Эмери Лорд

Миг столкновения

* * *

© Emery Lord,2016

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Миг столкновения

Моим родным – от меня, плывущей вперед

Глава 1

Виви

Даром что в первый день стало ясно: Верона-ков – это любовь, я выждала семь дней, прежде чем отметиться. Минула неделя, и вот она я – прямо посреди города вырезаю свое имя на дереве. Между прочим, ковырять карманным ножиком древнюю кору гораздо труднее, чем можно подумать. На тринадцать букв ушло три часа; по крайней мере, такое у меня ощущение. К счастью, в темное время суток Ирвинг-парк не патрулируют – впрочем, равно как и другие места. Наверняка Верона-ков не видел преступления страшнее, чем салфетка на траве. Причем тот, кто эту салфетку обронил, честно гонялся за ней да не поймал. Унесенная ветром салфетка превратилась в мусор.

И вот еще что: я совсем не прочь попасться, ведь дело сделано, память обо мне будет хранить дерево, которое старше любого из жителей Верона-ков – а их три тысячи пятьдесят один человек. После меня останется корявая строка:

Здесь была Виви.

Ручная работа как-никак; довольная, похлопываю надпись. Ну да, я совершила акт вандализма, только это – преступление на почве страсти. Парк ничуть не сердится, потому что чувствует мою любовь. Даже тщательно подстриженная трава, даже скамейки, заклеенные объявлениями, и те чувствуют.

Выбираюсь на дорожку, топаю к выходу. А здорово я сегодня припозднилась. Солнце уже виднеется над линией горизонта, и тени от деревьев прямо кружевные. Здесь, в Верона-ков, каждый дюйм пространства занят цветами. Фуксии розовеют на шпалерах, форзиции полыхают ярко-желтыми кострами. Сверху летят бледно-розовые лепестки – деревья разоблачаются, ни дать ни взять бурлеск-шоу, замедленная съемка.

Вот поэтому я и хочу остаться здесь навсегда, а не только на лето. Маме я объяснила: по сравнению с Верона-ков Гавайи – просто плавучая куча мусора. Вообще-то я на Гавайях не была, но видела фотки. Верона-ков – крохотный приморский городишко, ему самое место где-нибудь на Атлантическом побережье, например в Массачусетсе или в Северной Каролине, а он притулился на калифорнийском горбу, в самую выемку забрался. Мне довелось в разных городах пожить, так что поверьте: Верона-ков на другие не похож. Здесь улица с викторианскими домиками ведет к тропическому лесу, который, в свою очередь, ведет к Шангри-Ла. Каждая мелочь на своем месте, будто это не настоящий город, а съемочный павильон. Хочется пощупать и крашеные решетки, и винтажные почтовые ящики, и уличные фонари, круглые, белые, будто Луны. Всюду чисто, но чистота не изначальная, а обжитая, которую наводят регулярно и любовно.

Район, где расположены магазины, представляет собой этакую сетку – три пересекающиеся улицы, с Мейн-стрит посередине. Каждое утро я прохожу мимо внушительного кирпичного ресторана и двух магазинов – хозяйственного и книжного. Направляюсь к зданию, возле которого стоит рекламный щиток. На нем розовым мелом, от руки, написано «Закусочная „У Бетти“», а ниже, печатными буквами, добавлено «Лучшие завтраки по версии „Дейли Газетт“». Еще ниже идет меню – дежурные и фирменные блюда. В витрине кофейни представлен аналогичный сертификат – «Лучший кофе по версии „Дейли Газетт“». Верона-ков – город маленький, каждое заведение – в единственном числе. Одна аптека, один бакалейный магазин, один магазин «Всё для творчества». То есть конкуренции никакой; но мне нравится, что здесь нашли время похвалить всех частных предпринимателей.

Над дверью закусочной болтаются колокольчики, они звенят, сообщая о моем появлении. В нос бьет сразу несколько запахов – кленового сиропа, кофе, перченых колбасок. Я сюда вот уже в седьмой раз захожу – потому что больше позавтракать негде и потому что мне на новом месте не спится.

Поскольку сегодня я задержалась, в закусочной полно тех, кому за восемьдесят. Седые головы покачиваются над голубыми виниловыми перегородками – будто облака по небу плывут.

Сама Бетти стоит за стойкой, щелкает на кассовом аппарате.

– А, привет, плюшечка медовая! Секундочку подожди.

Наверняка у Бетти в голове имеется пара игральных костей, на которых вместо точек вытравлены слова вроде «сладенькая», «дорогуша» и «детка». Входит очередной клиент, Бетти бросает кости и смотрит, какое слово/слова выпадут: «медовая плюшечка», «пончик», «сахарный пупсик». Каждое утро для меня выпадает новая комбинация, и мне это нравится. Ласковое прозвище – как печенье с предсказанием в моем любимом китайском ресторане. Конечно, я туда не ради предсказаний ходила, но без них было бы не так интересно.

Бетти выскакивает из-за стойки с упакованным ланчем в руках.

– Подожди минутку, сейчас какой-нибудь столик освободится.

Не буду я ждать; я уже приметила, кому составлю компанию. Вон тому пожилому человеку в тонком свитере.

– Ничего, я подсяду к офицеру Хайаши.

Бетти смотрит так, словно я похвалилась: сейчас выдрессирую тигра, будет на задних лапах ходить и блинчики мне подносить.

– Видишь ли, детка, офицер Хайаши предпочитает завтракать в одиночестве. И обедать тоже. И ужинать.

– Это не беда.

Я улыбаюсь Бетти; мне известно то, что неизвестно ей. Офицер Хайаши вовсе не грубиян.

На третье утро я шла в закусочную и вдруг вижу: в полицейском фургоне сидит немецкая овчарка, вся такая остроугольная, настороженная, вся как струна. Я прильнула к треснутому окну и спрашиваю:

– За что они тебя загребли, красавчик?

А пес на меня смотрит гордо и невозмутимо – он же при исполнении.

– Уж, конечно, не за оскорбление и не за драку, правда, милый? Ты для этого слишком хорошо воспитан. Но и не за контрабанду. Ты не такой, да? А, поняла! За воровство. Что же ты стащил? Неначатую пиццу со стола? Или именинный пирог прямо из-под носа у бедной малютки? Сразу видно – ты тот еще сластена.

Пес принялся колотить хвостом по сиденью. И тут позади меня кто-то выдал вполголоса:

– Куриные крылышки без косточек с ямайским соусом. Это ее слабость.

Значит, это девочка. Вот я опростоволосилась! А хвостом она била, потому что увидела своего напарника – седого полицейского. Он приблизился, и я прочитала фамилию на серебряном бейджике: «Хайаши».

– Она не под арестом. По крайней мере, пока.

Хайаши хлебнул кофе из стаканчика с логотипом закусочной «У Бетти».

– Ну конечно, я понимаю: она на дежурстве. Я просто хотела ее подразнить. Не сдержалась. Обожаю собак, а ваша – просто сокровище. Я в собаках разбираюсь.

– Да, она славная девочка. Ты же славная девочка, Бабс, верно?

– Как-как ее зовут?

Я буквально прыснула. Что за кличка для полицейской собаки! Была бы она мальчиком – ее бы звали Рекс, или Мэверик, или Айс.

– Это уменьшительное от Кубаба.

Еще того не легче. Я скрыла удивление и сказала овчарке:

– Рада познакомиться с тобой, Кубаба.

Потом я протянула руку полицейскому:

– Кстати, меня зовут Виви.

Он пожал мне руку.

– Надеюсь, ты законопослушная гражданка?

Я ответила ему в тон, с улыбкой:

– Не была, не участвовала, не привлекалась. По крайней мере, пока.

Потом, дома, я погуглила имя «Кубаба». И теперь я понимаю, что за человек офицер Хайаши, и знаю – он будет со мной добр.

Подхожу к столику, говорю:

– Доброе утро!

Офицер Хайаши занят кроссвордом, пишет в клеточках синей ручкой.

– Я – Виви. Ну, помните, я еще подумала, что ваша собака арестована?

Он поднимает глаза, смотрит с подозрением – ждет подвоха.

– Помню.

– Кубаба, – продолжаю, – была единственной шумерской царицей, которая правила сама, без мужа. Она – единственная женщина, указанная в шумерском царском списке.

На лицо офицера Хайаши выползает улыбка.

– Значит, ты специально выясняла.

Самцов немецких овчарок натаскивают горло преступникам перегрызать, и офицер Хайаши назвал свою девочку так, чтобы было понятно: она им ровня.

– Могу я к вам подсесть?

Он озирается, явно ищет свободное местечко, чтобы меня переадресовать. Я мило улыбаюсь, жду, когда он сдастся. До сих пор все сдавались.

Офицер Хайаши переводит глаза на меня:

– Конечно, ты можешь ко мне подсесть.

Гм. Старая уловка. Предполагается, что я спрошу по-другому: «Можно мне к вам подсесть?»

Но я просто проскальзываю за столик офицера Хайаши, плюхаю на сиденье сумку. И добряк Хайаши не знает, что со мной делать.

– Ты точно не была под арестом? Больно уж ты бойкая. Типичная правонарушительница.

Я бью себя кулаком в грудь:

– Ну что вы! Я ужас какая законопослушная!

Очень стараюсь не расхохотаться. Если бы даже офицер Хайаши застукал меня за резьбой по живому дереву, он бы мне ничего не сделал, потому что у него вся суровость – напускная. Он утыкается в свой кроссворд, я открываю альбом для эскизов на той странице, над которой вчера вечером трудилась. Вдохновительное слово написано вверху, подначивает меня. Ваби-саби. Сначала я думала изобразить простое розовое платье из шелка-сырца, и чтобы подол был неоверлоченный. Но увлеклась, и вот на листке – девушка с цветущими ветками вишни в руках, и розовые лепестки разлетаются, будто она кружится.

Я начинаю новый рисунок на том же развороте, время от времени кошусь на офицера Хайаши. Когда он не знает, какое слово вписать, он грызет ручку и буравит глазами газету, словно она способна испугаться и со страху выдать правильный ответ.

– Привет, куколка, – говорит Бетти, наливая кофе в мою кружку.

Конечно, я пью кофе только ради вкусовых ощущений; в чем в чем, а в кофеине у меня потребности нет. Я почти все в жизни для того делаю, чтобы аромат уловить, а вовсе не из необходимости.

– Ну, что – сегодня вафли заказываем? – уточняет Бетти с логическим ударением на «вафли».

В первое утро я заказала первое блюдо из меню – омлет классический. Решила пробовать все по порядку. Омлеты уже пройдены.

– Да, да, вафли! Наверняка они восхитительны!

– Ваш заказ, Пит.

Бетти ставит тарелку на стол. Глазунья с хрустящим беконом на теплой булочке. Просто слюнки текут. Я до этого блюда еще не дошла.

– Ну-с, – офицер Хайаши берется за вилку. – Как жизнь, Мэрилин Монро?

Касаюсь своих кудрей.

– Никакая я не Мэрилин. Я – это я.

Офицер Хайаши занят яичницей, соглашается не глядя.

– Ты так ты.

А что, разве нельзя? В последние месяцы я немного потолстела, стала девушкой с формами. Ну и подумала: если когда и краситься в платиновую блондинку, если когда и подстригать волосы пониже ушных мочек, то сейчас – самое время. Словом, я развела краску, приготовила смесь для перманента – и вот результат. Про Мэрилин Монро я ничего не знаю, а кудряшки пляшут от ветерка, и голове пушисто и легко. Вздумается лесным феям позвать меня в свой круг – а я уже готова. Ну и понятно, что к прическе «под Мэрилин» нужны ярко-красная помада и такой же лак для ногтей.

Я читала, у животных окраска служит либо для маскировки (называется мимикрией), либо для того, чтобы предупреждать хищников или привлекать партнеров. Ха! Пожалуй, мои красные губы, нарумяненные щеки и платиновый перманент выполняют все три функции. Или я просто люблю перевоплощения.

Бетти приносит вафли. Отодвигаю блокнот, чтобы освободить место; вооружаюсь вилкой. Это разгул углеводов какой-то; это блаженство. Тесто, золотистое от сливочного масла; густой иней сахарной пудры.

Офицер Хайаши уставился в мой блокнот, остатками булочки подчищает желток.

– «Ваби-саби». А ты знаешь, что это такое?

– Насколько я понимаю, – говорю я с важным видом, – «ваби-саби» – слово непереводимое. «Ваби» может означать «простой», или «абсолютный», или «преходящий». «Саби» – это что-то вроде «увядший». Или «увядающий». Короче, старый. Вместе «ваби» и «саби» означают «видеть красоту в безыскусности и естественности». В мимолетности. И даже в увядании.

Офицер Хайаши одним глотком допивает кофе.

– Откуда ты все это узнала?

– От подруги.

Имею ли я право по-прежнему называть Руби подругой? Мысленным взором я постоянно вижу ее: черные волосы, рваная челка, густо-розовая помада. Я так скучаю по ней и по ее родным, что впору завыть.

– Прошлой весной мама моей подруги участвовала в мультимедийном шоу. Сравнивала японское представление об эстетике, на котором ее воспитывали, с западным представлением об эстетике, которое изучала в колледже.

Прежде чем офицер Хайаши успевает отреагировать, я со вздохом киваю на нарисованное платье и вишневые ветки.

– Вот, пытаюсь перенести некоторые положения японской эстетики в мир моды. Правда, для меня лично они не годятся. В одежде я предпочитаю раскрепощенность и дерзость. Наверно, я, когда наконец-то попаду в Японию, буду следовать уличной моде. А вы бывали в Японии?

– Нет, не пришлось. Но мне… – Хайаши медлит, достает деньги из бумажника, – мне всегда хотелось поглядеть на Кинкаку-дзи.

– На Золотой Павильон?

Хайаши кивает.

– Моя мать рассказывала о нем буквально с благоговением.

– Почему ж вы не побывали в Японии, раз вам так хочется?

– Не знаю. Закрутился. То одно, то другое…

Офицер Хайаши надевает потрепанную бейсболку и, не прощаясь, выходит из-за стола.

Я тоже не задерживаюсь в закусочной. Перед работой надо еще кое-что сделать.

Ежедневный ритуал. Верона-ков расположен выше уровня моря, так что, если идти все время на запад – не важно, по какой именно улице, – выйдешь на обрывистый берег, к скалам. Некоторые нависают прямо над океаном, другие спускаются к воде более плавно. Калифорнийское побережье представлялось мне оживленным, с серферами, ловящими волну, с разноцветными пляжными зонтиками. Но здесь безлюдно и тихо – только прибой накатывает да чайки перекликаются. Я стою у обрыва, вся в россыпи брызг, как в тумане. Океан – прямо подо мной; этот факт потрясает даже на седьмой день пребывания в Верона-ков. Лучшие архитекторы, дизайнеры, художники перед мощью и великолепием природы выглядят жалкими дилетантами. Здорово, что я могу стоять вот так, охватывать взором сразу и синее небо, и волны с белыми барашками; чувствовать подошвами каждый выступ скальной породы.

Еще в закусочной я запаслась вафельными крошками. Птицы набрасываются на нежданный завтрак, пока я шарю в сумочке. Нужно кое от чего избавиться – за этим-то я и пришла на утес. Вот у меня два кислотно-оранжевых пузырька; не перепутать бы.

Таблетки такие гладкие на ощупь. Пальцем вылавливаю одну из них, держу в ладони. Я кружусь на месте, потому что по опыту знаю: хочешь подальше забросить невесомую таблетку – накопи энергию. Энергия высвободится одновременно с разжатием пальцев.

Таблетка летит вниз, я почти слышу «плюх», когда она достигает поверхности океана. Не исключено, что ее заметит какая-нибудь рыба, высунет голову, чтобы заглотить таблетку своим круглым рыбьим ртом. И, если эта рыба страдала резкими перепадами настроения, ей наверняка полегчает. Ну же, рыбка, сделай «ам».

Поворачиваюсь к океану спиной, иду в студию росписи керамики. Лучшей работы на лето и представить невозможно. Никакого дресс-кода, а делать надо только одно – наблюдать, как люди создают произведения искусства. Есть в этом что-то от вуайеризма, только не на тело глядишь, а на обнаженную душу. Настоящее колдовство; колдовство, говорю вам.

С работой мне ужасно повезло. На второй день сижу я на скамейке возле студии, жду, когда откроется, чтобы покреативить малость. Хозяйка появилась через час после заявленного времени, я успела целый карандаш извести на эскизы платьев. У хозяйки – ее зовут Уитни – оказалась очень теплая энергетика и лучшие кудри из всех, какие я когда-либо видела. Не меньше тысячи тугих-претугих завитков, честное слово! Я на них так и уставилась. Смотрю и оторваться не могу. Не иначе, эти кудри Господь Бог собственноручно создавал. Использовал щипцы диаметром с карандаш номер два. Извинения Уитни тонули в оправданиях – она, мол, вчера до ночи занималась резьбой по сырой глине, вот и проспала. Снова.

Час мы работали – я расписывала пиалу для мамы, Уитни расставляла глазури по оттенкам, начиная с красных и заканчивая фиолетовыми. Она продолжала извиняться, и в конце концов я сказала, чтоб она не заморачивалась, я вот вообще почти не сплю. Она пошутила: не поработаю ли я в мастерской в утренние часы, всего несколько дней, пока она, Уитни, отоспится? Я сказала, что как раз ищу работу. Тут она перестала смеяться, уточнила, серьезно ли я говорю, и предупредила, что зарплата будет минимальная. Что я ответила, вы и сами можете догадаться, потому что вот она я, шарю в сумке, ищу ключи от мастерской.

Свернув на Хай-стрит, я заметила, что на скамейке под вывеской «Вдохни жизнь» сидят двое – маленькая девочка в розовых кедах и темноволосый парень моих лет. Даже на расстоянии видно, что буйная шевелюра – не сознательный выбор парня. Просто он давно не стригся. Волосы взъерошенные и чуть вьющиеся. Вот же повезло. Будь у меня такая шевелюра, я бы ни к ножницам, ни к краске в жизни не прикоснулась. Ничего бы не стала менять на своей голове.

Эти двое разговаривают, девчушка болтает ногами. Парню на вид лет семнадцать-восемнадцать, в отцы он ей не годится, хотя выглядит очень, я бы сказала, по-отечески. Под глазами у него темные круги; наверно, в них-то все и дело. Или дело в одежде. Штаны цвета хаки и темно-синяя футболка с карманом на груди слева – это не стильно и не старомодно. Это – практично. Похоже, парень слишком поглощен заботами, чтобы вообще сообразить, насколько он хорош собой.

– Доброе утро! – здороваюсь я.

Оба смотрят так, будто перед ними ожил мультяшка.

– Привет.

Парень резко встает, девчушка следует его примеру.

– Вы хотели заняться росписью?

– Да, – отвечает парень.

Девчушка кивает.

– Ну так заходите.

Продолжая шарить в сумочке, делаю пригласительный жест. Улыбка у меня самая очаровательная – надо же расшевелить этих двоих. Сама я молчание не жалую. Не мой стиль. Лучше буду за двоих вести разговор, чем на ощупь пробираться траншеей тишины. Правда, я не знаю, что им сказать. Мысли возвращаются к сегодняшнему завтраку и к офицеру Хайаши.

– А вы местные или отдыхающие?

Придерживаю дверь, пропускаю их в мастерскую. Парень откашливается.

– Местные.

– Отлично.

Дверь за нами закрывается, я плюхаю сумку на стол.

– Не знаете, полиция в Верона-ков очень суровая? В смысле, полиция сурова к человеку, который раньше не привлекался к ответственности, но, допустим, несанкционированно украсил резьбой экземпляр местной флоры? Разумеется, выяснить это меня попросила подруга.

Глава 2

Джонас

Не сегодня завтра я этот будильник точно уничтожу. Специально не выставляю время на сотовом – велика вероятность, что вышвырну его из окна мансарды. Каждое утро, услышав ненавистный писк, я мысленно сжигаю мерзкий механизм. Кладу будильник на сковородку, ставлю на огонь. Смеюсь, наблюдая, как он плавится. В те редкие утра, когда мне удается почти проснуться, мое воображение устраивает будильнику пышные похороны по-викинговски. А назавтра писклявый гаденыш тут как тут.

Ощупью сползаю по лестнице. Надо. Найти. Кофе. Потом – в душ, собрать стирку, выгрузить посудомоечную машину, двигать на работу. Прежде чем удается выполнить пункт первый, в кухню врывается голос:

– Джонас! Мы-и-дём-и-дём-и-дём!

Каждый слог Лия отбивает ножкой по кухонному линолеуму. Она уже полностью готова, даже свои розовые кроссовки надела. Мне было одиннадцать, когда Лия родилась. До сих пор не верится, что она уже доросла до завязывания шнурков.

– Куда мы идем?

Лия растягивает улыбку.

– Раскрашивать мисочки. Я всю свою работу делала, и ты обещал.

Черт. Я и правда обещал. Лия складывает ручонки на груди.

– На прошлой неделе, то ли в среду, то ли в четверг, ты сказал, что в понедельник поведешь меня раскрашивать мисочки. Сегодня понедельник. Значит, мы идем.

– Ты права.

Я недостаточно проснулся, чтобы сообразить, как я все успею. К одиннадцати нужно быть в ресторане, а старшие брат с сестрой уже ушли на работу. Не тащить же младших в студию росписи. О некоторых людях говорят, что они как масло и вода – не смешиваются, в смысле, не ладят. Но Исаак и Бека – это не масло и вода, это скорее масло и раскаленная сковородка. Стоит им сойтись – и шипенье, горячие брызги, а то и пожар гарантированы. Беке – одиннадцать, Исааку – восемь. Вчера утром у них был матч по воплям – кому сидеть перед теликом в кресле с откидной спинкой. Бека запустила в Исаака подушкой, промазала. Итог – разбитая ваза. Пришлось обоих посадить под домашний арест. Не знаю, проймет их или нет, но формулировка звучала внушительно.

– Так мы идем? – спрашивает Лия.

– Да.

– Да, да, да!

Беру чашку со стола, поворачиваюсь к Лие:

– Овсянку будешь?

– Нет. Я буду тостик с арахисовым маслом и с бананом. Только Бека не стала мне тостик поджаривать.

– Как насчет овсянки с арахисовым маслом и с бананом?

Лия морщится.

– Ладно. Тостик, значит, тостик.

Руки уже тянулись к пакету с овсяными хлопьями.

Меняю траекторию, отрезаю ломтик хлеба, сую в тостер. Даю Лие банан и тупой нож. Она держит нож в правой руке, банан – в левой, поджав пальчики, как я ее научил. Меня самого этому научил отец в кухне своего ресторана. Отец также продемонстрировал, что бывает с теми, кто не освоил технику защиты пальцев. Для показа он использовал кетчуп – типа это кровь – и актерские способности. Мне тогда было девять. Впечатление осталось неизгладимое.

Хлеб выскакивает из тостера. Кладу его на тарелку и ставлю перед Лией. Она размазывает по тосту арахисовое масло, говорит с улыбкой:

– Сегодня я для мамочки кофейную чашку раскрашу.

– Молодец, хорошо придумала.

Наливаю себе кофе. В кухню входит Исаак. Как всегда, перед носом, на вытянутых руках, у него книга. Исаак умеет читать на ходу. Нет, даже не так: он лучше передвигается во время чтения, чем среднестатистический человек передвигается, больше ничего при этом не делая. Исаак ловко огибает уличные вывески, поднимается по ступенькам, лавирует между пешеходов. Есть на что посмотреть. Исаак взглядывает на нас с Лией, в его очках отражена дверца холодильника.

– Ты вроде сказал, мы идем расписывать посуду?

– Мы – да, идем, – говорю я.

– Да, да, да! – ликует Лия.

– Круто! Я с вами.

– Как бы не так. Ты под домашним арестом. И потом, посмотри на график дежурств. У кого за месяц ни одного пропуска?

Исаак щурится на график, сочиняет железные аргументы:

– Ну, только у Лии. Так нечестно! Ей самая легкая работа, потому что она младшая! Подумаешь, стирку сортировать и на стол накрывать! С этим любой справится.

Лия смотрит сердито. Подавляю импульс ущипнуть брата.

– Лие всего пять лет. Она делает что может, и ее, заметь, дважды просить не приходится.

Вот когда мама составляла график, никто не спорил. Каждый выполнял задания, прописанные против его имени. Мама решала, чем и как занять нас, всех восьмерых. Она подписывала разрешения на участие в школьных мероприятиях. Она пекла вафли по понедельникам, чтобы смягчить поствоскресный шок. Тридцать первого декабря она убирала коробку с рождественскими украшениями. Но это все было раньше, до того как нас осталось семеро.

Папа был замечательным человеком. Во всех смыслах и во всем. Громадного роста, с раскатистым смехом, с широкой душой. Время от времени я смотрю на семейные фотографии, где мы все вместе, и представляю, что папа вдруг исчез. И знаете что? Вся картинка распадается. Точно то же самое происходит с нами в реальной жизни.

Папа шутил: дескать, он бы давно голову где-нибудь позабыл, если б мама ее вовремя не пришила. Я тогда не понимал смысла шутки, во все глаза смотрел на папин воротник. Ожидал увидеть зигзагообразный шов на шее, в стиле Франкенштейна. А потом папа умер, и выяснилось, что мама так же на него полагалась, как и он на нее. Теперь мама почти не выходит из спальни. Иногда мне кажется, она лежит и шепчет сердцу: «Бейся. Бейся. Бейся», легким: «Вдох. Выдох. Вдох. Выдох». Как будто все силы у нее уходят на то, чтобы просто существовать.

Поднимаюсь по лестнице. Бека окликает меня из детской, которую делит с Лией. Бека стоит на коленях, роется в нижнем ящике комода.

– Джонас! Ты не видел мои синие шорты?

– Нет. То есть, кажется, они в стирке.

Бека рычит. Минимум половина ее реплик в общении со мной приходится на рычание.

– Я их надеть хотела!

– Тогда сама свою одежду стирай.

Продолжая рычать, Бека подходит к платяному шкафу, нарочно топает. Делаю глоток кофе. Когда и посмаковать горечь, как не сейчас.

– Что стряслось?

Это первое, что выдает Сайлас по телефону. Мой старший брат работает в кофейне начальником смены, на заднем плане слышатся знакомые звуки: урчит вспениватель молока, переговариваются официанты.

– Сайлас, ты не мог бы пораньше освободиться?

– Что? Да я специально в самую раннюю смену прошусь, чтобы успеть домой прежде, чем ты в ресторан уйдешь.

– Да, конечно. Только я пообещал кое-куда сводить Лию – и забыл.

– А Беку с Исааком ты разве не можешь прихватить?

Еще бы. С удовольствием. Оставлю их на обочине, снабжу табличкой: «Бесплатно в хорошие руки».

– Вчера я их под домашний арест посадил.

Следует пауза. Сайлас молчит, но в телефонном пространстве слышны слова, много раз сказанные между мной и Сайласом. Что, если Исааку взбредет провести дома научный эксперимент? Что, если Бека сбежит с подружками на озеро? Узнает ли об этом мама? Может, это событие выведет маму из ступора. Или не выведет. Оставить Исаака с Бекой дома с мамой – все равно что оставить их совершенно одних. Но ведь Беке уже одиннадцать.

– Ну так оставляй, только маме скажи. Ничего с ними не случится.

Связь прерывается, я в ужасе перед своим следующим шагом. Не могу определить, когда стал сам себе казаться надзирателем, запертым в психушке вместе с пациентами.

Дверь в мамину спальню приоткрыта, я медлю, прежде чем войти. С тех пор как умер папа, мама больше времени проводит в спальне, чем при его жизни. В хорошие дни она хоть со скрипом, но поднимается с постели. В плохие дни мне кажется, я смотрю замедленную съемку ее умирания.

– Мама?

Она реагирует так, словно нас разделяет часовой пояс. Вымучивает улыбку. Никогда к этому не привыкну. Затворничество выбелило ее щеки. Раньше они были такие румяные. От смеха. От беготни по двору с Исааком и Лией.

– Привет, дружок.

– Привет.

Подхожу к ней ближе – но не настолько близко, чтобы присесть на кровать.

– Мам, я обещал, что свожу Лию в студию росписи керамики. Сайлас вернется с работы после десяти, поэтому Исаак с Бекой пару часов побудут дома.

– Ладно.

Она поворачивается в постели, ко мне лицом.

– Извини, что я не приготовила им завтрак. Я сегодня совершенно без сил.

Сегодня и каждый день в последние шесть месяцев. Однако же по воскресеньям она встает, ходит в церковь. Ее извинения – притворство. Впрочем, как и ее вопросы. «Ты не упакуешь ланч для младших?» «Ты не сводишь Беку на занятие футбольной секции?» Она всегда спрашивает; всегда благодарит. Я бы так и так все делал. И ей это известно.

– Ничего страшного, мам.

Нет смысла культивировать в ней чувство вины. Она не в силах почувствовать себя лучше. Я не в силах ее заставить. И никто из нас шестерых не в силах. Мы можем только не усугублять ее состояние.

– Спасибо, дружок.

Улыбка у нее почти настоящая.

