времени и множество пожарных, чтобы наконец взять гигантский очаг пожара под контроль.

После этого я смог поискать кошек, чей плач слышал до сих пор. В помещении гаража по-прежнему было много дыма, от него так и пыхало жаром. Видимость была плохая, но я шел на звук мяуканья, пока не добрался до местечка на тротуаре примерно в полутора метрах от фасада гаража. Там, плача и прижимаясь друг к другу, сидели три перепуганных маленьких котенка. Потом я нашел еще двух, одного прямо на улице, а другого – на противоположной ее стороне. Должно быть, они были в здании, поскольку их шерстка оказалась сильно опалена. Я крикнул, чтобы принесли коробку, и кто-то из собравшейся вокруг толпы протянул ее мне. Посадив всех пятерых котят в коробку, я отнес их на веранду соседнего дома.

Начались поиски кошки-матери. Очевидно, она бегала в горящий гараж и выносила оттуда на тротуар каждого из своих малышей, одного за другим. Пять концов, пять вылазок в адский жар и смертельно опасный дым – это трудно было себе представить. Потом она попыталась перенести их через улицу, подальше от здания. Опять-таки по одному. Но не смогла закончить эту работу. Что же с нею сталось?

Один из полицейских сказал мне, что видел, как кошка забежала на пустую парковку недалеко от того места, где я нашел последних двух котят. Там она и оказалась – лежала на земле и плакала. Она была ужасно обожжена: глаза скрылись под превратившимися в волдыри веками, лапы почернели, шерсть на всем ее теле была опалена. В некоторых местах сквозь прожженный мех была видна покрасневшая кожа. Она была слишком слаба и не могла больше двигаться. Я медленно приблизился, заговорив с ней мягким, успокаивающим тоном. Как мне показалось, это была дикая кошка, и я не хотел ее напугать. Когда я поднял ее на руки, она заплакала от боли, но не стала вырываться. От бедного животного несло паленой шерстью и плотью. Она одарила меня обессиленным взглядом, потом расслабилась в моих руках, насколько позволяла боль. Я чувствовал ее доверие ко мне, горло у меня сжалось, и глаза налились слезами. И тогда решил во что бы то ни стало спасти отважную маму-кошку и ее семейство. Их жизнь буквально была в моих руках.

Я уложил кошку в ту же коробку, к мяукающим котятам. Даже в своем жалком состоянии ослепленная мать принялась кружить по коробке и прикасаться к котятам носом, чтобы убедиться, что все они здесь и в безопасности. Несмотря на боль, она успокоилась только тогда, когда сосчитала всех котят.

Кошачьему семейству явно требовалась неотложная медицинская помощь. Я вспомнил об очень необычном приюте для животных на Лонг-Айленде – «Лиге животных Северного берега», куда отвозил нескольких обожженных собак, которых спас одиннадцать лет назад. Если где-нибудь и могли помочь этим кошкам, так только там.

Я позвонил, чтобы предупредить «Лигу животных» о том, что еду к ним с сильно обожженной кошкой и ее котятами. Не переодеваясь, все в той же покрытой пятнами сажи пожарной форме я сел за руль своего грузовика и погнал машину к приюту, стараясь добраться туда как можно быстрее. Притормозив на подъездной дорожке, я увидел две команды ветеринаров и санитаров: они стояли на парковке, поджидая меня. Медики тут же унесли кошек в лечебную палату; одна команда уложила на стол мать, а вторая отнесла всех котят на другой стол.

Совершенно изнуренный борьбой с огнем, я стоял в сторонке, стараясь не путаться под ногами. Я почти не надеялся, что эти кошки выживут, но почему-то просто не мог уйти и бросить их. После долгого ожидания ветеринары сказали мне, что будут наблюдать кошку и котят всю ночь, но шансы кошки на выживание не внушают особого оптимизма.

Я вернулся туда на следующий день, и снова потянулись часы ожидания. Надежды почти не осталось, но потом ветеринары наконец вышли ко мне. Они принесли добрые вести: котята точно должны были выжить.

– А их мать? – спросил я, страшась услышать ответ.

– Пока слишком рано говорить об этом, – сказали они.

Я приезжал в приют каждый день, но ответ неизменно был одним и тем же: пока ничего нельзя сказать наверняка. Примерно через неделю после пожара я ехал туда в мрачном настроении, думая: Наверное, если бы кошка-мать могла выкарабкаться, она уже сделала бы это. Сколько еще она сможет балансировать между жизнью и смертью? Но когда я переступил порог, ветеринары встретили меня широкими улыбками и победными жестами! С кошкой не просто все будет в порядке – она даже сможет снова видеть!

Теперь, когда стало ясно, что все закончится благополучно, надо было как-то назвать спасенную. Один из санитаров предложил имя Скарлетт[4] – по ассоциации с ее покрасневшей кожей.

Поскольку я знал, что́ Скарлетт вынесла ради своих котят, на сердце у меня потеплело, когда увидел воссоединение кошачьего семейства. И что же мама-кошка сделала первым делом? Снова пересчитала их по головам! Она коснулась и обнюхала каждого из своих детей, нос к носу, чтобы удостовериться, что все они живы и здоровы. Она рисковала своей жизнью, и не единожды, а целых пять раз – и ее мужество принесло свои плоды. Все ее малыши выжили.

Мне, пожарному, каждый день случается видеть проявления героизма. Но то, что продемонстрировала в тот день Скарлетт, было вершиной героизма – того рода мужеством, какое рождает только материнская любовь.

Дэвид Джаннелли

Дочь солнечного света

Эта малышка-горилла родилась в зоопарке. У ее матери Лулу было недостаточно молока, чтобы прокормить дочку, и служители зоопарка решили вмешаться. Они работали посменно, круглосуточно нося двухмесячную обезьяну на руках, подражая поведению настоящих горилл, заботящихся о своем потомстве. Малышка расцвела и росла необыкновенно ласковым и мягкосердечным созданием. Смотрители зоопарка назвали ее Бинти Джуа, что означает на суахили «дочь солнечного света».

Поскольку Бинти Джуа родилась в неволе, она вполне довольствовалась такой жизнью, лазая по деревьям в своем вольере и радостно играя с другими гориллами.

В зоопарке жил старый самец гориллы, огромный, с седой спиной, который никогда не выказывал никакого интереса к воспитанию детенышей. Что-то в Бинти Джуа привлекло старого самца, и когда Бинти исполнилось шесть лет, она забеременела.

Смотрители зоопарка опасались, что, поскольку у молодой гориллы не было перед глазами примеров материнского поведения, она, возможно, не будет полностью готова к заботе о собственных отпрысках. И они стали давать ей уроки. Вместо детеныша использовали мягкую игрушку и учили обезьяну прикладывать «ребенка» к груди и постоянно носить его на руках, как делают гориллы в дикой природе.

Бинти Джуа оказалась хорошей ученицей, и когда родилась ее дочь, которой дали кличку Коола, Бинти Джуа стала идеальной мамочкой. Именно это сочетание естественного материнского инстинкта и теплых отношений Бинти Джуа с людьми впоследствии сделало ее героиней, прославившейся на весь мир.

Однажды, когда Кооле было около полутора лет, Бинти Джуа находилась в своем открытом вольере, как обычно, держа малышку на руках и прихорашивая ее. Посетители зоопарка с удовольствием наблюдали за гориллами, и вдруг трехлетний мальчик, который играл у барьера, огораживающего вольер, перекувырнулся через край и упал с высоты более шести метров на бетонный пол.

Раздался жуткий глухой удар, и мать мальчика, впав в истерику, стала звать на помощь.

Бинти Джуа, не выпуская Коолу, тут же бросилась к потерявшему сознание ребенку. Толпа посетителей ахнула от ужаса. Люди подсознательно склонны ассоциировать горилл с кинематографическим монстром Кинг-Конгом. Что же сделает огромная обезьяна с маленьким мальчиком?

Вначале мать-горилла приподняла руку мальчика, словно ища признаки жизни. Затем осторожно подняла его с пола вольера и нежно прижала к груди. Бережно укачивая ребенка на ходу, она понесла его к двери, через которую всегда входили и выходили из вольера служители зоопарка. Когда к Бинти Джуа приблизилась другая, более крупная самка гориллы, Бинти Джуа издала гортанный звук, предупреждая вторую гориллу, чтобы та держалась подальше. К этому времени дверь открылась, за ней стояли смотрители вместе с парамедиками, которых вызвали спасать раненого мальчика. Горилла осторожно опустила ребенка на пол перед дверью, и парамедики торопливо забрали его. Когда дверь снова закрылась, Бинти Джуа спокойно вернулась к своему дереву и продолжила ухаживать за собственным ребенком.

Зрители стояли в ошеломлении. Это происшествие было драматичным и без той героической роли, которую сыграла в нем горилла. А Бинти Джуа стала подлинной героиней, поскольку ее не интересовали ни слава, ни награды.

Мальчик после этого приключения поправился без каких-либо продолжительных последствий для здоровья. А мир был растроган добрым деянием Бинти Джуа; письма и подарки дождем посыпались на нее со всего света. Она даже была награждена медалью Американского легиона и стала почетным членом Ассоциации родителей и учителей Калифорнии.

Поступив по велению своего сердца, Бинти Джуа сделала то, что сделала бы любая мать: она защитила ребенка и помогла ему. И для нее не имело значения, что ребенок принадлежал к другому биологическому виду. Она продемонстрировала те качества, которые всего милее нам, людям, – любовь и сострадание ко всем живым существам.

Кэрол Клайн, воспроизведено с разрешения Билла Кини

Глаза Текса

На взгляд Эрика Сила, сидящему у его ног тощему щенку было недель пять от роду. Этой ночью кто-то бросил маленького смеска у ворот семьи Сил.

– Пока ты не спросила, – сказал Эрик своей жене Джеффри, – ответ – абсолютное и окончательное «нет»! Мы не собираемся оставить ее себе. Нам не нужна еще одна собака. Когда – и если – она нам понадобится, заведем чистокровную.

Словно не слыша его, жена мягким тоном спросила:

– Как думаешь, какой эта девочка породы?

Эрик покачал головой:

– Трудно сказать. Судя по цветовым отметинам и по тому, как она полуторчком держит уши, я бы сказал, что это помесь немецкой овчарки.

– Мы не можем просто выбросить ее, – умоляюще проговорила Джеффри. – Я буду кормить ее и отведу выкупать. А потом мы найдем для нее дом.

Стоя между супругами, щенок, похоже, догадался, что решается его судьба. Хвостик собачки нерешительно вильнул, когда она переводила взгляд с одного из супругов на другого. Эрик заметил, что, хотя ребра у нее просвечивали от худобы сквозь тусклую шерсть, глаза щенка были яркими и живыми.

Наконец он пожал плечами:

– Ладно, если хочешь с ней возиться – валяй. Но давай внесем ясность: нам не нужна дворняга, у которой кровей, как видов кетчупа «Хайнц»[5].

Щенок уютно устроился на руках Джеффри, пока они шли к дому.

– И еще одно, – продолжал Эрик. – Давай выждем пару дней, прежде чем пускать ее в загон к Тексу. Нам не нужно, чтобы Текс чем-нибудь заразился. У него и без того достаточно проблем.

Текс, шестилетний пастуший пес, которого супруги Сил воспитывали со щенячьего возраста, был необыкновенно добродушен для блу хилера – породы, выведенной пастухами Австралии. Поэтому, хотя Текс уже делил свою конуру со светло-рыжим котом, он вскоре еще потеснился и пустил в свое жилище новую соседку, которую чета Сил назвала Хайнц.

Вскоре после появления Хайнц хозяева стали замечать, что Текс, похоже, теряет зрение. Их постоянный ветеринар сказал, что у собаки, вероятнее всего, катаракта, которую можно удалить хирургическим путем.

Но когда они привезли Текса к специалисту в Далласе, тот выяснил, что плохое зрение пса лишь отчасти связано с катарактой. Он назначил Тексу исследования в ветеринарной лаборатории местного колледжа.

Врачи лаборатории определили, что Текс уже ослеп. Они объяснили, что ни лекарства, ни хирургические процедуры не смогли бы остановить или замедлить прогрессирующую потерю зрения.

На пути домой, обсуждая ситуацию, супруги поняли, что в последние пару месяцев не раз видели, как Текс справлялся со своей слепотой. Теперь им стало ясно, почему Текс порой не обращал внимания на открывающиеся ворота или вреза́лся носом в изгородь из металлической сетки. И почему обычно не сходил с гравийных дорожек, ведущих к дому и от него. Если пес сворачивал в сторону, то потом прочесывал двор вдоль и поперек, пока снова не выходил на гравий.

Пока супруги были заняты проблемами Текса, Хайнц подросла, стала упитанной и энергичной, и ее темная, коричневая с серым отливом шерсть лоснилась здоровьем.

Вскоре стало очевидно, что маленький смесок немецкой овчарки вырастет крупной собакой – слишком крупной, чтобы продолжать делить одну конуру с Тексом и котом. Однажды на выходных Сил построили еще одну конуру рядом с той, в которой прежде жили обе собаки.

Тогда-то до них и дошло: то, что они считали щенячьей игривостью – когда Хайнц, возясь с Тексом, толкала его и тянула в разные стороны, – на самом деле имело конкретную цель. Без всякой дрессировки и обучения Хайнц стала для Текса собакой-поводырем.

Каждый вечер, когда собаки готовились ко сну, Хайнц осторожно прихватывала нос Текса зубами и вела пса к его конуре. По утрам она будила его и снова выводила из конуры.

Когда обе собаки приближались к воротам, Хайнц толчком плеча направляла Текса в свободный проход. Когда они бежали вдоль изгороди, окружавшей их вольер, Хайнц вклинивалась между Тексом и проволокой.

– В солнечные дни Текс дремлет, растянувшись на асфальте подъездной дорожки, – говорит Джеффри. – Если приближается машина, Хайнц будит его, подталкивая носом, и уводит от опасности. Сколько раз мы видели, как Хайнц толкает Текса в сторону, чтобы убрать его из-под копыт лошадей! Поначалу мы не понимали, как они вдвоем умудряются бежать бок о бок во весь опор через пастбище. А потом однажды собаки сопровождали меня, когда я выезжала свою лошадь, и я услышала, как Хайнц «говорит»: она издавала серии тихих ворчащих звуков, чтобы Текс не сбивался с курса, продолжая бежать рядом с ней.

Сил были в восхищении. Без всякой специальной подготовки молодая собака сама изобрела все необходимые средства, чтобы помогать, направлять и защищать слепого сотоварища. Было ясно, что Хайнц делилась с Тексом не только зрением: она делилась с ним своим сердцем.

Гонзи Роджерс

Рождественский хомячок

Питая почтение к жизни, мы вступаем в духовную связь с миром.

Альберт Швейцер

Как-то раз случилось нам жить в массивном каменном доме, которому более ста лет, с интересным прошлым. Расположенный у развилки дороги на холме в небольшом городке Локпорт, штат Нью-Йорк, этот дом некогда был кузней, а еще раньше, как нам рассказывали, служил станцией дилижансов. Хоть он и напоминал с виду крепостное укрепление, это был величественный старый дом, и мы его обожали. В нем были и характер, и шарм, а также протекающая крыша, сквозняки и дыры. Водопроводные трубы промерзали насквозь. Как и мы. Наши кошки регулярно оставляли нам крохотные омерзительные «подарочки» – останки домовых мышей, которые резвились в доме, как хотели, после того как мы ложились спать.

Было Рождество 1981 года. Мы только-только начали оправляться после трудного жизненного периода, и я, перенеся летом операцию по поводу рака, стала по-новому осознавать ценность каждого дня, а также научилась глубже ценить любовь и семью. Это Рождество выдалось особенно прекрасным, поскольку все шестеро наших детей приехали праздновать его с нами. Хотя в то время мы еще не могли этого знать, нам с Дэвидом, моим мужем, предстояло переехать во Флориду следующим летом, и после того Рождества нам ни разу не удавалось собраться всем вместе в одно и то же время.

Стоя в одном конце громадного пространства, служившего нам одновременно гостиной, столовой и кухней, я готовила ужин. Было шумно: в радиоприемнике играла рождественская музыка, в кухонном уголке звякала посуда, а вокруг гарцевали девять молодых взрослых (кое-кто из наших детей привез с собой гостей). Кошки в типично кошачьей манере собрались все вместе на лестнице, подальше от этого бедлама.

И вдруг я краем глаза поймала какое-то почти незаметное, неожиданное движение и повернулась. Моим глазам предстало ошеломительное зрелище. Среди всего этого шума и гама, прямо в центре кошачьей миски, стоявшей на полу, сидела крохотная, изумительно красивая мышка – олений хомячок – и ела сухой кошачий корм. Невероятно, подумала я, глядя на зверька во все глаза, но не произнося ни слова. С одной стороны, мне хотелось убедиться, что этот хомячок – не плод моего воображения; с другой, должна признаться, я хотела, чтобы пару минут это зрелище принадлежало мне одной. Хомячок был просто очаровательный.

Он сидел на задних лапках, его пухленькая попка основательно угнездилась в середине миски, маленькие передние лапки держали кусочек корма. Кусочки были круглые, с дырочками посередине; наш хомячок крепко держал свой кусочек лапками с обеих сторон и был безумно похож на толстяка, жующего пончик. Прикончив один кусочек, он взял себе второй, поворачивая его и приспосабливая к своим крохотулечным пальчикам, пока не нашел идеальное положение, а потом снова начал обгрызать еду.

Я присела на корточки, разглядывая хомячка, и встретилась взглядом с его блестящими черными глазками. Мы пристально поглядели друг на друга, потом он отвернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил ужинать. Пора было звать свидетелей.

– Эй! – тихонько позвала я собравшуюся в комнате толпу. – Идите-ка сюда, посмотрите на это.

Когда мне наконец удалось привлечь внимание домашних, я думала, что вот сейчас все кончится: он сбежит и спрячется от надвигающейся на него толпы. Не тут-то было! Хомячок как сидел, так и продолжал сидеть, а одиннадцать человек, наклонившись, встали в кружок, откровенно глазея на него – и, кстати говоря, не молчали при этом. Он с уверенным видом окинул собравшихся взглядом, повернул свой «пончик» на четверть круга и продолжал жевать.

Мы замерли в изумлении. Хомячок ничуть нас не боялся. Что же сделало этого малыша таким храбрым? Некоторые из нас взяли с собой камеры, и пока срабатывали вспышки, он безмятежно продолжал вкушать свое рождественское пиршество. Время от времени зверек прерывался, чтобы окинуть нас все тем же уверенным взором блестящих глазок, а горка еды перед ним становилась все меньше.

Некоторое время мы с восторгом наблюдали, как малыш – обладатель, по всей видимости, бездонного желудка – набивал брюшко вкуснятиной. Однако каким бы очаровательным ни было это зрелище, я с беспокойством понимала, что наступило время вечерней трапезы и для двух обитающих в доме хищников. Когда кошки появятся здесь – а это должно было случиться с минуты на минуту, – наш рождественский хомячок будет серьезно ранен или убит в кромешном аду, который непременно разразится, даже если мы сумеем не дать кошкам превратить ужинающего в ужин (вполне приемлемое развитие событий, с их точки зрения).

Я наклонилась ближе к нему.

– Послушай, – пробормотала я, – для нас твое присутствие – большая честь. Но теперь ты должен снова вернуться в лес, к остальным хомячкам. Хоть нам и приятно твое общество, здесь твоя жизнь подвергается опасности. Если ты позволишь, я тебя провожу.

С этими словами я потянулась к миске и взяла его в руку. Он не попытался меня укусить, не поддался панике – просто сидел у меня в ладони, спокойно, комфортно, опираясь передними лапками на мой большой палец. Я этого не ожидала; думала, что сейчас начнутся страхи, протесты, борьба… А вместо всего этого он лишь смотрел на меня – истинное воплощение умницы-разумницы, дружелюбной сказочной мышки, точь-в-точь как из диснеевского мультика.

– Кто ты на самом деле такой? – тихонько расспрашивала я. – Неужели и вправду хомячок?

Холодная, рациональная часть меня посмеивалась над этим вопросом, однако в нашем рождественском госте было что-то несомненно сверхъестественное.

Я вынесла его во двор, и вся семья шла за мной по пятам. Уже стемнело: началась одна из знаменитых бело-синих северных зимних ночей, когда снег лежит на земле, а воздух кажется хрустящим и острым.

Присев на корточки рядом с порослью кустов на задах дома, я раскрыла ладонь. Малыш продолжал сидеть и оглядываться, никуда не торопясь. Потом взобрался прыжками ко мне на плечо, и долгие несколько секунд мы так и сидели: я в снегу, а он на моем плече, женщина и хомячок вместе, вглядываясь в ночь. Наконец, прыжком необыкновенно мощным для такого маленького существа он взвился в воздух, приземлился в тень от кустов – и был таков. Мы, люди, еще немного постояли во дворе, желая ему всех благ и почему-то чувствуя себя немного осиротелыми.

Его визит оставил нас всех в состоянии ошеломления, которое никак не желало проходить, тем более что мы, люди деревенские, прекрасно знали, что дикие грызуны до ужаса боятся людей. Более того, оленьи хомячки отличаются особенной робостью; в отличие от обычных домовых мышей, они избегают населенных домов. Какими бы они ни были привлекательными и обворожительными (известно, что в дикой природе эти создания даже поют), на общение с нашим биологическим видом это не распространяется.

Эти редкие светлые моменты, когда дикие существа, пребывая в здравом уме, пересекают черту, отделяющую нас от них, оставляют в душе ощущение истинного чуда. В нас просыпаются воспоминания о чем-то древнем и прекрасном. Когда мы, все вместе, стояли кружком над этим хомячком, само его присутствие безмолвно излучало радость, покой, доверие. Он был восхитительной тайной и крохотным чудом.

Диана Смит

Официальный представитель города Джуно

Всех тех, кто прибывает в Джуно, штат Аляска, по воде, приветствует на пирсе собака по кличке Пэтси-Энн. Она не лает. Она не виляет хвостом. Она даже не реагирует, когда ее окликают.

Потому что Пэтси-Энн – это бронзовая статуя, внушительно и молчаливо стоящая посреди площади Пэтси-Энн, граничащей с проливом Гастино.

Настоящая Пэтси-Энн была стаффордширским бультерьером и прибыла в Джуно новорожденным щенком в конце 1929 года вместе со своей человеческой семьей. Хозяева не стали держать ее у себя, как только поняли, что она глуха и не умеет лаять.

Собаку взяли в другую семью, но по неизвестным причинам и эти владельцы позднее бросили ее. И Пэтси стала сиротой, вольно бродившей по улицам Джуно.

Пэтси-Энн ограничивала свои ежедневные странствия территорией городского центра, где местные торговцы и другие горожане улыбались при виде ее, радостно бегающей от одного магазинчика к другому.

Хоть и была Пэтси-Энн сироткой, каждую ночь ей давало приют здание гильдии портовых грузчиков. И неудивительно, что она искала тепла и ночлега именно там, учитывая, сколько времени она проводила в доках. Эта глухая собака обладала совершенно замечательной способностью. Всякий раз, как к проливу Гастино приближался корабль, Пэтси-Энн каким-то образом ухитрялась «услышать» его свисток, даже если до судна было еще добрых полмили. Она сразу же спешила на причал, чтобы ожидать прибытия судна.

Жители Джуно понятия не имели, как Пэтси-Энн удавалось ощутить неминуемое приближение судна. Непонятно было и то, каким образом собака так точно знает, на каком пирсе следует дожидаться. Но они научились доверять ее безошибочному действию.

Однажды днем горожане собрались на пирсе – его номер был объявлен заранее – ждать прибывающего судна. Пэтси-Энн присоединилась было к толпе встречающих, а потом вдруг побежала на другой пирс. Люди были озадачены ее поведением, пока до них не дошло, что им дали неверные сведения. Корабль вошел в пролив и пришвартовался в том самом доке, где дожидалась его глухая собака!

Да, Пэтси-Энн любила местных жителей, которые кормили и ласково гладили ее. Наверное, портовые грузчики вызывали у нее особенно нежные чувства. Но в первую очередь счастье Пэтси-Энн состояло в том, чтобы сидеть на причале и ждать возможности приветствовать прибывший корабль.

И в 1934 году мэр Джуно счел уместным объявить Пэтси-Энн «официальным собачьим представителем города Джуно, штат Аляска».

В том же году городские власти издали официальное предписание, согласно которому все городские собаки подлежали лицензированию. После того как сотрудник службы контроля животных отловил Пэтси-Энн, сразу несколько местных жителей вступились за собаку, наперебой предлагая оплатить ее лицензию и купить ярко-красный ошейник. После этого она снова могла продолжать исполнять свои обязанности портового дозорного.

На протяжении тринадцати лет, день за днем, весело виляющий хвост и дарящее радость присутствие этой собаки придавали жизни обитателей Джуно приятное постоянство. Она не слышала, как они говорили ей «хорошая девочка», но видела их улыбки и ощущала их привязанность.

А потом, в 1942 году, Пэтси-Энн умерла от естественных причин.

Члены опечаленного городского сообщества уложили тело собаки в маленький деревянный гробик и опустили его в пролив Гастино. Отныне она была навеки связана с сердцами жителей Джуно и спокойными водами, на которые так любила смотреть при жизни.

Почти через пятьдесят лет после смерти Пэтси-Энн была запущена агитационная кампания по увековечению ее памяти. Небольшой клочок земли на пристани Гастино стал теперь называться площадью Пэтси-Энн, и была заказана крупная, больше натуральной величины, бронзовая статуя – в комплекте с бронзовым ошейником, который лежит у ее ног.

Сегодня у подножия этого памятника растут цветы самых разных радостных оттенков, люди сидят на скамейках и мечтательно всматриваются в горизонт – так же, как бронзовая Пэтси-Энн.

Пэтси-Энн, любимица жителей Джуно, по-прежнему является официальным представителем своего города. Статуя этой собаки, которая была лишена слуха, вечно находится рядом с деревянной табличкой, и ее бронзовое присутствие вторит вырезанным на табличке словам: «Добро пожаловать в Джуно, штат Аляска».

Роберта Сэндлер

Саймон

Никаких обыкновенных кошек не существует.

Колетт

Только пятьдесят три животных (по состоянию на апрель 2015 года их шестьдесят четыре) за всю историю были удостоены медали Дикин – награды, к которой представляют животных, связанных с британскими вооруженными силами или гражданской обороной и проявивших «выдающуюся отвагу или преданность долгу». Эти медали, названные по имени основательницы Народной ветеринарной амбулатории (People’s Dispensary for Sick Animals – PDSA) Марии Дикин, вручали животным за героизм, проявленный во время Второй мировой войны или в вооруженных конфликтах сразу по их окончании. Этой медалью были награждены восемнадцать собак, три лошади, тридцать один голубь и один кот. Единственным удостоенным этой чести представителем семейства кошачьих был Саймон, судовой кот корабля Е.В. «Аметист»[6].

Ранним утром 20 апреля 1949 года британский военный корабль «Аметист» стоял на якоре в водах китайской реки Янцзы. В состав его команды входил и небольшой черно-белый кот по кличке Саймон.

Ни одно морское судно не может обойтись без кота. Мыши и крысы обожают жить на кораблях, забираясь на них по канатам и кабелям, прыгая на борт из доков, проникая «зайцами» вместе с грузами. Грызуны повреждают детали кораблей, разоряют запасы провизии и грызут материи, сооружая из них гнезда для своих детенышей. Они также переносят возбудителей болезней, способных передаться команде и пассажирам через комаров или блох, которые кусают зараженных грызунов, а потом людей. Один Саймон на борту стоил больше, чем сто крысоловок.

В то апрельское утро капитан ждал рассвета, чтобы продолжить путь вверх по опасной реке. Китайские националисты, контролировавшие реку, запретили все водное движение по ночам. Гражданская война могла вспыхнуть в любой момент, и капитан «Аметиста» получил приказ плыть вверх по реке в Нанкин для защиты находившегося там британского посольства.

С наступлением рассвета «Аметист» еще не успел сняться с якоря, как река Янцзы превратилась в зону военных действий. Взрывы сотрясали воздух. Снаряды ревели, пролетая над судном, и сначала один, а потом и другой попали прямо в него. Когда артобстрел прекратился, «Аметист» недосчитался значительной части своей команды. Многие погибли, еще больше были ранены, включая и Саймона. Изувеченный «Аметист» сел на мель, и похоже было, что кораблю, принадлежавшему военно-морскому флоту Великобритании, грозит долгая осада по политическим причинам. Проверив запасы провизии, воды и топлива, капитан судна определил, что их хватит примерно на два месяца. Наверняка мы сможем спастись раньше этого срока, думал он.

Жизнь посреди Янцзы превратилась в однообразную, знойную, влажную вереницу тусклых дней, занятых ремонтом судна. Саймон достаточно оправился от ранений, чтобы продолжить исполнять свои обязанности крысолова.

Однажды судовой врач увидел, что Саймон, прихрамывая, пробирается мимо лазарета в трюм, собираясь охотиться на крыс.

– Почему бы тебе не зайти сюда навестить ребят? – обратился к коту доктор и пошире распахнул дверь. Саймон вошел в лазаретную каюту, где на рядах коек лежали многочисленные раненые.

– Хочу попробовать одну штуку, – пояснил врач своему помощнику. Он подхватил Саймона и поднес его к койке в углу, на которой лежал с закрытыми глазами матрос Марк Аллен. Парнишка, которому было всего шестнадцать лет, во время обстрела лишился обеих ног ниже колена. На протяжении четырех суток, с момента прихода в сознание, он отказывался разговаривать, есть и даже открывать глаза.

Врач опустил кота на койку. Саймон спокойно уселся, разглядывая пациента, но тот по-прежнему не открывал глаз. Врач пересадил Саймона на грудь парню и положил безвольную руку юноши на пушистую спину кота.

– Тут кое-кто пришел проведать тебя, Марк, – проговорил врач.

Марк неохотно приоткрыл глаза. Встретившись с пристальным взглядом Саймона, они раскрылись шире. Уголки губ юноши чуть дернулись кверху.

– У меня дома тоже есть кот, – проговорил он. – Но я его больше не увижу.

Он спихнул с себя Саймона и, отвернувшись, зарылся лицом в подушку.

На следующий день врач снова привел Саймона повидаться с Марком и оставил кота на койке больного. Саймон перебрался на живот к Марку и принялся мять его лапами, как часто делал, собираясь улечься спать. Марк открыл глаза. Его исхудалая рука потянулась погладить густой мех Саймона. Парнишка начал всхлипывать.

Врач поспешил к нему.

– Наш кок сварганил на камбузе отличный овощной супчик. Хочешь, я принесу тебе миску? А Саймон пока побудет с тобой.

Марк еле заметно кивнул. Он гладил Саймона, который устроился у него под боком и вовсю мурлыкал.

С этого дня Марк начал есть и набираться сил. Саймон приходил навещать его каждый день. По прошествии месяца Марк уже мог ездить по судну в инвалидной коляске.

День да ночь – сутки прочь; дни превращались в недели. В помещениях под палубой столбик термометра поднимался до +43 °C. Жара и урезанные до минимума пайки сделали жизнь на судне почти невыносимой.

Команда исхудала, рты у людей ввалились, силы стремительно покидали их, изнемогавших в изнурительном зное. Только один член экипажа продолжал свою ежедневную деятельность с неизменной бодростью и в хорошем настроении – матрос 1-го класса Саймон. Он патрулировал судно, навещал больных, истреблял мышей и крыс и делал жизнь своих собратьев-моряков более сносной. Он ни разу не пожаловался ни на жару, ни на здоровье.

Девятнадцатого июля температура достигла +43 °C на палубах и +48 °C в моторном отсеке. Даже Саймон передвигался по палубе чуть ли не ползком. Было ясно, что долго людям в таких условиях не продержаться. Их запасы почти истощились, не хватало воды – а это при безжалостной жаре самая большая трудность. Корабль был отремонтирован, но взят в осаду воинственными китайцами, и сняться с якоря было невозможно, не подвергнув команду и судно риску нового серьезного ущерба.

К началу августа стало ясно, что больше на месте оставаться нельзя. Капитан решил предпринять попытку бегства под покровом темноты. Это была опасная игра, но других вариантов все равно не имелось.

Сочетание погодных условий, хитро рассчитанных действий, введших противника в заблуждение, и простой удачи позволило кораблю беспрепятственно скрыться. Третьего августа «Аметист», вырвавшись на свободу, двинулся вдоль китайского побережья к Гонконгу. Сотни британцев ждали его прибытия в доках, чтобы радостными криками приветствовать корабль, приближавшийся к пристани.

Вскоре после этого один из офицеров судна подал в PDSA рапорт с просьбой представить Саймона к медали Дикин. Пока судно стояло в Гонконге, из Англии пришел ответ: комитет по наградам единодушно проголосовал за вручение Саймону медали. Церемония награждения должна была состояться после возвращения «Аметиста» в Англию. А пока члены комитета прислали для Саймона красивый трехцветный ошейник и дали объявление в мировую прессу: «Имеем сообщить, что с 22 апреля по 4 августа Саймон, судовой кот корабля Е.В. «Аметист», с неослабевающим рвением избавлял свой корабль от вредителей. На протяжении всего этого времени поведение Саймона было превыше всяких похвал, и его присутствие явилось решающим фактором в поддержании высокого боевого духа экипажа судна».

Саймон мгновенно стал героем. Фотография небольшого черно-белого кота была перепечатана сотнями газет и журналов. В течение нескольких недель Саймон получал свыше двухсот единиц почтовых отправлений в день. Но самого Саймона, казалось, это внимание ничуть не трогало. Он неохотно позировал для фото и продолжал ловить крыс.

На пути в Англию Саймон заразился каким-то вирусом. Организм, ослабленный ранами, полученными во время артобстрела, не выдержал, и кот умер. Церемония в честь награждения Саймона, запланированная после прибытия судна в Англию, превратилась в его похороны.

На кладбище домашних животных PDSA есть арочные кованые чугунные ворота, поверх которых выбиты слова: «Они тоже служили». В день похорон Саймона маленький гробик, покрытый «Юнион Джеком» [флаг Великобритании. – Прим. пер.], стоял в окружении цветочных корзин и букетов на этом необычном кладбище.

Когда должна была начаться церемония, красивый молодой человек в морской форме с надписью «Е.В. “Аметист”» на бескозырке медленно вошел в ворота и присоединился к небольшой группе людей, собравшихся вокруг открытой могилы. Он пользовался костылями, но не сутулился, и ботинки на его протезах сияли на солнце. Это был Марк Аллен, матрос, который, пожалуй, больше других был обязан Саймону жизнью.

И когда маленького героя «Аметиста» опускали в землю, сильный, молодой голос Марка звенел в утреннем воздухе: «Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться…»

Розамонд Янг

Глава 6

О партнерстве

Животные – милейшие друзья!

Не задают вопросов

И не критикуют.

Джордж Элиот

Некрасивый щеночек

Когда любишь, все кажется прекрасным.

Жан Ануй

Весной 1980 года, когда я жила в Вудстоке, штат Нью-Йорк, моя собака, тибетский терьер Шэдоу, принесла шестерых щенков.

Единственного щенка, которого я не смогла продать, сочли непривлекательным. Тибетские терьеры славятся своей сияющей двойной шубкой. Подшерсток у них густой и похож на хлопок, а покровные волосы напоминают человеческие – они шелковистые и блестящие. Такое сочетание придает этим собакам очень пушистый вид. Кроме того, люди ценят строение их мордочек – очень пропорциональное. А этот щенок не обладал ни одной из указанных черт. У маленькой сучки были слишком вытянутый нос и ужасно неприглядная шерстка. Подшерстка не было и в помине, и из-за этого внешний покров шерсти казался редким, прилизанным и проволочным. Это придавало собаке вид бродяжки, вымокшей под дождем. Покупатели, которые приходили смотреть ее, говорили: «Похоже, у нее довольно приятный характер, но выглядит она как-то неряшливо и некрасиво». Наша маленькая подружка никому не была нужна даже даром!

Меня просто поражало то, что никто не видел в ней редчайшего качества. Эта девочка была от природы очень веселой, и хотя у большинства щенков веселый нрав, в ней присутствовала какая-то необъяснимая внутренняя радость, шестое чувство, явное духовное присутствие, словно она была способна читать мысли и помогать людям обретать большее довольство жизнью.

В июне этот «вечно непричесанный» щенок продолжал жить у меня. Меньше чем через неделю мне предстояло вернуться к учебе, а я не хотела уезжать, так и не найдя для собаки подходящего дома.

Однажды вечером у меня возникла идея. Примерно в километре от моего дома располагался тибетский монастырь, и я пару раз бывала там, участвовала в групповых медитациях, даже познакомилась с несколькими монахами. Может быть, кто-то из них пожелает взять ее к себе? Словом, стоило попробовать.

На следующее утро я повезла свою маленькую подружку в монастырь. Когда мы приехали туда, на парковке оказалось необычно много машин. Я подумала: Ничего себе, ведь здесь всегда было так тихо! Интересно, что случилось? Вышла из машины с щенком на руках и поднялась по лестнице к знакомому по прошлым посещениям центральному входу. Вошла в холл и обнаружила, что люди выстроились там вдоль всех стен, явно ожидая чего-то, что должно было произойти за внутренними дверьми, покрытыми искусной, выполненной вручную резьбой. Потом я приметила знакомое лицо – одного из монахов, с которыми познакомилась в прошлый приезд. Увидев, что я держу на руках собаку, он радостно улыбнулся мне и сказал:

«Ага! Пойдемте-ка поскорее со мной!»

Он ухватил меня за рукав и протащил в первые ряды очереди. Постучал в дверь – явно условный стук. Двойные двери распахнулись, и нас приветствовал другой монах. Первый шепнул ему что-то на ухо, и второй монах тоже воскликнул: «Ага!» После этого нас с щенком провели к началу еще одной очереди, в которой все держали в руках подношения, состоявшие из фруктов, сладостей, растений, оригинальных сосудов и ремесленных изделий.

Я повернулась лицом к передней части помещения – и прямо передо мной оказался сияющий, с необыкновенно радостным взглядом человек, с ног до головы одетый в красный и золотисто-желтый бархат. Он бросил взгляд на щенка, потом в упор посмотрел на меня. Протянул вперед руки с раскрытыми ладонями и проговорил: «Да, да. О да!» Затем этот удивительный человек повязал красный шнурок на шейку щенка, затянул песнопение на незнакомом языке, а после этого повязал такой же шнурок и мне. Продолжая петь, он медленно принял щенка из моих рук и бережно поместил его к себе за пазуху. Потом принялся кивать и кланяться, что-то говоря все на том же непонятном языке, погладил меня по голове и, развернувшись, пошел к своему высокому креслу, не выпуская щенка из рук.

После этого монах, который привел меня туда, проворно выпроводил меня из комнаты. В прихожей меня подхватили под локотки другие монахи и с такой же быстротой вывели через входные двери монастыря. Там меня попросили подождать дальнейших распоряжений на вершине лестницы.

В этот момент во мне уже бурлила материнская тревога. Где моя собака и что с ней случилось? – думала я. Обратившись к одному из зрителей-буддистов, пересказала ему события последних пятнадцати минут.

Он улыбнулся и пояснил, что я удостоилась встречи с Кармапой – монахом, который занимает очень высокое положение в традиции тибетского буддизма, третье по старшинству после панчен-ламы и далай-ламы. Он прибавил, что мне очень повезло, поскольку сегодня знаменитый и любимый буддистами Кармапа приехал сюда из Тибета, чтобы благословить монастырь и окрестные земли. Люди со всего мира прибыли засвидетельствовать ему свое почтение, но редко кто удостаивался приглашения в его личную приемную. То, что я смогла попасть туда и получить благословение Его Святейшества, да еще что он принял мой щедрый дар, – это было необыкновенно благоприятное событие, из тех, что случаются не в каждой жизни! Мой собеседник покачал головой:

– Должно быть, вы заработали очень хорошую карму в прошлых жизнях; вам необычайно повезло, дорогая.

Прикрыв глаза, он с минуту размышлял, а потом добавил:

– С другой стороны, может быть, повезло и вашей собаке!

Тут двери монастыря снова распахнулись, и этот удивительный буддийский монах вышел из здания и спустился по застеленной красной ковровой дорожкой лестнице, высоко подняв голову и приветствуя собравшихся. Вокруг него толпились женщины и дети с корзинками цветов, которые бросали ему под ноги.

Я была настолько очарована магией этого момента, что поначалу ничего не заметила. Но потом, к своему удивлению, увидела собственного щенка – того самого щенка, которого сочли некрасивым, – теперь он стал похож на прекрасную звезду! Кармапа высоко поднял мою девочку с выражением величайшей гордости на лице, и толпа взревела от восторга. Могу поклясться, что щенок при этом тоже улыбался.

С этого момента мне казалось, что все происходило словно в замедленной съемке. Процессия продолжила свой путь вниз по лестнице. Кармапа и его сопровождающие сели в ожидавший их черный лимузин. Сквозь плотно сомкнувшуюся толпу я в последний раз увидела собаку и монаха за тонированными стеклами машины. В том, как они сидели вместе на сиденье, что-то подсказало мне, что с моей девочкой все будет в порядке. Она не просто была рядом с Кармапой: он усадил ее к себе на колени. Похоже, они очень быстро прониклись уважением и доверием друг к другу. Лимузин увез их прочь, оставив за собой след из разноцветных розовых лепестков.

После этого монахи из монастыря регулярно держали меня в курсе ее приключений и странствий. Я узнала, что Кармапа ездил со своим тибетским терьером по всему миру. Вид ее забавной мордочки всегда дарил ему и другим чувство радости, и поэтому он дал ей имя, которое переводится с тибетского как «прекрасная счастливица». Она стала его другом и преданной спутницей, и на протяжении всей ее жизни они редко расставались.

Лишь немногие сумели оценить дар собаки, считая ее поначалу уродливой, однако с момента рождения она буквально лучилась счастьем. Она словно знала, что непременно встретит замечательного друга, Кармапу, который распознает в ней истинную красоту и полюбит ее великую душу.

Энджел ди Бенедетто

Общество анонимных сюсюкателей

Во время учебы в колледже я начала заниматься самовоспитанием, чтобы вписаться в сложившееся у меня представление о том, каким должен быть подающий надежды писатель. Я воображала себя знатоком языка и содрогалась, когда другие допускали ошибки в речи. Сильнее всего я презирала людей, которые «распускали слюни» над младенцами или, того хуже, домашними животными. Хотя в моей жизни тогда не водилось ни первых, ни вторых, я была совершенно уверена в том, что, когда они появятся, стану идеальным примером для матерей и любителей животных во всем мире.

А потом однажды позвонила моя подруга Марша и спросила, не хочу ли я взять к себе бродячего кота.

– Он мерзнет и всего боится, – рассказывала она. – Живет у моего соседа под крышей гаража. Кто-то выбросил его из машины.

Кошки – разумные животные, подумала я. Всегда восхищалась их царственными повадками и независимостью. Кроме того, у Чарльза Диккенса, Герберта Уэллса и Марка Твена были домашние кошки. Представила себе кота, свернувшегося клубочком у моих ног, пока я работаю, может быть, даже вдохновляющего меня стремиться к новым высотам творчества… И пригласила к себе Маршу вместе с котом.

Когда Марша приблизилась к моей квартире, я скорее услышала кота, чем увидела. Он громко протестовал, пока она не поставила переноску на коврик в моей гостиной. Стоило ей приоткрыть дверцу, как оттуда вылетел худющий черный кот, промчался по спальне, запрыгнул поочередно в ванну и раковину, выскочил обратно и, прискакав в гостиную, взобрался ко мне на колени.

– Ну, мне пора бежать, – сказала Марша, подхватывая переноску и выскальзывая за дверь одним слитным движением. – Кричи, если что понадобится.

К этому моменту кот уже наминал лапами мой живот в лихорадочном темпе, напоминая боксера, обрабатывающего тренировочную грушу.

– А ты не скромник, как я погляжу, – с сухой иронией сказала я коту. Несмотря на худобу и костлявость, шерсть его в свете лампы сияла чернотой в синеву, как вороново крыло. Его горчично-желтые глаза быстро моргнули мне, прежде чем он возобновил свое занятие.

– Наверное, надо как-то тебя назвать, – пробормотала я и поперхнулась собственными словами. Ничего себе, подумала я. Уже разговариваю с этим животным, словно оно что-то понимает.

– Ральф, – продолжала я против собственной воли. – Ральф – хорошее имя, без всякого сюсюканья.

Никаких там «миленьких» Бобо или Пушистиков для меня не существовало.

В тот вечер я установила правила кошачьей жизни. Ральфу не полагалось запрыгивать на мою кровать. Он должен был спать на коврике в гостиной. Должен был научиться адекватно реагировать на простые односложные команды. Со своей стороны, я обязалась разговаривать с ним как с разумным животным, коим он и являлся.

После двух ночей, в течение которых я непрерывно то сгоняла Ральфа с кровати на пол, то, просыпаясь, обнаруживала его рядом с собой в постели, пришлось отказаться от этого правила. Я сказала себе, что жертвую им ради собственного блага, а не кошачьего, поскольку его мурлыканье расслабляло меня, а теплое пушистое тельце дарило замечательно приятное ощущение спине.

По прошествии недели между нами, казалось, возникло идеальное взаимопонимание. Я старалась не разговаривать с Ральфом иначе как хозяйка с животным. А потом однажды утром случайно наступила ему на хвост. Какой это был жалобный вопль! Я подхватила кота на руки и прижала к груди.

– Ой, мамочка так виновата перед тобой!..

Я с подозрением огляделась по сторонам. Кто это сказал? О нет! Это все-таки случилось. Я начала разговаривать так же, как они.

На протяжении следующих нескольких дней я отчаянно пыталась держать в узде свои материнские чувства. Прежде всего решила удушить в себе это «мамканье», но никакое другое слово не казалось мне подходящим. «Хозяйка» было как-то слишком. Кэти? Нет, чересчур фамильярно – я утратила бы свой авторитет. Слово «мамочка» лучше всего соответствовало моей роли. Так что я, пусть и неохотно, стала мамочкой Ральфа, но пообещала себе: больше ни на какие уступки не пойду.

А потом однажды вечером Ральфа стошнило на ковер. Покончив с уборкой, я обняла его и стала гладить.

– Бедный малыш, – причитала я. – Маленькому было бобо.

Маленькому было бобо! Я представила себе, как мой профессор английского языка обреченно затягивает петлю на шее. Пока Ральф дремал, заново оценила свое ухудшающееся состояние. Отрицать факты было больше невозможно. Я быстро превращалась в косноязычную мямлю-котовладелицу.

Однажды вечером я решила поговорить с ним хладнокровно. Усадила Ральфа на колени мордочкой к себе.

– Послушай, – начала я, сознательно сопротивляясь искушению посюсюкать, – ты – разумное, интеллектуальное животное. Тебе нужна хозяйка, которая будет с тобой обращаться как с разумным, интеллектуальным животным, верно?

Глаза Ральфа неотрывно смотрели на меня. Я читала в них понимание, поощрившее меня продолжать.

– Следовательно, я буду обращаться к тебе с достоинством и уважением, которых заслуживает столь благородный кот.

Ральф приоткрыл пасть. Его взор был настолько пристальным, что на одно безумное мгновение я поверила: вот он сейчас заговорит. Он зевнул мне в лицо.

– Ах ты мой глупенький, масенький малышок! – пожурила я кота, смеясь и уютно прижимая его к себе.

Больше никаких правил не осталось. Да и кто дал мне право их устанавливать? Остаются только любовь и сюсюканье. Кто-нибудь в курсе, есть ли на свете Общество анонимных сюсюкателей?

Кэтлин Малдун

Раненый пес

Однажды ранним пятничным утром душераздирающий вопль вырвал меня из сна. Подбежав к окну, я увидел именно то, чего ожидал: собаку, ставшую жертвой очередного водителя, умчавшегося с места происшествия. Худое, похожее на волка создание лежало, привалившись к двери подъезда. Я понимал, что никакого владельца у него нет. Пес явно был одним из тех бездомных голодных дворняг, которые кишмя кишат на улицах Киева, где я временно работал журналистом.

Может быть, он не слишком сильно ранен, понадеялся я. Но надежда оказалась тщетной: пытаясь встать, пес все время падал на поврежденные при столкновении плечи, оставляя за собой на мостовой кровавый след. Он может быть опасен, тревожно подумал я. И снова ошибся. Он тыкался носом в прохожих, явно умоляя помочь.

Вскоре я уже был среди небольшой группы людей, окруживших потрясенное животное, споря, что можно в такой ситуации сделать.

– Я заберу его, – сказал я, дивясь собственным словам. – На время.

Кто-то принес простыню, и я невольно улыбнулся, когда пес сразу же попытался перекатиться на нее. Моя соседка Елена вызвалась помочь, и спустя пару минут мы уже колесили по городу на ее машине от одного ветеринарного кабинета к другому. Кость одной из лап пса оказалась раздроблена, и единственным рекомендованным нам лечением была милосердная смерть. Пес жалобно смотрел на меня, глаза его затуманились от воздействия морфина. Я твердо решил, пользуясь преимуществом наличия в моем кармане свертка американских долларов, спасти ему жизнь.

– Но ведь наверняка что-то можно сделать, – упорствовал я.

– Если кто-то и может что-то сделать, так это Олег Феодосьевич, профессор сельскохозяйственной академии. Он лучший ветеринарный хирург в этой стране, – было сказано мне.

Мы с Еленой уже несли нашего подопечного через стойла со свиньями и коровами в большую учебную операционную, полную хихикающих студентов в забавных белых бумажных колпаках. Прославленный Олег Феодосьевич сноровисто ощупал тело пса, улыбнулся и произнес волшебные слова:

– С ним все будет в порядке.

Операция продолжалась четыре часа, и я наблюдал, как профессор терпеливо вводил металлический прут в собачью лапу. Пес, который оставался в сознании во время всей операции, начинал скулить, как только местная анестезия переставала действовать.

– Ему нужен еще укол, – предлагал кто-то из присутствующих. Обычно это предложение вносил я.

Всего через пару минут после окончания операции мы снова сидели в машине – пес с двумя свежими гипсовыми повязками и я с целой простыней инструкций по послеоперационному уходу и списком необходимых лекарств.

Три дня и три ночи мой недужный пациент стонал, недвижно лежа на одеяле. Он не шевелил ни одной частью тела, кроме хвоста, который громко и глухо стучал по паркетному полу всякий раз, как я входил в комнату. Я поил его куриным бульоном с помощью пипетки. Шесть раз в сутки менял бинты на тех местах, где лубки [способ фиксации переломов в хирургии посредством негнущейся накладки. – Прим. пер.] были открыты, причиняя ему явную боль, поскольку по его окровавленной бритой коже волнами проходила дрожь.

По глупости понадеявшись, что у пса, может быть, отыщется хозяин, я дал объявление в местные газеты. Звонки посыпались как горох, но ни одного не было от давно потерянного хозяина пса. Несколько человек предложили взять его к себе, и я начал составлять список возможных владельцев к тому времени, когда пес выздоровеет.

Вскоре он уже мог есть твердую пищу, и я в панике позвонил своей уборщице Наде с вопросом, чем его кормить: собачью еду западного фабричного производства в Украине было не достать. Пухленькая Надя, выдающаяся собачница, вскоре уже стояла у плиты в моей квартире, творя рагу из картофельного пюре, моркови и рубленой говядины. Она-то и научила меня, у которого никогда в жизни не было домашних питомцев, основам ухода за собаками.

Со временем мой пациент начал ходить, и я отважился выйти с ним на улицу, пронеся его на руках последние двадцать ступенек лестницы. Ковыляя на загипсованных лапах, виляя хвостом, он повсюду вызывал океанскую волну сочувствия. Бабушки на своих балконах качали головами, цокая языками; дети скакали вокруг, спрашивая, не вредно ли будет собачке, если ее погладить; и все до единого владельцы собак притормаживали возле нас, чтобы посоветовать свое любимое домашнее средство для сращивания переломов.