– Что бы я только без тебя делала?

Честно – не знаю. Должна же она понимать: мы выполняем ее работу. Мы, трое старших, день за днем пытаемся заменить обоих родителей. Я бы, наверно, встряхнул маму, не будь у нее такой вид – будто она сломаться может.

Влезаю в те же штаны и футболку, что были на мне вчера, успеваю заметить собственное отражение в зеркале. Боже, когда это я так оброс? Хотя чего удивляться? В последний раз Кэндис Майклс чуть ли не силой затащила меня в свой салон, усадила в парикмахерское кресло. Как бродячего пса.

– Чтоб без меня были как шелковые. Дознаюсь, Бека, что вы опять дрались – сдам все твои лаки для ногтей в студию росписи. А твои драгоценные книжки, Исаак, просто сожгу.

Бека закатывает глаза. Исаак сидит, уткнувшись в книгу. Лия пританцовывает – я это вижу боковым зрением. Восторг в ее личном пространстве не умещается. Лие нужно кружиться, чтоб восторг по всей гостиной распределился.

Вообще-то машина у нас есть, но мы на ней только за город ездим – например, в конце лета на школьный базар или чтоб посмотреть фильм в 3D, когда нам надоедает наш допотопный кинотеатрик. Еще моя старшая сестра, Наоми, ездит на практику. Мы не возражаем. Верона-ков – город маленький, можно и пешочком пройтись. На каждый мой шаг у Лии приходится два прыжка. Нам попадается миссис Альбрехт с Эдгаром. Эдгар – пудель, а похож на свою хозяйку, будто он ей родня.

– Привет, ребята, – здоровается миссис Альбрехт.

Мы ей машем, Лия гладит Эдгара по голове. Слева от нас двое в полной экипировке поглощены спортивной ходьбой. Эти с нами не здороваются. В Верона-ков живут люди двух типов: отпускники и местные. Мы с Лией – местные в третьем поколении.

Не скажу, что у нас тут борьба за сферы влияния. Нет, все не так серьезно. Местные делают бизнес за счет отпускников; местные даже симпатизируют отпускникам. Отпускники, в свою очередь, о-бо-жа-ют наш город. Именно так они говорят, с ударением на каждый слог. Местные его просто любят – как воздух. В любви к воздуху не признаются; о ней даже не думают. Воздух просто находится в легких. И в крови.

Мы с Лией заходим в кофейню. Я – за дополнительным кофе, Лия – посмотреть, как работает Сайлас.

– Привет, – говорит Сайлас и вручает мне черный кофе в дорожном стаканчике. – Ну что, решил насчет младших?

– Дома их оставил. Всего-то на час, от силы на два. В конце концов, нельзя же их все время караулить.

– Мне не видно! – жалуется Лия.

Подхватываю ее под мышки. Лия обожает изнанку любого дела. Сайлас выдавливает взбитые сливки на поверхность напитка, добавляет шоколадный соус. Лия хлопает в ладоши. Сайлас не первый день в кофейне работает, но Лия до сих пор не привыкла. Надо же – ее брат за барной стойкой. Сайлас улыбается, подвигает к Лие миниатюрную чашечку. Горячий шоколад. Лия визжит от счастья, но Сайлас прижимает палец к губам, подмигивает ей. Лия его копирует, тоже подмигивает – неумело, нарочито: глаз слишком долго закрытым держит.

Какой-нибудь психолог, пожалуй, сказал бы: мы ее балуем, потому что она у нас младшенькая. На самом деле мы балуем Лию потому, что она до невозможности славная.

По пути к студии я пью кофе, Лия, причмокивая, тянет горячий шоколад. Мы усаживаемся на деревянную скамейку возле входа, обсуждаем планы на лето. Я планирую стать виртуозом в приготовлении соуса бер-блан, а еще бегать трусцой по пляжу, чтобы не умереть от инфаркта, как папа. Но Лии, конечно, я свои планы иначе подаю. Мол, хочу попробовать пару новых рецептов и выучиться бегать быстрее. Лия хочет часто-пречасто ходить в библиотеку, посмотреть мульт про уток и построить песчаный замок больше прошлогоднего. Мы как раз обсуждаем, каким он будет, наш замок, когда я вдруг чувствую: справа кто-то стоит.

– Доброе утро!

На нас сверху вниз смотрит девчонка с платиновыми кудрями, с помадой оттенка коктейльной мараскиновой вишни. В нашей школе такие не водятся. Я таких вообще живьем никогда не видел. Выражение лица у нее… счастливое. В смысле, девчонка от нашего присутствия не скисла.

– Привет.

Встаю резко, чуть не теряю равновесие.

– Вы хотели заняться росписью?

Девчонка указывает на дверь студии. Лия кивает, я продолжаю блистать красноречием:

– Да.

– Ну так заходите.

Широкая улыбка, приглашающий жест, возня с замком. Я тем временем смотрю на Лию. Мол, мы должны ее знать, верно? Она ведь здесь работает, следовательно, живет в нашем городе. Но Лие не до меня – она во все глаза разглядывает девчонку.

– А вы местные или отдыхающие?

Девчонка распахивает дверь, мы с Лией входим в студию.

– Местные.

– Отлично.

Она хлопает в ладоши, закрывает дверь, плюхает на пол сумку.

– Не знаете, полиция в Верона-ков очень суровая? В смысле, полиция сурова к человеку, который раньше не привлекался к ответственности, но, допустим, несанкционированно украсил резьбой экземпляр местной флоры? Разумеется, выяснить это меня попросила подруга.

Раскрываю рот, слабо представляя, как ответить. Но девчонка уже со смехом ведет Лию к столу.

– Вот вечно я так! Сама впереди себя бегу. Дело прежде всего. Роспись по керамике! Сюда, сюда. За то, что рано проснулись, вам приз полагается. Знаете какой? Можете выбрать любой стол, вот! До чего ж я рада, что в такую рань у меня посетители. В смысле, не поймите меня неправильно. Мне и одной нескучно. Я – сама себе компания.

Девчонка продолжает в том же духе. Лия выбирает стол в квадрате света, что льется из окна; остальные столы освещены гораздо хуже. Я иду за Лией, кошусь на девчонку. До чего же хороша. Девчонка исчезает в подсобке. Честное слово, она на вид – точь-в-точь как лимонный меренговый пирог на вкус. Солнце с пикантной кислинкой. Она появляется вновь, надевает на Лию розовый фартучек, наклоняется, завязывает тесемки.

– Ну и как тебя зовут?

Лия взглядывает на меня. Она всегда так разрешения спрашивает – одними глазами. Я киваю – тоже как обычно. Для разговоров мое разрешение необязательно. Но Лия молчит, и тогда девчонка тоже кивает:

– Вот умница. Не разговариваешь с незнакомыми людьми. Я вот, когда была маленькая, всегда с чужими болтала. Впрочем, я и до сих пор не научилась держать язык за зубами. Правда, на работе такая болтовня называется «обслуживание клиентов».

Алые губы двигаются быстро-быстро, раскрываются, округляются, артикулируя каждый слог.

Девчонка протягивает Лие руку:

– Меня зовут Виви. Мне шестнадцать, а скоро будет семнадцать, я приехала сюда на лето, живу на Лос-Флорес-драйв. Мой любимый цвет – синий, я обожаю собак и мороженое, а еще – смеяться так сильно, чтоб чуть-чуть в трусы не намочить.

Лия поджимает губки, давит улыбку в зародыше. Девчонка – то есть Виви – глядит победительницей.

– Ну вот, я больше тебе не чужая. Ты теперь знаешь про меня всякие вещи, в том числе – один постыдный факт. И все равно, если не хочешь, можешь не говорить, как тебя зовут.

– Меня зовут Лия.

Лия чуть стискивает и поспешно отпускает руку Виви.

– Я очень рада познакомиться с тобой, Лия. А тебя как зовут, лакомый кусочек?

Виви склоняет голову набок, в мою сторону. Она что, меня лакомым кусочком назвала? Меня только один человек так называет – Бетти. Но ей – шестьдесят с хвостом, она меня знает с рождения.

– Или ты тоже не доверяешь чужим?

– Джонас.

Говорю низким голосом, в доказательство, что я – парень. А никакой не лакомый кусочек. Ее смех – как звон китайского колокольчика. Не понимаю, что смешного. Она становится на цыпочки, чтобы набросить мне на шею хомут фартука.

– Я не собираюсь заниматься росписью. Я просто привел сестру.

– Глупости, Джонас.

В мгновение ока Виви оказывается позади меня, завязывает тесемки фартука у меня на талии, точь-в-точь как она это проделала с Лией. Я не возражаю. Она оглядывает меня в фартуке, улыбается, переводит глаза на Лию.

– По-моему, краски по тебе уже просто истосковались. Очень советую с ними не церемониться. Знаешь, сколько в мире оттенков? Восемьдесят шесть тысяч! Наверняка ты сможешь использовать как минимум половину из них. Чем больше, тем лучше!

Лия загребает столько пузырьков, сколько способны удержать ее ручонки, и прихватывает две чашки. Значит, я тоже буду заниматься росписью. Окунаю кисточку в темно-синюю краску. Лия склонилась над своей чашкой, уже полностью ушла в работу. У меня кисточка широкая, я методично вожу ею по керамической поверхности. Возвращается Виви с рулоном бумажных полотенец и большой банкой чистой воды. Садится рядом со мной. На сей раз я намерен заговорить первым. Может, развею впечатление о себе как о законченном пентюхе.

– Ну и как тебе Верона-ков?

– Как любовь с первого взгляда. Я думала, здесь сплошные пафосные виллы и отели-небоскребы. Оказалось – ничего нарочитого, ничего показного. Душа во всем чувствуется. Винтажные домики; гостиницы «постель и завтрак». Я просто очарована.

Киваю, не отвлекаясь от чашки. Закрашиваю шероховатую поверхность широкими синими мазками.

– У нас в постановлении о зонировании городской территории запрещено выделять больше трех тысяч квадратных футов на одно домохозяйство. И отели строить запрещено, кроме трешек «постель и завтрак».

Виви моргает, усваивает новую информацию. Боже, что я несу! Не ожидал от себя такого идиотизма. Эта девушка, возможно, на трех языках говорит. У нее, пожалуй, есть крутой парень лет этак на семь старше и акустическое пианино. Или и то, и другое. А я выдаю выражения типа «зонирование городской территории»!

– Это очень интересно.

Ресницы дрожат. Они темные-претемные, затеняют синие глаза. Стоп. Она что, сказала «очень интересно»? Без намека на сарказм?

– Меня интересует история Верона-ков, потому что я никогда подобных городов не видела. Хочу знать, почему все здесь устроено так, как устроено, а не иначе. Понимаешь, о чем я?

С языка так и рвется: «Да! Да, красавица, я все понимаю. Я проник в твою суть. Мы с тобой родственные души». Но, по причине упомянутого ранее идиотизма, я только плечами пожимаю:

– Я тут с рождения живу.

– Ну так вот что я тебе скажу. Ты везунчик; ты самый счастливый билет вытянул. Не каждый, далеко не каждый человек проводит детство в таком красивом городе. Нет, даже не так. Город не просто красивый, он – маленький. Ты называешь свое имя – и люди его сразу же запоминают.

Черт возьми, где же эта девушка живет, что люди ее имени не помнят? Наверно, в Нью-Йорке.

– А ты сама откуда?

– Да я в разных местах жила. Последнее – Сиэтл. Собственно, в Сиэтле я жила дольше всего по времени. Я там родилась, потом мы переехали в Боулдер, но через год вернулись в Сиэтл. Опять переехали – в Юту, потом в Сан-Франциско – и снова обратно в Сиэтл. Там мы жили несколько лет. И вот теперь здесь живем.

– Сиэтл. Город, где часто идут дожди.

Гениально. Мне явно светит титул «Собеседник года». Буду продолжать в том же духе – выдавать основные факты об американских городах, – пока Виви не пожелает прошвырнуться со мной вечерком. К моему изумлению, она улыбается.

– Ну да, дожди там часто идут. Но часто и не идут.

Об этом в энциклопедиях не написано. Дождливая пора кошмарна, зато солнечные дни в Сиэтле гораздо лучше, чем где-либо еще.

– Значит, здесь ты поселилась на Лос-Флорес. А в каком доме?

– В том, который самый современный. Ричард – это хозяин – главный покупатель у моей мамы. На лето он уехал в Китай и вот пригласил нас пожить у него. Ричард предположил, что морские пейзажи будут вдохновлять маму. И оказался совершенно прав.

Виви подвигается ко мне, прикрывает рот ладошкой:

– Вдобавок Ричард неженат. Между нами: мне кажется, он от моей мамы без ума.

Меня дергают за рукав. Лия принесла показать свою работу – разноцветные сердечки, нарисованные нетвердой рукой. Пространство между сердечками закрашено в цвет морской волны.

– Очень красиво получилось, Лия. Маме понравится.

Лия улыбается, но тут вступает Виви:

– Боже, это ведь просто ах! Ты художница, да?

Лия морщит лобик:

– Не-а.

– Ну так вот что я тебе скажу. Ты очень, очень талантливая. Многие люди гораздо старше тебя в жизни так не нарисуют. Уж я-то в этом разбираюсь, потому что моя мама – настоящая художница. В смысле по профессии. Я сразу вижу, у кого есть талант, а у кого нету. Вот у Джонаса, например, ни малейшего таланта к живописи.

Лия хихикает. Ее щеки розовеют от гордости. Мои, наверно, тоже порозовели. Открываю рот, чтобы высказаться в защиту своей однотонной синей чашки, но Лия меня опережает:

– Твоя мама правда художница?

Я в шоке. Дома Лия всегда говорит что думает. Но при посторонних, даже при своих подружках из садика, отмалчивается.

– Правда. Поэтому-то мы сюда и приехали. Чтобы мама рисовала солнце и океан.

Лия обдумывает информацию.

– И ты здесь никого не знаешь?

Виви пожимает плечами:

– Ну, кое с кем я успела познакомиться. А что? Ты мне можешь друзей порекомендовать? Или развлечения? Или скажешь, где лучше всего кормят?

– Скажу, – отвечает Лия. – У нас дома.

– У вас дома? – улыбается Виви.

Лия кивает.

– Джонас, можно Виви сегодня придет к нам ужинать?

– Ну…

В смысле, я бы с радостью пригласил эту девчонку на ужин. Но только не к себе домой. Незачем ей знакомиться с моей крезанутой семейкой. Лия и Виви смотрят на меня. Отговорки в голову не приходят. У нас продуктов нет? Вранье: я всегда покупаю продукты оптом – так дешевле. Правда слишком тяжела: моя мать в глубокой депрессии, и у меня пятеро братьев и сестер, каждый со своим заскоком. Виви заглядывает мне в глаза, я телепатирую: пожалуйста, избавь меня от этой пытки – наблюдать твой шок от моих родных. От препирательств и грызни. От бьющего в глаза отсутствия родителей.

– Конечно. Если Виви так хочется.

Виви хлопает в ладоши, Лия улыбается. Я пока ничего не сделал. Значит, ничего и не потеряно. Лия подбросила идею – будто бомбу с часовым механизмом вручила, – а я расписался в получении. Теперь эта бомба взорвется у меня в руках.

– Что у нас на ужин? – спрашивает Лия.

– Пока не решил. А что ты хочешь?

– Пиццу. Только не магазинную. Я хочу твою пиццу.

Лия взглядывает на Виви:

– Джонас так пиццу печет – пальчики оближешь.

Что ж, пицца – удовольствие недешевое, но я ее испеку, так и быть. Лия встает, идет выбирать очередной оттенок краски. Она отошла достаточно далеко, можно повесить голову. Что я и делаю.

– Если не хочешь, принимать приглашение совсем не обязательно. Лия поймет.

– Очень даже хочу.

Виви прищуривается на меня, словно я несусветную глупость выдал. Словно принять приглашение пятилетнего ребенка – дело самое обычное.

– Я уже сказала – я здесь недавно, никого толком не знаю. И потом, моя мама не готовит, я на ужин хлопьями пробавляюсь. Уже целую неделю. Хлопья, правда, вкусные, но неплохо бы поесть чего-нибудь горяченького. Питательного чего-нибудь. Так во сколько у нас ужин?

– Гм…

Я медлю с ответом. Прикидываю, сколько времени нужно, чтобы купить продукты, дойти с работы до дому, замесить тесто. А заодно прибраться, сделать братьям и сестрам внушение, чтобы прилично вели себя при Виви. И решить, нужно ли рассказывать ей о родителях. И/ или объяснять их отсутствие за столом. Получается две недели. Минимум.

– Вот как мы поступим.

Виви хватает меня за левое запястье, тянет к себе всю руку. Сырые прикосновения к коже, прохлада кисточки, обмакнутой в краску. Секунда – и дело сделано, на моей руке – десять темно-синих цифр. Ее телефонный номер размахнулся от бицепса, от края рукава футболки, до основания ладони.

– Скинь сообщение, когда определишься со временем.

И вот мы с Лией на улице. Мы пробыли в студии меньше часа. За это время Лия завела новую подружку, а я получил номер сотового этой подружки длиной во всю свою руку.

– Полная аномалия, да, Лия?

– Ага, номалия, – эхом отзывается сестренка.

Словом, у меня полдня на лакировку собственной жизни. Пусть хотя бы выглядит обычной, пусть не сразу отпугнет эту удивительную девушку. Мне нужен план. Мне нужна стрижка. И, пожалуй, дротики со снотворным для Исаака и Беки. Лия идет по бордюру, воображает себя воздушной гимнасткой. Выжидаю секунду, потом спрашиваю:

– Лия, можешь оценить аномальность нашей семьи по десятибалльной шкале?

– Сто, – сразу отвечает Лия. – У нас – полная номалия.

По большей части мне кажется, что я едва-едва справляюсь. Но, если моя младшая сестренка не считает нашу жизнь кошмарной, даром что у нас нет отца, а вместо матери – призрак, значит, мои усилия не напрасны. «Полная номалия». Для кого-то – сомнительно звучит. Для меня – в самый раз.

Глава 3

Виви

– Доброе утро, Виви!

Уитни на всех парах бросается к стойке. Лицо в обрамлении мелких завитков, при дневном свете каштановый цвет отливает рыжиной. Мне сразу хочется такую же бордовую юбку – с запа́хом, длиной в пол.

– Доброе утро!

– Ну что, дела идут?

Уитни достает коробочку с новыми красками.

– Идут, идут! Пятнадцать клиентов за шесть часов.

Да, правильно – за шесть. Причем один клиент две посудины расписал. И у меня новая подружка. А ещщще… – Я играю бровями, интригую. – Еще я познакомилась с парнем.

Уитни заранее расплывается в улыбке, вся подается ко мне.

– Что ты говоришь!

Так и вижу Джонаса – вихрастого, с глазами того оттенка, какой приобретает кофе, когда долго глядишь в полную чашку. Знаете, такой глубокий коричневый цвет с переходом в черный. Теплый. Дразнящий вкусовые рецепторы.

– Он просто красавчик.

– Я его знаю? Он местный или отпускник?

Уитни потирает руки, словно готовится принять целый букет смачных подробностей.

– Местный. Его зовут Джонас.

Имя прямо просится, чтобы его растягивали, произносили по слогам. Джооо-нааа. Мне нравятся эти долгие «о» и «а»; мне нравится сонорный «н», заставляющий коснуться нёба языком. Чтобы произнести мое имя, требуется задействовать только нижнюю губу да передние зубы. Бровь Уитни подпрыгивает на целый дюйм, бронзовеет в луче послеполуденного света.

– Джонас Дэниэлс?

– Фамилии не знаю. Среднего роста, темноволосый. У него очень славная сестренка Лия. И переутомленный вид.

– Ну да, это Джонас Дэниэлс.

Уитни, минуту назад пускавшая слюнки, теперь взволнованна. Не пойму, какая подробность ее так напрягла. У Джонаса что, девушка есть? Значит, мои акции резко упадут. Потом я их подниму, конечно, но все равно это неприятно. Понадобится время, а я не отличаюсь терпеливостью. У меня – планы. Хорошие планы. Уитни плотно сцепляет пальцы.

– Он тебя куда-то пригласил?

– Он – нет. Меня пригласила Лия. К ним домой на ужин. Джонас согласился. Но, кажется, ему эта идея понравилась. В смысле, может, я и опережаю события, только к тому времени, как я выйду из-за стола, Джонас точно уже не будет жалеть.

Сверкаю своей самой победной улыбкой, которая совсем не убеждает Уитни.

– Господи! У него что – проказа? В чем дело? Если Джонас кого топором зарубил, лучше мне сразу об этом узнать, чтобы все риски от совместного ужина взвесить.

– Да нет, дело не в этом… просто…

Уитни замолкает.

– Его семье в этом году туго пришлось. Мы опасаемся, что…

Я резко обрываю ее:

– А знаете – не надо ничего говорить. Тем более что вам это нелегко. Ничего не имею против личного знакомства с домашними скелетами. Я вам больше скажу. Мне нравится прямо протопать к шкафу, пожать костлявую руку и сказать: «Привет».

Уитни смеется.

– Хорошая ты девчонка, Вив.

– Спасибо.

Делаю книксен и добавляю:

– Меня спугнуть не так-то просто, особенно если парень даже не представляет, до чего он классный. На мой вкус, это усиливает привлекательность. И меня заводит, что Джонас так заботится о сестренке. По-моему, это очень сексуальная черта; а вы как думаете?

Уитни снова смеется.

– Мне двадцать шесть лет, Вив. Оценивать сексуальность шестнадцатилетних мальчишек – не по моей части.

– Ну так поверьте мне на слово.

Подмигиваю, беру сумку из-под стойки. По дороге домой только укрепляюсь во мнении, что правильно поступила, не дав Уитни выдать секрет Джонаса. Мне самой в этом году туго пришлось. Если бы с моими тайнами кто-то вздумал обойтись как с флайерами на концерт или с купонами на открытие ресторана, я бы точно не обрадовалась. Захочу – сама расскажу, не захочу – не расскажу.

Думать об этом неприятно; на подступах к Лос-Флорес-драйв я уже думаю о том, как водила кисточкой по руке Джонаса Дэниэлса.

Дом Ричарда представляет собой современное пляжное бунгало, типичное обиталище немолодого холостяка. Сплошные скругленные углы и твердые поверхности. Посреди кухни, над столом, укреплены светильники, которые более уместно смотрелись бы в фабричном цеху; диван стоит на заостренных деревянных ножках. В целом стильно, только мебель неудобная. Дом – самый новый из всех, что я видела в Верона-ков. Это открытие меня не порадовало, да только не нам с мамой придираться к бесплатному жилью. В своей комнате я развесила по стенам лампочки, чтобы было хоть немного похоже на выставку Яёи Кусамы[1].

Что мне в этом доме нравится, так это окна от пола до потолка в гостиной. Не окна даже, а стеклянные стены. Сходятся под прямым углом, который нацелен строго на океан. Просто бесподобно. На закате – полное впечатление, что солнце садится непосредственно в гостиной.

Нажав на кнопку, можно задернуть плотные шторы, но нам с мамой это претит, кажется проявлением неблагодарности. Вечерами мы смотрим на океан. Не верится, что бывают такие огромные пространства, и такая чернота, и что волны не успокаиваются, даже когда весь остальной мир спит. А что за луна! Господи, да она весь космос собой заполняет. Прямо чувствуешь божественный дух.

Сама я после таких зрелищ склонна верить маме. По ее словам, Ричард, конечно, бизнесмен и, конечно, денежный мешок – но у него душа глубокая. Вроде вымоины в приливной акватории – о ней ни за что не догадаешься, глядя на безмятежную водную гладь.

Мама сидит за мольбертом в углу гостиной. Она словно капитан, что правит в открытое море, крутит руль на стеклянном носу корабля. Картину она начала, едва ее взору открылся этот восхитительный вид; интуиция подсказывает, что картина близка к завершению.

Это – абстракция. Спутанные, длинные разноцветные мазки по всему холсту. Почти все мамины работы неподготовленному зрителю кажутся мешаниной красок. Оптимистичной, яркой, невозможной мешаниной. Нетрудно догадаться, что и меня она зачала в том же настроении и в тех же обстоятельствах. Мама оборачивается, наконец-то ощутив мое присутствие.

– Привет, родная.

– Привет.

– Как рабочий день прошел?

– Отлично. Просто замечательно.

Мама встает, потягивается. Наверняка уже долго позу не меняла. Смотрит на меня – сначала просто, потом все внимательнее и внимательнее. Подходит ближе. Достаточно близко, чтобы тронуть мою щеку мягкой ладонью.

– Ты вроде похудела?

Я замираю, отстраняюсь от ее прикосновения.

– Нет. Не знаю. Не похудела.

– Точно?

Я вздыхаю. Терпеть не могу такие разговоры. Причин – две. Во-первых, не хочу снова превратиться в набор костей. Мне идет, когда бедра пышные; я все еще надеюсь, что и грудь подрастет. Во-вторых, понятно, к чему клонит мама.

– Мам, слушай, мы с тобой в Калифорнии. Лето на дворе. Наверно, я больше потею, вот и все.

– Вив.

Она вздыхает, на миг закрывает глаза, словно чтобы мысленно произнести: «Боже, дай мне сил».

– Пожалуйста, не заставляй меня задавать этот вопрос.

– Я тебя вообще ничего делать не заставляю.

Маме достается сердитый взгляд.

– Может, просто не будешь спрашивать?

Ненавижу, когда мне об этом напоминают. Ужасно, что мама до сих пор об этом думает. Я вот не думаю, то есть думаю, но редко и вскользь, потому что не вижу смысла мусолить плохое. В начале этого года у меня случился спад. Слишком резкий. А потом подъем. Тоже слишком резкий. Мне выписали таблетки, которые выкурили-таки меня из кроличьей норы, и одним из побочников был набор веса. Поэтому мама стала подозрительной, все время задает вопросы и так и норовит сделать вывод.

Я вот, когда расстраиваюсь или когда зло начинает разбирать, такую штуку практикую: весь гнев мысленно отправляю по рукам, к ладоням. Потом щелкаю пальцами обеих рук, как бы давлю эмоции. Звук щелчка, ощущение гадливости. Иногда помогает.

Мама идет за мной в мою комнату. Оглядываюсь, щелкаю пальцами. Никакого эффекта. Злость никуда не делась.

– Мне почти семнадцать. Ты меня оскорбляешь и мучаешь своим недоверием.

Останавливаемся возле двери. Вид у мамы подавленный, будто она не в силах смолчать.

– Вив, просто скажи, что принимаешь лекарство. Скажи «да» – и я тебе поверю.

Я переступаю порог, резко разворачиваюсь к маме. Рука уже на двери, я готова захлопнуть дверь перед маминым носом.

– Да. Годится? Да, я принимаю эти дурацкие, эти гребаные таблетки.

Дверь захлопывается с грохотом, эхо разносится по дому. Я бросаюсь на кровать, готовая разрыдаться от злости. Что неудивительно, ведь этой злости хватило, чтобы бросить маме в лицо слово «гребаные». Впрочем, мне все равно. Я ее восемьдесят тысяч раз просила не поднимать тему таблеток. Неужели это так трудно – избегать одной-единственной темы среди великого множества других тем, приятных, интересных, захватывающих?

Некоторое время я плачу, вся такая разнесчастная, растянувшись на одеяле, зарывшись лицом в Сандаликов мех. Сандалик – это плюшевый пес, мой лучший друг детства. Мама мне его подарила и сказала, что такой оттенок называется сандаловым, я не совсем поняла этимологию – отсюда и кличка. Сандалик живет в изголовье моей кровати вместе с розовой пони Розабеллой и черепашкой Норманом.

Посреди рыданий раздается писк мобильника. Сообщение.

Привет. Это Джонас. Который с утра.

Как будто мне нужно особое напоминание! Как будто с утра мне встретился другой, более колоритный Джонас. Улыбаюсь сквозь слезы. Очень трогательно, что Джонас опасается, будто я за шесть часов о нем забыла. Переворачиваюсь на кровати, держу телефон обеими руками, набираю текст.

Привет, Джонас, который с утра. Ты не передумал насчет ужина?

Пицца в 6, если тебе все еще интересно.

Так-так-так. Конкретно, без намека на заигрывание. Джонас, Джонас, Джонас – ты же меня этим только провоцируешь. Я будто пришла в собачий приют и хочу завоевать симпатии самого пугливого песика.

Мне все еще интересно.

Отлично. 404 Си-Сайд-стрит. Лия ждет с нетерпением.

Ох, Джонас, глупыш. Погоди же, я тебя заставлю на мои заигрывания ответить.

Только Лия? А ты?

Не выпускаю телефон из рук, жду, улыбаюсь. Именно это мне летом и нужно – солнечный свет, океан, флирт без правил. И заведомо выполнимая миссия.

Наконец сотовый пищит снова.

Конечно, я тоже.

Ха! Вот Джонас и попался! Этого достаточно, чтобы воспрянуть духом. Секунда – и сидение в комнате становится несносным, и совершенно необходимо помириться с мамой. Я спускаюсь по лестнице, покусывая губу.