– Яичная скорлупа! – выдохнула одна женщина, которая пробежала за мной полквартала, чтобы сказать эти слова.

Наконец настал день, когда Олег Феодосьевич приехал снимать гипс. Мы поставили пса в ванну, и я держал его, пока доктор срезал повязки.

– Знаете, у собаки должна быть кличка, – заметил он.

– О нет, – ответил я, помахав перед ним списком потенциальных владельцев. – Я не планирую оставлять его у себя. Видите ли, мой образ жизни, постоянные переезды…

Добрый доктор посмотрел на меня и улыбнулся.

Оливье, как я стал называть пса, так никуда от меня и не делся. Он полностью оправился от ран и утопил меня в любви, отплатив в десятикратном размере за мое спонтанное решение в то ужасное пятничное утро. Много дней он отвлекал меня от одиночества, гнева, лени и жадности. Он дарил мне великолепные рассветы над Днепром, знакомил с бесконечным множеством людей в парках, зачаровывал меня на целые часы, пока я наблюдал за его смешными выходками во время игр с четвероногими приятелями. Он покрывал меня слюнявыми поцелуями и согревал сердце громкими приветствиями.

Кто еще тут кого спас, думал я, я его или он меня?!

Спустя два года Оливье исчез из моей жизни так же резко, как и появился. Однажды, играя со своим любимым мохнатым приятелем в парке, он упал, содрогнулся и умер. Последующее вскрытие показало повреждения печени, вдвое увеличенной в размере. У него не было шансов, сказала женщина-врач, еще один специалист сельскохозяйственной академии. У Оливье было полно и других внутренних проблем, добавила она, в результате его нищенской жизни на улицах Киева.

Видя, как я расстроен, она попыталась утешить меня в типично славянской ворчливо-грубоватой манере:

– Знаете, вам не следовало подбирать на улице старого пса. Они слишком болезненны, чтобы жить долго. Это просто не стоит той эмоциональной цены, которую приходится платить.

А как насчет эмоциональных приобретений? – подумал я после ее слов.

Выходя из клиники, я твердо решил никогда не следовать ее совету.

Рома Игнатович

Французский кот

Не так давно я и мой муж Джин путешествовали по Европе. Мы взяли напрокат машину, как делаем всегда, и поехали по сельским дорогам, останавливаясь в гостиницах, стоявших вдали от шумных шоссе. Единственным моментом, который отвлекал меня от чудес этой поездки, была тоска по нашему коту Перри. Я всегда скучаю по нему, когда мы путешествуем, но в этот раз, поскольку нас не было дома больше трех недель, потребность коснуться мягкой шерстки и прижать кота к груди становилась все сильнее. С каждым новым замеченным нами котом это чувство нарастало.

Однажды утром мы находились высоко в горах Франции, укладывали вещи в машину перед возобновлением странствий. К машине, стоявшей по соседству с нашей, подошла пожилая пара. Женщина держала на руках большого сиамского кота и говорила с ним по-французски.

Я стояла, глядя на них, не в состоянии отвести взгляда. Должно быть, тоска по Перри была явно написана у меня на лице. Женщина взглянула на меня, повернулась, чтобы сказать что-то мужу, а потом обратилась к коту. И вдруг подошла прямо ко мне и, не говоря ни слова, протянула своего кота.

Я приняла его с распростертыми объятиями. Напрягшись из-за того, что его взяла незнакомка, он выпустил было когти, но всего на пару секунд. Потом снова втянул их, устроился поудобнее у меня на руках и начал мурлыкать. Я зарылась лицом в мягкую шубку, нежно покачивая его. Потом, точно так же без слов, вернула кота хозяйке.

Я благодарно улыбнулась им, и на глаза навернулись слезы. Эта женщина почувствовала, что мне очень нужно подержать ее кота, а кот почувствовал, что может мне доверять, и оба они поступили в соответствии со своими чувствами, вручив мне один из величайших даров доброты, с какими только случалось сталкиваться в жизни.

Как утешительно знать, что язык любителей кошек – и самих кошек – одинаков во всем мире!

Джин Броуди

Барни

Мэри Гай считала, что стать всенародной знаменитостью – это максимум того, чего может надеяться достичь белка в этой жизни. Но Барни – это не какая-нибудь там среднестатистическая белка!

У Мэри есть свой бизнес по производству бутилированной воды в Гарден-Сити, штат Канзас. Кроме того, она известная любительница животных. Однажды в августе 1994 года один из покупателей показал ей осиротевшего детеныша черной белки, которого где-то подобрал. Когда он спросил, не сможет ли Мэри позаботиться о крохе, она решила, что нужно хотя бы попытаться.

Так случилось, что неделей раньше Корки, кошка Мэри, принесла четырех котят. Чарли, муж Мэри, предложил попробовать подложить бельчонка в кошачью семейку – и все прошло на ура! Не только Корки усыновила Барни (которого назвал так внук Мэри и Чарли в честь известного фиолетового динозаврика), но и котята приняли его как братца. Особенно он сблизился с одной из сестер-кошечек, Селестой.

Кто-то из гостей семейства Гай счел это кошачье-беличье семейство таким милым, что рассказал о нем репортеру местной газеты. Газета напечатала статью с фотографией, на которой мама-кошка кормила своих четверых котят и Барни, снабдив ее заголовком: «Нам кажется – или один из этих котят похож на белку?»

Агентство «Ассошиэйтед Пресс» подхватило эту историю и разослало в газеты по всей стране. В результате Мэри засыпали письмами и звонками со всех концов США (и даже из Канады). Ей писали и звонили люди, на которых произвела впечатление эта статья с фотографией. Барни стал знаменитостью!

Увы, у славы Барни обнаружилась и оборотная сторона.

Эту статью увидели служащие канзасского министерства дикой природы и парков. Государственный чиновник связался с семейством Гай и объявил, что в штате Канзас противозаконно держать белку в качестве домашнего животного. Они должны были вернуть Барни в дикую природу.

Мэри словно громом поразило. Она не просто привязалась к своему необычному питомцу, но и опасалась за его жизнь в том случае, если они выпустят его на свободу. Он совершенно не боялся кошек – еще бы, ведь его воспитала кошка! Но белки – это грызуны, а кошки – естественные враги грызунов. Если бы Барни выпустили на свободу, он стал бы обедом для первого встреченного бродячего кота. Мэри объясняла это чиновнику, но все было бесполезно. Закон есть закон.

– Что ж, мэм, – сказал ей чиновник, – если вы купите охотничью лицензию, то сможете легально держать его у себя до конца сезона охоты на белок. Он длится до 31 декабря.

Это было временное решение, но Мэри без колебаний уплатила тринадцать долларов за лицензию.

Мэри терзалась печалью, когда приблизился конец года. Она по-настоящему полюбила проказливого маленького зверька и была уверена, что дать ему свободу – значит подписать ему смертный приговор.

Кроме того, к этому времени всех котят из того помета разобрали, кроме Селесты, и они с Барни были теперь друзьями – не разлей вода. Они вместе играли, вместе спали и гонялись друг за другом по всему дому. Если Мэри их разлучала, Селеста жалобно завывала. А сам Барни не выказывал ни малейшего интереса к жизни в большом мире.

Мэри снова обратилась в газеты. Может быть, думала она, та самая известность, которая ввергла Барни в эти неприятности, поможет и найти выход из них.

История злоключений Барни понеслась по телеграфным проводам «Ассошиэйтед Пресс». К началу декабря Мэри снова утонула под волной звонков и писем со всей страны. Люди писали, что молятся за них, и выражали моральную поддержку. Некоторые жители других штатов, где законодательство было иным, даже предлагали забрать к себе и Барни, и Селесту.

В министерство дикой природы и парков тоже поступали звонки и письма со всех уголков США. Не желая выглядеть бессердечными, чиновники предложили выпустить Барни в зоологическом парке Гарден-Сити. Генеральный прокурор Канзаса позвонил Мэри и посоветовал ей отдать Барни «реабилитатору», который научит бельчонка выживать в дикой природе, прежде чем выпустить его.

И все же Мэри опасалась за безопасность своего любимого питомца – и знала, что он точно так же не хочет лишаться своей счастливой жизни, как и она не хочет терять его самого.

Приближался канун Нового года, и Гаи увидели свой единственный шанс. Под Новый год должна была смениться администрация штата. Мэри договорилась с друзьями, которые были приглашены на инаугурацию нового губернатора, чтобы те донесли до него информацию о Барни.

Одним из первых законодательных актов администрации канзасского губернатора в 1995 году было специальное разрешение, выданное семейству Гай, которое позволяло им оставить у себя белку!

Так Барни стал первой в истории белкой, которая не только была национальной знаменитостью, но и приняла извинения от губернатора.

Нет, это вам не какая-нибудь среднестатистическая белка!

Грегг Бассетт, президент клуба любителей белок

Мышиное хозяйство

Вплоть до одного солнечного утра в начале сентября я никогда не испытывала потребности в обществе мышей. В тот день мой муж Ричард позвал меня в амбар нашей фермы на Род-Айленде. Войдя туда, я увидела, что он держит в руках жестяную банку и заглядывает внутрь ее с необычным для него выражением дурашливого удовольствия. Он протянул мне эту банку с таким видом, словно в ней лежал подарок, только что купленный у «Тиффани».

На дне банки, скорчившись, сидела малюсенькая мышка размером не намного больше шмеля. Мышка уставилась на меня глазками, похожими на глянцевые зернышки. Это было красивое маленькое создание, явно слишком юное, чтобы справиться в одиночку с большим и опасным миром.

Ричард нашел ее на пороге. Когда он подобрал безвольное тельце, ему показалось, что все беды для нее уже позади. По чистой случайности у него в кармане завалялась коробочка с леденцами, и он положил конфету на ладонь рядом с безжизненно лежавшей мышкой. Конфетный аромат подействовал как стимулятор. Зверек тут же бросился на конфету, жадно вгрызся в нее и почти мгновенно восстановил силы и здоровье.

Ричард изготовил для Мышутки, как мы назвали свою находку, проволочную клетку, для которой отвели место на кухонном столе. Я наблюдала за ней, чистя овощи, и обнаружила, что она меня просто зачаровывает: даже не догадывалась, что в обычной мышке может таиться столько интересного.

Ее детская шубка была тусклой, серо-стального оттенка, но вскоре сменилась рыжевато-коричневой с темно-серыми «носочками» и белыми «туфельками» на лапках. Я думала, что у мышей безжизненные и безволосые хвосты. Ничуть не бывало! Хвостик Мышутки был покрыт мехом, и она не волочила его за собой, точно кусок веревки: он всегда был упругим и напряженным. Иногда хвост вздымался за спинкой Мышутки, точно подрагивающий вопросительный знак.

Она умывалась, как кошка. Сидя на своей крохотной попке (она могла бы легко усесться на почтовую марку, не вылезая за ее пределы), мышка вылизывала бока, затем смачивала лапки, чтобы пройтись по ушкам, шее и мордочке. Она по очереди хватала свои задние лапки ручками, неожиданно похожими на обезьяньи, вылизывая свои длинные пальцы. Под конец подбирала хвост и, словно обгладывая початок кукурузы, мыла его по всей длине языком.

Всего за пару дней Мышутка стала ручной. Она тихонько теребила мои пальцы и барабанила по ним лапками, точно игривый щенок. Ей нравилось, когда ее ласкали. Если я брала ее на ладонь и нежно поглаживала указательным пальцем, она совершенно по-кошачьи поднимала головку, чтобы ее погладили по нижней челюсти. Потом ложилась на спинку, закрыв глазки, расслабив лапки и задрав кверху носик, явно пребывая в полном блаженстве.

Наша маленькая подружка спала поначалу в пластиковой чашке от термоса, выстеленной тряпочками, которые она зубами изодрала в пышную подстилку, нежную, как пуховик из настоящего пуха. Через некоторое время я заменила чашку половинкой кокосовой скорлупы, которую перевернула, вырезав в нижней ее части проход. Это был очень привлекательный мышиный домик в тропическом стиле. Мышутка от пола до потолка набила его пуховой подстилкой.

Клетка была снабжена прутиками для сидения и колесом для бега, в котором Мышутка пробежала множество лиг[7] в никуда. Ее спортивные способности были поразительными. Как-то раз я посадила Мышутку в пустое мусорное ведро, пока чистила ее клетку. Она совершила прыжок в высоту с места на сорок сантиметров, едва не достав до края.

Мышутка хранила запасы еды в маленькой алюминиевой банке, которую мы прикрутили к стенке клетки. Мы с Ричардом называли ее первым национальным мышиным банком. Если я сыпала в клетку канареечное семя, Мышутка трудолюбиво перетаскивала зернышки, набивая ими свои маленькие щечки и опорожняя эти «дорожные сумки» в банку.

Хотя Мышутка всегда находила себе какое-нибудь занятие, я опасалась, что ей, возможно, одиноко, и попросила знакомого биолога о помощи. Именно он в свое время определил пол Мышутки (для непосвященного задняя часть мышиного организма – штука такая загадочная!..), и он же организовал ей в качестве компаньона самца лабораторной мыши.

У нашего нового мыша было плотно сбитое тельце, безволосый хвост и характерный мышиный запах – в отличие от нашей Мышутки, которая, казалось, вообще ничем не пахла. Я назвала его Вонючкой и – не без сомнений – подсадила в клетку к Мышутке.

Вонючка слонялся по клетке, ни на что не обращая особенного внимания, пока не наткнулся на Мышуткины зернышки. И с энтузиазмом бросился в атаку на эти вкусности. Птицей слетев со своего насеста, Мышутка цапнула Вонючку зубами за хвост. Тот, как ни в чем не бывало, продолжал набивать брюхо. Мышутка в отвращении ушла в свой домик.

С этого не слишком обнадеживающего знакомства началась и расцвела теплая привязанность. Две мышки спали вместе, свернувшись в клубок. Мышутка подолгу намывала Вонючку, прижав его к полу и меся лапками. Он платил ей теми же нежностями, хоть и с меньшим пылом. Свой истинный темперамент он приберегал для еды.

Однажды ради эксперимента я поставила Мышуткин «продовольственный банк» на пол клетки. Вонючка принюхался к отверстию в нем. Мышутка наблюдала за приятелем, нервно подрагивая усиками, и у меня возникло четкое ощущение ужаса на ее мордочке. Приняв решение с поразившей меня быстротой, Мышутка схватила клок подстилки и затолкала его в «банк», надежно перекрыв доступ к своему сокровищу. Это был блестящий ход. Обведенный вокруг пальца Вонючка побрел прочь.

Несмотря на их невеликодушные поступки по отношению друг к другу, я чувствовала, что Вонючка сделал Мышутку счастливой. Их встречи после разлуки всегда были радостными, Мышутка тут же бросалась чистить Вонючку со всех сторон, и было удивительно, что он после такого яростного вылизывания не разваливается на кусочки. Даже флегматичный старина Вонючка демонстрировал какое-никакое радостное возбуждение.

Я не заметила, в какой момент Вонючка заболел. Но однажды, спустя почти год после того, как он у нас появился, я увидела, что Мышутка сидит дрожа на своем насесте, тогда как обычно в это время ей полагалось спать. Я заглянула в клетку и обнаружила Вонючку мертвым.

Оставшись одиночкой до конца своих дней, Мышутка прожила в общей сложности больше трех лет. Это, как я полагаю, очень неплохой результат, поскольку срок жизни, который обычно отпускается мышам, намного меньше. Она не демонстрировала никаких признаков старения или слабости. А потом однажды я нашла ее мертвой.

Положив на ладонь ее почти невесомое тельце и неся его хоронить на лужайку, я испытывала искреннюю печаль. Мышутка столь многое мне подарила! Она будила мое воображение и приоткрывала для меня окошко в миниатюрный лилипутский мир. Мало того, бывали моменты, когда я чувствовала явственную связь между ее крохотным существом и своим собственным. Порой, когда я любовно касалась ее, а она в ответ теребила мои пальцы, было такое ощущение, словно между нами происходит обмен ласковыми сообщениями.

Я уложила тельце Мышутки в траву и вернулась в дом. Меня охватила печаль – не за Мышутку, а за себя. Размер друга никак не связан с пустотой, которую оставляет в душе его потеря. Я знала, что буду скучать по своей самой маленькой подружке.

Фейт Макналти

Кот и гризли

Похоже, кошки живут по принципу: попросить желаемого никогда не вредно.

Джозеф Вуд Крутч

– Еще одну коробку с котятами перебросили через изгородь, Дейв, – такими словами приветствовал меня один из наших волонтеров летним утром. Я мысленно застонал. Мне как основателю реабилитационного центра «Образы дикой природы» (Wildlife Images Rehabilitation Center) более чем хватало и диких животных, находившихся на нашем попечении. Но почему-то местные жители, у которых не хватало духу топить нежеланных котят в пруду, часто перебрасывали их через наш забор. Они знали, что мы попытаемся отловить их, кастрировать или стерилизовать и найти им дом через нашу сеть, состоявшую примерно из сотни волонтеров.

Улов того дня принес нам четырех котят. Мы сумели поймать троих из них, но один маленький негодяй ухитрился сбежать. На территории парка, без малого десять гектаров, мы мало что могли сделать после того, как котенок исчез, и, кроме того, многие другие животные требовали нашего внимания. Вскоре я уже напрочь забыл о потерянном котенке, погрузившись в ежедневные рутинные дела.

Неделю или около того спустя я общался с одним из своих любимых «гостей» – огромным медведем-гризли по кличке Гриз.

Этот медведь прибыл к нам осиротевшим медвежонком шесть лет назад, после того как попал под поезд в Монтане. Его спас индеец из племени черноногих. Медвежонок пролежал без сознания шестеро суток в палате интенсивной терапии одной монтанской больницы и в конечном счете получил неврологические повреждения и ослеп на правый глаз. Когда мишка поправился, стало ясно, что он слишком привык к людям и травмирован психически, чтобы возвращаться к дикой жизни, так что он поселился у нас и стал постоянным обитателем центра.

Вообще-то гризли – не слишком общительные звери. За исключением брачных периодов и времени воспитания детенышей они классические одиночки. Но этот гризли любил людей. Я с удовольствием проводил время с Гризом, регулярно балуя его особым вниманием. Но даже с ним требовалась осторожность, поскольку медведь весом более двухсот пятидесяти килограммов мог непреднамеренно причинить человеку серьезный вред.

В тот июльский день я, как обычно, подошел к клетке проведать его. Ему только что подали обычную для медведей трапезу – смесь овощей, фруктов, собачьего корма, рыбы и курицы. Гриз как раз укладывался на пол с ведром между передними лапами, когда я заметил маленькое оранжевое пятнышко, появившееся из зарослей ежевики внутри медвежьего вольера.

Это был тот самый пропавший котенок. Малыш, которому было теперь, наверное, недель шесть, весил самое большее граммов триста. В иных обстоятельствах я бы подумал, что бедняжка вот-вот умрет с голоду. Но этот котенок явно пошел по кривой дорожке и мог прожить еще меньше.

Что делать? Я боялся, что, если вбегу в вольер и попытаюсь спасти котенка, он запаникует и бросится прямиком к Гризу. Так что я остался на месте и наблюдал, молясь, чтобы он не подошел слишком близко к огромному медведю.

Но именно это он и сделал. Крохотный котенок приблизился к медведю-гиганту и принялся мурлыкать и мяукать. Я зажмурился. Для любого нормального медведя этот безрассудный смельчак стал бы законным десертом.

Гриз поглядел на него. Я сжался, видя, как он поднимает переднюю лапу и тянет ее к котенку, и приготовился стать свидетелем смертельного удара.

Но Гриз сунул лапу в свою кормушку, выудил из ведра кусок курицы и кинул его голодному котенку.

Малыш набросился на подачку и торопливо потащил ее в кусты, чтобы съесть там.

Я испустил вздох облегчения. Однако экий везунчик этот кот! Он приблизился к единственному медведю из всех шестнадцати находившихся у нас, который стерпел его присутствие, – и единственному, наверное, на миллион, который был готов поделиться своим обедом.

Пару недель спустя я снова увидел, как котенок кормится у Гриза. На этот раз он с мурлыканьем терся о медведя, и Гриз потянулся к нему и подхватил за шкирку. После этого расцвела их необычная дружба. Мы назвали котенка Котом.

Теперь Кот постоянно кормится вместе с Гризом. Он трется о медведя, хлопает его лапкой по носу, устраивает на него игривые засады, даже спит с ним. И хотя Гриз – мягкосердечный медведь, медвежья мягкость бывает не такой уж и мягкой. Однажды Гриз случайно наступил на Кота. Похоже было, что медведь пришел в ужас, когда осознал, что́ натворил. А иногда, пытаясь ухватить Кота за шкирку, Гриз промахивается и хватает его за всю голову целиком. Но Кот, похоже, не имеет ничего против.

Их любовь друг к другу чиста и проста; она не признает границ физических размеров и биологических видов. Оба животных сумели успешно пережить трудное начало своей жизни. Более того, похоже, каждый из них счастлив, что нашел друга.

Джейн Мартин со слов Дейва Сиддона, основателя реабилитационного центра «Образы дикой природы»

Прекрасное животное горилла

Те из нас, кто изучает обезьян, знают, что гориллы – высокоинтеллектуальные животные и они общаются друг с другом языком жестов. Я всегда мечтала научиться общаться с гориллами. Прослышав о проекте, в рамках которого другие ученые пытались научить шимпанзе американскому языку знаков (ASL), я была заинтригована и взволнована. Мне казалось, что ASL может быть идеальным способом общения с гориллами, поскольку в нем жесты рук используются для передачи целых слов и идей. Будучи студенткой магистратуры Стэнфордского университета, я решила попробовать провести такой же эксперимент с гориллой. Все, что мне оставалось сделать, – это найти подходящее животное.

Четвертого июля 1971 года в зоопарке Сан-Франциско родилась горилла. Ей дали имя Ханаби-Ко, что в переводе с японского означает «дитя фейерверка», но все называли ее Коко. Ей было три месяца, когда я впервые увидела ее, маленькую гориллу, цеплявшуюся за спину матери.

Вскоре после этого колонию горилл охватила эпидемия. Коко едва не умерла, но ее выходили и вылечили врачи и смотрители зоопарка. Ее мать не могла о ней заботиться, и хотя Коко полностью выздоровела, она была недостаточно взрослой, чтобы жить среди других горилл. И приступить к работе с ней показалось мне идеальным решением.

Я начала ежедневно навещать Коко в зоопарке. На первых порах я явно не понравилась маленькой горилле. Она игнорировала меня или кусалась, когда я пыталась взять ее на руки. Потом, поскольку я упорно приходила к ней каждый день, Коко постепенно начала доверять мне.

Первыми словами, которым я пыталась обучить Коко на языке знаков, были «пить», «еда» и «еще». Я попросила служителей зоопарка, которые помогали в обезьяннике для молодняка, показывать руками знак «еда» всякий раз, как они давали Коко какую-нибудь пищу. Я показывала слово «пить» каждый раз, давая Коко ее бутылочку, и заодно складывала пальчики ее маленькой руки в такой же знак.

Однажды утром, примерно через месяц после, того как началась работа с Коко, я нареза́ла для нее дольками фрукты, а Коко наблюдала за мной.

«Еда», – показала она.

Я слишком удивилась, чтобы отреагировать.

«Еда», – четко показала она снова.

Мне хотелось прыгать от радости. Коко чувствовала, что я ею довольна. Взволнованная, она схватила ведро, нахлобучила его на голову и как безумная заметалась по игровой комнате.

К двум годам знаки Коко уже перестали быть простыми односложными просьбами. Она быстро усваивала знаки и нанизывала их в цепочки по нескольку сразу.

«Там рот, рот – ты, там», – показывала Коко, когда хотела, чтобы я дохнула на окно «детского» обезьянника, чтобы можно было порисовать на нем пальцами. Или «налей это скорей пить скорей», когда ее мучила жажда.

На следующий год Коко переселилась в специально переоборудованный трейлер в кампусе Стэнфордского университета, где я стала проводить с ней больше времени, а она могла сосредоточиться на своих языковых уроках и меньше отвлекаться.

Когда Коко исполнилось три года, мы закатили для нее большую вечеринку. Она аккуратно съела почти весь свой именинный торт ложечкой. Но когда пришло время для последнего кусочка, маленькая горилла не смогла устоять перед искушением. Она схватила торт рукой и запихала целиком в рот.

«Еще есть», – показала она.

К пяти годам Коко знала более двухсот слов на ASL. Я отмечала каждый знак, который она использовала, и даже записывала ее действия на видеокамеру, чтобы потом изучать, как она пользуется жестами. Чем больше знаков Коко узнавала, тем ярче раскрывалась ее личность. Она спорила со мной, демонстрировала весьма определенное чувство юмора и выражала сложившиеся точки зрения. Она использовала язык жестов, даже когда хотела соврать.

Однажды я застукала ее, когда она тыкала в окошко своего трейлера палочкой для еды.

«Что ты делаешь?» – показала я ей знаками.

Коко тут же сунула палочку в рот наподобие сигареты. «Рот дым», – ответила она.

В другой раз я поймала ее, когда она жевала карандаш, вместо того чтобы рисовать.

«Ты ведь не ешь это, правда?» – спросила я ее.

«Губа», – показала Коко, торопливо вынула карандаш изо рта и стала водить им по губам, словно нанося губную помаду. Я настолько изумилась, что едва не забыла пожурить ее.

Когда Коко плохо вела себя, ее, как и любого проказливого ребенка, ставили в угол трейлера. Она прекрасно сознавала, что провинилась. «Упрямый дьявол», – показывала она на себя. Если провинность была незначительной, она, немного постояв в углу, сама себя отпускала. Но если чувствовала, что вела себя очень плохо, вскоре поворачивалась, стараясь привлечь мое внимание. Когда ей это удавалось, показывала: «Извини. Нужно обнять».

Я решила найти для Коко товарища, и к нам переехал жить Майкл, трехлетний самец гориллы. Я хотела обучить его языку знаков и надеялась, что когда-нибудь из Коко и Майкла получится пара. Станут ли они учить своего малыша языку знаков? Это был вопрос, на который мне очень хотелось получить ответ.

Майкл оказался прилежным учеником. Бывало, он сосредоточивался на своих уроках даже дольше, чем Коко. Поначалу Коко очень ревновала к новому товарищу по играм. Она по-всякому обзывала Майкла и обвиняла его в том, чего он не делал. Они вздорили между собой, как пара самых обычных человеческих малышей.

«Глупый туалет», – показывала она, когда ее спрашивали о Майкле.

«Вонючая плохая заткнуться горилла», – огрызался Майкл.

Коко обожала смотреть, как ругают Майкла, особенно когда его бранили за проказы, на которые она его подбила. Коко слушала, как я выговаривала Майклу, что нужно быть хорошей гориллой, и издавала глубокий, низкий придыхательный звук – так звучит гориллий смех.

Но они очень любили вместе играть и проводили много времени в шуточных потасовках, щекоча друг друга и разговаривая знаками.

Если Коко спрашивали, какое у нее любимое животное, она неизменно отвечала знаком: «горилла». Две ее любимые книги были «Кот в сапогах» и «Три маленьких котенка». И все же ничто не могло подготовить меня к тому, как реагировала Коко, когда у нас поселился маленький серенький бесхвостый котенок.

Если Коко спрашивали, какие подарки она хочет получить на день рождения или Рождество, она всегда просила кошку. Когда Коко исполнилось двенадцать, мы принесли ей трех котят на выбор, и она выбрала котенка, у которого не было хвоста. Впервые взяв на руки этого малыша, она попыталась пристроить его сначала в бедренной складке, потом у себя на загривке; это два места на теле, на которых матери-гориллы обычно носят своих детенышей. Она называла его своим малышом и выбрала ему имя Весь Мяч. Бесхвостый котенок действительно напоминал мячик.

Весь Мяч был первым из котят Коко, но не первым ее домашним любимцем; до него она играла с кроликом, с птицей и некоторыми другими небольшими животными.

«Коко любит Мяч. Мягкий хороший кот, кот», – показывала она.

Потом однажды утром Весь Мяч попал под машину и погиб на месте. Мне пришлось рассказать Коко, что случилось. Поначалу она вела себя так, будто не слышала меня, но, выйдя из трейлера, я услышала, как она плачет. Это был клич, выражавший расстроенные чувства, – громкие, долгие последовательности высоких, пронзительных ухающих звуков. Я тоже заплакала. Через три дня она рассказала мне, что чувствует.

«Плакать, печаль, хмуриться», – показала Коко.

«Что случилось с Весь Мяч?» – спросила я ее.

«Слепой, спать кот», – ответила она. Казалось, она усвоила представление о смерти.

Наконец Коко выбрала себе другого котенка, нежно-серого.

«Ты уже думала об имени?»

«Этот дым. Дым курить», – ответила она.

Кошечка действительно была дымчато-серой, так что мы назвали ее Дымкой.

Когда во время урока чтения Коко видит в книге слово «кот», она показывает рукой знак, обозначающий это слово; однако не стоит показывать ей слишком много картинок с изображением кошек. Она по-прежнему печалится, когда видит кота, хотя бы чуть-чуть похожего на Весь Мяч, ее обожаемого первого котенка.

Мой языковый проект с Коко, начатый в 1972 году, стал работой всей моей жизни. Год за годом я наблюдала, как Коко росла и развивалась, отмечая каждую фазу ее развития с научной точки зрения. Как «родительница» я заботилась о ней, и переживала за нее, и гордилась каждым ее достижением. Коко удивляла, просвещала и вдохновляла меня. Хотя она воспитывалась людьми, а теперь входит в смешанную семью, состоящую отчасти из людей, отчасти из горилл, Коко не питает никаких иллюзий насчет того, что она человек. Когда ее спрашивают, кто она такая, она всегда показывает: «Прекрасное животное горилла».

Франсин (Пенни) Паттерсон

Глава 7

Скажи «прощай!»

Любовь не знает собственных глубин

Вплоть до минуты расставанья.

Калил Гибран

Роки навсегда!

Однажды в серое утро я взял на работе отгул, понимая, что сегодня – тот день, когда это должно быть сделано. Нашего пса Роки необходимо было усыпить. Болезнь разрушила его некогда сильное тело, и, несмотря на все попытки исцелить нашего любимого боксера, его недуг лишь усугублялся.

Помню, как позвал его в машину… Как он любил кататься! Но пес, похоже, чувствовал, что на этот раз все будет иначе. Я ездил с ним несколько часов, выискивая любые дела, любые предлоги, чтобы оттянуть приезд в кабинет ветеринара; но настал момент, когда больше не мог откладывать неизбежное. Выписывая ветеринару чек за то, что он «уложит спать» Роки, я чувствовал, как слезы застилают мои глаза и капают на чек, расплываясь по нему пятнами и делая его почти нечитаемым.

Роки появился у нас четыре года назад, когда родился мой первый сын. Все мы нежно любили пса, особенно маленький Роберт.

Сердце мое ныло, когда я ехал домой. Мною уже овладела тоска по Роки. Роберт встретил меня, когда я вышел из машины. Когда сын спросил, где наш пес, объяснил, что Роки теперь на небесах. И рассказал ему, что Роки очень тяжело болел, но теперь он будет счастлив и сможет все время бегать и играть. Мой маленький четырехлетний сын умолк, задумавшись, а потом, глядя на меня своими ясными голубыми глазами, с невинной улыбкой на лице указал на небо и спросил:

– Он вон там, да, папа?

Я сумел лишь утвердительно кивнуть и вошел в дом. Жена бросила всего один взгляд на мое лицо и сама начала тихо всхлипывать. Потом спросила меня, где Роберт, и я вернулся во двор за сыном.

Роберт бегал по двору взад-вперед, подбрасывая в воздух большую палку, дожидался, пока она снова упадет на землю, а потом подбирал ее и снова подбрасывал, с каждым разом все выше и выше. Когда я спросил, чем он занимается, сын обернулся ко мне и улыбнулся:

– Я играю с Роки, папа…

С. Эдвардс

Одинокая утка

Каждое утро я стояла у окна и смотрела вслед своему мужу Джину, который отправлялся на прогулку в сером тренировочном костюме. Мне всегда казалось, что моя любовь к нему бежала по подъездной дорожке и весело топала рядом с ним. Мы были женаты четыре года. Ходил он быстро. Иногда казалось, что он пытается поскорее уйти от кого-то или чего-то. Вот глупышка, думала я, мой Джин, такой дружелюбный, ни за что не стал бы пытаться от кого-то убежать. Тогда почему же я стояла каждый день у окна и наблюдала за ним с гложущей душу тревогой? Читала ли я в языке его тела нечто такое, чего попросту не было? Муж часто говорил мне, что у меня непомерно живое воображение.

Когда мы познакомились, я думала, что, возможно, только воображаю, будто мы полюбили друг друга. Но мое воображение оказалось совершенно ни при чем. Это была любовь! Джину было пятьдесят пять лет, когда мы познакомились, а мне – пятьдесят. Мы оба потеряли партнеров, с которыми прожили по двадцать пять лет. Я вдовела уже четыре года к тому моменту, как мы поженились, и с трудом проходила через собственный ужасный процесс скорби. Некоторым людям требуется больше времени, чтобы исцелить скорбь, чем другим.

Жена Джина, Филлис, умерла всего за полгода до нашей свадьбы. Иногда, приходя с прогулки, Джин выглядел таким… больным, печальным. Но всегда улыбался мне. Я искательно заглядывала в его красивое лицо, гадая, что могло скрываться за улыбкой, в которую мне порой никак не верилось.

После прогулки Джин любил рассказывать мне о паре уток, живших на озерце, расположенном в пяти домах от нашего жилища.

– Эти утки знают меня, милая, и разговаривают со мной, – сказал Джин однажды. – Я кормлю их дробленой кукурузой. Но даже когда у меня нет при себе кукурузы, они выходят из воды, чтобы поздороваться. Я хочу, чтобы ты пошла со мной и увидела их.

И я отправилась с ним. При звуках его голоса утки, крякая, поплыли к нему через все озеро. Он наклонился к ним, когда они вперевалку выходили из воды. И каждый день после этого, когда Джин входил в дом после своих прогулок, я спрашивала: «Что сегодня рассказали тебе утки?» Как-то раз он ответил мне:

– Они сказали: «Не вздумай уходить с берега, пока мы до него не доберемся. Смотри, как быстро мы к тебе подплываем!»

В один холодный осенний день я услышала, что Джин, войдя в дом, снова и снова зовет меня по имени. Случилось что-то ужасное. Я побежала из задней половины дома в гостиную. Он сидел в своем кресле, наклонившись вперед, взявшись за голову. И плакал, не делая ни единой попытки скрыть слезы. Это одна из черт, которые я обожаю в своем муже. Он не убегает в ванную, не притворяется, будто что-то попало в глаз, – просто плачет. Я, приготовившись ждать, опустилась перед ним на колени.

– Он мертв!

Кто? – не поняла я. Кто мертв? Кто-то из соседей? Поговори со мной, Джин.

Наконец он взглянул мне прямо в глаза и заговорил, тихо, запинаясь:

– Селезень… он мертв.

Я вгляделась в лицо, полное ничем не сдерживаемой новой скорби.

– Он лежит там, словно кучка перьев. Его подруга плавает вокруг него кругами и кричит.

Я не знала, что делать, поэтому продолжала молчать. Через пару секунд Джин встал и сказал:

– Я должен похоронить селезня. Уточка не понимает, почему ее самец не может встать.

Я тоже поднялась с пола и стала смотреть, как муж идет к гаражу, берет лопату… И вдруг наш гараж показался мне иным миром. И я не была уверена, что мне можно входить в этот мир. Босая, не зная, как утешить мужа, я последовала за ним, чувствуя себя едва ли не непрошеной гостьей. Коснулась его плеча, так невесомо, что он мог бы с легкостью проигнорировать мое движение.

– Ты не против, если я тоже пойду?

Почему я говорю это шепотом?

– Да, я хочу, чтобы ты пошла со мной, – тотчас сказал он.

Боже, я не знаю, как ему помочь, не знаю даже, зачем иду с ним. Пожалуйста, помоги мне. Я побежала за туфлями и накинула куртку. Мы вместе отправились выполнять эту скорбную задачу.

Крики выжившей утки были слышны еще до того, как мы добрались до воды. Пока Джин молча копал яму в красной глине Джорджии, я сидела рядом с ним на земле, обняв колени руками. Вместо того чтобы смотреть на Джина или мертвого селезня, я уставилась на поразительное отражение ярких красных и желтых деревьев в чистой воде озера. Я очень старалась сосредоточиться на красоте осени, но панические крики утки мешали моим попыткам обрести безмятежность. Осиротевшая утка плавала возле того места, где Джин копал яму. «Кря! Кря! Кря!» – звала она. Полагаю, она думала, что Джин каким-то образом исправит ситуацию. Это было то самое место, на которое Джин приходил встречать уток на берегу. Утка продолжала крякать.

Мне хотелось сказать ей: «Смотри, уточка, все кончено. Ты должна принять смерть и боль. Я знаю, потому что сама пережила это. Воплями тут не поможешь». Но утка никогда не «говорила» со мной, так что я продолжала хранить молчание, по-прежнему не понимая своей роли во всей этой необычной драме. Потом увидела, что Джин принес пластиковую сумку. Мы на миг встретились взглядами, и он кивнул. Я осторожно подняла все еще теплое тельце селезня и опустила его в сумку.

Джин, копая, не отводил взгляда от могилки и начал говорить, обращаясь к выжившей утке, – тихонько, не поднимая глаз. Она, казалось, внимательно слушала, плавая туда-сюда по воде в нескольких сантиметрах от берега.

– Я знаю, это больно, девочка. Понимаю. Правда, понимаю. Жизнь несправедлива. Мне так жаль, девочка!

Кря! Кря! Кря! Кря! Кря!..

Я крепче сжала колени руками и посмотрела вверх, на неправдоподобно голубое небо, думая: Ты должна это выдержать, уточка. Другого выхода просто нет, когда тебя… оставили. Что-то сродни му́ке на миг шевельнулось внутри меня, и слезы вдруг обожгли глаза.

Быть оставленной – о, этот ужас быть оставленной! Джин водрузил на могилку большой камень, и мы стояли, глядя на него, как мне показалось, очень долго.

Когда мы повернулись и пошли прочь, уточка закричала нам вслед. Потом поплыла, медленно, бесцельно, в обратный путь через озеро. Я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и сразу же об этом пожалела. Никогда прежде не видела, чтобы она плыла через озеро в одиночестве. Эта картина запечатлелась в моей памяти. Она думает, что у нее не осталось сто́ящей причины жить.

На следующее утро Джин ушел на прогулку до того, как я проснулась. Я сидела на диване, когда звякнул дверной звонок. У порога стояла привлекательная, энергичная женщина, одетая для прогулки.

– Здравствуйте. Я Мэри Джо Бейли. Живу дальше по улице. Ваш муж дома?

– Нет. Но прошу вас, входите. Джин ушел гулять.

Мэри Джо перешла прямо к делу, как только мы присели.

– Я тоже часто гуляю здесь и обнаружила мертвого селезня прямо перед тем, как его нашел ваш муж. Я уже успела вернуться домой и видела его из окна. Заметно было, что ваш муж глубоко расстроен, по тому, как он шел – быстро, но печально.

Да, я хорошо знала эту походку.

– В общем, так, – продолжала Мэри Джо, – у меня есть подруга, у которой имеется сорок любимцев-уток, и завтра я собираюсь взять трех из них.

Нашей соседке пришло в голову, что Джин, возможно, захочет присутствовать, когда она будет выпускать их в озеро.

– Я уверена, что захочет, – заверила ее я.

На следующее утро Мэри Джо заехала за нами в своем джипе, и мы отправились к озеру. Джин вынул из багажника большую проволочную клетку и осторожно опустил ее на зеленый бережок у воды. Особенно хорош был селезень кряквы, украшенный множеством зеленых перышек. Две другие утки походили на осиротевшую уточку, только были намного крупнее. Скорбящей утки нигде не было видно, но мы слышали ее одинокие жалобы. Джин приложил ладони ко рту и позвал:

– Сюда, девочка!

Она приплыла, отчаянно крякая, оставляя на воде широкий, изящный V-образный след. Мне по-прежнему странно было видеть ее в одиночестве. Она слышала взволнованное кряканье вновь прибывших сородичей и плыла так быстро, что казалось, будто это происходит в ускоренной съемке. В ее голосе безошибочно угадывались нотки надежды:

Кря? Кря? Кря?

Она торопливо приблизилась к берегу как раз в тот момент, когда Джин выпустил трех других энергичных уток. Они сразу же смешались в кучу и быстро провели нечто вроде церемонии знакомства, легонько касаясь клювов друг друга, словно целуясь.

Более крупные новые утки плавали большими кругами перед Мэри Джо и мною с Джином, то приближаясь, то удаляясь, словно давая понять: «Да, все будет просто прекрасно». Они, более зрелые, были достаточно опытными, чтобы скользить по воде молча. А уточка помоложе громко крякала: «О, счастливый день! Я была так напугана! Думала, что навечно осталась одинокой в этом большом озере». Как ни удивительно, я понемногу училась понимать утиный язык!

Мэри Джо уехала, помахав на прощание рукой. Мы с Джином помахали в ответ, а потом Джин протянул руку и привлек меня к себе. Объятие было крепким и близким. На самом деле я еще никогда не чувствовала себя такой близкой или такой нужной ему.

– Пойдем домой, – сказал он. И мы обнявшись пошли мимо большого камня на могилке селезня и дальше вверх по холму.

Мэрион Бонд-Уэст

Этими самыми руками

Работая одними руками, я закончил насыпать земляной холмик над могилой Пепси. Потом сел возле него, восстанавливая в памяти прошлое и пропитываясь воспоминаниями.

Я бросил взгляд на испачканные землей руки, и слезы вдруг выступили у меня на глазах. Это были все те же руки ветеринара, которые тянули извивающегося Пепси, маленького карликового шнауцера, из тела его матери. Он родился с пуповиной вокруг шейки и лишь наполовину живой, и я буквально вдыхал жизнь в собаку, которой суждено было стать самым близким другом моего отца на этой земле. Я тогда и не знал, насколько близким.

Пепси был моим подарком папе. Мой отец всегда держал крупных собак на нашей ферме в южном Айдахо, но между Пепси и папой мгновенно возникли узы дружбы. Десять лет они делили на двоих все трапезы, одно кресло, одну постель – словом, все. Куда шел папа, туда бежал и Пепси. В городе, на ферме или на пробежке они всегда были рядом. Мама смирилась с тем, что между папой и этой маленькой собачкой образовалось нечто вроде супружеских уз.

И вот теперь Пепси нет. А меньше трех месяцев назад мы похоронили папу.

Папа несколько лет пребывал в депрессии. И однажды днем, всего через пару дней после своего 80-летия, решил покончить с жизнью в подвале нашего старого фермерского дома. Все мы были шокированы и раздавлены горем.

Родственники и друзья собрались в тот вечер у нашего дома, чтобы утешить маму и меня. Позднее, после того как уехали полицейские и все остальные, я наконец обратил внимание на неистовый лай Пепси и впустил его в дом. Только тогда до меня дошло, что песик лает уже несколько часов. Он единственный оставался дома в тот день, когда папа решил свести счеты с жизнью. Пепси, точно молния, рванул в подвал.

В тот вечер я пообещал себе, что больше никогда не войду в подвал. Это просто было слишком больно. Но вот, полный страха и ужаса, я спускался по подвальной лестнице вслед за Пепси.

Когда мы добрались до нижней ступени, я обнаружил, что Пепси застыл неподвижно, точно статуя, глядя на то место, где всего несколькими часами раньше лежал, умирая, папа. Он дрожал от волнения. Я мягко подхватил его на руки и начал подниматься по лестнице. Как только мы добрались до верхней ступени, Пепси, до того весь напряженный, обмяк в моих руках и издал мучительный стон. Я бережно уложил его на папину кровать, и он сразу же прикрыл глаза и уснул.

Когда я рассказал маме о случившемся, она очень удивилась. За десять лет, что Пепси прожил в нашем доме, маленький песик ни разу не был в подвале. Мама напомнила мне, что Пепси до смерти боялся лестниц и его всегда приходилось носить на руках даже по самым низеньким и широким ступеням.

Тогда почему же Пепси рванул вниз по этой узкой и крутой подвальной лестнице? Может быть, папа в тот день звал на помощь? Может быть, прощался со своим любимым спутником? Или Пепси просто почувствовал, что папа в беде? Что же звало его вниз так настоятельно, что Пепси пришлось повиноваться и спуститься в подвал, несмотря на свои страхи?

На следующее утро, проснувшись, Пепси стал искать отца. Расстроенный маленький песик продолжал свои поиски несколько недель.

Пепси так и не оправился после смерти папы. Он ушел в себя и угасал на глазах. Десятки анализов и мнение второго специалиста подтвердили диагноз, в правильности которого я не сомневался: Пепси умирал от душевной травмы. Несмотря на годы моей подготовки, я чувствовал себя беспомощным, не зная, как предотвратить гибель любимой собаки моего отца.

Сидя у свежего холмика на могиле Пепси, внезапно понял все с кристальной ясностью. Много лет я восторгался остротой чувств, свойственной собакам. Их слух, зрение и обоняние превосходят человеческие. Как ни печально, собачья жизнь коротка в сравнении с нашей, и я консультировал и утешал тысячи людей, оплакивавших потерю обожаемого любимца.

Однако никогда прежде не думал о том, каково домашним любимцам прощаться со своими спутниками-людьми. Видя неколебимую преданность Пепси папе и быстрое угасание пса после смерти отца, я осознал, что чувство утраты, которое испытывают наши питомцы, как минимум равно нашему собственному.

Я благодарен за любовь, которую Пепси щедро дарил моему отцу, и за его дар мне – более глубокое сострадание и понимание домашних животных, это помогло мне, профессионалу-ветеринару, стать лучше. Больше Пепси не нужно искать папу; мой отец и его верный друг, воссоединившись наконец, обрели покой.

Марти Бекер

Душа к душе

Я работаю в ветеринарной учебной клинике при Колорадском государственном университете консультантом программы «Перемены». Мы помогаем людям справиться с переживаниями, связанными с потерей домашнего любимца в результате болезни, несчастного случая или эвтаназии.

Однажды у меня была клиентка по имени Бонни, женщина лет пятидесяти пяти. Бонни приехала, проделав на машине полуторачасовой путь из городка Ламари, штат Вайоминг, чтобы узнать, смогут ли врачи нашей клиники как-то помочь ее 14-летней собаке Кассандре, любовно называемой Кэсси, черному стандартному пуделю. Собака около недели пребывала в летаргическом состоянии и временами полностью теряла ориентацию. Местный ветеринар не смог определить ключевую медицинскую проблему, и Бонни решила поехать в университетскую клинику, чтобы получить вторую компетентную консультацию.

Увы, Бонни не получила того ответа, на который надеялась. Утром того дня невролог Джейн Буш сказала, что у Кэсси опухоль мозга, которая может отнять у нее жизнь в любой момент.

Весть о том, что ее мохнатая подруга настолько больна, подкосила Бонни. Ей сообщили подробную информацию обо всех доступных вариантах лечения. Но любой из них выиграл бы для Кэсси всего пару недель. Как подчеркнули врачи, надежды на исцеление не было.

В этот момент Бонни и познакомили со мной. Программа «Перемены» часто помогает людям, которым предстоит принять трудное решение: усыпить питомца или предоставить природе сделать свое дело.

У Бонни были седеющие светло-каштановые волосы, которые она собирала на затылке в широкую заколку. Когда мы с ней встретились, она была одета в джинсы, теннисные туфли и белую блузку с розовыми полосками. У нее были яркие светло-голубые глаза, которые сразу же привлекли мое внимание, и еще в ней было особое спокойствие, которое сказало мне, что она все обдумала и этой женщине несвойственно принимать скоропалительные решения. Она казалась простой и приземленной, вроде тех людей, в обществе которых прошло мое детство в Небраске.

Для начала я сказала ей, что понимаю, как трудно оказаться в ее положении. Потом объяснила, что врач попросила меня заняться ее случаем, поскольку ей предстояло принять много трудных решений. Когда я договорила, она небрежно заметила:

– Я все знаю о скорби и о том, что нам иногда необходима помощь, чтобы через нее пройти.

На протяжении двадцати лет Бонни была замужем за человеком, который плохо с ней обращался. В их истории было все – и насилие, и неблагополучие во всех возможных вариациях. Ее муж был алкоголиком, поэтому часто невозможно было предсказать, что случится в любой отдельно взятый день. Бонни много раз порывалась от него уйти, но просто не могла этого сделать. Наконец, когда ей исполнилось сорок пять, она собралась с мужеством и ушла. Они с Кэсси, которой было в то время четыре года, перебрались в Ламари, штат Вайоминг, с намерением исцелить старые раны и начать новую жизнь. Кэсси любила ее и нуждалась в ней, и для Бонни это чувство было взаимным. Им предстояли трудные времена, но Бонни и Кэсси преодолевали их вместе.

Через шесть лет Бонни встретила Хэнка, мужчину, который полюбил ее так, как никто никогда не любил. Они познакомились благодаря церкви и вскоре поняли, что у них много общего, а спустя год поженились. Их семейный быт был наполнен разговорами, привязанностью, простыми занятиями и счастьем. Бонни наконец жила той жизнью, на которую всегда надеялась.

Однажды утром Хэнк готовился уходить на работу; он занимался обрезкой деревьев. Они с Бонни, как всегда, обнялись на пороге своего дома и сказали, как им повезло, что они есть друг у друга. Говорить подобные вещи вслух было для них обычным делом. Каждый из них прекрасно осознавал, какой «особенный» человек находится с ним рядом.

Бонни работала в тот день дома, не поехав в офис, где занимала должность офис-ассистента. Во второй половине дня зазвонил телефон. Сняв трубку, она услышала голос руководителя поисково-спасательной команды, в которой состояла как волонтер. Бонни часто звонили одной из первых, когда кто-нибудь попадал в беду.

В тот день Марджи сказала ей, что какой-то мужчина получил удар током от высоковольтной линии всего в двух кварталах от дома Бонни. Бонни бросила все дела, вылетела из дома и прыгнула в свой грузовик.

Прибыв на место, Бонни увидела картину, которая запечатлелась в ее памяти до конца жизни. Ее любимый Хэнк безжизненно висел на ветвях высокого хлопкового дерева.

Все сведения о том, как следует безопасно помогать человеку, получившему удар током, вылетели у нее из головы. Собственная безопасность ее не волновала. Она должна была сделать все возможное, чтобы спасти Хэнка. Она просто обязана была снять его и опустить на землю. Бонни вытащила из кузова грузовика приставную лестницу, прислонила ее к дому и начала подниматься. Дотрагиваясь до тела, которое касалось электролинии, она сама лишь каким-то чудом не получила удара током. Женщина стащила Хэнка на коричневую черепицу крыши, уложила его голову на сгиб своего локтя… И завыла, глядя в его посеревшее лицо. Глаза Хэнка невидяще уставились в ярко-голубое небо Вайоминга. Он был мертв. Ушел. Его нельзя было вернуть к жизни. Она поняла самой сокровенной глубиной своего существа, что их общая жизнь кончена.

После смерти Хэнка четыре года Бонни пыталась как-то заново собрать свою жизнь. Случались и взлеты, и падения; падения – чаще. Женщина многое узнала о скорби – о сопровождающих ее депрессии, гневе, ощущении предательства и неотступном вопросе: почему Хэнка забрали у нее таким жестоким и непредсказуемым образом? Она жила с чувством фрустрации из-за того, что они не попрощались, ей не представилась возможность сказать все, что хотелось сказать, и она не могла его утешить, успокоить, помочь ему покинуть эту жизнь и перейти в следующую. Она не была готова к такому концу. Не такой смерти ей хотелось бы для лучшего друга, возлюбленного и партнера.