Мама сидит посреди кухни за столом, со ступенек ее хорошо видно. Скрещиваю руки на груди, прислоняюсь к дверной раме, вздыхаю погромче. Не хочу заговаривать первая, потому что не представляю, что именно сказать. Мама чувствует мое присутствие, встает из-за стола, смотрит на меня. Глаза у нее покрасневшие – она, как и я, тоже очень, очень ранимая.

– Ты отлично знаешь, до чего мне претит тебя строить.

Это правда: мама терпеть не может указывать и распоряжаться. Верит, что во мне от рождения заложена способность полагаться только на свои силы (от нее унаследованная, конечно); пожалуй, переоценивает эту способность. Поощряет мою креативность, мои импульсы, все присущие только мне черты. Но лишь до известных пределов.

– Я горжусь, что ты у меня – настоящая личность. Я тебе доверяю. Но должна же я тебя отслеживать, ведь ты – моя девочка. Потребность защищать свое дитя – это инстинкт, от него никуда не денешься, как бы он ни действовал тебе на нервы.

– Знаю.

Голос у меня еле слышный – так лепечет малыш, которому надоело стоять в углу. Дергаю левый рукав, закрывающий длинный шрам. Движение чисто рефлекторное.

– Прости, что вышла из себя. Просто я терпеть не могу этих напоминаний.

– Да, я в курсе. Но между нами не должно быть секретов. Доктор Дуглас говорит, что мы…

– А давай закроем тему. Честное слово, мне прямо в груди больно от этих разговоров и даже от мыслей, и еще…

– Ладно, ладно.

Мама хватает меня в охапку, но я держу руки скрещенными на груди, баюкаю себя, в то время как она баюкает меня. Устраиваю голову у нее на плече, и так мы стоим под Ричардовыми мини-прожекторами, на которые он наверняка целое состояние ухлопал. Мама отстраняется, но ее ладони – по-прежнему на моих предплечьях.

– Я хотела заказать к ужину суши. Ты не против? Какие будешь – филадельфию или спайдеры? Может, хочешь сашими?

По-моему, нет ничего вкуснее суши. Я понимаю: мама протягивает мне оливковую ветвь примирения; в обычных обстоятельствах я бы взяла эту ветвь, не задумываясь.

– Суши – это классно, но давай в другой раз. Я совсем забыла сказать – меня сегодня на ужин пригласили. Только не в ресторан, а домой.

– Ого! Здорово!

Мама хлопает в ладоши. И сразу же вновь становится моей лучшей подружкой, а не бдительной воспитательницей. Она садится на ближайший табурет, я прислоняюсь к притолоке.

– К Уитни в гости идешь?

– Нет, кое к кому другому. Точнее, к другим. Потому что их двое – моих новых друзей. Утром в студию пришла маленькая девочка. Сначала дичилась, потом оттаяла. Она-то меня и пригласила, когда узнала, что мы недавно приехали и никого толком не знаем. Она сказала, нигде в городе так не кормят, как у нее дома.

Мама смеется.

– Какая прелесть. Значит, ты ужинаешь с воспитанницей детского сада?

– Ну да. И с ее старшим братом. Который даже не представляет, насколько он классный.

– Понятно.

Мама улыбается.

– Что ж, судя по всему, тебе предстоит приятный вечер. Не то что суши в компании престарелой маменьки.

– Мама…

Закатываю глаза. Маме отлично известно, что мне с ней очень хорошо. Собственно, поэтому мы почти все время вместе.

– Шутка. Не обращай внимания.

Обеими руками она берет мою руку, грустнеет.

– У нас ведь все в порядке, правда? Если бы что-то пошло не так, ты бы мне сказала, да?

Киваю, стискиваю мамину ладонь.

– Конечно, у нас все в порядке.

Глава 4

Джонас

Ресторан называется «Тони», потому что Тони – имя моего отца. Все здесь для меня свое, точь-в-точь как дома. Мне знакома каждая царапина на деревянных половицах, каждая щербина на плинтусах. И каждая мелочь в кухне. Например, дверца морозильника; она заедает. Чтобы открыть, нужно потянуть ручку одновременно вверх и вбок, иначе никак. Когда папа купил это здание, здесь была пиццерия. Обычная забегаловка. В течение нескольких лет папа и Феликс многое переделали, но старую кирпичную печь оставили. Она здесь раньше стояла, до папы; и папу пережила.

Меню тоже осталось прежнее. Его сам папа составлял, из своих любимых блюд. Еще лет двадцать назад. Рецепты закусок папа вынес частично из родного дома, частично усвоил во Франции, где учился кулинарному искусству. Пикката из курицы, перечный стейк, тортеллини с песто – все в таком духе. Папа эти классические блюда настолько виртуозно готовил, что они вполне сходили за совершенно новые, им лично изобретенные.

Моя смена приходится на обеденное время. Привычно мо́ю и рву латук, режу кубиками лук и томаты, тру на терке сыр. Вообще-то мне это занятие нравится. Просто сегодня не могу сосредоточиться. Что опасно, когда орудуешь целым набором ножей. Мысли вертятся вокруг ужина. Перед готовкой я тщательно вымыл руки, но не тронул телефонный номер, написанный синей краской. Смена уже близится к концу, когда с черного хода заваливает Феликс с парой картонных коробок. Он их тащит перед собой, лица я не вижу, только смуглые руки.

– Hola, amigos![2]

Слышится несколько «приветов». Откликаются вразнобой. На кухне шефа положено называть шефом. Это закон. В смысле футболисты ведь не называют своего тренера Джоном или Эриком. Его называют тренером. Только дело в том, что мой отец почти двадцать лет был шеф-поваром. Лет до четырех я думал, что Шеф – это его имя. И что оно на выбор деятельности повлияло. В этом ресторане другого шефа быть не может. Феликс, хоть он и стал шеф-поваром после папиной смерти, просит, чтобы мы к нему обращались просто по имени.

Феликс – папин лучший друг. Был. Нет – есть. Вечно я путаюсь во временах. Умерший твоим лучшим другом быть не может. О нем нужно говорить в прошедшем времени. Но ведь сам-то ты остаешься, вот как Феликс. Значит, о тебе речь в настоящем времени. Тони Дэниэлс был моим отцом. Но я – его сын. Он – был. Я – есть.

– Татушку сделал, Mani?

Феликс косится на синие цифры, а сам ставит коробки на стол, мне прямо под руку. Орешком прозвал меня папа еще в начальной школе. Я стеснялся сверх всякой меры, психовал, и в итоге папа сдался. Мне тогда и не снилось, что я буду скучать по этой кличке. Сейчас Орешком меня зовет Феликс; правда, по-испански.

– Так это телефонный номер! – восклицает Феликс, приглядевшись. – Небось какая-нибудь девчонка оставила?

– В общем, да, – я стараюсь говорить с максимальным равнодушием.

– Не может быть!

Феликс ждет отпирательств, чтобы уличить меня во лжи. Не дождавшись, щиплет руку.

– Вот так так! Ты попросил у девчонки телефон, да?

Последнюю фразу улавливает Гейб, один из наших поваров.

– Ну, ты красавчик, Дэниэлс! Подружку, значит, завел?

Гейб принимается приплясывать, виляя бедрами, под ободряющие выкрики остальных парней. Если честно, я рад, что они дразнятся. Потому что после папиной смерти на меня в ресторане глаз не поднимали. Тишина висела плотная, хоть ножом кромсай.

– У тебя хорошо получается, Гейб. Небось дома сам с собой насобачился?

Мое предположение Гейб игнорирует, склабится. Остроты теперь сыплются на его голову. Смеется даже Феликс. У него смех утробный, почти как был у папы. Они столько лет дружили, что стали похожи повадками, характерами. Феликс так и сыплет словечками, которые у них с папой были в ходу. У него даже интонации мелькают папины. Или, может, это у папы были Феликсовы интонации. Порой мне это нравится – я чувствую себя ближе к папе. Но в плохие дни тоска по нему грудь распирает, кажется, еще немного – и ребра треснут.

– Раз такое дело, ступай домой, Mani, – говорит Феликс, направляясь к кабинету.

Вообще-то кабинет – это чулан для щеток и швабр, просто туда еще письменный стол задвинули да полку приколотили. Отец – он крупный был, высокий – всегда нелепо в этой каморке смотрелся.

– Иди, иди, звони своей подружке.

Домой возвращаюсь с двумя пакетами продуктов.

Пицц будет две. Одна – простая пепперони – для Сайласа, Исаака и Беки, которые не признают излишеств. И для Виви, если только она употребляет мясо. А если нет – будет есть пиццу с артишоками, шпинатом, фетой и твердым сыром. Эту пиццу обожает мама, и Наоми тоже (она-то как раз вегетарианка). Рецепт – мой, притом это самая сложная пицца из всех, что я сам придумал. И самая впечатляющая. Очень надеюсь, что Виви отдаст ей должное. Для Лии я испеку отдельную пиццу, маленькую, с сыром. Лия терпеть не может прочие топпинги, даже томатный соус не любит. Таким образом, получится даже не пицца, а сырный хлебец. Сам буду есть, что останется. Мне любая пицца по вкусу.

Сворачиваю на нашу улицу, сразу замечаю Сайласа. На лужайке перед домом он подает Исааку мяч. Исаак изворачивается, но отбить у него получается только летний воздух. Бека хохочет из глубины двора, Лия мяч вообще не замечает. Полагаю, Лия в игре, но ей не до мяча – она пританцовывает на травке. К тому времени как я добираюсь до дома, Сайласу удается так подать мяч, что Исаак его наконец-то отбивает, сам же Сайлас не может поймать мяч, поданный Исааком, но старается напоказ. Исаак спотыкается о первую базу, которую заменяет смятая коробка из-под овсяных хлопьев.

Раньше они просили меня поиграть в бейсбол с облегченным мячом. Теперь просят Сайласа. Начиная с весны, я больше не прихожу домой в спортивной форме. Официальная версия – я остыл к бейсболу. Я больше не в команде, потому что игра не доставляет мне удовольствия. На самом деле я просто должен сидеть дома с младшими. Наоми в колледже, мама с постели не встает, Сайлас один не управляется.

– Всем привет, – говорю я.

Реагируют по-разному. Исаак допытывается, видел ли я его подачу; Бека интересуется, что на ужин, Лия спрашивает, когда придет Виви.

– Подачу видел, аж дух захватило. На ужин домашняя пицца. Виви я позвал на шесть часов.

– Кто такая Виви? – спрашивает Сайлас, отбивая подачу Исаака.

– Моя подружка! – отвечает Лия.

Ловлю взгляд Сайласа.

– Потом расскажу.

Секунда – и обо мне забывают. Исаак умоляет Сайласа снова подать мяч, Бека спорит: мол, сейчас ее очередь. Я не вмешиваюсь. Пусть сами разбираются. Я на сегодня отстрелялся.

Разбираю пакеты в кухне, достаю те продукты, что купил раньше. Соус буду готовить по папиному рецепту. Вообще-то это бабушкин рецепт, просто папа его усовершенствовал. Бабушка родилась на Сицилии, бумажка с рецептом – уже раритет. Итальянское золото. Впрочем, я в записях не нуждаюсь. Потому что знаю секрет. Нужно добавить капельку меда и немного майорана. Соус получится нежный и в то же время пряный. «Совсем как я, да?» – так, бывало, папа спрашивал, склонившись над плитой. Мама фыркала и глаза закатывала, но все равно улыбалась.

Быстро вхожу в поварской транс. Когда мозги заняты рецептом, я ни о чем другом думать не могу. То есть могу, но не делаю этого, иначе блюдо испорчу. Всякий раз, завершив очередной этап – например, замесив тесто и отставив его в сторону, чтобы поднималось, или нарезав пепперони, – я мысленно добавляю в конец списка новое задание взамен выполненного. Руки должны быть заняты, им – никакой передышки. Предпочитаю в один прием готовить весь обед или ужин, а не только основное блюдо. Это более захватывающий процесс. Отчасти – вызов. Сегодня у меня запланированы, кроме пицц, салат и десерт.

В кухне всюду чувствуется папино присутствие. Смотрю на ножи с деревянными рукоятками, на тяжелые пекарские камни. Папа касался их тысячи раз. Знаю, это проявление слабости – только, когда я готовлю, мне папин голос будто слышится. «Джонас, порежь лук соломкой. Отличная работа, сынок. Слыхал поговорку: „Кто над чайником стоит, у того он не кипит?“; так оно и есть, но вот в чем проблема: оставил кастрюльку без присмотра – паста „на зубок“ не получится. Переварится, размякнет».

Я забыл о времени, не знаю, сколько ушло на подготовку пицц к выпечке и на салат. Исаак с Бекой засели с видеоигрой в гостиной, Сайлас навалился на обеденный стол. Поглядываю на него, выбирая косточки из черешен (на десерт будет черешневый коблер).

– Так Лия и вправду пригласила на ужин подружку?

Понятно, что Сайлас удивлен. Мы оба беспокоимся за Лию. Отвечаю кивком, Сайлас комментирует:

– Поразительно. Вы что же – сегодня утром знакомых встретили?

– Нет. Лия кое с кем познакомилась в студии росписи.

– Это еще лучше.

– Только ее новая подружка… она чуть-чуть постарше.

– Исааку ровесница?

В парадную дверь стучат. Поднимаю глаза. Сквозь стекло видна Виви. Стоит на пороге, машет рукой. Под мышкой – бутылка вина. Виви явилась почти на час раньше. Черт. Незачем ей знать, какое затратное дело – сегодняшний ужин. По моему плану, ужин должен появиться на столе, словно по мановению волшебной палочки. Как угощение в Хогвартсе. Нет, стоп! Не хочу выполнять роль эльфа Добби. Тьфу.

– Нет, Сайлас. Видишь девчонку на пороге? Новая подружка Лии – ровесница этой девчонке. Потому что это она и есть.

Сайлас играет бровями, идет открывать.

– Ладно, Джонас, потом все объяснишь.

Виви одета так же, как утром, – короткие шорты и слишком просторный пуловер, под которым виднеется топ от купальника. Виви представляется Сайласу, до меня доносятся ее слова:

– Не знала, что у Джонаса есть еще и брат.

Услышав, что нас шестеро, Виви смеется. Наверно, надо было ее предупредить. Вдруг она из пугливых? Если так, Виви смоется сразу после салата.

– Привет, Джонас, – весело говорит Виви и ставит на стол свое вино. – Вообще-то я всю жизнь кругом опаздываю, но сегодня вот нагрянула пораньше. Лучше подожду ужина. Просто надо было из дома свалить. Прихватила шипучку. Думала, кстати придется. Ну, я же не знала, что вас с братьями и сестрами – шестеро! Получается, каждый получит по маленькому стаканчику.

Виви снова смеется. Удивительный у нее смех. Сайлас переводит взгляд с Виви на меня и обратно, ищет недостающее звено. Прежде чем я успеваю раскрыть рот, вбегает Лия, бросается к Виви, чуть с ног ее не сбивает.

– Виви! Ты пришла! Привет! Хочешь посмотреть мои раскраски?

Виви, ни секунды не раздумывая, с энтузиазмом кивает:

– Конечно, хочу! Как ты угадала? Я ведь нарочно раньше выбралась, ради раскрасок.

Виви подмигивает мне, Лия уже тащит ее в свою комнату. Судя по ощущениям, я краснею, как помидор. Они уходят, я возвращаюсь к черешням. Брат сверлит меня взглядом.

– Джонас, мне-то не ври. Как ты эту цыпу к нам заманил?

– Что? Не знаю. Ты о чем?

– Ты ее удочерил, что ли? Или нанял?

Оглядываюсь, убеждаюсь, что младших поблизости нет, и только после этого движением обеих рук посылаю Сайласа куда подальше.

– Остынь.

Сайлас хлопает меня по плечу.

– Просто я под впечатлением. Подумать только, мой братишка этакую красотку домой пригласил.

– Это не я. Виви пригласила Лия.

– А, ну да. – Сайлас указывает на обеденный стол: – Теперь понятно, почему ты затеял черешневый коблер. Сильный ход, братишка.

– Заткнись.

Достойный ответ, ничего не скажешь.

Было время, когда я запросто мог уболтать любую девчонку. В смысле, я умел находить к ним подход. Как-никак у меня целых три сестры; девчонки не представляются мне особо таинственными существами. Я знаю: они – такие же люди, как мы. Помню, я еще своего приятеля, Зака, инструктировал: «Не дрейфь, задавай ей обычные вопросы – про хобби, про личный вкус. Ничего сложного в этом нет». Наверно, я потерял квалификацию.

Лия и Виви устроились на скамье за обеденным столом. Скамьи стоят вдоль стола, а на обоих торцах – по стулу. Один для мамы, один для папы. Меня эти скамьи всегда напрягали. Тут уж за обедом лишний раз не повернешься – иначе помешаешь соседям. Сейчас я бы что угодно сделал, только бы за столом снова сидели восемь человек. Мы, старшие, занимаем мамин и папин стулья. Выглядит нелепо и вообще неправильно. Только лучше уж так, чем смотреть на два пустых стула.

Лия вооружилась целой стопкой раскрасок, объясняет Виви каждую картинку:

– Видишь, это она вышла зимой на снег в зеленом платье.

Как ни стараюсь сосредоточиться на десерте, уши сами навостряются. Что скажет Виви? Она расспрашивает Лию обо всех нас – сколько кому лет, кто чем увлекается. Из Виви получился бы отличный заклинатель змей. Слова как бы сами собой поднимаются, выплывают из ротика моей сестренки. Лия рассказывает: у нас трое старших, трое младших. Слава богу, она не упоминает о родителях. Когда сыр на пиццах начинает таять, Виви восклицает:

– Джонас, до чего же вкусно пахнет!

– Стараюсь.

Лучше заняться коблером. Потому что запись саунд-трека моих прежних успехов находится в плачевном состоянии, там сплошные шумы и присвисты. Виви снова оборачивается к Лие:

– Кажется, я всех запомнила. Ну-ка, проверь. Наоми, Сайлас, Рутерфорд, Бека, Исаак и Лия.

Лия прыскает.

– Нет! Не Рутерфорд, а Джонас.

– Ой, и правда! – Виви хлопает себя ладонью по лбу.

– Конечно! Давай учить сначала, Вив. Слушай.

Лия набирает побольше воздуха в легкие и произносит считалкой:

– Наоми, Сайлас, Джонас, Бека, Исаак и я.

– Наоми, Сайлас, Джонас, Бека, Исаак, – повторяет Виви, – и я.

Лия снова прыскает.

– Нет, я – Лия!

– Но я же не Лия, – возражает Виви. – Я – Виви!

Лия чуть со скамьи не падает от смеха. Ловлю себя на том, что улыбаюсь.

– По какому случаю веселье?

В дверях появляется Наоми с рабочей сумкой на плече. При виде незнакомки за семейным столом она осекается на полуслове:

– Привет.

– Привет, – отвечает Виви, выпрямляясь. – Ты, наверно, Наоми.

Наоми напрягается. Возможно, оттого, что незнакомка вдобавок знает ее имя. Или оттого, что Наоми у нас вообще довольно нелюдимая. Или она на своей стажировке вымоталась. Как бы то ни было, моя старшая сестра отнюдь не в восторге.

– А ты кто?

– Виви, – отвечает Виви с такой интонацией, будто ее имя – само по себе объяснение.

Кстати, отчасти так оно и есть.

– Это моя подружка, – объявляет Лия, вздергивая подбородок.

– Лия встретила меня на Мейн-стрит, я бродила совсем одна, как голодная бездомная кошка. Лия меня пожалела и пригласила на ужин. Так ведь все было, Лия? Мяу! Мяу!

Виви смотрит на Лию, та хихикает, но кивает уверенно.

– Тогда ладно, – цедит Наоми.

Могла бы и улыбнуться.

– Джонас, кажется, у нас была содовая в холодильнике, в гараже. Хорошо пойдет к пицце. Помоги-ка мне принести.

Наоми смотрит многозначительно. Я, в свою очередь, такой же взгляд бросаю на Сайласа. Впрочем, это излишне – Сайлас уже встает с дивана. Каждый из нас является арбитром для двоих остальных. Мы с Сайласом ссоримся крайне редко, зато не ладим с Наоми.

В гараже Наоми упирает руки в бедра.

– Очень надеюсь, Джонас, что впредь ты не станешь приглашать в дом первых встречных.

– Она не первая встречная. И вообще, ее Лия пригласила.

– У нас ведь уговор. Не шуметь в доме – ради мамы.

– Ну да. Полюбуйся, к чему это привело. Мы совсем одичали. И вообще, мне Виви нравится. Она… она свет излучает.

Наоми фыркает:

– Разуй глаза, Джонас. Ты что, не видишь, как вульгарно она одета?

Ну все, с меня хватит. Щеки наливаются краской.

– Знаешь что, Наоми? Мне на твое мнение плевать.

– Чудесно, Джонас. Просто чудесно. То есть ты у нас уже взрослый, да?

– Ты даже дома не живешь. Только на лето приехала – и давай указывать, что можно, что нельзя. Мы и без тебя неплохо справлялись.

Наоми прищуривается:

– То есть мое мнение в счет не идет, потому что я в колледже учусь? Я – отрезанный ломоть?

– Заметь: ты это сказала, не я. Против факта не попрешь. Ты – отрезанный ломоть.

Наоми отшатывается, продолжает пугающим шепотом:

– Я приезжаю, когда могу. Большинство студентов появляются дома только в весенние каникулы. Или вообще учатся за границей. А я здесь. Ты хоть представляешь, каково это – мотаться туда-сюда?

– Зато я от бейсбола отказался, чтобы младших отслеживать.

Делаю жест, объединяющий меня и Сайласа.

– Мы встаем ни свет ни заря; корпим с младшими над домашними заданиями, помогаем со школьными проектами. Мы…

– Хватит.

Голос Сайласа спокоен.

– Не будем выяснять, кто самую большую жертву принес.

Мы с Наоми раскрываем рты, каждый – в свою защиту. Сайлас жестом велит молчать:

– Да перестаньте, оба! Джонас, ты несправедлив к Наоми. Нельзя же ей бросить колледж.

Наоми торжествует, но Сайлас на этом не останавливается:

– А ты, Наоми, не имеешь права принимать решения в одностороннем порядке только потому, что ты – самая старшая. Джонас прав. Лично я рад любому гостю, который умеет рассмешить Лию.

Наоми готова меня взглядом испепелить.

– Отлично.

– Отлично.

От этого слова у меня челюсти сводит. Мы возвращаемся в дом, тащим содовую – мы ведь за содовой ходили. Виви с Лией накрывают на стол, причем Виви превратила этот процесс в игру. Лия так громко выражает восторг, что прибегают Исаак и Бека. Им тоже хочется поучаствовать. Бросаю взгляд на Наоми: мол, видишь, как они рады? Наоми отводит глаза.

Тайком от Виви вручаю Исааку тарелку с едой. Пусть отнесет маме. Исаак без единого слова исчезает на лестнице. Мы так каждый вечер делаем, даром что мама редко когда притрагивается к ужину. Она спускается в кухню в самое неподходящее для еды время, ищет сладенькое или остренькое. Если сталкивается с кем-нибудь из нас – пугается, как воровка, которую на месте преступления застукали.

– Ой! Чуть не забыла!

Виви срывается с места, когда все как раз садятся за стол. Я уже все блюда расставил; не представляю, что она там чуть не забыла.

– Шипучка! Джонас, найдутся в доме маленькие стаканчики?

– Найдутся.

Достаю из серванта миниатюрные бокалы для шампанского, кажется, еще бабушкины. Раздается хлопок – это Виви откупорила бутылку. Она разливает шампанское по бокальчикам.

Это праздник, которого еще пять минут назад не было.

Раздав бокальчики, Виви усаживается на скамью рядом с Лией. Я устраиваюсь между Исааком и Бекой. Сайлас и Наоми как старшие занимают стулья на торцах стола.

Виви поднимает бокальчик.

– Большущее спасибо, что пригласили меня в гости.

У меня нет ни братьев, ни сестер, и мне очень приятно хотя бы один вечер побыть членом семьи Дэниэлс.

Вот уже полгода каждый житель Верона-ков думает: «Хорошо, что я не Дэниэлс». Неведение Виви – просто отдушина. Пока Виви у нас в гостях, можно отдохнуть от нашей новой траурной жизни. Можно свободно дышать в доме, где воздух – спертый от горя.

– И отдельное спасибо Джонасу за ужин. Такой красотищи я уже очень давно не видела. Клянусь Человеком на Луне, если на вкус еда хотя бы вполовину так же хороша, как на вид, я поселюсь у вас под дверью и мяуканьем буду умолять об остатках ужина.

Виви подмигивает Исааку. У него щеки краснеют под очечной оправой.

– Ну, за всех вас!

Виви поднимает бокал, чокается со всеми. У Лии такой вид, будто ее в Страну чудес на чаепитие с Алисой пригласили. Бека пристально смотрит Виви в лицо, в глазах – священный трепет.

– Тебе мама разрешает красить губы такой помадой?

Господи! Убейте меня. Кто-нибудь. Кто угодно. Чтобы это прекратилось. Чтобы не видеть и не слышать, как моя сестра цепляется к внешнему виду Виви. И к моральным качествам ее родителей.

Виви улыбается. Ее рот становится похож на ломтик яблока сорта ред делишес.

– Моя мама – художница. Она сама с красками имеет дело и поэтому совсем не против, чтобы я тоже что-нибудь раскрасила. Например, губы.

– Классно, – выдыхает Бека. Ладошку она держит на бедре – как Виви.

– Боже Всемогущий! – выдает Виви, проглотив первый кусочек. – Я такого салата в жизни не пробовала. Честное слово. Из чего он сделан? Наверно, из небесной манны?

– Что такое манна? – Лия хмурится над пиалой. – Сыр тошнотный.

– Лия! – шипит Наоми. – Нельзя так говорить, тем более за столом.

Виви только смеется.

– Манна – это пища, которую едят в раю. А пахучий сыр – это деликатес. Сама поймешь, когда подрастешь. Пока что поверь мне на слово. Однажды ты будешь есть такой салат и думать: боже мой, да ведь тут без магии не обошлось!

Я откашливаюсь.

– Тут не обошлось без латука, горгонзолы, ореха пекана в медовой глазури и груш. И без масла со сливовым уксусом.

– Джонас всегда сам готовит заправку, – вмешивается Бека.

Вот не ожидал, что она будет мною хвастаться. Спасибо тебе, Бека. Продолжаю объяснения:

– Вообще-то это осенний салат. Потому что…

– Ой, только не это! – Бека нарочито стонет, взглядывает на Виви. – Вот подняла тему на свою голову. Теперь его не остановишь. Весь ужин будем про еду слушать.

Да, рано я обрадовался.

Виви начинает рассказывать, как однажды случайно отведала мяса броненосца. Вызывает общий хохот. Даже Наоми хочется смеяться. В смысле, она не смеется – она от края пиццы по кусочку отламывает и яростно работает челюстями. Но я-то вижу: ей хочется смеяться. Просто она решила быть брюзгой и ни за что не передумает.

Смотрю в лица сидящих за столом, взгляд движется по часовой стрелке. В кухне стало теплее, почти исчезло ощущение пустоты. Виви поддразнивает Сайласа с Исааком; последний просто ошалел от счастья. Виви отвешивает комплименты Беке и расспрашивает Наоми о стажировке. Мои братья и сестры уже сконцентрировались на Виви, попали в ее орбиту. Ну и я, конечно, тоже. Я просто глаз от нее не могу отвести.

– Джонас, ты, наверно, телепат! – выдает Виви при появлении десерта. – Откуда ты узнал, что черешни – это мое все? Нет, серьезно. Из всех ягод и фруктов я больше всего люблю черешни. Я на них просто помешана. Уже несколько недель ем и остановиться не могу.

– Мы с Джонасом тоже помешаны! – говорит Лия. – Все лето черешни едим, но это не страшно, потому что мы косточки выплевываем.

Сайлас ловит мой взгляд. Ему и не снилось, что Лия настолько шейку из своей скорлупы вытянет.

После ужина Виви объявляет, что побудет еще, пораскрашивает картинки вместе с Лией. Я убираю со стола, мне помогают Сайлас и Исаак. Бека усаживается на диван, делает вид, что увлечена чтением, а сама косится на Виви, словно та – мифическое существо, единорог, например. Мои руки погружают тарелки в теплую мыльную воду, а взгляд то и дело устремляется в гостиную. Виви лежит на животе, с увлечением орудует в раскраске Лии. Лия пристроилась рядом. Они болтают ногами, и мой взгляд скользит по ногам Виви – от ярко-алых ногтей и выше, по щиколоткам, к минималистским шортам. Внезапно Виви смеется над какой-то фразочкой Лии. Смех громкий и счастливый, от него у Виви даже овал лица меняется. Роняю нож в раковину.

– Джонас! Иди сюда, посмотри! – зовет Лия.

Мигом отвожу взгляд – пусть Виви не думает, что я и так давно уже смотрю. Боже. Помню видеозапись, где собака снова и снова врубалась в дверь-сетку от насекомых. Не могла сообразить, что к чему. Так и я себя чувствую при Виви. Безуспешно пытаюсь сохранять хладнокровие.

– Посмотри, как я раскрасила! – кричит Лия.

К счастью, у меня степень магистра по дисциплине «Критика произведений Лии». Нахваливаю шедевр, задаю профессиональные вопросы о выборе оттенков. Удивительно, как Лия дала Виви одну из своих драгоценных раскрасок с принцессами.

– Молодчина, Лия! Русалочка у тебя получилась совсем как в мультике, – говорю я.

Кошусь на работу Виви. У ее принцессы лиловые волосы, очки в толстой оправе и пирсинг в губе. Лия тоже смотрит.

– Волосы у Белль вовсе не лиловые. И очков нет.

– А это и не Белль, – объясняет Виви. – Это ее сестра-близняшка, Клодетта. Она учится в университете, изучает морскую биологию. Очки ей приходится носить, потому что она постоянно читает учебники. От этого у Клодетты развилась дальнозоркость.

– Ладно. А волосы почему лиловые?

– Потому что Клодетта занимается дайвингом. А на морском дне все такое яркое.

– Что – все? Рыбки?

– Да. Рыбка-радуга, кораллы, всякие водоросли и еще много чего. Сама подумай, как в подводном царстве будут выглядеть каштановые волосы? Тускло и некрасиво!

Лия кивает, соглашается с логикой.

– Здорово. Как ты сказала – морская билогия?

– Бии-оол-оо-гия. Морская био-логия. А ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

– Учительницей.

Ответ у Лии давно заготовлен – детей ведь часто об этом спрашивают. Впрочем, может, она только две профессии и знает – повар да учитель.

– Я еще не решила, – добавляет Лия.

Виви не отстает:

– Тебе надо определиться. Для начала забудь обо всем, что знаешь. Чтобы в голове была пустота. Бесконечная, как космос.

Лия зажмуривается.

– Уф.

– Пойми, ты можешь стать кем угодно. Мир такой большой. Только представь себе зелено-голубую планету, всю окутанную белыми облаками. Так она выглядит из космоса. Представь, сколько на нашей огромной Земле всяких возможностей, и выбери то, что тебе больше всего нравится. Ну, Лия, кем ты хочешь стать?

Лия крепко задумывается.

– Павлином.

Я чуть не икаю от смеха. Моя сестренка – самая большая фантазерка в мире.

– Ты хочешь стать павлином?

Лия кивает, насупливает бровки. Знакомая гримаса. Расшифровывается: «Лучше не дразни». Впрочем, я и не дразню.

– Павлины – они такие синие-пресиние, и у них самые красивые перья.

Виви совершенно серьезна. Губы от любопытства вытянуты трубочкой.

– Ну а почему ты решила, что у тебя не получится стать павлином?

Говорит так, будто и впрямь не понимает, почему павлин – не профессия.

– Наверно, потому… – Лия морщит личико, – потому, что я не знаю, как превратиться в павлина.

– Пустяки, – Виви поводит плечами. – Зато я знаю.

– Ты?

Пытаюсь представить, как Виви превращает мою сестренку в павлина. Не получается. Может, если отвернуться, Виви просто взмахнет волшебной палочкой, на Лию посыплются блестки – и она станет павлином. Честное слово, я бы не удивился.

– Ну да. Мы скоро этим займемся, ладно?

– Ладно! – подхватывает Лия с восторгом, но возглас плавно переходит в зевок.

– А кому это здесь баиньки пора? Наверно, нашей Лии, – говорю я и добавляю: – И нашей Беке тоже.

Бека встряхивает волосами, встает с дивана.

– Я и сама собиралась.

Зато Лия глядит сердито, словно я ее смутил и теперь мне не поздоровится.

– Джонас, я спать совсем не хочу!

Виви упруго поднимается на ноги.

– Как же мы завтра пойдем гулять, если ты сейчас в кроватку не ляжешь?

– А мы завтра пойдем гулять?

– Конечно. Если захочешь.

Лия изо всех силенок обнимает голые ноги Виви, потом вприпрыжку бежит наверх. Я встряхиваю головой, когда она исчезает на лестничном повороте. Мы с Виви остаемся наедине. На меня находит ступор. Я бы лучше еще один ужин для нее приготовил, чем слова из себя выдавливать.

– С нашей Лией не соскучишься. Надо же – павлином хочет быть!

Виви пожимает плечами:

– Наверно, она была павлином в прошлой жизни.

В Лие до сих пор сохранилось нечто от птицы.

У меня брови так и ползут вверх.

– Ты что – веришь в реинкарнацию?

Виви отзеркаливает мое выражение лица.

– А ты что – не веришь?

Нет, я не верю.

– Ну и кем ты была в прошлой жизни?

– Давай без «ну». Я была дельфином, балериной – это в двадцатых годах прошлого века, – а еще слоисто-кучевым облаком, частью целой стаи. Насчет этих трех реинкарнаций я точно знаю, насчет остальных – не уверена.

У этой девчонки либо подтвержденный диагноз, либо она меня развлечь решила. Но самое странное – я очень четко представляю ее во всех трех перевоплощениях. В волнах играет гладкий, обтекаемый серый дельфин – это Виви. Она же крутит фуэте в балетной пачке и зависает пышным облаком в нижних слоях стратосферы. Мне не по себе – как же так, я понятия не имею, кем был в прошлых жизнях.

– Я, наверно, только первую жизнь живу.

Виви качает головой:

– Ну что ты. Я тех, что только пришли в наш мир, сразу вижу. Например, Бека как раз из таких. Будь с Бекой снисходительнее – знаешь, до чего трудно жить без опыта предсуществования?

– Можешь сказать, кем я был?

Виви сильно склоняет голову набок, локоны свисают строго по вертикали. Смотрит сквозь меня. Кладет теплые ладони мне на грудь. Напрягаю мускулы – пусть почувствует, что они совсем неплохи.

– Похоже, ты немало лет провел в теле дерева. Кажется, это был дуб. Вероятнее всего, на Великих равнинах. Вот откуда у тебя такая хватка, вот почему ты так предан семье. Дубы живут долго, очень долго, поэтому опыт именно этой жизни превалирует у тебя над опытом других жизней. Сам ты не помнишь, как возвышался посреди прерии, но это помнят твои плечи.

Виви гладит меня по плечам, но это не ласка – это диагностика. Как в больнице, только она не болезнь ищет, а признаки прошлых жизней. Ее лицо так близко, что я не знаю, куда глаза девать. Кожа оттенка снятого молока, брови темные. Мама раньше любила старые черно-белые фильмы. Никогда не понимал, что в них хорошего, но первый эротический сон у меня был с участием Брижит Бардо. Нет! Быстро переключить мысли на готовку. На овощи. На пастернак! Потому что пастернак на мой вкус – та еще гадость.

– Вот это да! В тебе до сих пор сильны растительные инстинкты.

Смех Виви звенит в ушах.

– Теперь понятно, почему ты немножко… заземленный.

Заземленный? Это в смысле нудный? Виви щелкает меня по носу, как малого ребенка.

– А теперь хорошая новость: прежде чем пустить корни на Великой равнине, ты был капитаном дальнего плавания. А еще прежде – выдрой.

– И что в этом хорошего?

– А вот что: эти качества ты до сих пор не растерял!

Крайне довольная, Виви бьет меня кулачком в грудь.

– Они все при тебе, все до единого! Сначала ты был выдрой, а выдра, к твоему сведению, самое игривое животное в мире. Потом твоя душа явилась на свет в человеческом теле, и ты стал капитаном, потому что слышал зов из прежней, выдриной жизни. И это никуда не делось, Джонас. Опыт дуба – он просто самый свежий, но выдра спит и видит, как бы целый день кататься с водной горки и больше ничего не делать.

Вот в чем никогда бы себя не заподозрил.

– Допустим. А когда, по-твоему, я был капитаном?

Виви пожимает плечами:

– Точно не определишь. Пожалуй, конец девятнадцатого – начало двадцатого века.

– Может, судьба занесла меня в Нью-Йорк, на твое выступление.

Виви вдыхает резко, будто из воды выныривает. Вспыхивает улыбкой.

– Ну конечно! Ты наверняка видел, как я танцую.

И в подтверждение она отстраняется от меня, встает на цыпочки, делает несколько грациозных взмахов руками, роняет руки, улыбается.

– Знаешь, я ведь брала уроки балета, потому что ужасно тосковала по прошлой жизни. Мне хотелось снова побыть балериной, хоть чуть-чуть.

Решаю ей подыграть:

– Точно, я тебя видел на сцене. Именно этот танец.

Виви делает шаг ко мне, блестя глазами, играя ямочками на щеках.

– Может, после спектакля ты пришел ко мне в гримерку. А я повела тебя в мой любимый бар, где наливали в обход сухого закона, и мы вмести пили паленый джин.

От него и от джаза мы опьянели, вышли на улицу. Спотыкаясь и поддерживая друг друга, побрели по брусчатке ко мне домой и всю ночь занимались любовью, все потные, потому что тогда кондиционеров еще не было. Мне кажется, если понюхать можжевельник, мы с тобой все подробности той ночи вспомним, все до единой. А ты как думаешь?

Ну и что я должен ответить? Она вроде сказала «занимались любовью»; не ослышался же я? Не пойму, что меня больше смутило – «взрослый» лексикон или небрежность, с какой Виви предположила нашу связь в прошлой жизни. Короче, ответ может быть только один.

– Да, наверно.

– Ой, мне же домой пора. Ты завтра утром занят? У меня выходной.

– Да нет, не занят. Просто с младшими дома сижу.

– Отлично. Инвентарь за мной.

– Какой инвентарь?

– Водная горка!

Виви сияет улыбкой в стиле Мэрилин.

– До чего ж ты забывчивый, Джонас!

Глава 5

Виви

Не знаю, бывало так с вами или нет, лежали вы на траве, на широком лугу, раскинув руки и ноги, устремив взор в синее небо; чувствовали вы, как гудит рой планет? Такова моя жизнь в Верона-ков. Ритм Вселенной замедлился, а меня, наоборот, распирает от избытка энергии, мне кажется, что каждым своим шагом я даю планете толчок.

Вчера, когда я увидела Джонаса Дэниэлса, само лето волшебным образом изменило траекторию. Джонас для меня – как Кольцо Всевластья для Фродо, как Платяной шкаф для Люси Певенси. Словом, у меня появился квест. Важность миссии я чувствую нутром. Есть парень, который во мне нуждается. Вот почему я купила надувную горку и направляюсь к Джонасу домой. То-то он удивится, что вчера я не просто так языком трепала.

Все уже во дворе, младшие визжат, тугой шланг пляшет у Джонаса в руках.

– Виви, привет! – кричит Лия.

Часть заросшего двора идет под уклон; там-то мы быстро устанавливаем горку, надуваем и наполняем водой детский бассейн. Джонас, конечно, ощупывает скользящую поверхность – не попали ли под нее камни. Кричит:

– Порядок!

Пахнет скошенной травой, океанским песком, водой из резинового шланга. От предвкушения немножко тошнит.

– Ну, кто первый?

Открываю огромную бутылку геля для мытья посуды – это чтобы усилить скольжение. Вид у меня бесподобный, если, конечно, позволительно так себя хвалить. На голове широкополая шляпа, купальный костюм заменяет боди с длинными рукавами, «под леопарда». Оно еще и с утяжкой, белье под него не нужно, а длинные рукава закрывают шрам. Исаак тащит допотопный радиоприемник, ловит ретроволну, и я покачиваю своими леопардовыми бедрами. Чистое блаженство, без примесей.

Сайлас обрушивается на горку – вот у кого бедра безупречные – и в радуге брызг соскальзывает в детский бассейн. Я кричу «браво», Бека поднимает ладошки с загнутыми большими пальцами.

– Жюри присуждает Сайласу восемь очков из десяти возможных.

– Давай теперь ты, Лия! – говорит Исаак.

Посмотреть со стороны – предупредительный, чуткий старший брат; но, сдается мне, Исаак просто немножко трусит.

Джонас бежит к бассейну, протягивает руки – мол, не бойся, я, если что, тебя подхвачу. На самом деле подхватить едущего с горки – нереально, только Лие-то об этом неизвестно.

Лия кивает, садится на мокрую горку. Скользит мягко и плавно, попадает прямехонько в бассейн, хихикает. Теперь моя очередь. Младшие гуськом следуют за мной. Сначала побаиваются, но вскоре смелеют. Наши визги и вопли привлекают соседских малышей, те бегут домой за плавками.

Каждый из нас съезжает по два раза, прежде чем удается уломать Джонаса. Да и то, каким способом! Приходится струю воды ему прямо в живот направить.

– Эй, моряк! Теперь не отвертишься!

– Я и не собираюсь. Уже иду.

Джонас стаскивает футболку, я сглатываю слюнки и мысленно говорю «привет» его мускулатуре. Джонас садится, оборачивается ко мне:

– Может, подтолкнешь?

Подтолкну, конечно. Правда, я думала, он без воды жить не может, ну да ладно. Пристраиваю шланг так, чтобы вода лилась на спуск, кладу ладони Джонасу на плечи.

А он вдруг хватает меня, и вот мы уже вместе скользим, и я хохочу до визга. Двойной вес придает особое ускорение, руки и ноги смешались в кучу. Мы плюхаемся в бассейн – вода холоднющая! – но инерция и скользкая пена выносят нас, и полет заканчивается на траве. Я лежу лицом вверх, щекой – к синей пластиковой стенке бассейна. Рыдаю от смеха.

– Ребята, вы целы? – кричит Сайлас.

– Я – да!

Голос Джонаса звенит совсем рядом. Джонас склоняется надо мной. Эффект солнечного затмения. Лицо в ореоле солнечных лучей.

– Вив, ты как?

– Супер! – выдыхаю я. – Лучше еще не бывало. Я же говорила, что ты – типичная выдра.

Прядь темных волос прилипла ко лбу. Джонас улыбается. Не так, как вчера. Больше никакой застенчивости, неуверенности и сомкнутых губ. Сейчас улыбка настоящая, от уха до уха – первая улыбка Джонаса, адресованная мне.

Одному Мирозданию известно, на что я готова, лишь бы этот замученный жизнью парень еще хоть раз вот так улыбнулся. Сегодня я купила водную горку; завтра придумаю что-нибудь другое. В общем, миссия на лето имеется: улыбать Джонаса Дэниэлса.

* * *

На следующее утро занимаюсь привычными делами: швыряю таблетку в океан, чувствую дыхание бриза на щеках, благодарю созвездия за эту способность – чувствовать. Позже, возле студии, когда моя рука шарит в сумке в поисках ключей, взгляд падает на скамью. Точнее, на пакет из вощеной бумаги, на мое имя, подписан черным маркером. Ну вот, интрига уже есть. Оглядываюсь по сторонам – может, рядом затаились заговорщики. Сажусь на скамейку. Пакет увесистый, на дне что-то квадратное выпирает из бумаги углами. Верхний край закручен. Медлю разворачивать бумагу. А вдруг там взрывчатка? Нет, по всем признакам это ресторанный ланч, упакованный «на вынос».

В пакете обнаруживается сэндвич с ломтиками помидора, мягкой моцареллой и веточками базилика, на ломте хлеба из теста на закваске. Или это не простой хлеб, а что-то деликатесное? Фокачча? Чиабатта?

Здесь был Джонас.

Смотрю в коробку, как в сундук, полный драгоценностей. Значит, Джонас… ланч для меня приготовил?

Так и вижу его руки, ловко управляющиеся с ножом; уверенные движения кисти. Тонкими ломтиками на разделочную доску ложится помидор, оттеняемый белоснежной моцареллой. Далее – безупречная ресторанная сервировка. По периметру сэндвича располагаются золотистые картофельные чипсы. Сбоку пристраивается печенюшка домашнего приготовления.

Это что же – Джонас так ухаживает? Объясняется на языке еды? По всей видимости – да. С другой стороны, ланчи детям ведь родители готовят? Не хочу пополнить команду подопечных Джонаса Дэниэлса. Стать для него единственной – вот чего мне надо.

Такие мысли донимают меня все утро. Когда настает время перекусить, я снимаю верхний кусок хлеба. Может, ответ зашифрован в начинке. Помидор и моцарелла – ингредиенты для старбаковского «римского» сэндвича. Отсылка к «Римским каникулам»? Намек на Ромео? Или чисто дружеский жест, платоническое желание накормить ближнего?

– Лавандовая краска закончилась.

– А?

Я и забыла, что на работе нахожусь. Хлопаю глазами на клиента.

– Ой. Извините. Сейчас принесу из подсобки.

Первый кусочек выдает тайну – здесь не обошлось без бальзамического уксуса и щепотки соли. За счет последней помидор кажется почти сладким. Пряность базилика дразнит вкусовые рецепторы. Божественно; сытно; тает во рту. Ощущение отеческой заботы. Я будто влилась в семью Дэниэлс. Потребность в еде – одна из базовых; но из нее вытекает и другая потребность – в человеке, который готовил бы эту еду заботливо и любовно. Жую – и впитываю эти чувства.

Насыщаюсь ими в той же мере, что и хлебом с помидорами и моцареллой.

Кажется, перенасытилась; по дороге домой меня просто распирает, я останавливаюсь у ресторана. Он представляется мне крупной деталью пазла под названием «Семья Дэниэлс». Здание кирпичное, любовно обустроенное; внутри мило, хотя сразу бросаются в глаза неиспользованный потенциал пространства, устаревший интерьер, острая нужда в косметическом ремонте. Зато теперь я чуть больше поняла про Дэниэлсов.

За стойкой парень что-то строчит в блокноте.

– Добрый день. А можно Джонаса Дэниэлса?

Парень поднимает взгляд, хитро улыбается.

– Конечно, можно. Иди за мной.

Он оставляет меня в коридорчике перед кухней, и я грызу налакированные ногти, пока не появляется Джонас в поварском фартуке поверх белой футболки, которая ему в плечах тесновата. Из кухни подначивают, Джонас оглядывается, усмехается. Остряки мигом исчезают за дверью.

– Не обижайся. Что возьмешь с кучки идиотов?

Джонас явно только что вымыл руки, держит их на весу, как хирург после операции. Ждет, пока сами высохнут. Интересно, от какого блюда я его отвлекла? Впрочем, Джонас мне рад, и здесь, в ресторане, он не так напряжен, как дома.

– В смысле – привет, Виви.

– Привет, – отвечаю без улыбки. – Ты для меня сэндвич приготовил. Почему?

– Почему? Не знаю. Готовил ланч для Наоми, решил, сэндвичем больше, сэндвичем меньше. Подумал, что тебе перекусить на работе не повредит. И вообще, я мимо студии хожу.

Джонас смотрит неуверенно.

– Хлеб не отсырел? От помидоров, бывает, хлеб сыреет, но…

Делаю шаг к нему, хватаю за горловину футболки, прижимаюсь ртом к его рту. Поцелуй не затяжной, но и не мимолетный. На губах Джонас остается отпечаток алой помады.

– Все было супер. Увидимся завтра.

В дверном окне появляются две физиономии, одобрительно подвывают. Джонас хлопает ладонью по пластику, улыбается мне.

– Увидимся завтра.

Ухожу в растрепанных чувствах, с отпечатками мокрых пальцев на рубашке, в районе талии, там, где Джонас коснулся меня. А здорово я, оказывается, обольщалась насчет контроля над ситуацией. В груди что-то греет и светится, искрится, играет и пенится, как шампанское; вот-вот через край перельется.

Глава 6

Джонас

В последние три дня мой мозг работает как бетономешалка. Кажется, если хоть ненадолго отвлечь мысли от Виви, жизнь вернется в состояние вязкой серой каши, в каком полгода пребывала. Вот почему, готовя ланч для Наоми, я думал о громком смехе Виви. И о том, что Виви не шарахнулась в ужасе от моей семьи, и о том, что она вообще ничего не боится. Желание приготовить для Виви сэндвич возникло спонтанно. Потом, в ресторане, я сам себя чуть не съел с досады. Молодец, ничего не скажешь. Упаковал девушке ланч, будто дошколенку, который в первый раз в садик идет. Так я терзался почти всю свою смену.

А потом появилась Виви, поцеловала меня и исчезла.

В кино первому поцелую всегда много значения придают – и не преувеличивают. Ни на йоту не преувеличивают. Зато про мучения перед вторым поцелуем – ни гу-гу. Ни намека на продумывание его деталей, на страх новой встречи. Получается, если второму поцелую суждено случиться, он произойдет по моей инициативе. И он должен быть не хуже первого. Об этом я размышлял за завтраком.

Сейчас младшие накормлены и отправлены играть в обливашки (в гараже нашлись старые водяные пистолеты). Накладываю последнюю порцию овсянки, сдабриваю коричневым сахаром и пеканом.

К моему удивлению, мама поднялась с постели. Она сидит на полу, возле стеллажа, среди книг. Ставлю тарелку на туалетный столик.

– Спасибо, дружок, – говорит мама. – Вот решила ревизию провести. Слишком много здесь книг, к которым я больше никогда не притронусь. Надо бы их отдать кому-нибудь. Тогда освободится место на полках. Нехорошо книги на полу держать.

– Отличная мысль!

Сам знаю, что с энтузиазмом в голосе перестарался. Ну а вдруг это перелом в депрессии? Мама берет одну из своих любимых книг – роман Габриэля Гарсиа Маркеса; начинает перелистывать. Слышится икающий звук, затем – сдавленный возглас, далее – придушенный всхлип.

Пока мама не разрыдалась, забираю у нее книгу. Успеваю заметить надпись на форзаце. Папин почерк. «Для тебя, amore mio». Ну конечно. Ставлю книгу на полку, поднимаю маму, веду к кровати.

– Прости, – шепчет мама. – Прости меня.

Оставляю ее лежать, свернувшись клубком и мелко трястись от слез. На туалетном столике стынет овсянка. При мне мама только сильнее плачет, так что лучше я пойду. В кухне сажусь на табурет, роняю лоб в ладони. Через неопределенное время раздается скрип открывающейся двери, но я не тружусь поднимать взгляд.

– Привет, – говорит Виви.

Тон на целый децибел ниже, чем обычно. Виви уже поняла: что-то не так. Момент для первой встречи после первого поцелуя – лучше не придумаешь. Что обстановка, что настроение.

– Привет.

Слово как с поля боя с позором бежало.

Виви придвигает табуретку, пристраивается рядом со мной.

– Младшие во дворе играют. Сказали, что ты здесь. Что-то случилось?

Мне бы ее разуверить, да сил нет. Я просто качаю головой, не меняя позы. Я ведь ничего не рассказывал про истинное положение дел. Потому что ничего не хочу менять.

– Маме нездоровится.

Виви проходит к плите. Наполняет чайник водой, безошибочно выбирает горелку, предназначенную для чайника и кофейника. Одна чашка – мне, другая – Виви. Она ставит чашки на стол, снова садится рядом. Молча пьем чай. Когда с ним покончено, Виви берет чистую чашку, наливает еще чаю, ставит передо мной. Я несу чай маме. Мама извиняется за утренние слезы. Хочу скорее уйти, чтобы не нарушать ее уединение. Не годится оставлять Виви одну. Впрочем, я уверен – Виви не обидится. Поэтому я задерживаюсь, рассказываю, как вчера мы катались с водной горки. Хотя и знаю, что Лия маму уже просветила.

Вернувшись в кухню, обнаруживаю, что Виви успела загрузить посуду после завтрака в посудомоечную машину. Наверняка уже придумала благовидный предлог, сейчас сбежит от нас. Как минимум – начнет расспрашивать. Но Виви протягивает мне руку, в другой сминая клочки бумаги.

– Это подсказки для игры в находилку, – поясняет Виви.

Теряю ход ее мыслей. Зато понимаю, что лето мы с ней привыкли проводить совершенно по-разному. И вообще жить – тоже.

– Сегодня никак не могу, Виви. Нужно в супермаркет – бумажные полотенца кончились. И продукты на следующую неделю. И…

Виви улыбается.

– Почему это «никак»? Постой, ручка у тебя есть?

Подсказки отправляют младших рыскать по супермаркету и дают мне возможность спокойно заполнить тележку. Младших я обнаруживаю в отделе приправ. Виви исполняет роль арбитра. Берет детский обруч, командует:

– Чтобы получить следующую подсказку, один из вас должен прыгнуть в этот обруч, как цирковой дельфин!

– Я! Можно я? – кричит Исаак, мчится к обручу, немного медлит, наконец приземляется с другой стороны.

– Зачет! Исаак переходит к следующему этапу! – объявляет Виви.

Лия хлопает в ладоши.

– Подсказка находится… находится подсказка… в тележке для продуктов! Вы все должны помочь Джонасу выложить продукты на ленту, иначе никогда не найдете подсказку!

Младшие мчатся ко мне – даже Бека, которая обычно не снисходит до подобных вещей. Виви красноречиво поводит плечами, ослепительно улыбается. Импровизирует на ходу.

Дома она вовлекает в это дело Сайласа. Целый день мы рыщем по городу, следуя подсказкам Виви, и в итоге попадаем на вечерний сеанс в кинотеатр. Виви платит за всех, утверждая, что это и есть приз. Выходим из кинотеатра уже в темноту.

– Никогда лучшего фильма не видела, – объявляет Лия. Она так о каждом фильме говорит.

– И я тоже, – подхватывает Виви. – В нем все сошлось. Приключения! Битва воинов! Волшебство! Романтика!

Объевшиеся попкорна, напившиеся содовой, бредем домой. Младшие принимаются инсценировать только что увиденное. Распределяют роли: кому быть рыцарем, кому – принцессой, кому – колдуньей. Сайлас их поощряет. Без предупреждения Виви прыгает мне на спину и пришпоривает пятками, словно скакуна. Остальные бегут следом, хохочут. На окраине города сталкиваемся с офицером Хайаши. Он в полной форме, но без собаки. Мы резко останавливаемся. Исаак поддергивает очки, Сайлас напрягает позвоночник.

– Добрый вечер, – бесстрастно произносит Хайаши.

– Здрасте, – вразнобой откликаемся мы.

Одна только Виви, по-прежнему сидящая у меня на закорках, выкрикивает:

– Добрый вечер, офицер Хайаши!

Он смотрит на Виви, явно делает выводы.

– Осторожнее! С этакой личностью проблем не оберешься.

Черт! Это что, со мной проблем не оберешься? Таращусь на Хайаши, но Виви фыркает у меня над ухом.

– Ничего, как-нибудь справлюсь, сэр. Мне к проблемам не привыкать.

– А я говорю – поберегись. Ты с бедовой девчонкой связался, сынок.

– Да, я в курсе.

Откуда Хайаши знает Виви?

– Ну да, я такая – бедовая, – смеется Виви.

Спиной чувствую, как содрогается ее грудная клетка.

– Увидимся завтра, офицер Хайаши.

Когда мы достаточно удаляемся от Хайаши, я шепотом спрашиваю:

– Где это вы увидитесь?

– В закусочной. Мы иногда вместе завтракаем.

Прежде чем я успеваю задать следующий вопрос, перед нами появляется Бека, делает пасы руками, словно заколдовывает Исаака.

– Я, я хочу быть волшебницей! – кричит Лия.

– Тебе нельзя, потому что ты принцесса. Замри!

Бека переключает свои чары на Лию.

– Сайлас! – пищит Лия. – Так нечестно! Бека – злючка!

Жду, когда Виви соскользнет с моей спины. В самом деле, кому интересно все лето детские визги слушать? Кому интересно знать, получится или не получится у Сайласа разрулить ситуацию без детского рева? Но Виви только плотнее обхватывает меня за шею, устраивается повыше. Она остается.

Глава 7

Виви

Вот не ожидала от себя такого – что влюблюсь в целую семью! Поистине, жизнь полна сюрпризов. Сначала велит: закрой глаза, задуй свечи; а когда подчинишься – возьмет да и вмажет тебя физией в торт, прежде чем желание загадать успеешь. Но! Иногда, очень-очень редко, жизнь превосходит ожидания. Просишь летний роман с симпатичным парнем – а получаешь в нагрузку к парню еще и всю его чудесную семью.

Это хорошо, что я их люблю; потому что они все время, каждую минуту рядом. С тех пор как я поцеловала Джонаса, прошла неделя, а наедине мы оставались всего один раз, и то в неподходящий момент. Джонас вскидывает на плечо пляжную сумку, улыбается мне – и солнце, кажется, сильнее жарит мои щеки.

Едва ступив на пляж, мы с Лией пускаемся бежать, усиленно пыля песком. С визгом врезаемся в полосу прибоя. Подхватываю Лию, кружу так, чтобы пальцы ее ножек очерчивали широкие круги на воде. Изрядно замерзнув, мы, вслед за Бекой, ходим колесом по песку. Джонас устанавливает пляжный зонт, Исаак уже занял под ним местечко, уткнулся в книгу.

– Эй! – зовет Джонас. – Кремом от солнца кто мазаться будет?

Отряд возвращается в лагерь. Бека запускает руку в сумку-холодильник, извлекает упаковку фруктового льда. Под белыми обертками угадываются черничный и мандариновый оттенки.

– Как думаешь, бывает фруктовый лед из манго? А из маракуйи?