Когда Бонни закончила свой рассказ, мы обе некоторое время сидели в молчании. Наконец я спросила:

– Вы хотели бы, чтобы смерть Кэсси отличалась от смерти Хэнка? Я имею в виду, хотели бы все спланировать и подготовиться к ее уходу? В таком случае не будет никаких неожиданностей, и хотя вы, возможно, укоротите ее жизнь на несколько дней, зато гарантированно будете вместе с ней до самого конца. Я говорю сейчас, Бонни, об эвтаназии. При эвтаназии вам не придется бояться, что однажды вы придете домой с работы и найдете Кэсси мертвой. Кроме того, вы сможете позаботиться о том, чтобы она умерла без боли. Если мы поможем Кэсси уйти путем эвтаназии, вы сможете быть вместе с ней, держать ее на руках, разговаривать с ней и утешать ее. Вы сможете мирно проводить ее в иную жизнь. Выбор за вами.

Глаза Бонни широко распахнулись. Ее плечи расслабились, а выражение лица смягчилось от облегчения.

– Просто в этот раз я хочу контролировать ситуацию, – проговорила она. – Хочу, чтобы эта смерть отличалась от смерти Хэнка – ради моей девочки.

Было принято решение усыпить Кэсси во второй половине дня. Я оставила их вдвоем, и следующие несколько часов Бонни и Кэсси провели на улице, лежа на траве под кленом. Бонни разговаривала с Кэсси, поглаживала ее курчавый черный мех и помогала собаке смириться с тем, с чем, похоже, не могла смириться сама. Нежный ветерок пошевеливал кроны деревьев, создавая мягкий шелестящий звуковой фон для этой мирной сцены.

Когда пришло время, Бонни привела Кэсси в комнату утешения клиентов – помещение, которое мы, участники программы «Перемены», сделали более подходящим для гуманной смерти животных и скорби клиентов. Я попросила Бонни сказать мне, если есть что-то такое, что она хотела бы сделать для Кэсси перед тем, как та умрет. Бонни рассмеялась и сказала:

– Она любит жевать салфетки «Клинекс». Хорошо бы дать ей парочку.

Я тоже рассмеялась:

– В нашем деле в салфетках никогда не бывает недостатка.

Бонни уложила собаку, сидя на полу на мягкой подушке, потом начала гладить ее и разговаривать с ней:

– Вот так, девочка. Ты здесь с мамой. Все хорошо…

В следующие полчаса Бонни и Кэсси «переговаривались» и «доделывали дела». Все, что нужно было сказать, было сказано.

Настало время эвтаназии, и Кэсси мирно засыпала, ее голова покоилась на животе у Бонни. Казалось, она была спокойна и расслаблена. Доктор Буш прошептала:

– Можем мы начать процедуру? – и Бонни утвердительно кивнула.

– Но вначале, – тихо проговорила она, – я хотела бы помолиться.

Она потянулась к нам, и все мы взялись за руки. В этом священном кругу Бонни тихо начала молитву:

– Дорогой Господь, спасибо Тебе за то, что подарил мне эту прекрасную собаку на четырнадцать прошедших лет. Я знаю, что она была Твоим даром. Сегодня, как бы больно это ни было, пора вернуть ее назад – я это понимаю. И, дорогой Господь, спасибо Тебе за то, что свел меня с этими женщинами. Они безмерно помогли мне. Я считаю их присутствие Твоим даром. Аминь.

Мы сквозь слезы прошептали свое «аминь», сжимая пальцы друг друга, в знак поддержки правильности этого момента.

А потом, пока Кэсси продолжала мирно спать на животе своей хозяйки, врач ввела собаке последнюю инъекцию. Кэсси не проснулась. За все это время она ни разу не пошевелилась. Она просто перетекла из этой жизни в следующую. Это произошло быстро, мирно и безболезненно, как мы и предсказывали. Сразу же после кончины Кэсси я сделала гипсовый отпечаток ее передней лапы, протянула слепок Бонни, и она нежно прижала его к груди. Все мы посидели молча некоторое время, потом Бонни нарушила молчание словами:

– Если уж мой муж должен был умереть, я хотела бы, чтобы он умер именно так.

И я бы этого хотела, Бонни, подумала я. И я.

Через шесть недель от Бонни пришло письмо. Она развеяла прах Кэсси на той же горе, где был развеян прах Хэнка. Теперь двое ее лучших друзей снова были вместе. Она писала, что смерть Кэсси и в особенности то, как именно она умерла, помогли ей окончательно примириться со смертью мужа.

«Смерть Кэсси явилась для меня мостиком к Хэнку, – писала она. – Через ее смерть я дала ему знать, что если бы у меня был выбор, то мне хватило бы мужества и решимости быть с ним и в момент его смерти. Думаю, в этом и заключаются смысл смерти и ее значение. Кэсси каким-то образом понимала, что может воссоединить нас душа к душе».

Через восемь месяцев Бонни снова приехала из Вайоминга в нашу клинику. На этот раз она привезла с собой нового здорового щенка Клайда – девятимесячного смеска лабрадора, полного жизни и любви. Бонни начинала жить заново.

Кэролин Батлер и Лорел Лагони

Радужный мост

ВРЕМЯ

Слишком медлительно для тех, кто ждет,

Слишком торопливо для тех, кто страшится,

Слишком долго тянется для тех, кто скорбит,

Слишком быстро кончается для тех, кто радуется.

Но для того, кто любит,

Времени не существует.

Генри ван Дайк

Есть мост, соединяющий небеса и землю.

За многоцветье его называют Радужным мостом. Эта сторона Радужного моста – земля лугов, холмов и долин, и все они покрыты роскошными зелеными травами.

Когда умирает любимый питомец, он отправляется в эту чудесную страну. Там всегда есть еда, вода и стоит теплая весенняя погода. Там старые и дряхлые животные снова молоды. Увечные снова становятся цельными. Они дни напролет играют друг с другом, довольные и спокойные.

Нет здесь только одного. Нет того особенного человека, который любил каждого из них на земле. Так что день за днем они бегают и играют, пока кто-то не перестанет играть и не поднимет голову, глядя вверх! Потом его нос вздрагивает! Уши настораживаются! Глаза пристально вглядываются! Тебя увидели – и животное внезапно бежит прочь от остальных!

Ты подхватываешь его на руки и обнимаешь. Он целует твое лицо, снова и снова, и ты опять смотришь в глаза своего доверчивого любимца.

А потом вы вместе пересекаете Радужный мост, чтобы никогда больше не разлучаться.

Пол Дам

Ритуалы взросления

Один из самых трогательных моментов в моей жизни практикующего ветеринара – тот, который я провожу с клиентом, помогая переходу моих пациентов-животных из этого мира в иной. Когда жизнь становится тяжким бременем из-за боли или утраты нормальных функций, я могу помочь семье, позаботившись о том, чтобы их любимый питомец легко совершил этот переход. Принимать окончательное решение больно, и я часто чувствовала себя беспомощной, не зная, как утешить скорбящих хозяев.

Так было, пока я не познакомилась с Шейном.

Меня вызвали на осмотр десятилетнего блу хилера по имени Белкер, у которого возникли серьезные проблемы со здоровьем. Владельцы собаки – Рон, его жена Лиза и их маленький сын Шейн – были очень привязаны к Белкеру и надеялись на чудо. Я осмотрела Белкера и поняла, что он умирает от рака.

Я рассказала семейству, что чуда с Белкером не произойдет, и предложила провести процедуру эвтаназии для доброго старого пса у них дома. Пока мы договаривались, Рон и Лиза сказали мне, что, на их взгляд, четырехлетнему Шейну было бы полезно видеть эту процедуру. Им казалось, что Шейн может чему-то научиться на этом опыте.

На следующий день я ощутила такой знакомый ком в горле, когда семья Белкера окружила собаку. Шейн казался очень спокойным, он в последний раз погладил пса, и я задумалась, понимает ли он, что происходит.

Через пару минут Белкер мирно почил. Маленький мальчик, казалось, воспринял переход Белкера без трудностей или растерянности. Мы некоторое время посидели вместе после смерти Белкера, разговаривая о том печальном факте, что век животных короче человеческого.

Шейн, который молча слушал нас, подал голос:

– А я знаю, почему.

Ошарашенные, все мы повернулись к нему. То, что он сказал дальше, поразило меня: никогда не слышала более утешительного объяснения.

Шейн пояснил:

– Все рождаются для того, чтобы научиться жить хорошей жизнью – как любить всех и быть добрым, верно? – И продолжил: – Ну, животные ведь уже знают, как это делается, так что им не обязательно оставаться здесь так долго.

Робин Даунинг

Скажи «прощай!»

Больше всего меня беспокоила неотступная мысль: я так и не смогла попрощаться.

Я уехала из дома на выходные. Дверь осталась приоткрытой, и две мои собаки, помесь белой швейцарской овчарки, Люси и Ханна, выбрались наружу. Муж позвонил мне в субботу вечером и сказал, что Люси сбила машина. Она была жива, но ее задние лапы жестоко пострадали. Ветеринары наблюдали ее и должны были решить, что делать дальше, в понедельник. Муж отсоветовал мне возвращаться с полдороги домой, потому что я все равно ничего не смогу сделать.

Я двинулась в обратный путь в понедельник утром, звоня с дороги каждые несколько часов, чтобы быть в курсе событий. При первом же звонке узнала, что врачи решили ампутировать Люси одну заднюю лапу. Потом, через несколько часов (и моих встревоженных звонков), сотрудники ветеринарной клиники сообщили мне, что операция прошла успешно и Люси спокойно отдыхает. Я знала, что не успею добраться домой до вечера, чтобы увидеться с ней в тот же день, но мне сказали, что можно приехать прямо к открытию во вторник.

Во вторник утром я собиралась в клинику, когда зазвонил телефон. Это был ветеринар.

– Мне очень жаль, но ночью мы ее потеряли, – сказал он мне. – Вчера я приехал в клинику по срочному вызову около двух часов ночи и заглянул проверить, как там ваша собака. Дыхание у нее было затруднено, так что я дал ей лекарство. Потом присел рядом с ней… И держал ее на руках, когда она умерла.

У меня перехватило дыхание, внутри ощущалась пустота. Я повесила трубку, и муж обнял меня. Пока он пытался меня утешить, подумала: Ох, Люси, как хорошо, что ты умерла не в одиночестве! Думала ли ты, что я тебя бросила? Теперь тебя нет, и я никогда не увижу тебя снова. А еще решила про себя: Больше такое не повторится.

Всего за две недели до смерти Люси одна из моих лучших подруг, Сэнди, погибла в автокатастрофе. Был такой же потрясший меня телефонный звонок, а потом пришла скорбь. Сэнди нет, и я больше никогда ее не увижу. Я никак не могла это осмыслить, ее смерть казалась нереальной. И сейчас то же самое происходило с внезапным, но отныне вечным отсутствием Люси в моей жизни.

Другая моя собака, Ханна, видела, как Люси сбила машина. Она до сих пор была растеряна и расстроена, лихорадочно искала Люси всякий раз, когда выходила из дома. Я решила, что нам обеим нужна большая доза реальности. И снова позвонила ветеринару, попросив его пока ничего не делать с телом Люси: я еду в клинику и хочу ее видеть.

Хотя я чувствовала, что это правильное решение, внутри меня все равно билась тревога. Никогда в жизни не видела мертвого тела – тем более тела существа, которое знала и любила. Смогу ли я с этим справиться?

Мы с Ханной поехали в клинику. Я взяла Ханну на поводок, когда мы вошли в помещение, где лежала Люси. Сама не знаю, чего я ожидала увидеть, но неподвижное белое тело, лежавшее на столе, показалось мне душераздирающе прекрасным. Ханна, отвлекшись на интересные запахи ветеринарной клиники, уткнулась носом в пол и не осознавала присутствия Люси, пока я мягко не подвела ее к маленькому, высотой по пояс, столику, на котором она лежала. Хвост Люси, три оставшиеся лапы и нос выступали за края столешницы. Как только Ханна учуяла Люси, ее глаза расширились. Она медленно обошла вокруг стола, обнюхивая каждый сантиметр тела подруги, до которого могла дотянуться. Закончив обход, она легла у моих ног, положила голову на передние лапы и громко вздохнула.

Я погладила Люси, ощутив под пальцами текстуру ее стоячих ушей, мягкую шерсть и плотное мускулистое тело. Она выглядела так же, как всегда, но ощущение от ее тела было иным – холодным и несколько более плотным. Это определенно было ее тело, но Люси из него ушла. Я поразила саму себя, наклонившись и поцеловав Люси в лоб. Когда мы с Ханной уходили оттуда, по моему лицу текли слезы.

Ханна была тише воды, ниже травы весь остаток дня, вся ее живость куда-то пропала. Следующие несколько недель мы нянчились с ней, как с ребенком: чаще выводили гулять, давали больше лакомств и позволяли спать на диване, который прежде был запретной зоной. Казалось, она начала приспосабливаться к своему новому статусу «единственной собаки» и, может быть, даже получать от него удовольствие.

Потеря сначала Сэнди, а потом и Люси далась мне тяжело. Однако именно вид тела Люси наконец заставил меня осознать реальность смерти. После этого мое восприятие потерь – Люси, Сэнди, даже моего собственного отца, который умер на двадцать лет раньше, – изменилось, и с течением времени я чувствовала, что постепенно исцеляюсь и оставляю боль в прошлом. Хорошо, что у меня для утешения (причем взаимного) была Ханна и я была тронута неизменной поддержкой и любовью мужа и друзей.

Прошло три года после смерти Сэнди и Люси. Меня саму удивляет, насколько часто я о них думаю. Но теперь мысли о них всегда приходят с грустной нежностью и улыбкой, а боль давно миновала. Я рада, что у меня хватило мужества поехать и в последний раз повидаться с Люси, ибо она научила меня говорить «прощай!».

Кэрол Клайн

Последнее Рождество Тото

В канун Рождества, когда я делала заключительный обход пациентов, с неба тихо падал снег. Старый кот, такой хрупкий в своей кипенно-белой шубке, мирно спал. Несколько дней назад его владелица привезла своего питомца к нам, оставив на праздничные каникулы. Увы, она опасалась, что он не доживет до Нового года. И действительно, на следующий день после того, как она привезла кота, я позвонила ей, чтобы предупредить, что ему совсем худо. Ее голос, гнусавый от слез, дал мне знать, что она все понимает:

– Пожалуйста, доктор Фоули, не надо громких слов, но пусть он упокоится легко, и сделайте все, чтобы ему было как можно уютнее.

Мы обернули дряхлое тело кота мягкими одеяльцами и электрической грелкой, чтобы согреть. Ему предложили пюре из курицы и тунца, но он отказался и теперь спал глубоким сном. Не желая, чтобы Тото оставался один в таком состоянии в эту праздничную ночь, я уложила его в большую плетеную корзину и привезла к себе домой.

Порыв ветра вырвал дверь из моей руки, когда я входила в дом. Мой кот Алоизий вышел встречать нас, а кошка Дафна робко выглядывала из-за угла комнаты, тревожно принюхиваясь к холодному зимнему воздуху. Они оба знали, что означает плетеная корзина с болтающимся сбоку электрическим шнуром. Алоизий высокомерно удалился на другой конец комнаты.

Брошенный и спасенный пациент клиники, где я работала раньше, Алоизий прожил со мной двенадцать лет – пока я училась в ветеринарной школе, работала на своем первом рабочем месте, жила в своем первом доме. Другие люди видели в нем просто кота, но для меня его присутствие стало жизненной константой. Алоизий – единственный, кто выслушивает все мои горестные повести. Негативной стороной его характера являются собственнические замашки и презрение к любому, кто вторгается на его территорию, будь то представитель семейства кошачьих или любого другого.

Дафна появилась у меня как робкая, но при этом свирепая хищница, маленькая полосатая кошечка, которую никто не мог приручить. Десять лет любви, терпения и кусочков запеченной говядины окупили себя. Теперь сердечко этой округлившейся и нахальной, напоминающей шарик на лапках кошки принадлежит мне без остатка. Однако ради поддержания мира в доме она обычно соглашается с Алоизием в том, что касается незваных гостей. Чувствуя его презрение к лежащему в корзине коту, она вежливо зашипела из угла комнаты.

– Ладно вам, грубияны здоровенные, – попеняла я кошкам. – Этот приятель уже стар и, возможно, скоро нас покинет. Мы же не хотим, чтобы он был один в канун Рождества, верно?

Ничуть не тронутые моей речью, они сверкали на нас глазами из-за елки.

Старый Тото спал в своей корзине. Я поставила ее у стола в кухне и воткнула вилку грелки в розетку. Мы с моим мужем Джорданом стали готовить рождественский ужин. Тото спал, а я то и дело проведывала его, чтобы удостовериться, что ему удобно. Дафна и Алоизий, все еще возмущенные появлением гостя, но привлеченные запахом жарившихся на гриле стейков, прокрались в кухню. Я предупредила их, что Тото стар и слаб и, чтобы показать себя хорошими хозяевами, они должны оставить его в покое.

Тото продолжал спать.

Ужин был готов, и мы с Джорданом сели за стол. Расслабившись после долгого рабочего дня, вскоре мы уже поддразнивали друг друга насчет того, какие сюрпризы могут быть скрыты в подарочных коробках, стоящих под елкой. Потом Джордан молча кивнул в сторону корзины с Тото, и я медленно повернула голову, чтобы не спугнуть кошек.

Сначала Алоизий, а за ним по пятам и Дафна медленно и осторожно приблизились к корзине. Тото не просыпался. Алоизий встал на задние лапы, заглянул в корзину и принюхался, сделав долгий, глубокий вдох. Потом мягко опустился на пол и подошел к углу корзины, ставшей ложем старого кота. Потерся о нее щекой, тихо мурлыча. Дафна последовала его примеру, заглянула в корзину и, обнюхав морду Тото, положила свою лапку на его тело, укрытое мягкими одеяльцами. Потом тоже присела на пол, замурлыкала и стала тереться о корзину. Мы с Джорданом наблюдали эту сцену в изумленном молчании. Никогда прежде эти кошки не принимали в свой дом никакого другого кота.

Встав со стула, я подошла к корзине и пригляделась к Тото. Мои кошки по-прежнему сидели каждая у своего угла корзины. Тото взглянул на меня, разок вздохнул и обмяк. Сунув руку под одеяла, я чувствовала, как его сердце постепенно перестает биться. Со слезами на глазах повернулась к Джордану, чтобы дать ему знать: Тото больше нет.

Позднее в тот же вечер я позвонила хозяйке Тото и сообщила ей, что кот умер тихо в уюте нашего дома и в последний путь его провожали еще две кошки, пожелав ему доброй дороги и Божьего благословения в его последнее Рождество.

Дженет Фоули

Глава 8

Petcetera[8]

…Утренний поцелуй, робкое прикосновение

Его носа где-то посередине

Моего лица. Поскольку его

Длинные белые усы щекотали меня,

Каждый мой день начинался со смеха.

Дженет Форе

Добрые соседи

Старый дом, стоящий позади нашего, теперь пустовал. Мои соседи, пожилые супруги, которые жили в нем много лет, умерли один за другим меньше чем за год. Их дети и внуки собирались на похороны, воздавали должную скорбь и разъезжались.

Но однажды утром, выглянув из окна кухни, я увидела, что «соседи» у нас все же имеются. Две белые кошки забрались по лестнице на заднюю веранду старого дома, чтобы посидеть там на солнышке. Их любимое пухлое мягкое кресло исчезло. Исчезла вся их прошлая жизнь. Даже из своего кухонного окна я видела, как жалостно они исхудали. Значит, подумала я, никто не собирается брать этих кошек себе. Их оставили умирать с голоду. Они никуда не уйдут от этого старого дома. Они такие же стеснительные и робкие, какими были их хозяева.

Я знала, что эти кошки не бывали внутри дома. Даже в суровые холодные зимы они жили на улице. Однажды, когда кошка принесла котят, их убила собака. После этого кошка приносила котят на чердак столетнего дома, пробираясь туда через дыру в металлической крыше. Несколько раз котята падали в узкий простенок. Как-то раз соседка сказала мне:

«Мы трудились почти всю вторую половину дня, но наконец достали оттуда котят. Иначе они умерли бы там голодной смертью».

Я вздохнула, глядя на голодных кошек, сидевших на заднем крыльце. Внутри меня происходила привычная борьба. Одна часть меня отчаянно хотела со всех ног броситься к этим бедолагам. Другая часть хотела отвернуться и больше никогда не видеть голодающих кошек. Ужас какой-то: я мать семейства, мне уже за сорок перевалило, но по-прежнему хочется подобрать всех бродячих животных. Я полагала, что перерасту свою одержимость брошенными животными, когда мне исполнялось сначала двадцать пять, потом тридцать, потом тридцать пять лет… Теперь же понимала, что с годами она только усиливается.

Снова вздохнув, отерла руки о фартук, прихватила две упаковки кошачьей еды и направилась к старому дому. Кошки, завидев меня издалека, метнулись под крыльцо. Я встала на четвереньки, проползла половину пути под домом, стоявшим на бетонных блоках, и позвала:

– Сюда, котятки!

В ответ на меня уставились две пары подозрительных горящих глаз. Видно было, что пройдет немало времени, прежде чем я сумею подружиться с этими соседями.

Я кормила кошек несколько месяцев. Однажды мать-кошка опасливо подошла ко мне и мимолетно потерлась мордочкой о мою руку; затем в ее глазах вспыхнул страх, и она метнулась в сторону. Но после этого она встречала меня у забора каждый день ровно в пять часов. Кот бросался прочь и прятался в кустарнике, ожидая моего ухода. Я решила, что белый самец, вероятно, был сыном белой кошки. Всегда разговаривала с ними, выкладывая для них еду, называла их именами, которые придумала для них, – Мама и Брат.

Однажды, когда Мама неторопливо терлась о мою ногу, почти зажмурившись от удовольствия, она впервые заурчала. Я не протянула к ней ладонь – нет, пока рано, – зато это сделало мое сердце. После этого она часто терлась о меня и позволяла гладить себя – даже раньше, чем успевала притронуться к пище. Брат, настороженный и зажатый, иногда позволял прикоснуться к нему, но всегда лишь терпел проявления моей привязанности, не принимая их полностью.

Кошки раздобрели. Однажды я увидела Маму в своем патио.

– Мама-кошка, – прошептала я. Она никогда прежде не заходила в мой двор – мои собственные кошки этого не позволили бы, – и все же она была здесь.

«Вот умница, Мама», – сказала я себе. Внезапно она подпрыгнула в воздух, и на мгновение мне показалось, что она задыхается. Потом стало ясно, что она, мечась по патио, охотится на какой-то объект. Мама-кошка играла – возможно, впервые в жизни. Я смотрела, как она подбрасывает в воздух желудь и прыгает за ним. Мои кошки крадучись подошли к двери патио, чтобы шипением отпугнуть Маму-кошку. Она лишь взглянула на них и продолжила играть с желудем. Брат сидел на заборе, как обычно, дожидаясь ужина.

Тем летом Мама-кошка снова принесла котят – и опять на чердаке. Она пришла к моей задней двери, чтобы позвать меня и показать их. Риелтор вручил мне ключи от пустого дома на случай экстренных ситуаций. Я пошла туда вместе с кошкой и без особой охоты забралась на темный чердак, стараясь не обращать внимания на пауков, пыль, жару и шуршание – как я подозревала, мышиное. Наконец я обнаружила трех новорожденных котят. Брат стоял в карауле над ними. Я снесла малышей вниз по лестнице и приготовила для них коробку в пустой передней спальне старого дома. Мама-кошка была не слишком довольна тем, что я переселила ее котят, но позволила им остаться там – по крайней мере, временно.

А через неделю объявились и соседи-люди! Неожиданно в дом въехала другая семья. Их переселение перепугало Маму-кошку, и она вернула своих котят в единственное известное ей безопасное место – на темный, ужасно жаркий чердак.

Я сразу же поспешила познакомиться и рассказала новым соседям о Маме-кошке. Они дали мне разрешение забраться на чердак и спасти котят. Но я обнаружила, что Мама-кошка успела перенести их в какое-то другое место. Старый чердак представлял собой настоящий лабиринт укромных местечек, и мне не удалось найти котят.

Три раза я возвращалась туда, каждый раз извиняясь перед новыми жильцами. Три раза поиски оканчивались неудачей. Вернувшись домой, я смотрела из окна на крышу соседнего дома и видела, как от нее поднимается марево нагретого воздуха. Температура на улице держалась около +38 °C. Котятам просто не суждено было там выжить.

Я не могла махнуть на них рукой. Чувствовала, что мой долг – приглядывать за этими кошками. Однажды утром, еще лежа в постели, я стала молиться: «Господи, прошу Тебя, позволь мне забрать этих котят с чердака. Я не могу их найти. Не знаю, как Ты сможешь их вызволить. Но, пожалуйста, сделай это. Если Ты этого не сделаешь, они умрут». Может быть, кому-то это покажется глупостью, но молитву о кошках такая любительница животных, как я, не считала глупой. После этого я вскочила с постели и побежала к передней двери, наполовину веря, что за ней тут же обнаружатся котята. Но их там не было – равно как и никаких признаков Мамы или Брата. Тем не менее я не унывала.

Я опасалась, что злоупотребляю терпением и гостеприимством новых соседей, но очень хотела пойти и поискать котят в последний раз. Когда хозяйка дома открыла дверь и обнаружила за ней меня все с той же надоедливой просьбой, она без энтузиазма сказала, что, конечно же, я могу подняться на чердак. И вот, едва добравшись до входа, я услышала мяуканье!

– Я иду! Иду! – воскликнула я, и сердце мое сильно забилось от радости.