Задаю эти вопросы, размазывая солнцезащитный крем по предплечьям и икрам.

– А из граната?

Бека выбрала ананасный лед.

– Спорим, Джонас такое запросто приготовит!

Смотрю на Джонаса в упор. Это можно – на мне огромные солнечные очки «кошачий глаз». Лия втирает крем в пипочку носа, Джонас мажет ей плечики, подхватывает ее «хвостик», закручивает на самой макушке. В движениях видна сноровка. В груди что-то ноет сладко и томно. Красивый парень, голый до пояса, беспокоится, как бы сестренкина шейка на солнце не обгорела, – тут есть от чего голову потерять.

Весь день Джонас почти не сводит глаз с младших. Следит за Лией, когда она плещется у самого берега, руководит строительством песчаного замка, гасит ссоры. Джонас предугадывает и желания, и потребности Исаака, Беки и Лии; всего один раз я ловлю его взгляд на себе. Он улыбается уголком рта, будто мы с ним заговорщики. Джонас Дэниэлс и его секрет – веская причина почувствовать себя возникшей из раковины, посреди океана, как на картине «Рождение Венеры», с пеной у ног. А что, может, именно так я и явилась в мир; я же не помню сам момент, а с моей мамочки-художницы что-нибудь подобное вполне станется.

Не буду также отрицать, что классно выгляжу в купальнике. Он закрытый, в горошек; постыдная татушка спрятана, грудь кажется более пышной за счет бретельки-хомутика. На левом запястье тысяча браслетов – тоже для маскировки.

Мы купаемся, снова намазываемся солнцезащитным кремом, закапываем в песок Исаака, ваяем ему русалочий хвост. Счастливые часы тают, как разноцветный фруктовый лед; краски смешиваются в упаковке. Когда настает пора уходить, я удаляюсь на несколько ярдов – в списке пляжных дел остался один пункт. Еще раньше Исаак нашел для меня среди утесов палочку, и этой-то палочкой я вывожу на песке «здесь была Виви», даром что прибой в один прием все смоет.

– Что, еще одна?

Джонас стоит за спиной, смотрит на мою работу. Значит, он меня за этим занятием уже заставал. Пару дней назад я его уговорила высадить за домом цветы. Младшие взялись копать, мы им помогали, я по ходу дела рассказывала о биологии, о подсолнухах, как они растут. Импровизировала, но это нормально. Дошла очередь до цинний. Я достала из сумки обрывок чека и на краешке написала «здесь была Виви». Бумажку я зарыла в темную землю рядом со свежевысаженными почти-растениями. Представила: когда цветы вырастут, я все еще буду где-то рядом. Мы так вывозились, что пришлось по очереди лезть под летний душ. Джонас сказал, им несколько лет никто не пользовался. И знаете, что? Такая жизнь – с летним душем и пляжем под боком – мне очень, очень по вкусу. Иллюзия, что можно ливень с грозой устроить, когда заблагорассудится.

– Вив.

Джонас чуть подталкивает меня локтем, выводит из раздумья.

– Зачем ты это делаешь? К чему все эти записи?

– К тому, что время быстротечно. Океан был задолго до нас и останется после нас. И почти все деревья, и многие животные. Странно и даже как-то дико, правда? Представь, моя одежда меня саму переживет.

Не могу сдержать вздох. Вот бы жить вечно!

– Я просто ищу способ закрепиться в мире. Пусть мой автограф протянет чуточку дольше, чем я сама; пусть останется в тех местах, где мне было хорошо. Понимаешь?

Джонас сует руки в карманы, раскачивается на пятках. На нем темные очки, но я-то вижу – он всматривается в каждую букву.

– Понимаю. Просто я раньше об этом не думал. В смысле, думал, только по-другому.

Вот оно. Прорвалось. Боль сигаретным окурком выжигает на Джонаса тавро, стоит ему подумать о некоем событии. Я эти пятна буквально вижу. И я готова узнать первопричину.

Скоро мы останемся наедине – я это чувствую, я этого жду. От предвкушения сгущается воздух. Речь не о физической близости; по крайней мере, не только о ней. Главное – пульсирующая от боли тайна его чудесной семьи. Наши отношения развиваются с оглядкой на эту тайну. Готов ли Джонас ее раскрыть, вот в чем вопрос.

Возвращаемся на закате. Небо оттенка щербета. Разрабатываю план. Лия задремала у Джонаса на плече, ротик чуть приоткрыт. Бека с Исааком спят на ходу, напоминают пару маленьких выбегавшихся зомби, почти на ощупь бредущих к собственному крыльцу. Обожаю дом Дэниэлсов. Мне нравится, что он не выпячивается на улицу, а как бы отступает в глубину и что вокруг невысокие деревья, до того густолистные, что зелень отдает синью. Обычное бунгало в стиле «Крафтсмен»[3], объясняет Джонас; мне это ни о чем не говорит, для меня его дом – просто белый, просто уютный. Для полного сходства со сказочным домиком во дворе мигают светлячки.

– Наконец-то сыскались!

Сайлас стоит, прислонившись к притолоке.

– Я уж думал, вы все потонули.

Исаак подныривает под руку старшего брата, за ним следует Бека. Увесистая пляжная сумка плюхается прямо у двери. Джонас спускает с рук Лию, она стоит твердо, но с закрытыми глазами. Сайлас усмехается, берет ее в охапку, несет в дом.

– Побудем наедине, Джонас.

Ловлю его руку. Он вздрагивает, словно я разрушила некий барьер.

– Младших уложат Наоми с Сайласом. А мы давай мороженого съедим. Вдвоем.

– Давай.

Джонас устало улыбается. Знаю, он за сегодняшний день вымотался. И за вчерашний тоже. Но хочу знать больше.

– Сайлас! Мы с Виви пойдем перекусим.

Джонас знает: Сайлас не станет возражать, ведь мы целый день возились с младшими и заслужили отдых. Я уже неделю общаюсь с Дэниэлсами. Похоже, трое старших взвалили на себя ответственность за всю семью – и тянут. Устанавливают очередность, кому за младшими следить, кому заниматься другими делами. На улице Джонас не отдергивает руку. Мои мысли поглощены Дэниэлсами.

Разумеется, я обожаю Лию за безграничную фантазию, заразительный смех и бесцеремонное обращение с моими волосами. Я люблю Исаака за одержимость чтением, за очочки в тонкой оправе, за ежистую прическу, явно сотворенную с помощью геля, который Исаак тырит у кого-то из старших. Я люблю Беку за предподростковые капризы и закатывание глаз, а еще за ребячливость, какую Бека выказывает, пока не вспомнит, что ей по возрасту полагается угрюмость. Я люблю Сайласа за странное сочетание дурацких шуток с чувством ответственности за младших. Я даже Наоми люблю, даром что она упорно заставляет меня завоевывать ее дружбу. Пока не получается, но с каждым провалом я лишь сильнее стараюсь.

Но главное – Джонас. Ох, Джонас. Этот парень покорил меня в первый же вечер, явившись в своей стихии, у плиты, в окружении шумного семейства. Шаткое, ненадежное равновесие; и все-таки Джонас впустил меня. Что за сердце у него! Ну а раз он такой серьезный, я его подначиваю. На моей стороне играют долгие, медлительные предвечерние часы. Когда мы с Джонасом гуляем по городу, я как бы ненароком трусь бедром о его бедро и смотрю на него, кусая губу, словно у меня тик. На самом деле никакого тика нет.

Джонас в своей усталости по самые уши завяз; конечно, он не замечает, как на него девчонки пялятся. Посмотрит девчонка, глаза отведет, а когда мы с ней разминемся, непременно оглянется. Еще бы. Джонас очень хорош собой – волосы роскошные, оливковая кожа, руки сильные, потому что он постоянно носит пакеты с продуктами и младшую сестренку. Глубокие, темные глаза – по ним сразу видно, что тяготят Джонаса не только супермаркетовские пакеты.

Мы заказываем две порции мороженого в вафельных рожках. Для Джонаса – мятное с шоколадной стружкой, для меня – шоколадное с миндалем и маршмеллоу. Несколько дней назад мы здесь уже были, ели банановый сплит. Исаак объелся, его тошнило. Такой он был жалкий и в то же время уморительный.

– Спасибо, Пэтти, – говорит Джонас мороженщице, ловит ее взгляд и указывает на лестницу. – Туда можно?

– Валяйте, – подмигивает Пэтти. – Только поосторожнее там.

Иду за Джонасом к лестнице в глубине помещения. Верхний этаж – просто комната в старом доме, а вовсе не кафе. Несколько картин, нарисованных «по номерам», в рамах; дверь со стеклянной ручкой – наверно, в ванную; и еще одна дверь. Ее-то Джонас и открывает. Перед нами – плоская просмоленная крыша. Вроде прочная. Вид впечатляющий. Партер, пьеса называется «Закат». Неоновое солнце ступило в океан, намочило круглый животик.

– Вот это да!

Пристраиваюсь на краю крыши, рядышком с Джонасом. Мы оба свесили ноги, но, к моему разочарованию, прямо под нами обнаруживается пожарный ящик с песком. В случае чего приземлимся на мягкое. Досадно. Декорации роскошные – мороженое, красивый парень под боком, закатное небо. Недостает лишь зуда опасности.

Никогда еще я столько времени подряд не молчала. В кафе мы шли молча, по лестнице поднимались молча. Глаза Джонаса – пепел зрачков, подернутый теплым коричневым дымом радужки.

– Ох, Джонас! Ты, наверно, ужас до чего устал.

Он криво улыбается.

– Да, я ужас до чего устал. Я уже несколько месяцев совсем без отдыха.

– Знаешь, Джонас, мы с тобой сочетаемся, как мятное мороженое и шоколадная стружка. Мне, чтобы устать, изрядно времени требуется. По ночам я со звездами в гляделки играю – и всегда дольше держусь, чем они. Наверно, я бы неделю могла вовсе не спать. Давай так: ты будешь отсыпаться, а я – бодрствовать за нас обоих.

Джонас смотрит мимо.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– О чем угодно.

Я же чувствовала: Джонас откроется, как только мы останемся наедине. Очень довольная, пинаю водосточный желоб, жду. Океанский ветер треплет шевелюру Джонаса. Не иначе, холодному фронту известны мои тайные желания; холодный фронт, словно в пику мне, ласкает моего парня. Мое помешательство на темных вихрах Джонаса – из категории особо буйных; вон даже атмосферные явления прониклись.

Джонас смотрит на свое мороженое, но забывает его лизать. Мороженое между тем тает, вот-вот капать начнет.

– Виви, почему ты не спрашиваешь о моих родителях?

Конечно, я заметила отсутствие родителей; да и кто бы не заметил? Братья и сестры Дэниэлс сказали достаточно, чтобы понять: их мама все время проводит в спальне. Наверно, она нездорова. Младшие то и дело роняют «а вот папа», но я не знаю, умер их отец, или бросил их, или не появляется по какой-то другой причине. Может, он находится в закрытом лечебном учреждении, или в тюрьме, или на военной службе. Джонас не смотрит на меня, дает время обдумать ответ. Лижет мороженое, устремив взгляд на океанские волны.

– Скажем так: у меня сложилась своя версия, которая мне нравится и которую я не хочу разрушать излишней информацией.

Верчу в пальцах рожок мороженого, так, чтобы язык, не двигаясь, описывал круги по тающей поверхности. Важно сделать шоколадную полусферу идеально гладкой.

– Я считаю, ты сам расскажешь то, что сочтешь нужным. Когда время придет.

– Правда?

Джонас испытывает искреннее облегчение.

– Тогда ладно. Я думал, ты не спрашиваешь, потому что тебя добрые люди уже просветили.

Точно, Уитни хотела что-то сообщить еще в день нашего знакомства. Оставила впечатление, будто у Джонаса есть некая нехорошая тайна, будто его призраки прошлого преследуют.

– Мой отец умер. Полгода назад. Это, наверно, тебе сказали. Причина смерти – инфаркт.

Вот так. Будто коленом в живот получила. Информация буквально «сдувает» меня, точно я – воздушный шарик; соответствующий звук срывается с моих губ. Дышать нечем, даром что бриз спешит со свежей порцией воздуха. Перед глазами – лицо Джонаса, лица его славных братьев и сестер. Открываю рот, как рыба на берегу.

– Ой, Джонас.

– Не люблю об этом говорить. В смысле, не могу об этом говорить.

Вафельный рожок никнет в его руках, чуть не падает в ящик с песком.

– А мама… я не знаю, что с ней. Как это называется. Она почти не встает с постели. Мы все надеемся, что она придет в себя. Не представляю, сколько мы еще продержимся, если не придет. Осенью Сайласу нужно в колледж, и… в общем, мне придется одному возиться с младшими.

Джонас сглатывает; видно, как дергается кадык. Затем поднимает руку, будто хочет прикрыть глаза, а сам трет, массирует лоб.

– Нет, у нее и неплохие дни бывают. Например, почти каждое воскресенье она ходит в церковь. Иногда вдруг встанет, душ примет; а то и в супермаркет выберется. Мы хотели ее к врачу отвести, а она – ни в какую. Только врача помянешь – рыдает. Наоми говорит, это клиническая депрессия, лекарствами лечить нужно; мама о лекарствах и слышать не хочет. Господи, да она ведь сумасшедшая. Я не говорил об этом, а вот теперь говорю и сам понимаю: точно, сумасшедшая.

– Джонас, тут сумасшествием и не пахнет. Клянусь моим любимым винтажным платьем, по моим стандартам – это не сумасшествие. Горе? Тяжесть на сердце? Да. Поверь, так переживать утрату – не безумие. Твоей маме было что терять, у нее нормальная реакция, нормальное поведение.

– По-твоему, полгода переживать – это нормально?

Джонас почти со злостью дожевывает вафельный рожок, отряхивает руки. Пожимаю плечами.

– Пожалуй, да. Точно не скажу. Не я добрых двадцать лет любила человека без памяти, не я родила ему шестерых детей, не я с ним жила, и не у меня судьба его отняла внезапно и беспощадно. Не мне судить, что здесь нормально, а что ненормально.

От моей отповеди Джонас вздрагивает.

– Ну вот, теперь я себя снова идиотом чувствую.

– Почему снова?

Джонас продолжает тереть лоб.

– Где-то через месяц после папиной смерти Феликс мне поведал, в чем разница между горем и депрессией. Видишь ли, депрессия была у его сына, так что Феликс разбирается. Ты все правильно сказала – моя мама скорбит. Это я и сам знаю. Я просто думаю: а вдруг скорбь переросла в депрессию? Где тут грань? Мне кажется, полгода из комнаты не выходить – это слишком долго.

Хочу сказать Джонасу: хорошо, что твоя мама плачет. Вовремя прикусываю язык, ведь такие слова прозвучали бы сентиментально, а значит, жестоко. Депрессия – она что делает? Она подкрадывается во сне, окутывает все тело, как тень; душит и глушит импульсы ватным туманом. Вот говорят, человек в депрессии не может смеяться; но я лично и плакать не могла. Я вообще ничего не чувствовала.

Вместо откровений задаю встречный вопрос:

– Ты злишься на маму, да?

– Злюсь.

Во взгляде – вина и удивление от собственного признания. Будто оно без спросу с языка сорвалось.

– Я об этом никому не говорил. Я об этом даже не думал. Может, «злюсь» – неподходящее слово. Мама ведь не виновата. Просто мне от этого очень плохо. И маме плохо. И Лии с Исааком, и…

– Ты делаешь все, что можешь. Ты о младших заботишься, по дому хлопочешь. Предоставляешь маме достаточно времени, чтобы предаваться скорби.

Глажу Джонаса по бедру и добавляю:

– Ты все на себя взвалил.

Джонас дергает головой. Будто услышал, но словам не поверил. Меня переполняет жалость, но никуда не делось и ощущение чуда. Мы с Джонасом – на крыше мира. Где-нибудь в Мадриде, Сиднее или Гонконге есть же, наверно, парочка вроде нас; интересно, эти ребята сейчас вот так же сидят, ногами болтают, и звезды над ними – только руку протяни?

– Ну вот, – вздыхает Джонас. – Такой хороший день был, а я своими излияниями все перечеркнул.

– Ничего ты не перечеркнул.

Вздох теснит и мою грудь – то, что я должна сейчас сказать Джонасу, очень тяжело. Мне даже думать об этом претит, не то что озвучивать. И все-таки я озвучу, ведь так надо. Для Джонаса.

– Ты, наверно, считаешь меня легкомысленной и безбашенной, но ты кое-чего не знаешь. Мне, Джонас, случалось плутать по самым заплеванным переулкам тоски. И случалось драться в этих переулках не на жизнь, а на смерть. Так что, если тебе понадобится выпустить пар, или помолчать в компании, или выговориться – я к твоим услугам. Запомни: темные тупики меня не пугают.

– Спасибо тебе, Вив.

Кажется, ему полегчало. Он откинулся, оперся на локти. Грудная клетка поднимается навстречу небесам.

– А я ведь боялся, что ты, если узнаешь о… о нашей ситуации, сбежишь. Моя семья – далеко не подарок…

– Я сама не подарок.

Откидываюсь назад, опираюсь на локти, копирую позу Джонаса. Наши животы подставлены закатному солнцу.

– Меня заморочками не шокируешь, Джонас. Если бы мне повстречался совершенно благополучный парень, я – Бог свидетель – от скуки бы уснула. Это при моей-то бессоннице.

Джонас скосил на меня глаза, хитро улыбается:

– Ты чего?

– Ничего.

Улыбка остается на его лице явно против воли.

– Просто я… я очень рад, что ты здесь.

– А я очень рада, что ты здесь.

Над городом, в «здесь» и в «сейчас», мы остаемся до упора. Последний закатный луч догорает, освещая нам путь по крыше, через дверь, в будущее время.

* * *

Потом, ночью, я думаю: жаль, что Джонас не поцеловал меня на крыше. Правда, у нас был тяжелый разговор. Такая тяжесть вполне может свалить душу, распялить ее на земле, придавить. Объективно уже поздняя ночь, около часу; но по моим стандартам нормально. Я у себя в комнате, занята шитьем; а чем еще в такое время заниматься? Отпарываю полоску подола от старого платья. В результате платье станет более коротким и более дерзким, но работа, доложу я вам, ужас какая скучная. Поэтому я забавляюсь – воображаю сцены, в которых Джонасу отводится активная роль. На самом интересном месте пищит сотовый. Сообщение. Думаю: хоть бы от Джонаса. Ага, так и есть. «Ты не спишь?» – спрашивает Джонас. Конечно, не сплю. Новое сообщение. «Выгляни в окно». Вся в предвкушении, выглядываю. Точно: Джонас Дэниэлс стоит на подъездной дорожке.

– Привет.

Ночной ветер треплет вихры, руки в карманах. Вид такой, будто Джонас сам не рад, что явился.

– Привет.

Стараюсь поздороваться обыденным тоном – а это непросто, когда кричишь со второго этажа.

– Что стряслось?

– Не спится. Устал, как собака, а заснуть не могу. Хочешь прогуляться до пляжа?

– С тобой?

Это я его так дразню. Джонас отвечает красноречивым взглядом: «Может, не будешь острить? Мне и так тяжко».

Рот сам растягивается в улыбке.

– Конечно. Сейчас спущусь.

На мне темно-синяя ночнушка на тонюсеньких бретельках, отделанная кремовым кружевом. Не более открытая, чем обычное летнее платье. В смысле, можно не переодеваться. Я лишь набрасываю кремовый кардиган и закрываю глаза. Пытаюсь расшифровать свои ощущения. Я словно вскочила с постели и влезла в свитер, чтобы сбегать к почтовому ящику. Близенько, но не совсем в точку. Ну конечно! Ожерелье из искусственного жемчуга. Нить крупных, плотно подогнанных бутафорских жемчужин, вокруг шеи, еще раз и еще. Вот так. Теперь я – девушка, которая вскочила с постели ради экспромт-свидания на пляже.

Спускаюсь по лестнице. Мама сидит в гостиной на диване, перед телевизором, ко мне спиной. Смотрит французский фильм с субтитрами, потягивает белое вино. Поворачивает голову. Взгляд пристальный, улыбка лукавая.

– Ну и что ты делаешь, Вив?

– Пытаюсь выскользнуть из дома незамеченной. А разве непонятно?

Стою, ерошу волосы.

– Понятно. – Мама подпускает строгости. – У тебя свидание? С твоим новым приятелем? С Джонасом?

– Да, с ним, – бурчу я.

Не терплю подобного тона.

– Вив, я хочу посмотреть на него. Я серьезно.

– Что, прямо сейчас?

– А он здесь?

– Нет.

Неубедительно получилось. Обычно я лучше вру.

– То есть да. Мы хотели пойти прогуляться. Ему не спалось, и он…

– В таком случае позови его в дом.

Я не двигаюсь с места, и мама потягивается на диване, напрягает позвоночник.

– Извини, Вив, если тебе это неприятно, но доктор Дуглас говорила…

– Отлично, – цежу я, лишь бы не слушать дальше про то, что говорила доктор Дуглас. Поворачиваюсь к двери, но спохватываюсь:

– Мам, ты только не спрашивай Джонаса о родителях, ладно?

Мамина голова чуть склоняется набок, длинные волосы падают на колени. В мозгу явно складываются детальки: я пропадаю у Дэниэлсов дома, рассказываю о братьях и сестрах Джонаса – и ни слова о родителях. Сам он явился среди ночи, потому что ему не спалось.

– Там все плохо, мам. Случилось внезапно. И недавно. Не будешь спрашивать?

Мама кивает. Теперь она уже не так похожа на родительницу, ответственно выполняющую свой долг. Джонас больше не противник, не потенциальная угроза для ее девочки. Джонас – сам ребенок, его тоже надо опекать.

Джонас по-прежнему стоит на подъездной дорожке, руки в карманах. Брюки цвета хаки закатаны до лодыжек. Мне это нравится. Значит, выходя из дома, Джонас уже знал, что выманит меня на пляж. Улыбаясь, осторожно ступая по камешкам, выбираюсь на асфальт. Никакая сила не заставила бы меня обуться, любые туфли были бы оскорблением этой восхитительной летней ночи.

– Вот и ты, – говорит Джонас, когда до него остается пара шагов.

– Вот и я. Ловко ты время выбрал. Я как раз о тебе думала.

Беру его за руку, сжимаю губы.

– Тут такое дело. Моя мама хочет с тобой познакомиться.

– Что? Прямо сейчас?

– То-то и оно. Временами с ней лучше не спорить. Может, зайдешь на минутку? Клянусь, допроса с пристрастием не будет. Мама увидит, что на тебя можно положиться, и мы сможем делать что захотим.

– Конечно.

Впрочем, по глазам видно: Джонас иначе этот вечер планировал. Мама весь романтический настрой сбила.

В телевизоре французские актеры о чем-то пылко спорят. Мама встает с дивана, по-прежнему держа в руке бокал. А внешность у нее, надо заметить, впечатляющая. Я-то привыкла, а вот на неподготовленного зрителя действует. Еще бы: волосы до талии, в лучших традициях семидесятых; размашистые движения; широкие блузы. Джонас сглатывает.

– Мама, это Джонас.

– Здравствуй, Джонас, – говорит мама, окидывая Джонаса взглядом.

Небось думает: надо же, парень в штанах цвета хаки. Никакой тебе наполовину выбритой черепушки, ни пирсинга, ни татуировок – по крайней мере, на видных местах. Не то чтобы мама против таких вещей, просто Джонас – первый парень с конформистской внешностью, который дотянул до статуса «познакомься с моей мамой». Не пойму, довольна она или разочарована. С интонациями ведущего шоу «Цена удачи» говорю:

– Видишь? Он – нормальный. И классный! Вот какого я парня отхватила. Ну, пойдем.

Тащу Джонаса за руку, но он словно к полу прирос.

– Рад познакомиться.

Он протягивает маме свободную руку.

– Виви только сейчас мне сказала, что нужно быть нормальным. Я не успел толком подготовиться к роли, так что извините.

Мама искренне улыбается. Довольная, пожимает руку Джонаса.

– Я тоже очень рада нашему знакомству. Меня зовут Кэрри. Виви говорила, что проводит время с твоими пятью братьями и сестрами.

– Так и есть.

Джонас смотрит на меня почти сочувственно, словно я это поневоле делаю, словно не наслаждаюсь каждой секундой.

– Нас, видите ли, довольно много.

– А ты который по старшинству?

«Неужели именно сейчас надо об этом спрашивать? А как же прогулка? Ночь, океан, классный парень… Мы время теряем!»

Так я телепатирую маме, но Джонас уже начал отвечать, притом с обстоятельностью. Напрасно я его ладонь тискаю, передаю: «Идем, идем».

– Третий. Мы на две тройки делимся – тройка старших и тройка младших. Я – самый младший из старших.

– Занятно. Я рада, что Виви со всеми вами подружилась.

Мама улыбается Джонасу, затем – мне. Отпускает нас.

– Спасибо, что зашел, Джонас. Вив, не задерживайся. Пройдетесь немного – и домой.

– Ладно.

Я уже повернулась к маме спиной, Джонас повторяет: «Рад был познакомиться».

К воде ведет деревянный настил. Ступаем на эту шаткую тропу. Джонас рассказывает о ресторане, о суете на кухне, о посетителях, о проделках поваров на раздаче. Пляж замусорен деревяшками. Джонас пригибается, приглашает вспрыгнуть ему на спину. Что я и делаю. Джонас подсаживает меня повыше и бежит к линии прибоя. Там я соскальзываю. Плотный песок холодит ступни.

На океанском ветру полощется одинокий желтый флаг, небо растянуто над океаном, покрывает его до горизонта, простирается дальше. Кругом, насколько хватает глаз, никого. Мы одни; кажется, что Вселенная устроила для нас приват-шоу с трансляцией на бескрайний экран черных небес. Для нас она обнажилась, нам распростерла объятия.

Ноги сами несут меня к воде.

– Только попробую, холодная или нет. Во мне дельфин проснулся.

– Будь осторожна.

Голос у Джонаса ласковый, предостережение смягчено теплым воздухом. Бог свидетель, Джонас ведет себя как папочка; настолько вжился в роль, что переключиться не может.

– Тут подводные течения. Знаешь, какие мощные?

Еще бы не знать. Для того и желтый флажок висит – чтобы отпускники не увлекались ночными купаниями. Ночная вода – не то что дневная. У ночной воды железная хватка.

– Сказать, Джонас, что меня заводит? Тот факт, что приливы и отливы зависят от Луны.

Джонасу достается моя самая обольстительная улыбка. Пора ему уже расслабиться.

– Только подумай, как она далека от нас. И как прекрасна. И какая в ней сила. Знаешь, я прямо чувствую: Луна и меня притягивает.

– Да?

Джонас смеется, но не надо мной. Кажется, он вообще над другими смеяться неспособен, а если бы и попробовал, у него бы вышло необидно.

– Ты, наверно, лунного притяжения не чувствуешь, потому что весишь больше меня. А я вот чувствую. Как будто лассо на меня набросили, честное слово.

Поднимаю руки, точно и впрямь обвязана вокруг талии. Переставляя руки по воображаемому лассо, захожу в воду поглубже, ведомая Луной. Вода холодная, но я успеваю зайти по самые голени прежде, чем Джонас опомнился.

– Куда ты? Дальше не ходи. В Верона-ков спасателей нету.

Швыряю кардиган на песок – он мне еще на обратном пути пригодится, пусть будет сухим.

– Да ладно, Джонас! Спасатели – это миф.

– И вовсе не миф. Просто в нашем городе они не водятся.

Я зашла уже по колено. Оборачиваюсь к Джонасу, повышаю голос:

– Ты и вправду считаешь, что спасатель в одиночку способен отбить у Вселенной человека, на которого Вселенная глаз положила?

– Наверно, для этого и придумали искусственное дыхание. Чтобы вдыхать жизнь. Обратно.

Джонас говорит веско – но явно не понимает истинного смысла упомянутой процедуры.

– Согласна. Иногда Вселенная действительно может вернуть свою добычу. В тех случаях, когда она только хотела напомнить, что все в ее власти.

Вода касается кружев ночнушки. Обеспечивает упругую поддержку снизу. Я эту поддержку по контрасту чувствую: моей душе случалось и захлебываться, и растекаться. И про бездонность свободы мне тоже известно не понаслышке.

– Виви, ты промокнешь. И вообще, после закрытия пляжа в воду нельзя.

Джонас сам зашел по лодыжки, но я-то в воде по пояс, вот и приходится кричать, чтобы волны заглушить. Вода ледяная, только я холода не чувствую, потому что мне эта забава очень уж по вкусу.

– Господи, Джонас, ты же выдрой был. Отдайся инстинкту!

Простираю руки. Они отражают бледный лунный свет, темные веснушки кажутся дырочками от булавок.

– Ну, давай, Джонас Дэниэлс!

Джонас нехотя заходит по колено, и мне за него прямо-таки стыдно. Что и говорить, эти местные совершенно не ценят своего счастья. У них к самым террасам волшебство подступает, а они – ноль внимания. На лице Джонаса неоновыми буквами написано: «Должен. Просчитать. Все. Риски». Взрослость – она вроде хитинового чехла. Требуется для младших; а мне надо, чтоб Джонас эту взрослость отбросил хоть на одну ночь, вытворил что-нибудь, от чего чувства проснутся.