Я даже сначала не поняла, что произошло в следующую секунду. Кажется, я падала. Штукатурка подо мной проломилась. Я вдруг оказалась не на темном жарком чердаке, а висела, болтая ногами, в кухне. У меня вылетело из головы, что нельзя сходить со стропил, и я проломилась сквозь кухонный потолок. Мне удалось кое-как вскарабкаться на стропило – и я снова упала, уже в другом месте.

Потрясенная до глубины души, я спустилась с чердака. Стоя в кухне, мы с моей соседкой оценили нанесенный ущерб. Я пребывала в ужасе: было ясно, что произвела не лучшее впечатление на эту женщину. Не зная, как загладить свою вину, схватила ее метлу и начала подметать. На нас обвалилось еще несколько кусков штукатурки, и мы закашлялись от пыли. Я извинялась снова и снова, бормоча, что мы отремонтируем потолок. Уверяла, что непременно вернусь, чтобы переговорить с ее мужем. Она молча кивала, сложив руки на груди, и смотрела на меня с явным недоверием. Пристыженная, я поспешила домой.

В тот вечер за ужином, когда я рассказала своей семье о случившемся, все они молча уставились на меня, точь-в-точь как моя соседка. Я была на грани слез, отчасти из-за несчастной судьбы котят, отчасти из-за собственной глупости.

На следующий день я снова пошла к соседям, чтобы поговорить с ними о потолке. И угодила как раз к обеду. Дети супругов обедали вместе с ними. Все они дружно воззрились на меня, не прекращая есть. Соседка представила меня им как «ту женщину, которая все время ходит к нам на чердак, а вчера провалилась сквозь потолок». Я одарила всех смущенной улыбкой.

Ее муж смерил меня взглядом, не переставая жевать, потом торжественно проговорил:

– Принеси-ка мое ружьишко, Ма.

На один ужасный миг сердце мое замерло. А он расплылся в мальчишеской улыбке:

– Забудьте! Я плотник, а потолок здесь все равно надо было чинить.

Я улыбнулась ему в ответ и добавила:

– Я пришла сказать, что больше никогда в жизни не полезу на ваш чердак – ни за что!

– Заметано, – ухмыльнулся он, и мне показалось, что я услышала вздох его жены.

На следующий день вся наша семья сидела в гостиной, читая воскресную газету. Вот только я не читала, а молилась, загородившись своей частью газеты.

«Господи, теперь, похоже, надежды осталось еще меньше. Но я не намерена отступаться от своей просьбы. Пожалуйста, отдай мне котят».

Молясь, я живо представляла этих котят в темном, незаметном углу чердака. Я почти наверняка знала, что Мама-кошка снова их перенесла. Потом вообразила большую, осторожную руку, которая подняла их и перенесла вниз, где было много света и больше прохладного воздуха. Я видела ее мысленным взором, снова и снова, все время, пока молилась. И вдруг мне показалось, что на самом деле слышу тоненькое, беспомощное мяуканье.

Бестолковая, выругала я себя. Когда ты молишься, воображение идет вразнос.

Джерри отложил в сторону спортивный раздел; дети оторвали взгляды от комиксов. Все мы прислушались в тишине, почти не дыша.

Мяу, мяу, мяу… Это на самом деле было мяуканье!

Загремел дверной звонок, и все мы бросились в прихожую. Я добежала туда первой и открыла дверь; на пороге стоял мой сосед с паутиной в волосах, в запыленном рабочем комбинезоне – и с бесовской мальчишеской усмешкой на худом лице. Все мы опустили взгляды и увидели, что в колыбельке его ладоней сидят котята.

– Леди, вам больше не придется их искать, – галантно проговорил он. – Я нашел их для вас.

На этот раз Мама-кошка позволила своему выводку остаться там, куда я его пристроила, – в нашей маленькой кладовой сразу за навесом для машины. Потом мы подыскали для наших толстых, игривых котят превосходные дома с хозяевами – страстными кошатниками. А я нашла окончательное решение проблемы с чердаками и котятами, стерилизовав Маму-кошку.

Прошло больше года. Брат по-прежнему настороженно сидит на заборе, огораживающем наш задний двор, мерзнет и нередко ходит голодным. Я продолжаю пытаться приручить его, но он явно скептически относится к моим добрососедским заискиваниям.

Мама-кошка – дело иное. Теперь она заходит прямо в кухню и ест из мисок моих кошек! Трется о мои ноги, когда я впускаю ее. В холодные ночи спит, свернувшись, в кухонном кресле. И нередко сидит и смотрит, как я набираю текст на компьютере. Поначалу мои кошки шипели, рычали и плевались, но со временем просто смирились и приняли Маму-кошку.

Теперь, глядя из окна на тот старый дом, не могу сдержать улыбку. Так приятно видеть огни в кухне и детские игрушки в саду! Мы довольно близко сдружились с новыми жильцами. Сломать лед в отношениях нетрудно – особенно после того как проломишь потолок.

Мэрион Бонд-Уэст

Кошка и взломщик

Много лет я жила в Нью-Йорке. Для меня, профессиональной танцовщицы и преподавателя танцев, этот город был самым логичным местом, чтобы сделать карьеру. У него много своих плюсов – музеи, отличные театры, замечательная еда и потрясающий шопинг; но есть и минусы – высокие цены, толпы народа, шум и преступность. Больше всего меня беспокоила именно преступность. Я одинока, поэтому чувствовала себя особенно уязвимой. Одно время подумывала завести в качестве защитника собаку: я выросла с немецкими овчарками и любила их. Но мысль втиснуть большую собаку в крохотную квартирку казалась мне неправильной. Так что, как и все остальные одинокие женщины в Нью-Йорке, я поставила на дверь надежные замки, а на улицах не забывала оглядываться.

Однажды днем я жалась под солнцезащитным тентом на площади св. Марка вместе с группой других людей, оказавшихся без зонтов и застигнутых врасплох внезапным ливнем. Нечесаный неряшливый парень, явно житель улиц, стоявший в этой маленькой толпе, поднял на ладони маленького котенка и спросил:

«Кто-нибудь даст мне десять баксов за эту кошку?»

Кошечка была красива. У нее было желтовато-коричневое подбрюшье, шоколадные хвостик и спинка и более темная маска цвета какао с чисто белыми вибриссами. Я сразу заинтересовалась. Но котенок не вписывался в мой сценарий со сторожевой собакой. Внутренне боролась с собой пару минут, а потом полезла в сумочку и выцарапала оттуда все наличные, которые были у меня с собой, – семь долларов и пару монеток. Мне нужен был доллар на подземку до дома, так что я сказала:

– Возьмете за нее шесть долларов?

Должно быть, он понял, что лучшего предложения не будет, а может быть, настолько отчаялся, что просто взял сколько дали. Мы совершили обмен, и он ушел.

Я назвала свою новую соседку Коти, поскольку ее усы выглядели как у морского котика. Казалось, ей понравилась моя маленькая квартирка, а уж мне ее общество и вовсе доставляло безмерное удовольствие.

Однажды вечером (к этому времени Коти прожила у меня около двух лет) я проснулась посреди ночи от какого-то громкого звука. Громкие звуки – не редкость в Нью-Йорке, даже в два часа ночи, так что я перевернулась на другой бок и попыталась снова заснуть. Коти тут же вспрыгнула мне на грудь и начала топтаться по мне всеми четырьмя лапками. Она не наминала меня так, как обычно делают кошки, не было это и заигрыванием, и я поняла, что Коти хочет на что-то обратить мое внимание. Она спрыгнула с кровати, и я пошла за ней. Мы обе прокрались, не включая свет, в кухню. Я наблюдала за Коти, и когда она остановилась у двери, тоже замерла. Продолжая держаться телом в тени, она высунула голову за выступ коридора, и я сделала то же самое.

И тогда мы увидели очертания мужской фигуры, вырисовывавшейся на фоне рамы разбитого окна.

Он был в моей кухне!

Я удержалась и не испустила пронзительно высокий, а потому явно женский вопль, который вскипел в моей груди. Заставила себя сделать гигантский вдох. Выдыхая, представила себе оперную звезду Лучано Паваротти – и из меня вырвался мощный звук, что-то вроде «УА-А-А-А-А!». Наверное, я хотела выкрикнуть грозный вопрос, например: «Что вы здесь делаете?» Но в этом не было необходимости. Даже мне самой показалось, что я взревела, как футбольный полузащитник, и этот парень с перепугу выскочил в окно и, точно Человек-Паук, пополз вдоль кирпичной стены вентиляционной шахты, расположенной снаружи моей кухни, с максимальной скоростью, на какую были способны его ноги.

После этого я стала увереннее чувствовать себя, живя в Нью-Йорке. Я держала рядом с кроватью бейсбольную биту и тренировалась хватать ее и наносить удары под любым углом, какой только могла придумать.

Мы с Коти стали одной командой. И обнаружила, что доверяю ей все больше и больше. Заслышав шум, я смотрела на Коти. Если она казалась мне любопытствующей или обеспокоенной, то искала его причину. Если нет, я тоже его игнорировала. Она стала для меня источником защищенности.

Коти до сих пор со мной. Ей сейчас восемнадцать лет, а она все еще бодра. Теперь у меня есть квартира побольше, и я подумываю завести немецкую овчарку, но не ради защиты. С этим делом справляемся и мы с Коти.

Лейя Шетцель-Хоторн

Поем мы Рождество…

Счастье – это теплый щенок.

Чарлз Шульц

Год моего десятилетия стал первым годом, когда у всех членов нашей семьи была работа. Папу уволили с его основного места работы, однако он находил малярные и плотницкие заказы по всему городу. Мама шила красивые платья и пекла пироги для людей со средствами, а я работала после школы и по выходным у миссис Бреннер, соседки, которая разводила кокер-спаниелей. Мне нравилась моя работа; особенно любила обихаживать и кормить игривых щенков. С гордостью отдавала свой заработок маме, помогая семье, но и сама работа была просто замечательной. Я занималась бы ею даже без всякой платы.

В те «трудные времена» я довольствовалась платьями из благотворительных магазинов и линялыми джинсами. И прощалась со щенками, которых отправляли жить в богатые дома, безо всяких сожалений. Но все изменилось, когда в щенячьем домике появился «рождественский» помет. Эти шесть щенков были последними из тех, которые могли успеть родиться до Рождества.

Когда я вошла в дом, чтобы впервые покормить их, мое сердце сделало сальто-мортале. Один сияюще-рыжий щенок с печальными карими глазками завилял хвостиком и прыжками помчался приветствовать меня.

– Похоже, у тебя уже есть среди них подружка, – хмыкнула миссис Бреннер. – Будешь ответственной за ее кормежку.

– Ноэль, – прошептала я, держа собачку у самого сердца, сразу же почувствовав, что она особенная. И каждый последующий день крепил между нами необъяснимые узы.

Приближалось Рождество, и однажды вечером за ужином я взахлеб рассказывала об особых качествах Ноэль… примерно этак в сотый раз.

– Послушай, детка, – папа отложил вилку. – Может быть, когда-нибудь у тебя будет собственный щенок, но сейчас времена очень трудные. Ты знаешь, что с завода меня уволили. Если бы не работа, которую я получил в этом месяце, делая ремонт в кухне у миссис Бреннер, не знаю, что бы мы делали.

– Я знаю, папа, знаю, – прошептала я. Видеть печаль на его лице было невыносимо.

– Нам придется в этом году затянуть пояса, – вздохнул он.

В канун Рождества непроданными остались только Ноэль и крупный кобелек.

– Их заберут позднее, – объяснила миссис Бреннер. – Я знаю семью, которая берет Ноэль, – продолжала она. – Ее будут растить, буквально купая в любви.

Никто не сможет любить ее так, как я, думала я. Никто.

– Ты сможешь прийти завтра утром? – спросила миссис Бреннер. – Я буду отнимать от матери очередных щенков через день после Рождества. Вымой полы с сосновой хвоей и постели свежую подстилку для нового помета. Будь добра, покорми собак и на псарне, ладно? У меня будет полон дом гостей. Ах да, и еще попроси папу тоже прийти вместе с тобой. Одну из дверец кухонного шкафчика нужно немного подтянуть. Он проделал такую замечательную работу, что я всем ею хвастаюсь!

Я кивала головой, едва улавливая ее слова. Новые щенки будут милашками, но среди них не будет другой Ноэль. Никогда! Мысль о том, что кто-то другой будет воспитывать моего щенка, была почти невыносимой.

В рождественское утро после посещения церкви мы вскрыли свои скудные подарки. Мама надела фартук, который я сшила для нее на уроках домоводства в школе, с восторгом, достойным платья, доставленного прямиком из Парижа. Папа громко восхищался новым браслетом для часов, который я ему подарила. Он был даже не из настоящей кожи, но папа заменил им свой обтрепанный старый браслет и любовался новым, точно он был золотым. Он торжественно вручил мне книгу «Красавчик Джо», и я обняла их обоих. У мамы с папой друг для друга подарков не было. Какое печальное получилось Рождество, хотя все мы и притворялись, что это не так!

После завтрака мы с папой переоделись, чтобы идти к миссис Бреннер. Во время короткой прогулки мы болтали, махали руками проходившим мимо соседям, и старательно избегали тем, связанных с Рождеством и щенками.

Папа попрощался со мной, направляясь к кухонной двери дома Бреннер. Я пошла прямо в щенячий домик на заднем дворе. Там было до странности тихо – ни рычания, ни тоненького лая, ни даже шороха бумаги. Атмосфера его была такой же печальной и мрачной, как я сама. Разум командовал мне начать уборку, но душе хотелось сесть посреди пустого пола и завыть.

Как странно вглядываться в прошлое, в дни детства! Некоторые события стираются из памяти, их детали приблизительны, а лица неразличимы. Но я совершенно четко помню, как вернулась домой в то Рождество. Вот я вхожу в кухню, наполненную ароматом жаркого, томящегося на плите. Мама откашливается и зовет папу, который внезапно появляется в дверях, ведущих в гостиную.

Странно охрипшим голосом он прошептал: «Счастливого Рождества, детеныш», – и, улыбаясь, бережно вложил в мои руки Ноэль, на шее которой был повязан красный бантик. Любовь родителей ко мне слилась с моей всепоглощающей любовью к Ноэль и вырвалась из моего сердца, точно сверкающий фонтан радости. В этот момент стало абсолютно, без тени сомнения ясно, что это самое удивительное Рождество в моей жизни.

Тони Фалько

У Марти был ягненок

Был сезон ягнения овец. Телефонный звонок соседей заставил нас с отцом поспешить в их хлев, чтобы помочь при трудных родах. Мы обнаружили там ягненка, чья мать умерла, рожая его. Сиротка был совсем слабый, замерзший, еще покрытый плацентой и передвигался на невероятно длинных и подгибающихся ножках. Я укутал его своей курткой и уложил в наш грузовичок-пикап, чтобы отправиться в недолгий обратный путь к нашей маленькой семейной ферме в сельской местности Айдахо.

Мы ехали через наш скотный двор, минуя поочередно коров, свиней, кур, собак и кошек, но папа, не задерживаясь, направился прямо в дом. Я тогда ни о чем таком не догадывался, но этому ягненку суждено было стать не просто обычным бараном – так же как и мне суждено было стать не просто семилетним мальчиком: мне вот-вот предстояло примерить на себя роль «мамочки»!

Держа ягненка на руках, я принес его в кухню. Пока мы с мамой вытирали малыша сухими полотенцами, папа подкармливал печь углем, чтобы обеспечить новорожденного согревающим теплом и предупредить возможную простуду. Пока я гладил его курчавую маленькую головку, кроха пытался сосать мои пальцы. Он был голоден! Мы надели соску на бутылочку, полную теплого молока, и сунули ему в рот. Он прихватил ее губами, и его челюсти тут же заработали, точно машинка, перекачивая питательное молоко в животик.

Как только он начал есть, его хвостик неистово затрепетал. А потом у ягненка вдруг впервые открылись глазки, и он взглянул мне прямо в глаза. Он подарил мне тот самый чудесный взгляд «новорожденного», который знаком каждой матери. Взгляд, который отчетливо говорит: «Привет, мамочка! Я твой, ты моя, ну разве не прекрасна эта жизнь!»

Маленький мальчик со встрепанными светлыми волосами и в неуклюжих черных очках не очень-то похож на овцу. Но ягненку это было ровным счетом все равно. Главное, у него была мама – я!

Я назвал его Генри, и, точно как в детском стишке, куда бы ни пошел Марти, туда бежал и ягненок. Те мгновенно возникшие узы, которые связали нас с первого дня, превратились в глубокий контакт, который возникает между матерью и ребенком. Мы всегда были вместе. Я кормил, выгуливал и купал Генри. Я строго выговаривал ему, когда он выбегал на дорогу. Вообразите изумление и восторг моих одноклассников, когда встречать меня к школьному автобусу выбежали пара собак – и барашек! Каждый день после школы мы с Генри вместе играли, пока оба не засыпали бок о бок в высокой прохладной траве пастбища.

Я рос, а Генри старел. Однако он никогда не забывал, что я – его мамочка. Даже став взрослым бараном, он любовно тыкался в меня мордой, терся своей большой косматой головой о мою ногу всякий раз при виде меня. На ферме семьи Бекер Генри был и четвероногой газонокосилкой, и сторожевым псом повышенной шерстистости; он жил счастливой, здоровой, полнокровной жизнью до конца своих дней.

Иногда люди спрашивают меня, почему я выбрал профессию ветеринара. Ответ прост: из-за Генри. В семь лет моя любовь к животным была всего лишь маленькой искрой. Но она разрослась в настоящее пламя в тот волшебный момент, когда я стал матерью маленькому голодному ягненку.

Марти Бекер

Повод для знакомства

Декорации были превосходными – красивый бревенчатый дом на шестнадцати гектарах земли. У нас был прочный брак; была даже верная семейная собака. Так что не хватало нам только детей. Мы много лет пытались завести ребенка, но этого так и не случилось. Поэтому я и мой муж Эл решили подать документы, чтобы стать приемными родителями. Мы согласились, что нам надо начать с ребенка постарше – по ряду веских причин.

Поскольку мы оба работали, уход за несмышленым малышом мог стать проблемой. Корби, наш спрингер-спаниель – и до той поры единственный «ребенок» – мог оказаться чрезмерно энергичным псом для маленького ребенка. И, честно говоря, мы, новички в воспитании, немного побаивались брать младенца. Так что мы приготовились терпеливо ждать те несколько месяцев, которые, как полагали чиновники, понадобились бы, чтобы найти подходящего ребенка школьного возраста. Вот поэтому мы буквально выпали в осадок, когда через считаные недели, прямо перед Рождеством, нам позвонили из агентства и спросили, готовы ли мы взять на пару месяцев Калеба, мальчика двух с половиной лет. Произошел несчастный случай, и ребенку срочно требовались дом и семья.

Это был совсем не тот вариант, который мы так рационально и мудро обсуждали несколько недель назад. Трудностей было немало: безотлагательность принятия решения, наши планы на каникулы… А главное, этот мальчик был совсем маленьким! Мы колебались, но в конце концов просто не смогли отказаться.

– Это всего на пару месяцев, – успокаивал меня муж. Все у нас получится, говорили мы друг другу, но мою душу переполняли сомнения.

Был назначен день приезда Калеба. К нашему дому подрулила машина, и я увидела мальчика сквозь стекло машины. Реальность ситуации догнала и навалилась на меня, и я почувствовала, как внутри все сжалось. Что мы делаем?! Этот ребенок, которого мы совершенно не знаем, приехал, чтобы жить с нами. Неужели мы действительно готовы к этому? Бросив взгляд на мужа, я поняла, что те же мысли крутятся в его голове.

Мы вышли во двор, чтобы встретить нашего маленького гостя. Но не успели еще дойти до ребенка, как позади меня раздался какой-то шум. Обернувшись, я увидела, что Корби несется вниз по ступенькам и направляется прямо к малышу. Должно быть, в спешке мы неплотно закрыли дверь. Я ахнула. Взволнованная Корби могла напугать Калеба – может быть, даже сбить его с ног. О нет, думала я, ничего себе начало знакомства! Калеб будет так напуган, что не захочет даже войти вместе с нами в дом. У нас ничего не получится!

Корби добралась до Калеба раньше, чем кто-нибудь из нас успел ее перехватить. Она прыгала от счастья и сразу же начала лизать его личико в припадке безудержной радости. В ответ этот милый малыш обхватил собаку за шею и повернулся к нам. Сияя в полном экстазе, он воскликнул:

– А можно это будет моя собака?

Мы с мужем встретились взглядами и продолжали стоять, улыбаясь друг другу. Наша нервозность испарилась в один миг, и мы поняли, что все будет хорошо.

Калеб приехал к нам на несколько месяцев. Прошло восемь с половиной лет – и он по-прежнему с нами. Да, мы усыновили Калеба. Он стал нашим сыном, а Корби… ну, она счастлива, как никогда. В конце концов, она стала собакой Калеба!

Диана Уильямсон

Не будите спящую собаку

Однажды днем я была на заднем дворе, развешивала белье после стирки, когда старый, усталый на вид пес забрел к нам во двор. По его ошейнику и округлому животу я догадалась, что он не бродячий, у него есть хозяин. Но когда я вошла в дом, он последовал за мной, прохромал по коридору и… безмятежно уснул в уголке. Час спустя он проснулся, подошел к двери, и я выпустила его. На следующий день он пришел снова. Опять занял то же место в коридоре и снова проспал там час.

Так продолжалось несколько недель. Сгорая от любопытства, я приколола к его ошейнику записку: «Ваш пес каждый день приходит ко мне поспать».

На следующий день он пришел с другой запиской, прикрепленной к ошейнику: «Он живет в одном доме с десятью детьми – и просто пытается отоспаться».

Сюзан Роман

Семейная легенда

Пока я рос, у нас всегда были боксеры. Но однажды мой папа, мачо от природы, влюбился в чудесного черно-рыжего добермана, который только что приехал после цикла показов на выставках. Папа понял, что должен обладать этим прекрасным животным, купил его и привез домой. Его звали Бароном. Это был молодой, некастрированный кобель примерно одиннадцати месяцев от роду. Поскольку Барона воспитывали для демонстрации на выставках, он не имел никакого опыта общения с детьми. В то время мне исполнилось пять лет, я был вторым по старшинству из четверых детей. Как и большинство домов, где есть маленькие дети, наш дом, как правило, был полон шума и бурной деятельности. Родители решили, что, поскольку Барон сравнительно молод, он быстро адаптируется к своей новой жизни.

Однажды вскоре после того, как папа привез Барона домой, я вбежал в дом, весь облепленный снегом после игры в снежки. Не увидев Барона, спавшего на полу, я случайно наступил на него. Доберманы – собаки очень реактивные; это одна из причин, по которым из них получаются такие хорошие стражи и полицейские собаки. Но в тех обстоятельствах это его качество предопределило катастрофу. Барон взвился вверх и с перепугу укусил меня за голову. Его верхние зубы пронзили мою левую щеку и верхнюю губу прямо под носом, а нижние пропороли кожу на подбородке. Родители сразу же повезли меня в отделение неотложной помощи, где мне немедленно сделали реконструктивную операцию. Всего в швах и бинтах, меня привезли домой и сразу же уложили в постель.

Когда папа немного позже пришел проведать меня, он остановился в дверях моей комнаты, пораженный представшей его взору картиной. Барон прокрался в мою комнату. Пес настойчиво поддевал мой локоть носом и сумел-таки просунуть голову мне под руку, так что теперь моя рука лежала у него на плечах, как бы обнимая их. Он положил свою большую черную голову на грудь мне, спящему, и сел, замерев, неподвижный, точно статуя. Наблюдая и охраняя, он нес эту вахту в знак извинений и любви. Отец сказал, что Барон ни разу не шелохнулся, оставаясь в одном и том же положении все долгие ночные часы.

Что удивительно, у меня не осталось никаких серьезных физических повреждений после инцидента с Бароном. Не возник и хронический страх перед собаками, как нередко бывает в подобных случаях. Думая о Бароне, не могу вспомнить его свирепым; вместо этого мне вспоминаются приятная тяжесть его головы на моей груди и тревога в его выразительных глазах. Я говорил, что хочу стать ветеринаром, еще до этого инцидента, и моя любовь к животным только окрепла после такой искренней демонстрации печали и раскаяния. Даже сейчас я по-прежнему тихонько посмеиваюсь в душе всякий раз, когда лечу какого-нибудь добермана.

История Барона стала семейной легендой. Мама однажды спасла взрослого добермана, и он жил у нее до самой смерти. Разумеется, она назвала его Бароном. У моей младшей сестры два добермана, и, конечно же, одного из них зовут Бароном.

Барон был прекрасной собакой, попавшей в неподходящую ситуацию. Мы нашли для него дом, в котором не было детей, и он жил там, счастливый и любимый, до самого конца.

Джефф Вербер

Вся правда об Энни

Тако, оранжевокрылый амазонский попугай, достался нам «за спасение». Тако начал терять перья. Он ощипывал всю свою спинку с такой яростью, что даже заболел. Стоимость лечения превышала финансовые возможности его владелицы, так что мы согласились взять его к себе. Мы забрали Тако из ветеринарного кабинета после того, как они с хозяйкой попрощались.

Важнейшими составляющими красоты перьев и здоровья птицы являются полноценное питание и обилие любви. Мы посадили Тако на диету, на которой благоденствуют наши птицы, и всего за пару дней он потерял интерес к собственной спине и начал играть с деревянными игрушками в своей клетке.

К концу первой недели он полностью приспособился к новой пище, своей клетке и соседям – Гидеону, желтолобому амазону, и Татту, мексиканскому красноголовому амазону. Тако без всякого замешательства согласился с постоянными разговорами и с тем, что его то и дело берут в руки, купают и обихаживают.

Прошло две недели, и Тако начал вести себя как нормальный амазон – за одним исключением. Он не разговаривал. Более того, он вообще не издавал никаких звуков. Это крайне необычно для амазона. Большинство попугаев с охотой подражают звукам, которые слышат в своем окружении: кошачьему мяуканью, скрипу двери и порой даже воспроизводят целые предложения (это, разумеется, зависит от конкретного попугая). Тако даже не свистел и не пищал. Он хранил абсолютное безмолвие. Я решила дать ему еще неделю на адаптацию, а потом снова отвезти к ветеринару, чтобы тот провел более тщательное обследование.