Впрочем, его темные вихры до того хороши, особенно когда их летний ветер треплет, что я ему любой прагматизм прощу. Разворачиваюсь, иду к Джонасу. Теперь вода достает мне лишь до бедер. Мокрой ладонью касаюсь его сухого лба. Капля соленой воды катится по переносице.

– Джонас Дэниэлс, крещу тебя во имя Божества Полуночного Купания…

– Что это за божество такое?

– Другое его имя – Луна, а еще это божество известно под множеством официальных названий, которые я не хочу сейчас упоминать. На чем я остановилась? Вот: да защитит тебя, Джонас Дэниэлс, Божество Полуночного Купания, да вразумит тебя, чтоб ты не был таким несносным занудой и начал уже действовать, как подобает сверхновой звезде, каковой ты являешься.

Джонас смотрит на меня как на сумасшедшую. Или это он восхищается мной, будто я – целая галактика, сверкающая звездами, бескрайняя, не запечатленная на картах. В следующий миг Джонас улыбается, и сразу ясно: он меня понял. И я ни о чем больше думать не могу, только о сегодняшнем пляжном поедании черешен: темный сок у Джонаса на нижней губе, быстрое движение языка – ни капли мимо.

Закрываю глаза секундой раньше, чем Джонас целует меня. Вцепляюсь в его футболку, чтобы сохранить равновесие среди волн. Он обнимает меня за шею, притягивает ближе, и океанское дно уходит из-под наших ног, и сама Луна завистливо шепчет: «Во дают!»

Ничего похожего на наш первый, быстрый поцелуй – тогда я действовала под влиянием сиюминутного порыва. К этому поцелую мы подошли со всей ответственностью; мы им упиваемся, повторяем про себя: «Да, мы это делаем; да, да, да». Вот она, разница между счастливым летним днем и жаркой летней ночью. Мы стоим в океанской воде по колено – а по ощущениям, я с головой окунулась.

Обеими руками обнимаю Джонаса, повисаю на нем, целую самозабвенно, не задаваясь вопросами типа: «А к чему это приведет?», или «А я ему правда нравлюсь?», или «Что это все значит?». Конечно, найдутся те, кто меня осудит. Даже Руби однажды спросила: «Вив, ты хотя бы ведешь счет парням, с которыми целуешься?» Конечно нет! А знаете почему? Так я вам скажу, сестрички: потому что – лето, и потому что парень – красавчик и милашка, и вообще, я согласна поцеловать кого и что угодно, лишь бы это было взаимно. Ну как, понравились черешенки?

Наконец мы отрываемся друг от друга. Дышим чаще и тяжелее, чем до поцелуя. У Джонаса глаза открыты как никогда – не в смысле «распахнуты» или «вытаращены», нет. Они открыты в глубину. Будто Джонас начал просыпаться. Потому что я жизнь в него вдохнула – рот-в-рот.

По моим представлениям, должно было появиться ощущение триумфа – но я почему-то отвожу взгляд, не разжимая объятий. Угол зрения поменялся, проекция сместилась на градус, не более, – и наконец-то все встало на свои места. Представляется оперная дива; вот она поет на сцене, упивается собственной избранностью – и вдруг обнаруживает, что есть еще и оркестр, играющий с душой, пробирающий до слез. В смысле, думаешь: вот сейчас буду отдавать – а сама все берешь и берешь, впитываешь.

– Ладно, уговорила.

Джонас улыбается, сжимает мою руку. Задыхаясь от холода и красоты, бежим навстречу волнам.

Глава 8

Джонас

Бег трусцой ненавижу, но практикую каждое утро, когда Сайлас дома. Трудно переставляю ноги по песку. Вязну. Скорость черепашья. У меня есть старый iPod, батарейка постоянно разряжается, но пока не сдохла. Бегая по пляжу, я слушаю металл. Раньше я его терпеть не мог – все это лязганье, весь этот скрежет. В последнее время – отвлекает. Глушит мысли. Сегодня, правда, не глушит.

Виви со мной уже без малого две недели, но сейчас мне требуется одиночество. Тревога подняла меня ни свет ни заря – вот так же Лия подскакивает в рождественское утро. На цыпочках я выбрался из спящего, непривычно тихого дома, оставил записку. Сел в машину, проехал несколько миль по побережью. Не хотелось бегать, как обычно, в черте города, по Мейн-стрит или по пляжной тропке. Требовалось выбрать место, где периферическое зрение не запружено воспоминаниями, где прежние «мы» не таращатся на меня, как зрители на марафонском забеге.

Бегу по следам целой стаи вопросов. Что нам делать? Сайлас и правда повременит с колледжем? Может, сказать уже Феликсу, что маме требуется врачебная помощь? И никто не отменял наследственность. У папы было слабое сердце; не пора ли мне провериться?

После папиной смерти я погуглил здоровую пищу. Теперь почти каждое утро варю овсянку. Похоже, братья и сестры понимают мой страх. Я, в свою очередь, стараюсь овсянку разнообразить – сдабриваю то арахисовым маслом с бананом, то кленовым сиропом с грецкими орехами, то клубникой с сахарной пудрой. Если младшие просят оладий, я выбираю рецепт с овсяными хлопьями и шоколадной стружкой. Не уверен, что пичканье овсянкой – панацея, но это лучше, чем ничего.

Папа был крупный мужчина. Не тучный, нет – просто высокий, широкоплечий, плотного телосложения. Виви сказала бы, что одну из прошлых жизней он провел в образе секвойи. Мы, все шестеро, сложением пошли в маму. Она среднего роста, узкокостная. У меня и Наоми темные глаза и волосы – сказывается папина сицилийская кровь. Остальные светлее мастью – как мама. С тех пор как умер папа, я всматриваюсь в лица Сайласа и Исаака, ищу и нахожу папины черты – форма носа, мимика, прищур. Феликс говорит, я с каждым днем делаюсь все больше похож на папу – но самому судить об этом трудно.

От этих мыслей меня избавляет Виви. Она живет в режиме овердрайва, за ней поспевать нелегко. Столько энергии на это уходит, что совсем нет времени сосредоточиться на собственном жалком бытии. Виви все заполнила новыми воспоминаниями; теперь моя жизнь стала «совсем как раньше минус папа». С подачи Виви мы целый час едем к ближайшему «Тарджету»[4], где катаемся по проходам на велосипедах, а Лия забавляется мячом-прыгуном, пока менеджер нас не выпроваживает. Виви вместе с Исааком сочиняет пьесу: «Давным-давно жил да был пекарь, и звали его Пол Пузан, и хлеб он пек до того вкусный, что по ночам в пекарню забирались разные зверушки, чтобы полакомиться». Спектакль всего один, Исаак в главной роли, укомплектован папиным поварским колпаком, подушкой вместо заявленного пуза и усами, которые Виви собственноручно рисует подводкой для век. Виви – художник по костюмам, режиссер по свету и Главная Мышь. Бека в одной сцене играет Второстепенную Мышь, в другой – Енота. Лия играет Белку, которая уговорила Пола Пузана печь для зверей хлебцы с желудями. Реквизит выпекал, разумеется, я; Сайлас и Наоми устроили овацию. Мама из спальни не вышла. Назавтра младшие поднялись к ней, разыграли несколько сцен. Она смеялась их глупому веселью, пока не разрыдалась. Я увел младших, оставил маму наедине с собой.

Это воспоминание заставляет прибавить скорости. Пятки горят. Виви всегда ровна со мной, не важно, угрюм я, сердит или обижен на своих. Ничего не знаю о сроках заживления душевных ран, знаю только, что Виви – умница, потому что не толкает меня вперед к новой жизни.

В прошлом году я встречался с одной девушкой, Сарой. До нее серьезно с девчонками не дружил. Так вот Сара толкала не хуже строительной груши. Как человек она мне до сих пор симпатична, как подруга – спасибо, я сыт. Сара – миниатюрная и настырная, как йоркширский терьер. Раньше мне нравилось, что она возглавляет чуть ли не половину школьных клубов. Сара из тех девчонок, что в начальных классах имеют все возможные скаутские значки и успешнее всех продают благотворительное печенье. По убеждению таких, как она, успеха достичь очень просто: достаточно решить, что делать, и делать это.

В первые дни после папиной смерти с Сарой было удобно. Потому что Сара – она знает, как надо. К любой ситуации готова. На похоронах у нее с собой была полная сумка одноразовых бумажных платочков. И даже пузырек детского аспирина – Сара предвидела, что у Лии от плача головка разболится.

А потом я стал Сариным проектом. Сама она сверхэнергичная, вся такая позитивно мыслящая и боевая. От меня требовалось решить быть счастливым и быть им, а я не смог; мое горе оказалось крепким орешком, Саре не по зубам. И тогда-то Сара стала скулить мне в уши, терзать барабанные перепонки.

– Джонас, – говорила она, – Джонас, ты, похоже, даже не стараешься быть счастливым.

А я думал: «Счастье! До него еще плыть и плыть. Как до Африки. Я угодил в шторм, меня крутит и вертит по-всякому». Сара про мою жизнь ничего не понимала. Мне претило, что она меня тащит за уши из океана боли.

Вот почему я с ней порвал.

Вот почему я не тащу маму из океана боли. Думаете, Сара всплакнула по нашим отношениям? Как бы не так. Она разозлилась. Неудивительно – проект в первый раз сопротивление оказал. Не дал себя завершить и получить зачет.

Я остался при своей тоске. Ключевое слово – «своя».

Разворачиваюсь, бегу к машине. Я взмок, теперь мне зябко. Все утро я себя мыслями терзал; пора и отвлечься. Лучше всего это делать у плиты. За пределами кухни помогает изобретение рецептов. Что, если приготовить салат из рукколы, грейпфрута и авокадо? И феты добавить? Заправка – уксус из шампанского. Посыпать орехами – например, макадамией. Или лучше без орехов? Не всегда рецепт на практике проверишь: ингредиенты, которые мне бы хотелось использовать, подчас недешевые. И покупать их непрактично для семьи из семи человек. Впрочем, мне полагаются чаевые – на прошлой неделе я подменял Феликса.

Сейчас денежный вопрос стоит довольно остро. Дом мои родители унаследовали от деда с бабушкой – по крайней мере, не надо платить по кредитам. Наших с Наоми и Сайласом заработков хватает на продукты и бензин. Финансовой частью ведает Наоми; она же обсуждает с мамой оплату счетов. Еще остались деньги от папиной страховки, но они не бесконечны. Через два месяца после папиной смерти, когда стало ясно, что мама в ближайшем будущем к реальности не вернется, Наоми поменяла нам тарифные планы на мобильную связь, хотя мы и так не шиковали, и вовсе отказалась от стационарного телефона, который папа считал необходимым. Знаете, в чем ирония? В том, что наша мама по специальности – бухгалтер. Раньше она занималась ресторанной бухгалтерией и заполняла налоговые декларации. Сейчас – не занимается.

Возле ресторана обнаруживаю машину Феликса. С чего это он к восьми утра прибыл, да еще и на машине? Он всегда пешком ходит. Папиным – то есть теперь уже моим – ключом открываю дверь служебного входа. Оказывается, это не Феликс приехал, это Элли, его дочка. Элли выглядывает из-за разделочного стола.

– А, Джонас! Привет. Я думала, это кто-то чужой.

– Привет, Элли. Что ты здесь делаешь?

– Ревизию морозильника. Только закончила.

Элли указывает на листок бумаги.

– Я думал, это вчера сделал твой отец.

– Просто я проиграла пари. Вчера вечером мы развлекались, папа с Линой против нас с мамой. Спорили на ревизию, и вот я здесь.

Элли выходит из-за стола. Ее сходство с матерью бросается в глаза. Раньше вроде оно не такое сильное было. Элли ростом почти с меня, долговязая, тоненькая. В руке у нее сковородка.

– Ты что, и омлет заодно решила пожарить?

Элли морщит нос.

– Да нет, просто схватила, что под руку подвернулось. Говорю же: я думала, взломщик лезет.

– С собственным ключом?

– Кто их разберет, взломщиков.

Элли делает широкий округлый жест, будто у нее в руке не сковородка, а шпага. Будто у нас дуэль намечается. Мне смешно.

– А ты зачем так рано приехал, Джонас?

– Чаевые из сейфа забрать. Я твоего отца на прошлой неделе подменял.

– Понятно.

Элли улыбается, встает на цыпочки, тянется к верхней полке, чтобы задвинуть туда сковородку. Раньше я думал: наверно, она йогу практикует или что-нибудь в этом роде, очень уж она спокойная. Движения плавные, голос размеренный, тон всегда ровный.

– Я рада, что мы встретились. Как лето проводишь?

– Всё… в порядке. Спасибо. А ты?

Элли пожимает плечами:

– Отлично. Гостила у бабушки, недавно вернулась. Еще, считай, все каникулы впереди. Вот в ресторане решила подработать. Говорят, у тебя новая девушка. Это тебе на пользу.

– Что? А, ну да.

Виви и правда моя девушка? Мы знакомы всего две недели, а по ощущениям – целое лето. И все же я насчет ее статуса сомневаюсь. Она, конечно, стала бы меня дразнить, если б я вопрос поднял. Порой Виви ведет себя со мной, будто я – ее парень, порой – будто я просто друг, но с привилегиями, порой – будто эксперимент надо мной ставит. Прощупывает меня – не в прямом смысле, конечно; задает странные вопросы.

– Джонас, а вы на костер идете? Уже ведь скоро – через неделю. Хочу познакомиться с твоей новой подружкой.

Элли проскальзывает в кабинет, кладет опись на стол.

Костер – это наша традиция. Ежегодное мероприятие для жителей Верона-ков и еще двух ближайших городков. Проводится сразу после Дня независимости.

– Наверно. Мы и жребий уже тянули. С младшими сидеть выпало Сайласу. Я точно иду, Наоми тоже собиралась.

Элли смотрит мне в глаза, хмурится.

– А что, разве твоя мама куда-то уехала?

Ну я идиот. Проговорился, что мама не в состоянии присмотреть за младшими.

– Нет. То есть да. Типа того. Просто ей именно пятого июля приспичило поехать к старой подруге. Что-то они там наметили.

– Вот как.

Элли выходит из кабинета, проскальзывает мимо меня, улыбается нерешительно.

– Ну, тогда до встречи.

Поверить не могу, что наврал Элли. Помню, в одиннадцать лет я здорово разбил колено. Бежал за Сайласом и Диего – это брат Элли; пытался не отстать. Элли, даром что ей только десять было, выдавила мазь на ватный шарик, приложила к моей коленке, заклеила пластырем. Она очень хорошая, Элли; без вывертов.

Вхожу в кабинет, делаю шаг к сейфу. Ищу пакетик со своим именем. На выходе встряхиваю головой, улыбаюсь. Как обычно, бумаги по всему столу разбросаны, скотчем к стене приклеены. Феликс, совсем как папа, придерживается принципа «это не бардак, раз я знаю, что где лежит».

Внезапно взгляд падает на красную печать. Возвращаюсь к столу. Конверт, буквально вопящий надписью «Просроченный платеж», полуприкрыт другими бумагами – и все же я беру его. Под ним еще несколько таких же, с красными печатями. Все – на папино имя. Ну и какой прок от овсянки и пробежек? Вот прямо сейчас и умру от инфаркта.

В дверь стучат. Подпрыгиваю. Хватаюсь за сердце, пытаюсь унять его. Прячу конверты обратно под бумаги.

Я думал, это Элли что-то забыла и вернулась. Но под дверью стоит Виви.

– Ой. В смысле, привет.

– Шла на работу, смотрю – твоя машина.

Виви явно чем-то недовольна. И даже обижена.

– Что это за девчонка сейчас отсюда вышла, а?

– Девчонка? Так это ж Элли. Дочка Феликса.

Поклясться готов: у Виви губы дрожат.

– То есть ты был здесь с ней наедине?

Вот черт. Кажется, попал.

– Ничего подобного. Я заехал чаевые забрать, а она тут ревизию морозильника проводила.

Виви сверлит меня глазами, фиксирует каждый жест.

– Она – хорошенькая.

До сих пор я видел Виви исключительно в приподнятом настроении. Не пойму, дразнит она меня или что. Может, ревнует? Злится? Конечно, я ничего предосудительного не сделал, но как быть?

– Вив, я ее всю жизнь знаю.

Виви задумывается.

– То есть она тебе вроде сестры?

Вообще-то нет.

– Ну да.

– Неубедительно звучит, Джонас.

Виви складывает руки на груди, ждет, что я стану оправдываться.

Ладно, сменим тактику, не будем защищаться. На обидные слова ответим словами приятными. Это нетрудно, потому что я не собираюсь лукавить.

– Вив.

– Что.

– Я только о тебе и думаю. Другие девушки для меня не существуют.

Это чистая правда.

Виви улыбается почти застенчиво – нетипичное для нее поведение. Затем растягивает алые губы. Улыбка теперь таит некий замысел. Не дав опомниться, Виви прыгает на меня, повисает на шее. Целует так, будто у нее легкие отказывают, и единственный источник кислорода – это я.

Если б до знакомства с Виви меня кто спросил: «Хочешь, Джонас, с такой девчонкой встречаться, которая вся от страсти пылает?» – я бы ответил: «Конечно». А сейчас скажу: из всех вывертов Виви этот – лезть с поцелуями без учета моего настроя – больше всего меня с толку сбивает. Есть у Виви такая привычка – бросаться с места в карьер. Вот она даже не глядит в мою сторону – а через секунду впивается мне в губы, словно десять лет на необитаемом острове проторчала одна-одинешенька.

В целом мне это по вкусу. Только я не могу целоваться с Виви в кухне, где папа работал. Да еще эти конверты с красными печатями. Я слишком заморочен, чтобы ответить Виви должным образом. Мне все кажется, в любой момент папа может войти и под домашний арест меня посадить аж до Страшного суда.

Разумеется, папа сюда больше не войдет – но от этой мысли все только хуже. Нет, ну правда: где отчетливее всего ощущается присутствие умершего отца – там любой сексуальный настрой пропадает.

– Вив, погоди.

Усаживаю ее на разделочный стол. Она по-прежнему цепко обвивает меня ногами.

– Вив, только не здесь, ладно? Здесь… папа… В общем, извини. Не могу.

На всякий случай подмигиваю. Ну вот, сейчас она пулей отсюда вылетит. Однако Виви отпускает меня, свешивает ноги, стирает с моих губ помаду.

– Понимаю. В другой раз. Просто я удержаться не могла, потому что ты чертовски красивый.

В течение секунды смотрим друг на друга. Виви запускает пальцы в мою шевелюру, словно хочет до мозга добраться. Сверкает синими глазами. Взгляд – что твой рентген.

– Давай выкладывай, что стряслось.

Качаю головой, но ладони Виви скользят ниже. Обхватили меня за шею, большие пальцы легли на сонную артерию, будто Виви считает пульс.

– Подозреваю, в ресторане дела не фонтан. Финансовые проблемы какие-то.

– Вон оно что!

На долю секунды уголки алого рта опускаются. В следующий миг Виви спрыгивает со стола.

– Значит, ты должен все исправить.

– Я? Как?

– Ну, поменяй что-нибудь, глядишь, дела снова пойдут.

От возмущения упираю руки в бока, лишаюсь дара речи. Что?! Почему Виви об этом так легко говорит? Это не пустяки. Наследство моего отца, дело всей его жизни – рушится. Я – беспомощен.

– Вообще-то, Вив, у меня экономического образования нету. Я ни черта в финансах не смыслю.

– Джонас.

Виви кладет мне руки на плечи.

– Ты этот ресторан знаешь лучше, чем многих людей, даже близких. Ты его нужды чувствуешь – вот так же, как чувствуешь, когда Лие кушать, когда играть, когда спать ложиться. Верно ведь?

Отчасти верно. Я действительно хорошо забочусь о Лие; но дальше этого не иду. Например, я совершенно не представляю, как помочь маме. И что ей вообще нужно. Но вот что надо учитывать: Виви всегда сложное подает как элементарное.

– Да нет же, Джонас. Я не то имела в виду.

Виви достает помаду, заново красит губы.

– Я же не в смысле: давай меняй все, что сделал твой отец. Иначе выйдет, что он в свое время допускал ошибки; а эта мысль потянет за собой другую – что он сам был далек от совершенства. Для тебя так думать – неприемлемо. Видишь, я все понимаю. Поэтому не меняй, а дополняй. «Дополнять» не значит «перечеркивать».

«Дополнять» – значит продолжать начатое, воплощать мечту отца, которую он сам не успел воплотить.

Честно – я об этом в таком ключе даже не думал. А, наверно, стоит подумать. Просто я закрутился совсем.

– Ладно, Джонас.

Виви встает на цыпочки, чмокает меня в щеку.

– Мне работать пора, а ты пока идеи генерируй. Котелок-то у тебя варит как надо. Я лично начала бы с патио. У вас там чудовищный бардак. И не тянула бы резину. У меня день рождения на носу, и я хочу настоящую вечеринку в патио. Серьезно. В смысле, я делаю официальный заказ на проведение праздника. И тебе следует этим гордиться, потому что сначала я хотела попросить у мамы скутер. Не какой-нибудь, а «Веспу». Теперь передумала. Обойдусь и без скутера, лучше устроить настоящее торжество. Вот я тебя и озадачила. Ну, до вечера. Имей в виду: вечером истекает срок отсрочки. Я тебя предупредила.

Подмигнув напоследок, Виви исчезает.

Стою, будто пыльным мешком прихлопнутый. С Виви вечно так. То ли она просто походя меня шокирует, то ли нарочно – попробуй разберись.

Поразмыслив в тишине, прихожу к выводу, что Виви права. Я действительно довольно давно вынашиваю всякие идейки насчет ресторана. В смысле, они стали появляться, еще когда папа был жив. Не скажу, что все мои идеи – сто́ящие; но они есть. Я и в меню хочу изменения внести, и интерьер обновить, и прикидывал уже, какими фишками привлечь туристов.

Выхожу в патио. Вот о чем я вовсе не думал – что да, то да. Патио – результат особой планировки. По сути, это закуток, образованный двумя кирпичными стенами, стоящими под прямым углом. Давным-давно папа залил пол цементом, а две открытые стороны отгородил невысоким кованым заборчиком в виде буквы «Г». Вряд ли все это тянет на полноценный внутренний дворик. Здесь ржавеют старая решетка для гриля и стремянка, хранится канистра пропана и валяется всякий хлам.

С улицы патио можно увидеть, если идешь от утесов. Наверно, так Виви его и обнаружила. Не уверен, что посетители к нам валом повалят, если мы в патио обеденную зону оборудуем. Может, и силы тратить не стоит. Хотя невредно было бы заняться чем-нибудь созидательным. Особенно ради Виви. Почему бы не превратить захламленный двор в уютный и нарядный уголок; почему бы не отметить здесь ее день рождения?

И вот я сижу на табурете, вооруженный ручкой и клочком бумаги, и уже бог знает сколько времени записываю свои ценные идеи. Заменить закуски, которые не пользуются спросом. Взять на вооружение блюда, которыми интересуются посетители, но которых мы не готовим – а могли бы.

За этим занятием меня застает Феликс.

– Привет, Mani. Шел мимо, смотрю – машина твоя стоит. Ты разве сегодня не выходной?

– Я на минуту заехал.

Ну, давай, Дэниэлс. Сейчас или никогда. Не трусь. Хоть бы только Феликс мои соображения ребячеством не счел.

– Я тут про патио думаю. Мы могли бы из него конфетку сделать при минимуме затрат. Может, это привлекло бы посетителей.

– Гм. Мы с твоим отцом давно хотели за патио взяться. Все руки не доходили.

– Ведь это бы нашему бизнесу на пользу пошло, правда? Что это за ресторан – без столиков на открытом воздухе?

Феликс кивает:

– Ты прав.

– У нас ведь неплохо дела идут, Феликс? В смысле, мы не на мели?

Перед глазами горят красные печати и надписи «ПРОСРОЧЕННЫЙ ПЛАТЕЖ».

– Все в порядке.

Феликс от меня этими словами отмахивается. Смотрю ему в глаза. Я по ним читаю не хуже, чем по папиным глазам читал. Так же как и папа, Феликс стремится меня уберечь.

– Такой уж бизнес у нас. То пусто, то густо. Ресторан в порядке, не волнуйся.

Так я и поверил.

– Я тут сидел, прикидывал. Идейки кое-какие родились.

– Ну-ка, ну-ка. Интересно.

Феликс садится рядом. Трет лоб, качает головой, улыбается.

– Смотрю я на тебя, Mani, а вижу отца твоего. Поразительно вы с ним похожи.

Расцениваю это замечание как добрый знак.

Глава 9

Виви

Сегодня видела во сне сиэтловских подруг, Руби с Амалой. Мне снилось, будто я у Амалы дома, народу – тьма, музыка бьет по ушам. Я, наверно, опоздала на вечеринку, Амала и Руби сидят в кухне. Судя по всему, отмечают день рождения Руби. На голове у нее пластиковая корона с крупным бутафорским бриллиантом розового цвета. Вручаю подарок, Руби визжит от восторга, мы все втроем пьем что-то приторное, с запахом лайма. Следующая сцена: я на заднем крыльце, курю; потом, сразу – в спальне, с хихиканьем стаскиваю рубашку с того самого парня. Рубашка застегнута, тащу через голову. Чувствую себя законченной стервой. Причем подсознание вопит: «Прекрати, остановись!»

И вот я уже на улице, и все знают, что я натворила, хотя сама я ничегошеньки не помню. Амала рыдает, собирается толпа – смотреть бесплатный спектакль. Они – по одну сторону лужайки, я – по другую. Руби в неуместной короне обнимает Амалу, успокаивает. Длинные волосы Амалы развеваются на ветру, лицо искажено. «Как ты могла так со мной поступить, Виви? – визжит Амала. – Убирайся из моей жизни! Ко всем чертям!» И я убираюсь. Ко всем чертям. Из жизни.

Прихожу в себя в Ричардовом доме. Ладони и лоб мокры от пота.

Ночной кошмар. Воспоминание. И то и другое.

Надо мной потолок – безупречно белый, пустой до рези в глазах.

* * *

Поздним утром я стою на стремянке посреди спальни.

– Господи! А это еще что такое?

Мама застывает в дверном проеме, сложив руки на груди. Вот не идет ей родительскую строгость на себя напускать; не идет, и точка.

– Знаешь, мам, я в одном журнале такую идею нашла! Фантастика просто. Представь, акцент нужно делать не на стены, а на потолок. В общем, я вдохновилась. Насчет Ричарда не волнуйся. Я ему звонила.

– Что? Ричард ведь оставил телефон только для экстренных случаев!

Знаю, знаю. Ну так случай и был экстренный. Впору вызывать реанимационную команду. Я просто сказала Ричарду, что не могу спать в чертовой спальне. Слишком много пустого пространства, стены – точно белый шум, только не для ушей, а для глаз. В телефоне слышались обрывки разговора на китайском – серьезные голоса. Наверно, котировки какие-нибудь обсуждали – или, как я это предпочитаю называть, символы жизни, в которой нет места вдохновению. Но Ричард поспешно произнес четыре волшебных слова (если честно, тон был грубоватый): «Делай что хочешь, Виви».

Вот я и сделала. Прискакала к магазину стройматериалов еще до открытия, уселась на скамейке, на автобусной остановке, со стаканчиком кофе из закусочной Бетти. Купила несколько в аликов, малярную ленту, большущую банку краски густо-фиалкового оттенка и еще маленькую баночку перламутровой краски. В гараже нашла стремянку. Взялась за работу. Катала валик туда-сюда, получились длинные полосы, расходящиеся от центра. Полный эффект темно-синей дыры в бесконечности белой Вселенной. Шея теперь ноет, плечо занемело, позвоночник скрипит, как ржавая железяка, – но оно того стоило.

– Вивьен, – мама сверлит меня взглядом, – ты что, издеваешься?

– Да пойми же – я просто не могла утерпеть. Помнишь, этой зимой тебе приспичило переклеить ванную? Так и у меня было. А Ричард даже обрадовался. Еще бы, такая экономия на дизайнере и на малярах.

В смысле, Ричард должен обрадоваться. Любой на его месте был бы счастлив. Мама прищуривается.

– Ты снова плохо спишь, да?

– Я прекрасно сплю. А ты?

Мой вопрос – проявление пассивной агрессии. «Не расценивай мою бессонницу как симптом более серьезной проблемы. У тебя у самой бессонница, это для художника нормально. А если ты и спишь по ночам, то только благодаря стопроцентно натуральному успокоительному под названием „вино“» – вот что я хочу сказать на самом деле.

– Вообще-то неважно я сплю, Вив.

Мама вздыхает, капитулирует перед моей блажью.

Впрочем, так все обычно и поступают.

– Я на рынок собралась. Просто хотела убедиться, что ты работу не проспишь.

– Через пару минут убегаю.