Утро пятницы – день купания и чистки клеток в нашем доме. В ту пятницу я решила, что Тако готов к своему первому коллективному купанию. Я открыла его клетку и просунула внутрь руку, и он взгромоздился на мой палец. Я подняла его на уровень глаз и спросила:

– Тако, неужели ты никогда не заговоришь?

Он склонил головку набок, взъерошил перышки и проговорил:

– Энни умерла. Бедняжка Энни. У Энни кровь.

Потрясение мое было безмерным. Наверное, у меня буквально отвисла челюсть. По рукам побежали мурашки – крупные, видимые невооруженным глазом.

Торопливо проделав все запланированные водные и уборочные процедуры, я наконец смогла позвонить нашему ветеринару и попросить номер телефона предыдущей владелицы Тако. Я должна была выяснить, кто такая Энни. Может быть, Тако стал свидетелем преступления? Или умер кто-то в доме, где он жил? Может быть, он говорил о другом животном, которое жило в одной из его предыдущих семей?

Я позвонила недавней владелице Тако и рассказала ей о том, какие слова произнес попугай. Женщина ответила, что никогда не слышала, чтобы он что-то говорил за все четыре года, что попугай прожил у нее. У нее не было никаких знакомых по имени Энни. Она дала мне имя и номер телефона человека, у которого в свое время купила Тако.

После краткого разговора с этим хозяином стало ясно, что Тако ни разу не произнес ни слова за все время, что жил у него. Это и послужило одной из причин продажи Тако. Тому человеку нужна была говорящая птица, а Тако оказался молчуном. Он приобрел Тако у заводчика, который жил недалеко от Чико, штат Калифорния, но не мог вспомнить, как того звали. Похоже, расследование зашло в тупик.

Тем временем Тако постепенно разговорился и стал вносить дополнения в свою историю об Энни. Ее новый вариант звучал так: «Энни умерла. Энни умерла. Бедняжка Энни, у нее кровь. Ах, бедняжка Энни».

Президент нашего клуба любителей птиц дал мне список имен и телефонов заводчиков в той местности, где Тако появился на свет. Каждый телефонный звонок заводил в очередной тупик, но я не желала сдаваться и была полна решимости докопаться до истины.

Муж предложил мне позвонить в библиотеку Чико и проверить некрологи в местной газете, относящиеся к тому времени, когда там мог жить Тако. Библиотекарь по периодике заинтересовалась историей, рассказанной Тако, и сразу вызвалась помочь. Она сказала, что позвонит брату, который работал в полиции, и попросит его тоже поднять архивные записи.

Прошло два дня, библиотекарь все не звонила. Тако успел столько раз повторить свою историю, что наши серые конголезцы, Джек и Джилл, тоже начали твердить «бедняжка Энни».

Подхлестываемая растущим хором «бедняжек Энни», я решила узнать, как продвигается расследование у библиотекаря. Она взяла трубку после первого же гудка.

– Вы что-нибудь узнали? – спросила я.

– Увы, нет, – ответила она. – Мой брат проверил архивные документы за пятнадцать лет и тоже не смог ничего найти. – Она глубоко вздохнула и продолжала: – Вы уверены, что птица говорит именно «Энни»?

Я ответила, что на данный момент это единственное, в чем уверена, поблагодарила ее за помощь и повесила трубку.

Был еще один момент, который не вызывал у меня сомнений: Тако где-то слышал об Энни. Птицы ничего не придумывают. Печальная судьба Энни почему-то отпечаталась в его памяти. Пришло время смириться с тем фактом, что я, возможно, никогда не выясню, кто была эта Энни и что с ней случилось.

Прошло два месяца. Тако продолжал набирать вес и проявлять все более нежную привязанность к нам. Он снова оброс бриллиантово-зелеными перышками, глаза его стали ясными. Спинка полностью зажила. И он продолжал говорить об Энни. Он твердил о ней от рассвета до заката. Мы перестали покрываться гусиной кожей при каждом упоминании о ней. Мы просто приняли как данность то, что случилось с бедняжкой Энни.

Однажды вечером настала моя очередь проводить у себя встречу нашего клуба любителей птиц. К моменту прибытия собравшихся были поданы кофе и печенье. Мы устроились в гостиной, которая расположена рядом с нашим домашним «птичником», чтобы обсудить грядущую кампанию по сбору средств.

И вдруг прозвучал голос, громкий и отчетливый:

«Бедняжка Энни. Энни умерла. У Энни кровь. Бедняжка Энни».

Ошарашенные присутствующие смолкли и прислушались. Одна женщина из клуба повернулась ко мне и сказала:

– А мне казалось, ты не любишь мыльные оперы!

– Я и не люблю. О чем ты говоришь? – не поняла я.

– Энни, – повторила женщина. – Она умерла. Кажется, Роберт убил ее.

– Нет-нет, – возразила другая заводчица. – Это был не Роберт. Это был Джеймс. Разве ты не помнишь? У него еще была интрижка с соседкой сестры Энни…

Я оставила своих коллег обсуждать любимый сериал и подошла к клетке Тако. Теперь стало ясно, что одна из его владелиц смотрела тот же сериал, и Тако тоже его слушал. Он склонил головку набок, посмотрел на меня и отчетливо произнес:

– Тако проголодался? Хочешь, я почешу тебе головку?

Тайна Энни наконец разрешилась, и он был готов обсуждать другие темы.

Сегодня у Тако есть подружка, другая оранжевокрылая «амазонка» по имени Белл. Когда у них появился первый птенчик-девочка, нам пришлось назвать ее… Энни.

Джуди Дойл

Чем платят ветеринару

Когда становишься практикующим ветеринаром, первое, с чем приходится учиться смиряться, – это то, что большинство твоих пациентов не понимают, что́ ты с ними делаешь. Идет ли речь о плановой вакцинации или о неотложном лечении, для большинства из них визит к ветеринару связан с чувством тревоги или состоянием дискомфорта. Оглядываясь назад, вспоминаю множество животных, больших и маленьких, чьи жизни я спас или, по крайней мере, избавил от серьезных заболеваний или болезненных травм. Большая часть их без колебаний кусали, лягали или бодали своего благодетеля при любой возможности. Разумеется, попадались и такие, которые, казалось, понимали, что им хотят помочь. Но самой большой редкостью остается встреча с пациентом, демонстрирующим полное доверие и очевидную благодарность за твои усилия.

Несколько лет назад теплым весенним вечером пожилой фермер привез в нашу клинику своего раненого черного лабрадора. Фермер стриг траву на лужайке тракторной газонокосилкой, и его пес выскочил по ходу движения машины прямо перед режущим брусом. Прежде чем фермер успел остановить механизм, брус подмял пса, и одна из его задних лап была серьезно повреждена.

Мы внесли в клинику животное из кузова пикапа, принадлежавшего его владельцу, и уложили на смотровой стол. Пес был ослаблен шоком и кровопотерей, но спокойно зализывал раненую лапу. Краткий осмотр показал, что конечность спасти не удастся. Я объяснил хозяину, что нам придется ампутировать лапу, чтобы спасти собаке жизнь. Тот согласился, чтобы мы проделали все необходимое. Я поставил животному капельницу для переливания крови, сделал уколы от боли и шока и запланировал операцию на следующее утро. Пес спокойно принимал все эти процедуры, не скуля и не демонстрируя никаких эмоций.

Операция прошла успешно, и к следующему утру пес уже прыгал на трех лапах. Еще несколько дней я ежедневно выводил его на короткую прогулку по лужайке возле клиники и помогал, когда было нужно, держать равновесие. Он был идеальным пациентом и, казалось, всегда ценил мою помощь. Позднее, когда я снимал швы с лапы, пес воспринял процедуру невозмутимо, не скулил, и нам не понадобился намордник.

Я считал его просто очень хорошим пациентом, не особо отличавшимся от других собак, которых мне приходилось лечить, вплоть до того дня, когда он должен был отправиться домой. После того как его погрузили в пикап хозяина, мы с фермером пару минут поговорили о состоянии пса. Когда я повернулся, чтобы вернуться в клинику, Блэки заскулил и попытался выпрыгнуть из машины, чтобы бежать за мной. Его владелец, мистер Барсон, заметил:

– Знаете, мне кажется, он полюбил вас и хочет остаться здесь.

Я был удивлен, но сказал только:

– Да, похоже, что так. Но, вернувшись домой, он скоро меня забудет.

Я знал, что с псом будут обращаться хорошо, поскольку мистер Барсон был очень добрым человеком и заботился о своих животных.

Прошел почти год. Меня вызвали на ферму Барсона помогать при рождении теленка. Я припарковал грузовик и был занят выгрузкой оборудования, когда из-за угла амбара галопом вылетел огромный черный пес. Он громко лаял, шерсть на его загривке стояла дыбом. Это был Блэки. Подбежав на трех лапах на расстояние двух – двух с половиной метров от меня, он внезапно остановился и замер.

Пристально глядя на меня, Блэки медленно двинулся вперед, виляя хвостом. Потом нежно взял в пасть мою руку и просто держал ее, не отрывая взгляда от моего лица. И все это время тоненько скулил.

Я был поражен, и горло мое сжалось от эмоций. Гладя пса по голове, я ласково заговорил с ним. Он одарил меня напоследок согревающим сердце взглядом и коротко залаял на прощание, а потом деятельно занялся изучением покрышек моего грузовика.

В длинной веренице животных, которых ветеринар лечит за годы своей профессиональной деятельности, есть немногие, которые стоят особняком. Для меня Блэки навсегда останется «тем, кто помнит».

Джордж Бейкер

Знакомьтесь с нашими создателями

Джек Кэнфилд рос в окружении всевозможных животных. В доме всегда была хотя бы одна собака – в основном колли и немецкие овчарки, к которым временами присоединялась какая-нибудь дворняжка, – и две-три кошки, не считая хомяков, песчанок, кроликов, длиннохвостых попугаев, белых мышей, коробчатых черепах, тропических рыбок, енотов, лошадей, коров, коз и, наконец, целой псарни неугомонных афганских борзых. Эта любовь к животным перенеслась и во взрослую жизнь, в которой его сопровождала вереница замечательных собак – лайка, английская овчарка и золотистый ретривер, а также кошки, которых было слишком много, чтобы упомнить всех. И все они становились членами семьи, наделенными полными правами в доме. В настоящее время Джек является гордым владельцем Дейзи, золотистого ретривера, трех кошек (Бодхи, Эшли и Роки) и пруда с чудесными кои и золотыми рыбками.

Кэнфилд – один из ведущих американских экспертов по развитию человеческого потенциала и личной эффективности. Он и динамичный, способный увлечь слушателей оратор, и весьма востребованный личный тренер. Джек обладает замечательной способностью просвещать и вдохновлять аудиторию, направляя людей к более высоким уровням самооценки и пику результативности.

Джек – автор и рассказчик нескольких бестселлеров – аудио– и видеопрограмм, в том числе: «Правила» (The Success Principles), «Самооценка и максимальная результативность» (Self-Esteem and Peak Performance), «Как воспитать высокую самооценку» (How to Build High Self-Esteem), «Самооценка в учебе» (Self-Esteem in the Classroom) и аудиокнига «Куриный бульон для души» (Chicken Soup for the Soul – Live). Он регулярно принимает участие в телепрограммах, таких как «Доброе утро, Америка» (Good Morning America), «20/20» и «Вечерние новости NBC» (NBC Nightly News). Джек является соавтором многочисленных книг, в числе которых серия «Куриный бульон для души» (Chicken Soup for the Soul), «Осмельтесь преуспеть» (Dare to Win) и «Фактор Аладдина» (The Aladdin Factor), все – в соавторстве с Марком Виктором Хансеном; «100 способов создать представление о себе в учебной обстановке» (100 Ways to Build Self-Concept in the Classroom) – в соавторстве с Гарольдом Уэллсом; «Сердце на работе» (Heart at Work) – с Жаклин Миллер; «Тайна» (The Secret) – c Рондой Берн.

Джек часто выступает как оратор на собраниях профессиональных ассоциаций, школьных округов, правительственных агентств, церквей, больниц, торговых организаций и корпораций.

Марк Виктор Хансен – профессиональный оратор, который за последние двадцать лет провел более четырех тысяч выступлений перед аудиторией свыше двух миллионов слушателей в тридцати двух странах. Его выступления охватывают, например, такие темы: принципы успеха и стратегии продаж; личностное развитие; как утроить свой доход и удвоить свободное время.

Всю свою жизнь Марк посвящает одной задаче – помогать людям осуществлять глубокие и положительные перемены в своей жизни. За многие годы деятельности он вдохновил сотни тысяч людей создавать более значимое и надежное будущее для себя, одновременно стимулируя миллиардные продажи товаров и услуг.

Марк – плодовитый писатель; он является автором книг «Дневник будущего» (Future Diary), «Как достичь полного процветания» (How to Achieve Total Prosperity) и «Чудо десятины» (The Miracle of Tithing). Он выступает в качестве соавтора серии «Куриный бульон для души», книг «Осмельтесь преуспеть» (Dare to Win) и «Фактор Аладдина» (The Aladdin Factor) вместе с Джеком Кэнфилдом, а также «Мастер мотивации» (The Master Motivator) в соавторстве с Джо Баттеном.

Марк также создал полную библиотечку аудио– и видеопрограмм по личностному развитию, которая позволяет слушателям распознавать и использовать свои врожденные способности в бизнесе и личной жизни. Идеи Марка сделали его популярным гостем теле– и радиопрограмм; он часто участвует в передачах каналов ABC, NBC, CBS, HBO, PBS и CNN. Его фото не раз появлялись на обложках многих журналов, в том числе Success, Entrepreneur и Changes.

В детстве у Марка была только одна семейная собака. Он тогда не знал, что со временем его сердце и дом расширятся, чтобы вместить сорок шесть представителей животного мира, которые в настоящее время населяют владения Хансена; это четыре кошки, три собаки, две птицы, две лошади, несколько золотых рыбок, один кролик, один селезень, который считает себя курицей, и двадцать пять кур, у каждой из которых есть собственное имя.

Марк – большой человек с сердцем и духом под стать его физическим размерам – истинное вдохновение для всех, кто стремится совершенствовать себя.

Что сделал Жак Кусто для океанов, а Карл Саган – для космоса, то Марти Беккер делает для домашних животных.

Ветеринар, признанный писатель, университетский преподаватель, любимец СМИ, пресс-секретарь промышленной компании, профессиональный оратор и любитель животных, Беккер – один из самых известных и уважаемых специалистов в мире среди семейных врачей для животных. Он не только является наиболее заметным и громогласным пропагандистом уз, связующих семьи и их питомцев «Те самые узы» (The Bond), но и сам изобрел этот термин. Беккер демонстрирует сверхъестественную способность создавать узы, которые преодолевают границы – географические, культурные и биологических видов.

За время своей разносторонней 18-летней деятельности Бекер всегда был в первых рядах сторонников перемен во взаимодействии с нашими питомцами и принятии ответственности за них. Он написал книгу-бестселлер «Как стать лучшим другом своей собаки» (Becoming Your Dog’s Best Friend). Он также является действующим ведущим редактором издания Veterinary Economics Magazine, ведущим колумнистом журнала PetLife Magazine и национальным пресс-секретарем компании Hallmark Cards Pet Love Greetings. Помимо его преподавательской деятельности во всех ветеринарных школах Соединенных Штатов, он частый гость многих популярных программ сетевого и кабельного телевидения.

Беккер – вдохновляющий, увлекательный и динамичный собеседник, он неустанно и с энтузиазмом пропагандирует мощные, улучшающие качество жизни преимущества общения животных и людей, живущих в гармонии и взаимосвязи. Его располагающий сценический образ, превосходные навыки коммуникации и зажигательный подход делают его звездой публичных выступлений. Он разрабатывает и представляет собственные доклады, семинары и тренинг-курсы для общественных организаций, групп, связанных со здравоохранением, университетов и деловых предприятий по множеству тем, в частности партнерство человека и животных, оптимальное здоровье, самооценка, личностное развитие, тимбилдинг и вопросы лидерства.

Кэрол Клайн на протяжении всей жизни – любительница животных. Она является содиректором программы спасения собак фонда помощи животным «Ноев Ковчег» в Фэрфилде, штат Айова, волонтерской организации, которая спасает потерянных, бродячих и брошенных собак.

Кэрол по многу часов в неделю следит за судьбой животных, жизненный путь которых может окончиться в городском пруду. Она также выгуливает, кормит и «социализирует» собак на территории приюта «Ноев Ковчег», где кошек и собак не содержат в клетках. «Благодарность и любовь, которые я получаю от этих животных, приносят большее удовлетворение, чем любые заработки, – говорит она. – Волонтерская работа с собаками наполняет мое сердце любовью и приносит великую радость в мою жизнь».

Участие в проекте «Куриный бульон для души и 101 история про животных» укрепило ее благодарность ко всем животным и преданность работе по их спасению.

Писатель-фрилансер на протяжении десяти лет, бакалавр в области английской литературы, Кэрол публиковала свои статьи в газетах, бюллетенях и других периодических изданиях. Не так давно она начала писать рассказы и выступила как редактор в других проектах серии «Куриный бульон для души».

Помимо писательских трудов и работы с животными Кэрол также является оратором, тренером по самооценке и сертифицированным инструктором программы по развитию воспитательных навыков «Переориентация поведения ребенка» (Redirecting Children’s Behavior – RCB). Став первым RCB-инструктором в Айове, Кэрол представляет семинары и программы повышения квалификации для работников сферы защиты детей и ведет пятинедельную программу для родителей. Она также является консультантом лагеря повышения самооценки для подростков и детей в Миссури. С 1975 года Кэрол ведет программы по управлению стрессом для широкой публики. В 1990 году она стажировалась у Джека Кэнфилда и с тех пор ассистирует ему в качестве инструктора в ежегодной программе Джека «Тренируй тренеров» (Train the Trainers). Динамичный и увлекательный стиль выступлений обеспечивает ей теплый прием у самых разных слушателей, к которым она обращается.

Кэрол считает, что ей повезло стать женой Ларри Клайна и мачехой Лорин и Маккенны. Кроме своей «главной» собаки Ханны, Кэрол заботится о приемных собаках, пока ищет для них постоянные семьи.

Знакомьтесь с нашими соавторами

Вики Линн Эйджи – выпускница Университета Бригама Янга (1982), имеет диплом бакалавра по специальностям «английский язык» и «психология». Она преподает в этих двух сферах последние четырнадцать лет. В настоящее время является преподавателем английского языка в седьмых классах средней школы «Колумбиана», расположенной недалеко от Бирмингема, штат Алабама. В свободное время с удовольствием занимается литературной деятельностью как фрилансер.

Джордж Бейкер – доктор ветеринарной медицины, занимается общей сельской ветеринарной практикой последние тридцать четыре года. Основная область его деятельности – коневодство. В настоящее время Джордж собирает материал для книги, которую планирует написать, посвятив ее годам своей практики и в частности необычным пациентам, с которыми познакомился за это время.

Йэн Стюарт Басс – писатель-фрилансер, газетный колумнист и автор отмеченной наградами книги «В Хартленде как дома. Сезоны безмятежности» (At Home in the Heartland: Seasons of Serenity). Она является членом Национальной федерации женщин-журналисток и основателем организации Stillmeadow Society в Айове.

Грегг Бассетт – основатель и президент Клуба любителей белок, а также редактор клубного бюллетеня In a Nutshell. Этот международный клуб служит интересам белок и их любителей.

Кристина Беллерис – главный редактор Health Communications, Inc. (HCI), издатель серии «Куриный бульон для души». Уроженка Денвера, штат Колорадо, ныне живет в городе Бока-Ратон, штат Флорида, вместе с мужем Джеффом и их мохнатой семьей: Уилмой, ласковой собакой смешанной породы, Руфусом, жизнерадостным серым полосатым котом, и Изис, снежно-белой кошкой, которой исполнился уже двадцать один год. Страстная любительница животных, Кристина проводит свободное время, кормя целую вереницу бродячих животных, которые каким-то образом находят дорогу в офисы HCI, и ищет для них постоянные семьи.

Джин Броуди – колумнист американских национальных журналов, газет Кентукки, преподаватель навыков писательского мастерства и общественный оратор-мотиватор/вдохновитель. Она вместе с мужем живет на ферме Jean & Gene Farm, где они разводят чистокровных лошадей, в обществе ньюфаундленда, трех кошек и ручной нубийской козы. Джин опубликовала десятки коротких рассказов и статей, а также книгу «Прочти меня по Брайлю» (Braille Me), сборник своих опубликованных работ.

Кэролин Батлер – директор программы поддержки для людей и их любимцев «Перемены» при ветеринарной учебной клинике Колорадского государственного университета. Она является соавтором книг «Узы между человеком и животным и скорбь» (The Human-Animal Bond and Grief) и «Друзья на всю жизнь. Любовь и потеря животного-спутника» (Friends for Life: Loving and Losing Your Animal Companion), а также владелицей компании World by the Tail, Inc., которая выпускает специальные наборы для изготовления гипсовых слепков лап животных.

Леона Кэмпбелл – литератор, пишет для журналов Idaho Outdoors, Valley News, Country Woman, газеты Idaho Statesman Newspaper и журнала Poet Voices. В 1994 году Леона окончила Институт христианских писателей. В настоящее время она работает над книгой под названием «Поговори с Богом: Он слушает нас 24 часа в сутки» (Talk to God: He Listens 24 Hours a Day).

Сери Кутюр – доктор ветеринарной медицины, работает ветеринаром в Норвиче, штат Вермонт. Она с удовольствием бегает со своей шелти Молли и любит ходить в походы по Зеленым горам вместе с семьей.

Пол Дам – дипломированный специалист, окончил магистратуру Университета Майами в Оксфорде, штат Огайо. Он активист в области гражданских прав, один из основателей общества NOW и фанат «Доджер» с момента прихода туда Джеки Робинсона. Является практикующим консультантом по проблеме скорби.

Энджел ди Бенедетто – уроженка Манхэттена, признанный тренер Фельденкрайз-гильдии. Взяв за основу метод Фельденкрайза, в своей преподавательской работе она делает акцент на формировании креативности, чтобы максимально развить художественное самовыражение, уверенность в себе, личную осознанность и повысить качество жизни.

Карен Дель Туфо – уроженка Бруклина, штат Нью-Йорк. Училась в школе Брайана Адамса и общественном колледже Брукдейл, получила диплом как член группы писателей Лонг-Риджа. Публиковала стихи в сборниках «Избранные произведения лучших поэтов нашего мира» (Selected Works of Our World’s Best Poets), «Великая поэзия нашего времени» (Great Poems of Our Times), в бюллетенях издательства Hale House, Международного общества писателей и художников (The International Society of Authors and Artists) и в местных газетах.

Робин Даунинг — доктор ветеринарной медицины, владелица ветеринарной клиники «Виндзор» в городе Виндзор, штат Колорадо, в которой применяется прогрессивная ветеринарная практикиа, получившая аккредитацию Американской ассоциации клиник для животных. Она – известный оратор и тренер; в 1995 году была признана подающим надежды молодым ветеринаром года штата Колорадо, а в 1996 году получила звание выдающейся женщины-ветеринара года Северной Америки. Даунинг делит свой дом и клинику с компанией самых разных животных, в том числе десятью кошками, тремя собаками, несколькими птицами, кроликом, морской свинкой, ежиком и серой белкой.

Джуди Дойл – более десяти лет принимает на жительство и спасает попугаев; ведет просветительскую работу, рассказывая людям об особенностях этих птиц. Со своими пернатыми друзьями она посещает начальные школы и пишет для местного клуба любителей птиц статьи, посвященные вопросам ухода и питания, которые способствуют поддержанию здоровой и счастливой жизни попугаев.

С. Эдвардс — при рождении крещен как Роберт; считает движущей силой своей жизни двух сыновей и их умение восторгаться нашей планетой. Эдвардс полагает, что каждому необходимо окружение родных, чтобы прикоснуться к душе человеческого рода. Мастер на все руки и страстный мотоциклист, ныне он работает менеджером среднего звена в корпоративном мире Америки.

Дженет Фоули – доктор ветеринарной медицины, имеет практику в Северной Вирджинии и специализируется на лечении мелких животных. Она живет в собственном доме с мужем и тремя кошками. В свободное время пишет рассказы о приключениях, связанных с ветеринарной практикой, и о своих питомцах.

Тони Фалько – автор свыше ста пятидесяти статей, рассказов и стихов, опубликованных в национальных журналах и антологиях. Она занимается домашним разведением длиннохвостых попугаев и известна среди местных жителей как «дама с птицами» благодаря своим нежным, говорливым, ручным малышам.

Дэвид Джаннелли – нью-йоркский пожарный с 1975 года; участвовал в спасении жизней многих людей и животных. Дэвид всегда был любителем животных и, будучи подростком, работал в ветеринарной клинике, где впервые узнал об особенностях их поведения.

Билл Госс – востребованный профессиональный оратор и автор книги «Самый удачливый неудачник на свете» (The Luckiest Unlucky Man Alive). Вдохновляющая и веселая история Билла о мусорщике, который становится пилотом ВМС, получила международную известность благодаря радио– и телепрограммам, таким как Extra, The 70 °Club и KIIS 102.7.

Бонни Комптон-Хэнсон – писатель и оратор, соавтор трех книг и сотен опубликованных стихотворений и статей. В ее семью входят муж Дон, сыновья, внуки, кошки, птицы и опоссумы!

Эрл Холлиман – президент общества «Актеры и другие в защиту животных».

Билл Холтон – делит свой дом с тремя требовательными, но очаровательными сиамскими кошками и требовательной, но очаровательной женой Тарой. Он – писатель-фрилансер из Ричмонда, штат Виргиния. Когда Билл не занят лихорадочными обзвонами редакторов в поисках заданий, он мечтает о пенсии во Флорида-Киз, где сосредоточит свою неуемную энергию на рыбной ловле.

Рома Игнатович – журналист, на протяжении четырех лет работал корреспондентом в Киеве: сначала как сотрудник агентства United Press International, а затем перешел в Associated Press. В настоящее время Рома пишет книгу об украинской кухне.

Линн Керман – городской мистик-самоучка; она проводит примерно столько же времени в городе, сколько и общаясь с дикой природой. С удовольствием пишет и выступает с речами на заказные темы, а также ведет курсы и индивидуальные сеансы духовного пробуждения. Эта работа дается ей без усилий и приносит радость.

Генри (Хэнк) Кетчман – автор проекта «Деннис-зануда» (DENNIS THE MENACE), созданного в октябре 1950 года; в марте следующего года проект был синдицирован. Сегодня DENNIS THE MENACE распространяется компанией North America Syndicate в более чем тысячу двести газет в сорока восьми странах мира и переводится на девятнадцать языков.

Пол Кинг — доктор ветеринарной медицины; руководитель отдела технической и профессиональной ветеринарной поддержки компании Ralston Purina. Пол выступает на сотнях американских и международных ветеринарных встречах и форумах. Он разработал программу компании Purina «Забота о питомцах» (Caring For Pets) и является редактором журнала Dietary Management in Small Animal Practice.

Джо Керкап – эссеист, публикуется в еженедельных журналах на всей территории США. Его статьи дважды были удостоены награды Sigma Delta Chi. Его антологию «Пожизненные приговоры» (Life Sentences) можно приобрести, отправив заказ по адресу: Xpress, P.O. Box 63, Colchester, CT 06415. Звоните ему по телефону 860-572-0079 или пишите по адресу: kirkup@compuserve.com.

Ларри Пол Клайн – пилот, моряк, изобретатель и девелопер недвижимости; в настоящее время живет в Фэрфилде, штат Айова. У него есть жена Кэрол и дети, Лорин и Маккенна. Хотя его «горские» дни давно миновали, он по-прежнему любит приключения, животных и дикую природу. Среди его жизненных целей есть такие: разрабатывать полностью автономные жилые системы; жить на яхте, одновременно исследуя мир и каждое мгновение ощущая внутреннюю радость и покой.

Лорел Лагони – директор программы поддержки для людей и их любимцев «Перемены» при ветеринарной учебной клинике Колорадского государственного университета. Она является соавтором книг «Узы между человеком и животным и скорбь» (The Human-Animal Bond and Grief) и «Друзья на всю жизнь. Любовь и потеря животного-спутника» (Friends for Life: Loving and Losing Your Animal Companion), а также совладелицей компании World by the Tail, Inc., которая выпускает специальные наборы для изготовления гипсовых слепков лап животных.

Мэри Маркданте – вдохновляющий и сострадательный профессиональный оратор, тренер и автор, чьи программы по личностным переменам, управлению стрессом и коммуникации дарят озарения, решения и хорошее настроение людям на всевозможных форумах – деловых, общественных и посвященных проблемам здоровья как в США, так и во всем мире. Она помогает людям принимать более здравые решения, расширять личное пространство и жить более творческой, вдохновенной и удовлетворительной жизнью. Мэри является автором опубликованной книги «Вдохновляющие слова для вдохновляющих людей» (Inspiring Words for Inspiring People) и готовящейся к выходу в свет «Вопросы для моей матери» (Questions for My Mother).

Сара (Робинсон) Марк – доктор ветеринарной медицины, владелица практики со специализацией на мелких животных; интересуется программами терапии с привлечением животных и эпизоотического контроля заболеваний. С 1985 года участвует в программе «Любимец по рецепту» для детских больниц, является автором оригинального протокола программы и ратует за учреждение аналогичных программ на базе больниц.

Ивонн Мартель – 69-летняя пенсионерка, которая живет вместе со своим любимцем в чудесном маленьком городке в Калифорнии. Она никогда прежде не писала для печати, но не смогла устоять перед возможностью поделиться невыдуманной историей своего питомца с другими любителями животных.

Джейн Мартин (Джена для друзей) – автор и редактор многих книг, в том числе «Влюбленные кошки» (Cats in Love) и «Скарлетт спасает свою семью» (Scarlett Saves Her Family); участница программ Херальдо Риверы и «Фокс Ньюс», а также автор публикаций в журналах Cosmopolitan и People. Сейчас она живет в помещении бывшего склада в Бруклине со своим бойфрендом и собакой и завершает работу над романом.

Деннис Макинтош – доктор ветеринарной медицины, ветеринар-практик с 30-летним стажем; публиковал свои работы в Veterinary Economics, Veterinary Forum, D.V.M. Management и других изданиях. Активно участвует в ветеринарных ассоциациях и молодежных группах, обучает ветеринарных техников и проводит консультирование по проблемам скорби.

Фейт Макналти – сделала карьеру как наблюдатель и защитник диких животных, которая началась с истории Мышатки, впервые опубликованной в 1964 году. С тех пор ее работы, посвященные американским журавлям, китам, черноногим хорькам и другим видам животных, находящимся под угрозой, печатались в журналах Audubon Magazine и The New Yorker, а также издавались в книжном формате. Фейт можно написать электронное письмо и отправить по адресу: faithsaddress@compuserve.com.

Кэти Миллер – учительница и писатель-фрилансер из Канады. Рассказ «Отложенная доставка» вначале выиграл конкурс коротких рассказов в ее родном городке Садбери, провинция Онтарио, в 1992 году, а в следующем году он был опубликован в сборнике Christmas in My Heart 2 под редакцией Джо Уилера в издательстве Review & Herald Publishing (Хагерстаун, штат Мэриленд). С тех пор его несколько раз печатали в различных антологиях и журналах.

Кэтлин Малдун – писатель-фрилансер, живет в Сан-Антонио, штат Техас. Она является автором иллюстрированной книги «Принцесса Пух» (Princess Pooh), а также множества детских рассказов и статей. Ее первый кот Ральф умер в 1996 году, но сегодня она продолжает «сюсюкать» с Присси, четырехлетней черно-белой бродячей (до встречи с Кэтлин) кошкой, которая поселилась у нее в прошлом году.

Кэти Нейер – дипломированная медсестра с 32-летним стажем; является давним волонтером Аризонского общества гуманности. Она участвует в программе Samaritan Health Systems в Финиксе и программах «собачьей терапии» с 1993 года. Кэти твердо убеждена, что сила безусловной любви животных может положительно повлиять на здоровье, разум и дух тех, с чьими жизнями они соприкасаются.

Джой Нордквист – терапевт и лайф-коуч; помогает людям выявлять и воплощать свои мечты. Они с мужем живут в одном доме с тремя восхитительными «учителями»: двумя лабрадорами и гималайским котом.

Франсин (Пенни) Паттерсон – президент и директор Фонда горилл. Она ведет самый длительный в истории непрерывный проект межвидовой коммуникации с использованием языка знаков для общения с двумя западными равнинными гориллами, Коко и Майклом [в 2000 году Майкл умер; сейчас работы ведутся только с Коко. – Прим. пер.].

Пенни Портер – бывшая учительница и школьный администратор. Она одна из самых успешных фрилансеров, когда-либо сотрудничавших с Reader’s Digest. Пенни публикует свои работы во многих журналах, включая Arizona, Catholic Digest, Guideposts, Honda и Arizona Farmer and Rancher. Пенни является автором книг «Ключарь. Рожденный воровать» (The Keymaker: Born to Steal) и «Чудовище Говарда» (Howard’s Monster), а также биографии Юджина Гиффорда Грейса. Она живет вместе с мужем в Таксоне, штат Аризона, и продолжает писать и проводить семинары по чтению и письму для школьников и взрослых.

Сюзан Рейс — ее семья состоит из четырех собак и двух кошек; бо́льшую часть свободного времени она проводит, помогая никем не любимым животным благодаря целому ряду организаций в округе Питтсбурга. В настоящее время Сюзан предпринимает попытки основать новую организацию для реабилитации раненых, больных или осиротевших диких певчих птиц.

Роксанна Уиллемс Снопек-Рат – специалист по здоровью животных из Эбботсфорда, провинция Британская Колумбия. Ее жизнь вращается вокруг трех дочерей, мужа-ветеринара, трех кошек, длиннохвостого попугая и грейхаунда. Роксанна обучает студентов, осваивающих профессию помощника ветеринара, помогает управлять принадлежащей супругам клиникой для животных и при любой возможности садится за письменный стол.

Герберт (Реб) Ребхан – доктор ветеринарной медицины; служил в Корпусе мира в центральноафриканской стране Малави с июля 1984 года по октябрь 1986 года. Помимо исполнения обязанностей ветеринара-универсала в городе Вайанае, Гавайи, Герберт также является консультантом по маркетингу и оратором-мотиватором.

Гонзи Роджерс – уроженец Техаса. Во время Второй мировой войны он состоял на службе в Техасском 36-м пехотном дивизионе. Дослужился до звания лейтенант-полковника и после поражения Германии и Японии стал кадровым военным. Его армейский послужной список включал миссии во Франции, Германии, на Аляске, в Японии, Китае, Камбодже, Корее, Лаосе и Таиланде. Они с женой жили в Техасе вплоть до его смерти (15 августа 1997 года) в возрасте восьмидесяти двух лет.

Сюзан Роман – писатель-фрилансер и редактор, живет в Нью-Йорке. В настоящее время готовится к получению диплома магистра.

Дэн Росандич – карикатурист, чьи работы публикуются в изданиях Mother’s Soul и Christian Soul. У него также подписан контракт с компанией One On One Computer Training в Аддисоне, штат Иллинойс, для которой он создает иллюстрации обложек учебников для тренинга. Он также автор комикса «Пит и Джек» (Pete and Jack) для World Fence News и ведет хронику приключений двух рабочих-неумех из заборостроительной компании.

Роберта Сэндлер – удостоенный наград лектор-фрилансер и автор статей на темы путешествий и стиля жизни. Она является автором путеводителя «Гид по историческим пешим экскурсиям во Флориде» (Guide to Florida Historical Walking Tours; Pineapple Press).

Лейя Шетцель-Хоторн – художница, хореограф, оратор и целитель, работает по всей Европе и Северной Америке. Ее энергетическая целительная работа методом наложения рук и учение о движении голоса легли в основу авторской методики SomaSoul – практики личностной и духовной интеграции.

Диана Смит – отмеченный наградами писатель-фрилансер и сертифицированный ветеринарный техник, чьи интересы сосредоточены на проблемах здоровья и питания кошек. Ее работы публикуются в ряде изданий, в том числе Cats, Cat Fancy и CATsumer Report. Она является членом Ассоциации авторов, пишущих о кошках. Диана живет с мужем Дэвидом и четырьмя кошками.

Стив Смит – один из американских писателей – авторов бестселлеров о природе, написал более десятка книг и является редактором The Retriever Journal и менеджер-редактором The Pointing Dog Journal.

Дэвид Сайкс – сооснователь и директор фонда помощи животным «Ноев Ковчег». Он также является президентом компании, торгующей по каталогам и аффилированной с этим фондом, которая продает натуральные товары по уходу за животными. Он спасает животных вот уже десять лет, и его любовь к этим созданиям, похоже, не знает границ.

Дон Уиттенбогард – сотрудник компании Village Northwest Unlimited, которая предоставляет жилье взрослым-инвалидам и управляет зоомагазином и псарней. Она замужем, у нее двое взрослых детей и, разумеется, дом, полный питомцев. Это ее первый опубликованный рассказ. Всю свою жизнь она живет в сельской местности Айовы.

Роберта (Расти) ван Сикль – сертифицированный специалист по вопросам инвалидности и популярный автор статей на тему инвалидности. Она обладает обширным опытом в сфере трудотерапии и реабилитации. Координирует интернет-группу поддержки для перенесших инсульт и тех, кто о них заботится.

Джефф Вербер — доктор ветеринарной медицины, более четырнадцати лет практики; за это время стал одним из ведущих специалистов, работающих в тесном контакте со СМИ. Он выступал экспертом по домашним любимцам в прямом эфире программы ABC «Домашнее шоу Майка, Мэйти и Лизы» (Home Show, Mike and Maty and Leeza). В настоящее время ведет собственную программу, Petcetera, на канале Animal Planet и является экспертом по домашним животным в программе утренних новостей CBS в Лос-Анджелесе.

Мэрион Бонд-Уэст – более четверти века писала для Guideposts и является автором и редактором этого издания. Она выпустила шесть книг, в том числе «Принцип “тем не менее”» (The Nevertheless Principle), и выступает как оратор-вдохновитель. Ее питомцы – 15-летний кот-прыгун и Рыжий Пес, который сам «нашел ее», помесь золотистого ретривера и лабрадора.

Диана Уильямсон – уроженка Среднего Запада и выпускница Университета Айовы. Обожает читать, ведет дневник, любит садоводство и животных. Диане нравится жизнь в сельской местности в окружении домашних любимцев. Ее гостиница для животных «Лагерь Уильямсон» предоставляет услуги по приюту мохнатых питомцев, когда у их хозяев возникает в этом нужда.

Ричард Волкомир – в сотрудничестве со своей женой, Джойс Роджерс Волкомир, постоянно сотрудничает с журналом Smithsonian и часто пишет для других журналов, от Reader’s Digest до National Geographic. Их совместная книга «Бандикуты со свалки и другие истории о биологических видах, которым грозит исчезновение» (Junkyard Bandicoots & Other Tales of the World’s Endangered Species) была опубликована Джоном Уайли.

Бетти Янгс – профессиональный оратор и один из самых уважаемых в США деятелей в сфере человеческого потенциала и личной эффективности. Она является автором пятнадцати книг, переведенных на двадцать девять языков, в том числе отмеченные наградами работы: «Ценности Хартленда – дары сердца. Истории об определяющих моментах жизни» (Values from the Heartland, Gifts of the Heart: Stories That Celebrate Life’s Defining Moments) и «Сказки Вкусноягодки» (Taste-Berry Tales), из которой взят ее рассказ, публикуемый здесь в сокращении.

Розамонд Янг – автор четырнадцати книг. Сейчас она в поте лица трудится над еще одной кошачьей историей. Ее издатели, J.N. Townsend Publishing, специализируются на книгах для любителей животных.

Линн Лейтон Зелински – наслаждается дружбой своих семерых взрослых детей, волшебным вдохновением от тринадцати внуков и любящим партнерством с мужем, с которым прожила уже сорок один год. Прежде медсестра, а ныне владелица бизнеса и заядлая любительница наблюдать за людьми, Линн верит, что жизнь – это дар Божий, а то, чем мы занимаемся, – это наш дар Богу. Она старается писать соответственно этому представлению.

Разрешения

Мы хотели бы поблагодарить названных ниже издателей и отдельных авторов за разрешение воспроизвести следующий материал.[9]

«Отложенная доставка». Публикуется с разрешения Кэти Миллер. ©1997 Cathy Miller.

«Беки и волк» и «Другой вид ангелов». Публикуются с разрешения Пенни Портер. ©1997 Penny Porter.

«Друзья». Публикуется с разрешения Карен Дель Туфо. ©1997 Karen Del Tufo.

«Когда растаяла Снежинка». Публикуется с разрешения Бонни Комптон-Хэнсон. ©1997 Bonnie Compton Hanson.

«Сердечные струны». Публикуется с разрешения Сюзан Рейс. ©1997 Susan Race.

«Домой» и «Пес войны». Публикуются с разрешения Джо Керкапа. ©1997 Joe Kirkup.

«Невинные бездомные». Публикуется с разрешения Лори Мор. ©1997 Lori S. Mohr.

«Приоритеты» и «Спасение». Публикуются с разрешения изд. Simon & Schuster; тексты приводятся по книге: Out of Harm’s Way. ©1996 by Terri Crisp and Samantha Glen.

«Дом Пеппера». Публикуется с разрешения Дона Уиттенбогарда. ©1997 Dawn Uittenbogaard.

«Дар Субиры». Публикуется с разрешения изд. Health Communications, Inc., Deerfield Beach, Florida, текст приводится по книге: Taste-Berry Tales. ©1997 Bettie B. Youngs, Ph.D., Ed.D.

«Чему может научить собака». Публикуется с разрешения Джой Нордквист. ©1997 Joy Nordquist.

«Звезда родео». Публикуется с разрешения Ларри Пола Клайна. ©1997 Larry Paul Kline.

«Уроки жизни от неразлучников». Публикуется с разрешения Вики Линн Эйджи. ©1997 Vickie Lynne Agee.

«Дар мужества». Публикуется с разрешения Роксанны Уиллемс Снопек-Рат. ©1997 Roxanne Willems Snopek Raht.

«Седлотерапия». Публикуется с разрешения Билла Холтона. ©1997 Bill Holton. Фрагмент из публикации Woman’s World Magazine.

«Магия Китти». Публикуется с разрешения Линн Керман. ©1997 Lynn A. Kerman.

«Золотые годы». Публикуется с разрешения Ивонн Мартель. ©1997 Yvonne A. Martell.

«Плавание с дельфинами». Публикуется с разрешения Роберты (Расти) ван Сикль. ©1997 Roberta (Rusty) VanSickle.

«У меня белка в кофе!» Публикуется с разрешения Билла Госса. ©1997 Bill Goss.

«Кто-то теряет, кто-то находит». Публикуется с разрешения Леоны Кэмпбелл. ©1997 Leona Campbell.

«Зрение и ви́дение». Публикуется с разрешения Кэти Нейер. ©1997 Kathe Neyer.

«Ангелы-хранители». Публикуется с разрешения Ричарда Волкомира. ©1997 Richard Wolkomir.

«Настоящий очаровашка». Публикуется с разрешения Линн Зелински. ©1997 Lynne Zielinski.

«Сокс». Публикуется с разрешения Стива Смита. ©1997 Steve Smith.

«Дженни и Брюси». Публикуется с разрешения Сери Кутюр. ©1997 Cerie L. Couture, D.V.M.

«Нелишние десять минут». Публикуется с разрешения Мэри Маркданте. ©1997 Mary Marcdante.

«Повезло остаться в живых». Публикуется с разрешения Кристины Беллерис. ©1997 Christine E. Belleris.

«Индейки». Публикуется с разрешения Addison Wesley Longman, Inc. ©1993 Bailey White. Фрагмент приводится по книге: Mama Makes Up Her Mind.

«Кроха и Дуб». Публикуется с разрешения Денниса Макинтоша. ©1997 Dennis K. McIntosh, D.V.M.

«Капитан». Публикуется с разрешения Дэвида Сайкса. ©1997 David Sykes.

«Женщина, которая взяла кур под крыло». Публикуется с разрешения Эрла Холлимана. ©1997 Earl Holliman.

«Чудеса случаются». Публикуется с разрешения Пола Кинга. ©1997 Paul H. King, D.V.M.

«Дарлин». Публикуется с разрешения Сары (Робинсон) Марк. ©1997 Sara (Robinson) Mark, D.V.M.

«Маленькая собачка, которая никому не была нужна». Публикуется с разрешения Йэн Стюарт-Басс. ©1997 Jan K. Stewart Bass.

«Буйволиные игры». Фрагмент приводится по книге: Winterdance: the fine madness of running the iditarod, ©1994 by Gary Paulsen, публикуется с разрешения издателя.

«Доктола». Публикуется с разрешения Герберта Ребхана. ©1997 Herbert J. Rebhan, D.V.M.

«Материнская любовь». Публикуется с разрешения Дэвида Джаннелли. ©1997 David Giannelli.

«Глаза Текса». Публикуется с разрешения Хонзи Роджерс. ©1997 Honzie L. Rodgers.

«Рождественский хомячок». Публикуется с разрешения Дианы Смит. ©1997 Diane M. Smith.

«Официальный представитель города Джуно». Публикуется с разрешения Роберты Сэндлер. ©1997 Roberta Sandler.

«Саймон». Текст приводится по книге: Розамонд Янг, Two Perfectly Marvellous Cats: A True Story. Публикуется с разрешения изд. J. N. Townsend Publishing. ©1996 by J. N. Townsend Publishing.

«Некрасивый щеночек». Публикуется с разрешения Энджел ди Бенедетто. ©1997 Angel Di Benedetto.

«Общество анонимных сюсюкателей». Публикуется с разрешения Кэтлин Малдун. ©1997 Kathleen M. Muldoon.

«Раненый пес». Публикуется с разрешения Ромы Игнатовича. ©1997 Roma Ihnatowycz.

«Французский кот». Публикуется с разрешения Джин Броуди. ©1997 Jean Brody.

«Барни». Публикуется с разрешения Грегга Бассетта. ©1997 Gregg Bassett.

«Мышиное хозяйство». Публикуется с разрешения Фейт Макналти. ©1997 Faith McNulty.

«Кот и гризли». Публикуется с разрешения Дейва Сиддона и Джейн Мартин. ©1997 Dave Siddon and Jane Martin.

«Прекрасное животное горилла». Публикуется с разрешения Франсин (Пенни) Паттерсон. ©1997 Francine (Penny) Patterson, Ph.D.

«Роки навсегда». Публикуется с разрешения С. Эдвардса. ©1997 S.C. Edwards.

«Одинокая утка». По Мэрион Бонд-Уэст, апрель 1992 г. Публикуется с разрешения журнала Guideposts. ©1992 Guideposts, Carmel, NY 10512.

«Душа к душе». Публикуется с разрешения Кэролин Батлер и Лорел Лагони. ©1997 Carolyn Butler, M.S. and Laurel Lagoni, M.S.

«Радужный мост». Фрагмент приводится по книге: The Rainbow Bridge. ©1997 by Paul C. Dahm.

«Ритуалы взросления». Публикуется с разрешения Робин Даунинг. ©1997 Robin Downing, D.V.M.

«Последнее рождество Тото». Публикуется с разрешения Дженет Фоули. ©1997 Janet Foley, D.V.M.

«Добрые соседи». Публикуется с разрешения Мэрион Бонд-Уэст. ©1997 Marion Bond West.

«Кошка и взломщик». Публикуется с разрешения Лейи Шетцель-Хоторн. ©1997 Laya Schaetzel-Hawthorne.

«Поем мы Рождество». Публикуется с разрешения Тони Фалько. ©1997 Toni Fulco.

«Повод для знакомства». Публикуется с разрешения Дианы Уильямсон. ©1997 Diane Williamson.

«Не будите спящую собаку». Публикуется с разрешения Сюзан Роман. ©1997 Susan F. Roman.

«Семейная легенда». Публикуется с разрешения Джеффа Вербера. ©1997 Jeff Werber, D.V.M.

«Вся правда об Энни». Публикуется с разрешения Джуди Дойл. ©1997 Judy Doyle.

«Чем платят ветеринару». Публикуется с разрешения Джорджа Бейкера. ©1997 George Baker, D.V.M.

Примечания

1

Аппалуза – чубарая порода лошади, выведенная и популярная в США.

2

Баррел-рейсинг – соревнование на скорость, во время которого нужно проскакать вокруг трех бочек по заданному маршруту. – Прим. пер.

3

Видоизмененная цитата Марка Твена (в оригинале у автора речь шла о доброте). – Прим. пер.

4

Скарлетт – в пер. с англ. «алый», «ярко-красный».

5

Heinz 57 – сокращенная форма рекламного слогана компании «Хайнц», обозначающая количество видов кетчупа, производимого ею. Со временем она стала нарицательной, означая то, что состоит из множества частей или имеет множество источников происхождения. – Прим. пер.

6

К именам судов Королевского военно-морского флота Великобритании прибавляется аббревиатура HMS – «корабль Его Величества». – Прим. пер.

7

Британская и американская мера длины, равная 4828 м. – Прим. пер.

8

Petcetera – название зоомагазина; здесь используется экспрессивный прием игры слов: pet («домашнее животное») + etcetera («и прочие»). – Прим. ред.

9

Примечание. Рассказы, которые были помечены как анонимные, являются общественным достоянием или были написаны Джеком Кэнфилдом, Марком Виктором Хансеном, Марти Бекером или Кэрол Клайн, не включены в этот перечень.

Content

Джек Кэнфилд, Марк Хансен, Марти Беккер, Кэрол Клайн
Куриный бульон для души: 101 история о животных (сборник)

Отзывы о книге «Куриный бульон для души: 101 история о животных»

Введение

Глава 1 О любви

Отложенная доставка

Беки и волк

Друзья

Когда растаяла Снежинка

Сердечные струны

Другой вид ангелов

Домой

Невинные бездомные

Приоритеты

Дом Пеппера

Глава 2 Животные – учителя

Дар Субиры

Чему может научить собака

Звезда родео

Уроки жизни от неразлучников

Глава 3 Животные – целители

Дар мужества

Седлотерапия

Магия Китти

Золотые годы

Плавание с дельфинами

В моем кофе белка!

Кто-то теряет, кто-то находит

Зрение и видение

Ангелы-хранители

Настоящий очаровашка

Сокс

Дженни и Брюси

Нелишние десять минут

Глава 4 Да здравствуют узы!

Спасение

Повезло остаться в живых

Пес войны

Индейки

Кроха и Дуб

Капитан

Женщина, которая взяла кур под крыло

Чудеса случаются

Дарлин

Маленькая собачка, которая никому не была нужна

Глава 5 Изумительные животные

Буйволиные игры

«Доктола»

Материнская любовь

Дочь солнечного света

Глаза Текса

Рождественский хомячок

Официальный представитель города Джуно

Саймон

Глава 6 О партнерстве

Некрасивый щеночек

Общество анонимных сюсюкателей

Раненый пес

Французский кот

Барни

Мышиное хозяйство

Кот и гризли

Прекрасное животное горилла

Глава 7 Скажи «прощай!»

Роки навсегда!

Одинокая утка

Этими самыми руками

Душа к душе

Радужный мост

Ритуалы взросления

Скажи «прощай!»

Последнее Рождество Тото

Глава 8 Petcetera

Добрые соседи

Кошка и взломщик

Поем мы Рождество…

У Марти был ягненок

Повод для знакомства

Не будите спящую собаку

Семейная легенда

Вся правда об Энни

Чем платят ветеринару

Знакомьтесь с нашими создателями

Знакомьтесь с нашими соавторами

Разрешения

Примечания