Ну вот, ушла. Спускаюсь, соскребаю с половиц капли краски. Я заранее выстелила пол газетами, но мне так не терпелось скорее приступить к «засинению», что не хватило терпения получше подогнать газетные листы. Расстегиваю огромную мужскую рубашку, которую использовала вместо рабочего халата; остаюсь в мини-комбинезончике. Покроем он похож на мой винтажный купальный костюм – тоже с хомутиком и в облипку; только шортики чуть длиннее и материал – не латекс, а хлопок с цветочным рисунком. Влезаю в дерзкие золоченые балетки. Потому что я сегодня – алхимик, преобразующий пустоту потолка в крепкий и здоровый ночной сон. Который идет на вес золота. Надвигаю мягкую фетровую шляпу, набрасываю кардиган с заплатанными локтями. Проходя мимо зеркала, хихикаю. Еще бы не хихикать: место действия – Лазурный Берег, время действия – 1940 год; под гангстерским прикидом скрывается прожигательница жизни. В общем, феерично.

Как всегда, чуть задерживаюсь на утесе. Стою на самом краешке. Единственный шаг вперед станет последним движением в забаве, известной как «хождение по доске»[5]. Таблетку помещаю на подушечку большого пальца, щелкаю по ней средним пальцем. Спасибо тебе, таблеточка, только больше я в твоих услугах не нуждаюсь. Покончив с этим, бегу к городу – по траве, по мхам, с победным кличем «Эй-йа-йи-йи!». Океан отзывается эхом, катает эхо по волнам. Конечно, так и есть; даже океан признает во мне вольное создание, духовное дитя просторного, звезднопьяного мира. УРРА!

На упаковке написано «препарат лития». Мне нравится повторять слово «литий» – оно такое мягкое, скромное, приятное на слух. Ли-тии-й. Когда мне его впервые выписали, я подумала: откуда это название? Может, специальная комиссия долго совещалась, придумывая благозвучные, успокаивающие слова? Может, «лит» – вроде как в «Литве», «литографии» и «монолите» – взяли не случайно? По-гречески это значит «камень», я узнавала. Литий стал тяжелым камнем, который притянул меня, унесенную штормом, обратно к земле. Впрочем, литий – вовсе не название бренда; это химический элемент, в периодической таблице обозначается символом Li. Только, по-моему, это должно быть «Литье», ведь от таблеток мои подъемы и спады слились и перемешались в нечто однородное.

И мне гораздо лучше. Мне – чудесно! Вдобавок я продолжаю глотать таблетки из второго пузырька – те, что не дают вернуться сумеречным существам. В прошлом году эти, из сумерек, тискали меня своими чернильными лапами, пока не выдавили из мира все краски, пока мир не стал вроде экрана – с мельтешением серых запятых и треском атмосферных помех. Пока все чувства не заменила пустота.

В сумке жужжит телефон. С восторгом обнаруживаю номер Джонаса. Джонас – один из моих эликсиров. Его губы действуют как успокоительное, теплота разливается по телу, умиротворяет неугомонный ум. Застенчивость Джонаса вносит во все мои действия элемент интриги, а интрига – это бонус. Когда мы после пляжа мылись в летнем душе, я бедного Джонас шокировала – сделала вид, что сейчас сделаю ему… сами знаете что. Зато теперь он только об этом и мечтает.

– При-вееет.

– Вив?

Обычно Джонас говорит вполголоса, обыденным тоном. Сегодня в голосе слышен страх.

– Вив, ты уже на работе?

– Подошла к студии, ключи достаю. А что? Что случилось?

– Ты не могла бы… Господи, мне очень неприятно тебя об этом просить. Я бы не стал, честное слово, просто больше некого. Ты не могла бы прямо сейчас зайти в супермаркет?

Открываю рот, но Джонас сам объясняет:

– Утром мама туда поехала, я еще подумал: наконец-то ей лучше. А сейчас мне мистер Паттерсон позвонили говорит: она вроде как не в себе, то ли плачет в отделе выпечки, то ли что, я не понял. Мистер Паттерсон сказал, чтоб я ее забрал, потому что ей в таком состоянии за руль нельзя, но машину-то мама как раз и взяла. Я дома с младшими, Наоми на практике, Сайлас на работе и трубку не берет. И я… я…

Соображаю ровно секунду, швыряю ключи обратно в сумку.

– Джонас, послушай меня. Я уже иду в супермаркет. Все будет хорошо. Попроси кого-нибудь из соседей приглядеть с полчасика за младшими, сам беги сюда. Договорились?

– Да.

Мчусь к супермаркету, вознося хвалы собственной интуиции, которая заставила меня надеть именно балетки. В супермаркете, под самой дверью, бегает туда-сюда седоусый дядька в зеленой рубашке-поло с каким-то овощным логотипом. Должно быть, мистер Паттерсон собственной персоной.

– Доброе утро.

Стараюсь говорить спокойно и по-взрослому.

– Я от Джонаса Дэниэлса. Он скоро придет, а пока я за него.

– Я ее в комнату отдыха отвел. Первая дверь направо.

Паттерсон трясет головой, сам с собой разговаривает:

– Не пойму, что стряслось. Глядь – она на коленях стоит, в руках – упаковка панировочных сухарей. Я сперва подумал, у нее приступ паники. Что в таких случаях делать, я не в курсе. Сунул ей бумажный пакет, чтоб дышала, как по телику показывают.

Меряю Паттерсона мрачным взглядом. Надеюсь, он верно прочтет посыл: «Сболтнешь хоть одной живой душе – пожалеешь. Распущу слух, что у тебя в орехах червяки, а в рыбе сальмонелла!»

То, что Паттерсон именует комнатой отдыха, скорее – приют уныния. О чем только Паттерсон думал, когда вел сюда плачущую миссис Дэниэлс? Диван с коричневым клетчатым чехлом давно справил пятидесятилетний юбилей; еще есть холодильник и пара торговых автоматов. Стены заклеены стикерами. Миссис Дэниэлс столбиком сидит на пластиковом стуле за круглым кухонным столом, руки сложила на коленях. Приятно наконец увидеть маму Джонаса живьем, пусть и такую печальную. А то все на фото да на фото. Ее состояние мне знакомо, я это тоже проходила. Чувствуешь себя призраком среди живых – никто тебя не видит, никто тебя не осязает. Намучившись, замираешь и ждешь: еще немного – и вовсе исчезнешь.

– Здравствуйте.

Получается отрывисто, хотя я очень стараюсь проявить мягкость.

– Я – Виви.

Миссис Дэниэлс смотрит на меня, вымучивает улыбку, точь-в-точь такую, как у Джонаса. Никудышнее прикрытие для тоски; отчаянные попытки, близкий к нулю результат.

– Ой. Здравствуй. Боже.

Миссис Дэниэлс не то одергивает, не то отряхивает рубашку.

– Мои ребята только о тебе и говорят. Ощущение, будто я тебя сто лет знаю.

– И у меня такое ощущение насчет вас, но я очень рада наконец-то встретиться с вами лично.

Сажусь на пластиковый стул, смотрю ей в лицо. Ищу черты младших. Воспаленные, красные веки – печать скорби; и все равно миссис Дэниэлс очень красива. Волосы белокурые, глаза голубые, как у Лии. Только, пожалуй, ей бы не мешало пополнеть.

– Джонас уже вышел из дому, а я просто поблизости оказалась, вот и решила побыть с вами, пока Джонаса нет.

Миссис Дэниэлс закрывает лицо ладонями.

– Господи, как стыдно!

Голос ее срывается.

– Пустяки. Я и похуже видала.

Она издает самоуничижительный, резкий смешок, касается лба, ведет рукой вниз, как бы резюмирует: вот до чего я докатилась.

– Сомневаюсь, Виви. Ты говоришь так из вежливости.

Поднимаю левую руку и закатываю рукав. Шрам вьется, точно бледная речка, стремится выше, выше, к самому локтю. Как всегда, острее становится желание стереть его, вытравить. Пожалуй, сегодня я впервые рада наличию шрама, ведь он подтверждает, что и я была в отчаянии.

Миссис Дэниэлс прищуривается, наклоняет голову – не от отвращения, нет. Ей любопытно. Слава богу, ее эта гадость не отталкивает. В смысле, не сам шрам – гадость; честно говоря, я о нем в этом ключе не думала; но шрам олицетворяет нечто пугающе-бездонное. Потрясенная, миссис Дэниэлс шепчет:

– Господи, я же не знала.

– Сейчас мне лучше. То есть мне уже довольно давно лучше.

– А ты… а они тебя заставляли таблетки глотать?

Миссис Дэниэлс говорит как ребенок, перепуганный перспективой укола. Я ее не виню.

– Прости, Виви. Пожалуйста, прости. Не мое дело – спрашивать о таком. Некрасиво с моей стороны.

– Ничего страшного. Да, мне выписали таблетки. Антидепрессанты.

– И как – помогло?

Произнеси эти слова, Вив. Она Джонасу не станет пересказывать. Миссис Дэниэлс нужна информация – ну так выдай, выдай же ее. Это будет правильно.

– Помогло. Первые таблетки, правда, были кошмарные.

От них я с катушек съехала. Отвязалась, оторвалась. Улетела, словно подхваченная ураганом.

– Зато те, что я сейчас принимаю… они мне саму себя вернули.

– А я просто устала. Я такую усталость постоянно чувствую, совсем сил нет.

По ее щеке ползет слеза, срывается с подбородка. Миссис Дэниэлс не считает нужным стереть неровный улиточный след.

Я тоже плутала в этих джунглях, забредала в самые темные и глухие дебри; на меня тоже сверкали зрачками дикие, свирепые твари, ко мне тянулись из мрака плотоядные растения. Оставалось лечь ничком на влажную листву. Жуки и муравьи ползли по моим ногам, все выше, но я их не сгоняла. Мне было все равно.

– И я усталость чувствовала, миссис Дэниэлс. Мне это знакомо. Но вот что я вам скажу. От таблеток просыпаются ощущения. Их достаточно, чтобы разозлиться.

Следовало бы добавить: гнев придает сил; но я об этом умалчиваю. Я поднялась с земли, я продиралась сквозь заросли, в клочья рвала лианы. Вопила, пока не побагровела – ибо сама стала дикой, свирепой тварью. Я выдержала изоляцию во тьме и вырвалась вон, рыком разогнав всех, кто пытался меня удержать.

Несколько секунд миссис Дэниэлс молчит, затем вздыхает:

– Я сержусь только на саму себя.

– Может, это как раз начало.

Тихо; только холодильник урчит. Вдруг понимаю: миссис Дэниэлс необходимо услышать нечто важное.

– Кстати, давно хотела вам сказать. Ваши дети – истинное чудо. Судя по моей маме, даже одного относительно нормального ребенка вырастить очень трудно; а у вас их шестеро, и все – замечательные.

– Это верно, – с горечью признает миссис Дэниэлс. – Как мать я состоялась.

– А вот и я.

Мы обе оборачиваемся на голос. В дверях – запыхавшийся Джонас. Впрочем, дышит он ровнее, чем если бы только что влетел в супермаркет, проделав весь путь от дома бегом. Интересно, давно он тут стоит?

Лицо миссис Дэниэлс мигом становится виноватым, как будто Джонас уже одним своим присутствием осуждает ее за что-то. Еще секунда – и глаза наполняются слезами.

– Я говорила Джиму, что сама в состоянии до дома доехать, только он меня сюда привел и не пускает. Извини, сынок. Не пойму, как это получилось. Все было нормально, и вдруг мне грудь сдавило, стою и вдохнуть не могу. Я хотела вам печенья напечь, и вот…

– Ну, мам. Ну что ты.

Джонас садится перед ней на корточки, но тут вмешиваюсь я:

– Вам не за что извиняться, миссис Дэниэлс. Слышите – не за что. С вами все в порядке. С нами все в порядке. Поедемте-ка лучше домой.

– А как же печенье? Продукты уже в тележке…

– Я потом заберу.

Джонас ведет мать к двери, поддерживая за талию. На парковке мы становимся от нее по бокам, словно телохранители, защищающие звезду от папарацци. Джонас распахивает дверцу пассажирского сиденья, миссис Дэниэлс забирается в машину, Джонас поспешно захлопывает дверцу.

– Мне очень неловко, что я тебя втянул. Извини.

Эти слова Джонас произносит едва слышно. Мы обходим машину, ветер хлопает полами кардигана, заставляет меня плотнее запахнуться.

– Не надо извинений, Джонас. Я тебе уже говорила: меня чужой бедой не отпугнешь.

Он трет лоб – сильно, до красных пятен.

– Наверно, я должен Феликсу рассказать.

– Наверно, Джонас, ты должен с мамой по душам поговорить.

Джонас смотрит в небо, будто ответ сейчас дождем на него прольется, смоет горе, как пыльцу с асфальта. Только ведь в Верона-ков дождей не бывает.

– Надо было уже давно Феликсу рассказать.

– Отлично. Поступай как знаешь.

С досады щелкаю пальцами. Может, Джонас меня и слышал – но явно не услышал.

– Мне на работу пора, Джонас.

– Погоди! Что я такого сказал?

– Ты совсем глухой, да? Ты почему о ней рассуждаешь, будто она – неодушевленный предмет? Святая Мать-Земля! Трудно, что ли, просто поговорить, поспрашивать?!

Джонас примирительно машет руками.

– Ладно, ладно.

Он хлопает себя по бокам, предварительно, в отчаянии, вскинув руки. Этого я уже не вижу. Я спешу уйти с парковки. Слышится шум мотора, но я не оглядываюсь, не смотрю вслед отъезжающей машине – потому что Джонас моего взгляда не заслуживает.

На клеточном уровне я презираю тех, кто приравнивает депрессию к слабости, в чьем понимании с «подавленными» нужно обращаться как с малыми, несмышлеными детьми. Хорошенькое дело – обнаружить, что Джонас – мой парень, мой друг, мой любовник или кто он там мне; короче, что Джонас уверен, будто знает о потребностях матери лучше нее самой! Считает, будто горе лишило ее голоса и собственного мнения, будто она уже и за себя отвечать неспособна! Мне очень больно, правда.

Темные дни сделали меня сильной. Или, может, я и была сильной с самого начала, а темные дни мне мою силу явили. У Джонаса – свое горе; но он понятия не имеет, каково оказаться в подземелье, прикованным цепями к крошащейся стене. Драконы наступают, они все ближе, а ты думаешь: «Вот и слава богу. Скорее бы все закончилось».

Я на взводе, руки дрожат; в таком состоянии нечего и думать идти в студию. Упаси бог, бывшая «подавленная», а теперь до трясучки возмущенная девушка расколотит ценный образчик ручной работы – что тогда?

Нет, нужно сконцентрироваться на себе, на своей жизнерадостности, на своих целях. Короче – устроить День Виви; это как выходной, только лучше. Главное – измыслить веский повод; тогда мама даст мне машину, и можно ехать в Сан-Хосе. Отсюда – три часа, все время на юг; пожалуй, скажу маме, что изнываю без дозы шопинга. Кстати, это почти правда. В Сан-Хосе находится самый крупный магазин – дилер скутеров «Веспа»; скутер-то мне и нужен, причем немедленно. Уже чувствую грудью упругий калифорнийский ветер. Скорость – сорок пять миль в час; а ну-ка, подбавлю газу. На голове у меня шарф, как у красавиц в кабриолетах – я таких в черно-белых фильмах видела. Выберу самый быстрый скутер; такой быстрый, чтобы грязные воспоминания, разбросанные на шоссе, как мусор, остались далеко позади. Я вернусь в Верона-ков уже на скутере, промчусь мимо Джонаса Дэниэлса наглядным свидетельством: «подавленные» могут всё. Живым доказательством, что мы, «подавленные», в седле лучше прежнего держимся.

Глава 10

Джонас

Телефонный звонок застал меня на кровати. Я лежал с закрытыми глазами, но не спал и не пытался уснуть. После кошмара в супермаркете я отвез маму домой, отвел в спальню, оставил одну, а сам ринулся в свою комнату, рухнул ничком на кровать и стал гнать от себя мысли. Больше всего хотелось на этой кровати в другой мир переместиться. Как в детских книжках.

Не знаю, как Уитни добыла мой номер. Она спросила, не со мной ли Виви.

– Нет, с утра ее не видел, – сказал я, садясь.

– Дело в том, что Виви не пришла на работу и трубку не берет. Я чуток беспокоюсь.

После этого звонка я тоже забеспокоился, да не чуток, а еще как. Вскоре Уитни перезвонила и сообщила, что у нее есть новости.

– Оказывается, Виви уехала куда-то на машине. Про работу и думать забыла.

Полная чушь. Виви прекрасно помнила, что ей надо в студию. А я ее сильно обидел – не знаю чем, вот она и уехала из города. Да, так все и было, Джонас; и нечего оправдания себе искать.

Сейчас мы с Лией рисуем мелками на подъездной аллее. Лия изобразила океан и дельфина в волнах. Я – целую поляну разноцветных вопросительных знаков. Между ними – стрелы, нацеленные в разные стороны. В планах – портрет Джонаса Дэниэлса, рвущего на себе волосы.

Я зол на Феликса – как он не чувствует, что у нас проблема? В первый месяц после папиной смерти Феликс каждый день приходил, приносил продукты, подолгу сидел у мамы в спальне. А потом перестал. Приходы заменил почти ежедневным вопросом: «Как мама?»

Ответить правдиво у меня язык не поворачивался. Не мог я сказать: мама почти целый день лежит в постели, среди скомканных бумажных платочков, то спит, то плачет. Не мог и все. Тогда казалось, волноваться еще рано; хотя я ужасно волновался. Еще я думал: расскажу все как есть – предам маму. Поэтому я отвечал: «Нормально». Меня раздражало, что Феликс задает вопросы – лучше пришел бы и сам посмотрел. Хотелось, чтобы он явился без предупреждения и все уладил. Чтобы вел себя как положено взрослому человеку.

Месяца через два после похорон, в момент отчаяния, я пригласил Феликса домой на ужин. Думал: вот Феликс придет, я наберусь мужества, позову его на крыльцо и выложу все начистоту: маме нужна помощь профессионалов, мы не справляемся.

И знаете, как Феликс на мое приглашение отреагировал?

– Я бы с удовольствием, Джонас, только твоя мама просила меня пока не приходить к вам.

Я опешил. Стоял и односложно, как малый ребенок, переспрашивал:

– Кто? Мама? Когда? Почему?

Феликс только вздохнул:

– С месяц назад. Сказала, ей время нужно, чтобы свыкнуться с одиночеством. Так-то, сынок. Понимаю, тебе это слышать дико. Но и ты пойми: если я буду ходить к вам, делать то, что раньше делал твой папа, как же тогда мама привыкнет к одиночеству, а?

– Она прямо так и сказала?

– Да.

И сложил свои лапищи на груди.

– Я с тобой как мужчина с мужчиной, Джонас, так что ты уж гляди, никому ни слова. Пусть этот разговор останется между нами.

Между нами разговор не остался. Я все рассказал Наоми и Сайласу, мы долго спорили. Как всегда, каждый делал выпады из своего угла боксерского ринга. Наоми требовала отвести маму к врачу; Сайлас говорил: чушь, оставим ее в покое, само пройдет. Я оказался посередке и к концу первого раунда истекал кровью.

На рев мотора поднимаю глаза. Ревет все ближе, ближе. Наконец, напротив нашего дома останавливается льдисто-голубая «Веспа». Голоногий гонщик снимает шлем, под которым, к моему удивлению, обнаруживаются знакомые платиновые кудри.

Лия бросается к Виви, тонким голоском выкрикивает вполне правомерные вопросы. Откуда взялась «Веспа»? Но Виви сама решительно ступает на подъездную аллею. Есть и более важные темы для обсуждения.

– Беги, рассмотри скутер получше.

Так я напутствую Лию, когда до Виви остается несколько шагов.

– А сесть на скутер можно, Джонас?

– Нельзя, – поспешно говорю я, пока Виви не сказала «конечно». – Зато можно померить шлем.

– И еще можно трогать все, что голубого цвета, – добавляет Виви. – «Веспа» – она как пони; любит, когда ее гладят.

Виви тащит меня в дом. Обнаруживаю на себе меловую пыль – серебристо-зеленую и горчичного цвета. Виви стирает пятно с моего предплечья, усиленно о чем-то думает. Наконец поднимает взгляд.

– Напряженный день выдался.

Хочу спросить, чем конкретно я ее так рассердил. Впрочем, лучше не начинать, раз Виви, похоже, уже остыла.

– Да, знаю. Извини. Я не имел права на тебя это вешать.

Растираю лоб – за лобной костью давно гнездится тупая боль.

– Это было нечестно с моей стороны. Это не твоя проблема, Вив, и вообще…

Виви прижимает пальцы к моим губам, прерывает неуклюжие извинения.

– Хватит об этом. Приходи лучше сегодня ко мне. Ужин приготовишь. Мама в Сан-Франциско укатила на открытие галереи.

И просто на случай, если я вздумаю сказать «нет», Виви роняет руку и приникает губами к моему рту. Обнимаю ее за шею. Эта девчонка мою мать в момент нервного срыва видела; да что там мать – я сам при ней истерил. И все-таки она вернулась.

– Эй! – кричит с лужайки Лия. – Виви! Это же мой брат!

Смотрю на Виви. Стираю с ее скулы синее пятнышко.

– Тебе позавидовать можно. Вся в меловой пыли, да еще и сестренка моя постоянно вмешивается.

Виви улыбается, словно ей некая чудесная тайна открыта, и шепчет:

– По-моему, это здорово.

Что самое потрясающее – Виви действительно так считает.

Глава 11

Виви

– Вивьен, ты же говорила, что в Сан-Хосе за покупками собралась!

Вообще-то я рассчитывала, что к моему возвращению от Джонаса мама уже уедет. Не тут-то было!

Вот она, вся расфуфыренная, идет к машине, а я как раз подруливаю на скутере. Мама гонит меня в дом, лицо у нее пунцовое, под цвет юбки.

– Ну да! Вот – я «Веспу» купила! Я о ней давно мечтала, и ты это знаешь!

Миляга продавец погрузил «Веспу» в багажник маминой машины, и я покатила обратно в Верона-ков, а распаковаться сосед помог. Сбылась мечта, голубая в прямом смысле. Вот она, «Веспочка» моя ненаглядная; и никакие мамины упреки моего счастья не разрушат.

– Не понимаю, чего ты сердишься. Я ведь шлем тоже купила!

Приобретение более чем разумное. Права на вождение мотоцикла у меня имеются – год назад я встречалась с парнем, у которого был мотоцикл. Причем мое сокровище – скоростное. Для хайвея годится! И больше не надо клянчить мамину машину. Сплошное удобство.

– Скутер стоит несколько тысяч долларов, Вивьен.

Она мое полное имя произносит как непечатное слово; это невыносимо.

– А кредитку ты у меня из бумажника украла!

– Нет, не украла, потому что это моя кредитка, а не твоя! Деньги бабушка завещала мне! Это не воровство, когда свое берешь.

Голос становится пугающе тихим:

– Кредитку я вынуждена была у тебя конфисковать, потому что ты безответственно распоряжалась деньгами. Все покупки сначала должны быть согласованы со мной – что тут непонятного?

Вспыхиваю от ярости так, что кухню озаряют багровые сполохи.

– Не смей так со мной обращаться! Я не ребенок! Ты вообще себя слышишь? Мне через год восемнадцать стукнет!

Мама сужает глаза, но и сквозь прищур ее зрачки меня буравят.

– Ты прием таблеток прекратила, да? Признавайся!

– НЕТ! НЕ! ПРЕКРАТИЛА!

Я его только изменила, этот прием; только разделила. Делюсь с океаном.

– Давай сюда сумку, я проверю.

– Что? Нет! Как ты можешь?

Впрочем, я быстро соображаю: скрывать нечего.

– Ладно. Проверяй.

Мама достает оба пузырька, высыпает таблетки на стол. Тщательно пересчитывает. Таблеток ровно столько, сколько и должно быть, – что и требовалось доказать.

Мамины плечи опускаются. Не пойму, она уязвлена своим поражением или рада ему.

– Ты не должна обижаться, Вив. Ты же помнишь, как это в прошлый раз начиналось. Чего доброго, ты еще одну татуировку сделаешь без спросу!

От досады, обиды и стыда наворачиваются слезы. Разноцветный лотос на боку я и сама ненавижу; меня от него трясет, и маме это отлично известно. Ей известно также, что я пытаюсь свести татушку.

– Слышать не хочу про прошлый раз! Такое лето чудесное, и мне лучше, правда лучше; а ты все портишь своим недоверием.

Она ничего не знает. Она рядом находилась, но ей невдомек, до каких пределов это дошло. Будто разум, тело, всю мою жизнь на быструю перемотку поставили, а я не могла ни «стоп» нажать, ни даже «паузу». Потом пришлось жить со всем случившимся, содрогаясь от гадливости. А потом – одеревенеть. Раньше у меня сердце пело, а тут замолчало; мама даже не представляет, как мне было тошно без внутренней музыки.

Я все подробности помню; целую уйму подробностей, и я бы лучшие свои винтажные выкройки отдала, лишь бы забыть. Мама самого страшного не знает, я ей не рассказывала. Озвучить – это как заново прожить. И вот еще что: мама никогда на меня прежними глазами не смотрела бы, в этом я уверена. Потому и молчу.

– Пожалуй, дома останусь, – мягко говорит мама.

Врет: ей надо ехать, хоть камни с неба. Потому что на выставке будет одна из ее работ.

– Тебе решать. Я все равно ухожу. К Джонасу. Он для меня ужин готовит.

Говорю максимально спокойным тоном. На самом деле это Джонас придет сюда, чтобы мы с ним наедине побыли – ну и что? Какая разница-дразница?

Мама почти расслабляется, кулаки разжимает.

– Какой он милый, этот Джонас. Он здорово готовить умеет, да?

– Да.

У мамы уже сложился образ Джонаса – надежного друга, который просто неспособен на плохой поступок. Джонас весь такой адекватный, уравновешенный – живое свидетельство моего неминуемого выздоровления. Как-то мама встретила его на рынке, с младшими, и с тех пор только и говорит, что о добродетелях Джонаса – учтивости, серьезности, ответственности; и как чудесно, что я с таким хорошим мальчиком подружилась. Тут она права, да только Джонас не до такой степени хороший, чтобы в мамино отсутствие не явиться с целью приготовить ужин и остаток вечера провести со мной в спальне. Прикрываю рот ладонью, будто усиленно думаю. На самом деле – улыбку прячу.

– Ладно.

Мама берет ключи.

– Разговор на сегодня закончен – но только на сегодня. Скутер придется вернуть в магазин. Ты меня очень огорчила, Вив.

Часом позже появляется Джонас с большим бумажным пакетом. Меня этот пакет прямо заводит, как будто Джонас – мой гражданский муж, взрослый и самостоятельный, и вот принес покупки в наш просторный и стильный пляжный дом.

– Вовремя ты меня пригласила. Я как раз новые рецепты обдумываю, для ресторана. Вот сегодня один рецептик и опробуем, не будем терпеть до вечеринки.

– До какой вечеринки?

– По случаю твоего дня рождения.

– Ура, у меня будет вечеринка!

Хлопаю в ладоши, потому что уже представила и пестрые бумажные колпаки, и китайские фонарики. Джонас закатывает глаза.

– Ты же велела навести порядок в патио – вот я и навожу. Готовлюсь к знаменательной дате.

Джонас начинает выкладывать продукты на стол. Многие я впервые вижу. Например, вот этот зеленый пучок – вроде салат, но и не салат. Или вот этот розовый корнеплод – не иначе гибрид картофеля с редиской. Кастрюли, сковородки и лопатки ищем вместе, обшариваем Ричардовы кухонные шкафы. Мы-то с мамой ничего почти не готовим, я и не знаю, где у Ричарда что лежит. Джонас отправляет рыбу в духовку, а розовый корнеплод – красный картофель – в сотейник с кипящей водой.

Мама сказала, что вернется поздно. Не удивлюсь, если она, пропустив пару-тройку бокалов шампанского, притащит в дом какого-нибудь непризнанного гения от живописи. Наша ссора ее не остановит. Ближе к полуночи придет полное раскаяния сообщение; впрочем, раскаяние будет не той силы, чтобы заставить маму изменить планы. Не подумайте – я ее не осуждаю. Я все понимаю, честное слово. Маме любовь нужна. Дочерней любви недостаточно, вот она и ищет надежного, интересного и великодушного мужчину. Ищет методом проб и ошибок; малоэффективно, зато не скучно и уж точно лучше, чем дома сидеть в одиночестве.

Я к этому выводу не сама пришла, а с помощью маминой сестры. У нее после бокала вина язык развязывается; чего только не узнаешь о родной матери. Тетка несчастна с мужем и завидует, что мама брачными узами не связана (а вот до этого я сама додумалась).

Сидя на разделочном столе, болтаю ногами, неотрывно наблюдаю за Джонасом – как он тонко-претонко режет персики для салата, почти танцует между плитой, столом и раковиной под неслышимые джазовые вариации.

– Знаешь, Джонас, на твою работу смотреть – сплошное удовольствие. Правда-правда. Сказать, на что похоже? Ты будто на иностранном языке говоришь. Вот шла бы я, допустим, по улице, а навстречу – двое, болтают между собой по-испански. Я испанским не владею, но звучит красиво, и сразу видно – сами-то они друг друга отлично понимают. Так и ты – с едой на одной волне.

Джонас улыбается, помешивает что-то в кастрюльке – наверно, соус какой-нибудь.

– Готовить совсем не так уж трудно.

Конечно, ему не трудно – он ведь вырос в кулинарной среде.

– Слушай, Джонас, а что значит «выпаренный»? Вот в меню пишут – «заправка – выпаренный бальзамический уксус». Это как?

– Речь идет о технологии приготовления соуса. Нужно сначала разогреть ингредиенты в сотейнике, чтобы выпарилось некое количество жидкости. Объем уменьшится. То, что осталось, приобретает более насыщенный вкус и аромат. Иногда – дополнительную густоту.

– Вон оно что! Очень интересно.

Обнаруживаю, что мое лицо – вровень с его лицом.

Поскольку ракурс – новый, хватаю Джонаса за рубашку. Поцелуй из тех, в которые ныряешь с головой. Мои пальцы запутываются в темной шевелюре. Притягиваю Джонаса к себе. Ближе, еще ближе. Здравый смысл как ветром сдуло, рычаг уже дернули, поезд тронулся от платформы, взял разгон; меня несет, никакой стоп-кран не поможет. Сейчас, сейчас все случится.

Джонас отрывается от моих губ – наверно, хочет шепнуть что-нибудь сексуальное. Как бы не так. Вот что он выдает:

– Лосось сгорит.

Я уже улетела; чтобы спуститься с небес, мне нужно время – секунда, не меньше. Может, вы думаете: Виви уязвлена, ну как же – не закружила парню голову, вон он о лососе беспокоится; наверно, Виви недостаточно хорошо владеет языком. А вот и нет, в смысле, я ничуть не обиделась. Я легких путей не ищу, и простачки, которые на каждый мой порыв ведутся, мне вовсе не нужны. Скучно с ними. То ли дело – крепкий орешек Джонас Дэниэлс! Я ему весь рот помадой перепачкала, и теперь, с алыми отпечатками моих губ, Джонас стал аппетитнее любых деликатесов.

Вот он вынимает лосося из духовки. Отслеживаю каждое его движение.

– Джонас?

– Что?

– Ты шеф-поваром хочешь стать?

– Ну да.

Он ставит форму для запекания обратно в духовку, берет с плиты кастрюлю. Сливает воду в раковину. Кухню заполняет вкусный пар.

– Просто я на другой работе себя не представляю.

– То есть ты будешь поступать в кулинарную школу?

– Хотелось бы.

Джонас выкладывает красный картофель в миску, туда же льет молоко и добавляет кусочек сливочного масла. Жду подробностей, только Джонас раскалываться не спешит. Я же говорила – крепкий орешек.

Ладно, слегка надавим. Знаю, знаю: рассуждая о будущем, Джонас себя не в своей тарелке чувствует; но ему ведь полезно из скорлупы вылезти.

– Ты в своем ресторане хочешь работать?

Джонас хмурится – значит, задумался. Мнет картофель какой-то серебряной штуковиной. Мускулы так и играют. Я предусмотрительно сунула ладони под ягодицы, а то еще не выдержу – стану на нем рубашку расстегивать.

– Нет. В смысле, вряд ли. Ну, разве только недолго.

Я наш ресторан люблю и Верона-ков тоже люблю. Но мне хочется жить в большом городе.

Воздух между нами густой от ароматов. Пахнет чесноком, растопленным маслом и еще какой-то пряностью, не могу ее распознать.

– Есть ведь специальные учебные заведения, где учат на дизайнера одежды? – уточняет Джонас. – Они в больших городах находятся, да?

– Да, в основном в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Но я наверняка смогу устроиться на стажировку к какому-нибудь известному дизайнеру, я ведь талантливая портниха, и опыт есть. Еще я хочу в Японии пожить хотя бы год. Потом, может, и в Калифорнии обоснуюсь.

Я просто перечисляю сценарии.

– Может, в Нью-Йорке буду работать, на телевидении или в некоммерческом кино. Знаешь, как обыватели работу художника по костюмам себе представляют? Им кажется, что художники по костюмам нужны исключительно в исторических фильмах, что они костюмы шьют, на музейные экспонаты глядя. А ведь есть такое направление, как современный реализм для телешоу. Сначала изучаешь характер персонажа, узнаешь о его или ее предпочтениях, ну и вместе со сценаристом, актером и стилистами участвуешь в создании образа.

– По-моему, у тебя и со стажировкой у дизайнера получится, и с телевидением, – улыбается Джонас.

Ложкой он выкладывает картофельное пюре на листья рукколы (вон сколько я за один вечер новых слов выучила).

– Телевидение – это хорошо, конечно, только я непременно должна засветиться хотя бы в одном остросоциальном фильме, таком, чтоб зрителям мозги прочищал. Чтоб шуму наделал. Понимаешь, одежда сама по себе играет роль; одежда из рядовой сцены способна сделать сцену культовую.

– Правда?

Джонасу смешно – утверждение для него слишком претенциозное, – но я знаю, что говорю. Я насчет одежды никогда не ошибаюсь.

– А ты как думал? Представь-ка, кем была бы Одри Хепбёрн без черного декольтированного платья, без перчаток до локтя да без пресловутого колье? Обычной нью-йоркской девчонкой, вот кем!

– Ты забыла про тиару.

– Про что?

– Одри носит тиару, так ведь? Я говорю про роль Холли Голайтли.

Джонас не смотрит на меня, потому что занят – выкладывает лосося на картофельное пюре. Я совершенно очарована. Пресвятая Мать-Земля, когда я в последний раз была очарована?

– Ты смотрел «Завтрак у Тиффани»?!

– Ну да. Когда я был маленький, мама меня заставила все старые фильмы посмотреть.

Обе тарелки – уже практически готовые произведения искусства. Джонас поливает лосося соусом. У меня слюнки текут. Ума не приложу, откуда такое везенье – восхитительный парень восхитительным вечером готовит мне восхитительный ужин.

– Джонас!

– Да?

– Прямо не знаю, как тебе и сказать… Спрыгиваю со стола, смотрю на Джонаса снизу вверх.

– Кажется, ты в меня понемногу влюбляешься, Джонас.

Он вручает мне тарелку. Улыбка теперь самую малость приправлена самодовольством.

– Вив, я запек для тебя дикого лосося с Аляски, в манговом чатни, сервировал на подушке из красного картофеля с чесноком и рукколой. Параллельно обсуждая фильмы с Одри Хепбёрн. Знаешь, что кажется мне? Что это ты в меня влюбляешься.

Встаю на цыпочки, дотягиваюсь губами до его рта. Вернувшись в исходное положение, улыбаюсь. Никаких «кажется» в данной ситуации быть не может, мы оба это знаем; только незачем Джонасу расслабляться. Местами я тоже – крепкий орешек.

– Не исключено, Джонас. Не исключено.

Глава 12

Джонас

По традиции костер мы устраиваем в первую после Дня независимости субботу. Кто это придумал и начал – неизвестно. Я даже не в курсе, кто добывает топливо и бочонок с пивом. И почему полиция на это глаза закрывает. У Сайласа целая теория: мол, копы давно сговорились дать нам оторваться раз в году. Якобы молодежь, выпустив пар, остаток лета ведет себя пристойнее. Собираются «на костер» старшеклассники и студенты колледжей из местных. Есть неписаное правило: вход лицам моложе пятнадцати воспрещен, а всякий, кто уже окончил колледж, автоматически выбывает. Приезжие допускаются – но лишь те, кто всю сознательную жизнь проводит лето в Верона-ков. Они у нас считаются на четверть местными.

Наоми решила идти на пляж со мной и с Виви – чем здорово нас обоих удивила. Правда, за всю дорогу Наоми ни слова не произнесла. Виви подпрыгивала от нетерпения, расспрашивала, кто придет (да все) и будет ли фейерверк (будет, только небольшой). При Виви собственную замороченность отрицать просто невозможно. Виви так оживлена, что, кажется, песка под собой не чует. Впечатление, будто на нее гравитация иначе действует, чем на остальных, – то есть почти никак. Наоми у нас худышка и всегда худышкой была; вдобавок сутулится, тощие плечи торчат вперед. Я раньше думал, у нее просто плохая осанка. Мне и в голову не приходило, что Наоми не меньше моего заморочена, притом заморачиваться начала гораздо раньше, чем я. Еще при папе все свободное время посвящала переживаниям, словно это хобби такое. Тряслась из-за оценок, боялась, что в колледж не поступит, что деньги кончатся или кто-нибудь из нас заболеет. А еще мою старшую сестру очень беспокоит загрязнение окружающей среды. Без шуток.

– Вот это да! – говорит Виви. – Вы только поглядите! Что за звезды! Они же нереальные какие-то! Как здорово, что здесь нет фонарей. Кажется, вот сейчас шагнешь с утеса – и прямо на звездочку, словно на лист кувшинки, а с нее – на следующую, и так по всей Вселенной, вприпрыжку…

С этими словами Виви обнимает меня за шею, подпрыгивает и чмокает в щеку. Необязательно смотреть на Наоми – и так ясно, что моя сестра скривилась. Но я все-таки улыбаюсь, даром что от выходки Виви моя спина заныла с новой силой.

Я целую неделю наводил порядок в патио – в нагрузку к возне с младшими и к своей обычной работе в ресторане. Неудивительно, что спина болит. В первый день разбирался с хламом. Половина пошла под навес, половину я выбросил. Привлек к этому делу Сайласа – он на машине вывез старую плиту на свалку. А вчера я боролся с сорняками. Один только плющ оставил. Сайлас явился на подмогу, хоть я его и не просил. Мы работали молча. Я драл сорняки, всю силу вкладывал; Сайлас чинил электропроводку.

Сегодня у мистера Томаса, владельца хозяйственного магазина, я одолжил моечную машину. Теперь в патио царят пустота и чистота. Что уже немало. Меня хвалят все, кто ходит мимо, срезая путь. Миссис Ковальски даже столик зарезервировала на день открытия. Сам я об открытии еще и не думал, но мы с Сайласом все равно поблагодарили миссис Ковальски. Говорят, дураков работа любит – а мне приятно попотеть ради папиного ресторана. Патио с каждым днем хорошеет, прогресс налицо. И пускай спина ноет, пускай руки болят. Ерунда. Я к боли привык.

Слышно потрескивание хвороста в костре, виднеются темные на фоне огня фигуры. Чувствую запах дыма, различаю болтовню и смех. В прошлом году я ходил на костер с Заком и другими ребятами из бейсбольной команды. Всю ночь оттопыривался и Сару окучивал. Я сравнивал Сару с йоркширским терьером; так вот, на прошлогоднем костре терьер еще был милым компаньоном, а не скулящей моськой. Что касается бейсбольной команды, я, как перестал заниматься нынешней весной, так с ребятами и не вижусь. Не позволяю себе думать, сколько всего может измениться за какой-то год. Будто кулаком в нос получил, даже не подозревая, что в уличной драке участвую.

Приближаемся. Со всех сторон кричат «Привет», обращаются главным образом к Виви. На секунду задерживаемся со старыми приятелями. Среди них – Адам, парень, с которым Наоми встречалась в выпускном классе. Оглядываюсь – где Виви? А Виви уже с Дэйном Фэрроу болтает, будто они сто лет знакомы. И пиво у нее откуда-то взялось.

Дэйн Фэрроу, как папа выражался, принадлежит к категории одноклеточных. К нему за дозой бегают, потому что его старший брат – драг-дилер. Сам Дэйн тоже приторговывает травкой да «Риталином»[6]. С тяжелыми наркотиками не связывается, не заступает брату дорогу. Вообще-то я не забиваю себе голову мыслями о персонажах вроде Дэйна. Мне до него дела нет. Верона-ков – в известной степени город хиппи, здесь многие травой и колесами балуются. Но вот моей девушке с Дэйном болтать совсем не обязательно.

Виви идет назад. Сверлю ее взглядом.

– Откуда ты знаешь Дэйна Фэрроу?

– Нуууу, – тянет Виви. Явно на ходу прикидывает пропорции лжи и правды в своем ответе.

– У нас общая знакомая.

– По имени Мария-Хуана, что ли?

Виви хихикает, будто я удачно пошутил.

– Дэйн – приятель Уитни. Я с ним в студии познакомилась. Расслабься, Джонас; не надо так на меня смотреть. У Дэйна товар никудышный, я в жизни у него покупать не стану.

А у других драг-дилеров, значит, станет? Мы с Виви это не обсуждали. Мне случалось покуривать с приятелями, но сам я никогда не покупал дурь. А сейчас трава меня вообще меньше всего интересует.

– Эй, Джонас! Наоми!

От компании второкурсников отделяется Элли.

– Пришли все-таки!

Она обнимает Наоми, машет мне, только как-то скованно.

– Джонас, ну ты молодец. Такой блеск в патио навел!

– Спасибо, Элли, только до настоящего блеска пока далеко. Кстати, познакомься. Это Виви.

– Его девушка, – добавляет Виви.

Вот так конкретика. Стараюсь не выказывать ни удивления, ни облегчения.

– Я очень, очень рада познакомиться! – совершенно искренне говорит Элли, протягивает Виви руку. Виви этой руки едва касается, будто брезгует.

– Лия мне все уши прожужжала – Виви то, да Виви се, – продолжает Элли.

Виви растягивает свои красные губы. Точь-в-точь кукла, которой улыбку раз и навсегда нарисовали.

– Да? А я о тебе даже не слыхала.

Хмурюсь на эту заведомую ложь.

– Элли – старшая дочка Феликса, Виви. Я тебе о ней рассказывал.

– А, ну да.

Кукольная улыбка никуда не девается.

– Вроде рассказывал.

Чувствую себя газелью между двух львов – того и гляди, пополам разорвут.

– Пойдем, Эл, пива выпьем, – говорит Наоми, беря Элли за руку.

Без единого слова обе уходят. Наверно, Наоми хотела меня спасти. Что ж, ей это удалось. И все равно со стороны выглядит, будто Наоми специально исключила Виви из нашего круга.

– Ты уж не обижайся на мою сестру, Вив.

Сажусь на ближайшее бревно, Виви устраивается рядышком. Эти бревна – загадка Верона-ков, местный Стоунхендж. Огромные, твердые – окаменелые, наверно, – лежат они вокруг кострища, никому не нужные триста шестьдесят четыре дня в году.

– Дело не в тебе. Просто Наоми всегда такая. Ей, чтобы к человеку проникнуться, сто лет нужно. А Элли она как раз сто лет и знает.

– Будь к ней снисходительнее, Джонас.

Виви отхлебывает пива.

– До чего нечуткие персонажи попадаются, ужас просто. В смысле, ты даже не представляешь, насколько легче людям стало бы жить, если бы они овладели языком тела.

Похоже, Виви хочет меня обидеть.

– Что?

Она вздыхает, кивает в сторону Адама.

– Когда вон тот парень с Наоми заговорил, она держалась отлично. Никогда еще я ее такой милой и дружелюбной не видела. Но это ее совершенно вымотало. Не знаю, кто он, но точно могу сказать: его присутствие сильно подействовало на твою сестру.

– Адам – ее бывший.

Наоми не говорила, почему они с Адамом расстались, а я не спрашивал. Однажды за завтраком, незадолго до отъезда в колледж, Наоми довела до нашего сведения, что у них все кончено. Сказала об этом просто – вот как человек, который ест какую-нибудь гадость, выдал бы: «Меня тошнит». Почему тошнит, понятно; незачем вдаваться в подробности. Нам тогда было достаточно узнать о самом факте разрыва.

– Думаешь, Наоми до сих пор к нему не остыла?

– Не то чтобы не остыла. Он ей боль причинил, в этом все дело.

Виви закатывает глаза.

– Честное слово, Джонас, я просто не понимаю, как это – жить в одном доме с человеком, у которого сердце разбито, и даже об этом не подозревать. Я вот, как только впервые увидела Наоми, сразу все поняла. У меня на такие вещи нюх. Знаешь, чем пахнет разбитое сердце? Фимиамом. Сладкой гарью.

Мне есть что возразить. Со мной в одном доме живут шесть человек; сердце у каждого разбито, а у одной – еще и ступор. Тут, наверно, должно не фимиамом пахнуть, а горелым металлом вонять, как после автокатастрофы. Металлом и бензином. И крахмалом из подушек безопасности.

– Ну ладно. – Виви оглядывается, видит возвращающуюся Наоми. – Мне еще Ташу надо найти. Будь помягче с сестрой.

Понятия не имею, кто это – Таша. Виви срывается с места, в темноте мелькают платиновые кудри и голые ноги.

Я думал, Наоми станет меня пилить за пиво – но у нее у самой в руках две пивные банки.

– Держи.

Наоми садится на бревно, на место Виви.

– Это не ослиная моча из бочки, Джонас; это настоящее пиво.

Она со щелчком открывает одну банку, вторую вручает мне.

– Давай, Джонас, за то, чтоб пережить этот бесконечный кошмарный год.

Некий намек на надежду в этом есть. Чокаемся. Звона не получается – банки ведь алюминиевые. Молча делаем по длинному глотку.

– Неординарная девушка, да?

Темные глаза Наоми устремлены на Виви. Та увлечена разговором с каким-то парнем, и он – явно не Таша. Виви смеется, то и дело касаясь его локтя. Иными словами – заигрывает в открытую. Заметив, что я на нее смотрю, Виви вытягивает в мою сторону губы, словно целует меня с расстояния в десяток ярдов. При лунном свете алая помада выделяется, как на подкрашенном фото.

Искоса смотрю на сестру.

– Да. Ты бы прониклась к Виви, если бы получше ее узнала.

Прямо перед нами взметается пламя, бревно раскалывается надвое. Наоми молчит долго-долго.

– Я просто пытаюсь держаться.

Нет, Наоми не оправдывается за свою вечную угрюмость. Но мне понятно, о чем она.

– Виви – тоже.

Почему-то я в этом уверен. Я не спрашивал Виви, откуда у нее шрам на левом запястье – такой рваный, такой неслучайный. Она почти постоянно ходит с длинными рукавами, а если на ней купальник, то шрам замаскирован целой дюжиной браслетов. Исаак один раз спросил про шрам. Виви рассказала страшную историю, как на нее медведь напал, когда она в Маунт-Рейнир[7] в палатке ночевала. Правды я от нее не слышал, только слова: «Темные тупики меня не пугают». Тут я ей верю. Виви нет-нет да и вспылит. Тогда видно, до чего она измотана борьбой с демонами.

Не знаю, сколько так просидел с Наоми. Кажется, на этом сборище трезвые и адекватные – только мы двое. Остальные мельтешат шумной, расплывчатой массой. Пить с родной сестрой вовсе не дико, как мне сначала казалось. Этот год уничтожил возрастную разницу. Теперь мы оба – старые. Потому что столкнулись с настоящими проблемами. Не с пустяками типа «я с парнем поссорилась», или «я завалил контрольную по биологии», или «а вдруг я в Беркли не поступлю?». Мы с Наоми – взрослые и седые, молча пьем у барной стойки, пока желторотые студенты дрыгаются на танцполе.

Приближается Виви, ведет парня, с которым заигрывала. Увы мне.

– Наоми, познакомься – это Итан, – лукаво говорит Виви. – Я ему сказала, что у тебя сейчас практика по инженерной экологии.

Наоми и не думает улыбнуться. Не понимает пока, к чему клонит Виви.

– Ну и что?

– В будущем году я Стэнфорд оканчиваю, – поспешно поясняет Итан, непонятно чем взволнованный.

Ударяет себя в грудь, будто Наоми неизвестно местоимение «я». Так вылупился на мою сестру, что очень хочется его стукнуть. – Моя специальность – как раз инженерная экология.

Это меняет дело. Наоми смягчается. Смотрит на Итана с восхищением. Моя сестра помешана на науке, но дома ее страсть не находит поддержки. Наоми давно оставила попытки нас заинтересовать.

– А я в Калифорнийском политехе учусь!

– Чем конкретно на стажировке занимаешься?

Виви принимает позу Наполеона, молча торжествует.

– Собираю данные о загрязнении окружающей среды. В основном изучаю источники поверхностного стока и бактерии-индикаторы. А скоро у меня новая тема – восстановление качества подземных вод.

– Здорово. Я на лето устроился в природоохранную прокуратуру. Подумываю, не поступить ли на юрфак. Сейчас как раз мы дело расследуем о нарушении Закона о чистой воде[8].

– Вы, спасатели Планеты, главное, разберитесь там сначала как следует! – Виви, по обыкновению, фамильярно касается локтя Итана, добавляет: – Ну и тоска же с вами, с ботаниками. Честное слово, ждать, пока клей высохнет, и то веселее.

Прямота Виви бывает очаровательной. А бывает и чертовски грубой. Наоми, кажется, готова Виви в океан швырнуть, но Итан только посмеивается. И не сводит глаз с моей сестры.

– Виви права. Слушай, Наоми, я что-то проголодался. Ты как насчет прогуляться до закусочной, а? Там должно быть еще открыто. Расскажешь мне об экологии в Верона-ков.

– Конечно. – Наоми встает с бревна. Нечасто у моей сестры такое открытое, никакой заботой не омраченное лицо. – С удовольствием.

И они уходят, даже не попрощавшись. Доносится голос Итана: я-де вырос в Колорадо, среди гор; океан и разнообразие ландшафта завораживают, бла-бла-бла. Вскакиваю, готовый бежать следом, предупредить: обидишь мою сестру – я из реликтового дерева дубину вырежу и тебе все кости переломаю. Или утоплю тебя в загрязненной стоками воде. Словом, найду, чем пронять без пяти минут инженера-эколога.

– Спокойно, малыш, – Виви гладит меня по руке. – Итан значок Скаута-орла имеет. Правда-правда. Мы об этом говорили.

– Да я его в первый раз вижу! Он кем угодно может быть! Убийцей или…

Виви нетерпеливо фыркает.

– Он – двоюродный брат Вайолет Каннингем, а не хитч-хайкер с ржавым серпом.

Вайолет из тех приезжих, что с рождения каникулы в Верона-ков проводят. Вайолет допускается на ежегодный костер. Но все равно…

– Кстати, – Виви толкает меня локтем, – взгляни-ка на это.

Итан и Наоми поравнялись с Адамом и его приятелями. Наоми в сторону своего бывшего даже не глядит. Виви, наверно, чувствует себя свахой. А я только теперь понимаю: моей сестре нужен друг. Приехав домой, она возится с младшими; сидит у мамы в спальне, сводит дебет с кредитом; убирает в доме, занимается стиркой, ходит за продуктами, так же как и мы с Сайласом. Уже и не помню, когда видел Наоми в компании сверстников.

– Вот это и называется – убить двух птиц одним камнем. В смысле, я бы и одну птицу не убила, тем более – двух; так что поговорка – не совсем подходящая. Жаль, не скажешь как-нибудь этак: одной птице подогнать кавалера, а другой, по имени Адам, – соли на хвост насыпать. Кстати, о птичках. Мой день рождения в патио будем отмечать, да?

Я не сразу врубаюсь – Виви очень резко сменила тему.

– Да.

– Отлично. Я обещала Лие костюм павлина, но Лия считает, такое в обычные дни не носят. И я подумала: чем не случай – мой день рождения? В общем, приглашаются все-все-все, а для полного моего счастья пусть каждый нарядится своим любимым зверем или птицей.

– Почему бы и нет?

В тысячный раз за несколько недель, что знаком с Виви, спрашиваю себя: «Господи, Джонас, во что ты впутался?»

– Ура! И не забудь пригласить офицера Хайаши.

Да уж не забуду. Что их связывает, до сих пор не понимаю. Иногда они вместе завтракают у Бетти. А на прошлой неделе Хайаши, уходя из нашего ресторана, ткнул в меня пальцем и говорит: «Смотри у меня, девочку не обижай». И наручники, которые у него на ремне болтаются, этак зловеще погладил.

– Виви! – доносится от самой воды.

Я в Верона-ков с рождения живу, а друзей столько, сколько у Виви, не имею.

– Сейчас вернусь.

Виви целует меня в щеку.

– Никуда не уходи, ладно? Мы еще не обсудили мой антропоморфный день рождения. А классное слово – «антропоморфный», правда? Не знаю, может, я его не в том контексте употребила. С другой стороны, кто нынче такое регламентирует? Я бы свой собственный язык могла изобрести, если бы захотела, потому что ведь нету такой конторы, которая выдает сертификаты на…

– Вив, тебя зовут.

– Ой, точно!

Она снова меня целует – на сей раз в губы, ладонями гладя по щекам, – и убегает.

Сижу один, даже не высматриваю, с кем бы поговорить. Я не за тем на пляж пришел, за чем другие. Не для того, чтобы развлечься. Для чего тогда? Наверно, хотел показать, что с нашей семьей полный порядок. Глядите, мол: нас тут целых двое, представителей Дэниэлсов. И у меня даже подруга появилась. Глупо и нелепо. С нами – далеко не порядок, прикидываться смысла нет. Ну вот, пиво допито – пора и домой. Я отметился; чего же больше? Скроить довольную мину не получилось, меня хватило только на «все о’кей»; но и от этой гримасы я устал.

Мою рефлексию нарушает Виви. Тянет меня сзади за руку, совсем как Лия.

– Джонас, пойдем скорей! Сейчас будем голыми купаться!

Я в шоке. Несколько лет назад такое купание состоялось – но я тогда до костра еще не дорос.

– Что? Нет!

– Да ладно тебе, Джонас! Весело же будет!

Виви пальчиком касается моего носа и многозначительно опускает взгляд.

– Ничего принципиально нового мне увидеть не грозит.

Она что, серьезно? Или дразнится, ждет реакции? Поди пойми.

– Вив, я не стану раздеваться перед кучей народу.

– Господи, Джонас!

Виви закатывает глаза. Чувствую себя ситкомовским папашей тинейджера.

– Темно ведь! И вообще, ты будешь в воде. В воде ничего не заметно.

– Еще как заметно.

Я почти беспрестанно пьян от Виви. Голова кружится, хочется большего; еще большего. Но бывает, когда я с ней, у меня полный эффект жестокого похмелья. Может, оттого, что я беру на себя роль главного зануды.

– Вдобавок я не хочу, чтобы ты перед всеми обнажалась.

– Ладно, останусь в белье. Исключительно ради тебя. Из любви к тебе.

Прежде чем успеваю сказать: «Я не в том смысле», – Виви убегает, на ходу срывая блузку. Хочу крикнуть: «Остановись! Что за дичь такая!» Рот будто полон недоваренной овсянки, язык липнет к зубам. И не в том дело, что я ботаник и мямля, просто у Виви все бюстгальтеры – кружевные, прозрачные. Других она, насколько мне известно, не носит, а я не хочу, чтоб эти, на пляже, ее грудь видели. Хочу быть единственным, кому открыт радужный цветок у Виви на бедре; татушка, которой она вообще-то стыдится.

Минимум десять человек уже раздеваются. Еще десятка полтора, почуяв новую забаву, спешат к воде. Столько голых одновременно; сюрреализмом попахивает. Инстинктивно отворачиваюсь. Неправильно это – пялиться. Парни разделись полностью; большинство девчонок все-таки оставили трусишки и лифчики. Виви права: в темноте подробностей не разглядеть. Толпа – смутно белеющая масса – ринулась в воду.

С берега, естественно, подначивают. Хорошо, что Наоми ушла. Потому что более дикую ситуацию и представить трудно: когда твоя родная сестра смотрит на твою практически голую подругу. Полностью смирившийся, устраиваюсь на бревне. Купальщики в воде по шею; остается только вздохнуть.

– Привет.

На фоне костра маячит тоненькая фигурка. Поднимаю глаза: Элли. Улыбается мне.

– Привет.

– Папа сказал, ты вносишь изменения в ресторанное меню. – Элли усаживается рядом, оправляет юбку. – Он очень гордится.

– Спасибо.

Гордится – как мой отец. Не знаю, как реагировать. Кстати, раз уж Элли здесь…

– Слушай, Элли.

Я понижаю голос, хотя поблизости никого.

– Можно тебе вопрос задать?

Элли кивает.

– Не знаешь, кто владелец ресторана? Ну, по документам? Ресторан в долевой собственности был: половина – твоего отца, половина – моего. А теперь как – когда мой отец…

– Да, он у них пополам. Половина твоего папы перешла к твоей маме.

Элли едва заметно улыбается.

– Я это подслушала. Ты же знаешь, в какой переплет попал наш Диего. С таким братом поневоле будешь держать ушки на макушке.

– А ты случайно не слышала, что твой отец говорит про ресторан – ну, как там в смысле финансов и вообще?

Элли раздумывает над ответом довольно долго. Лоб наморщен, губы сжаты.

– Нет, не слышала. Но папа все время какой-то расстроенный, а еще несколько раз так было: вхожу внезапно в комнату – и родители сразу замолкают. Сначала я думала, у них разговоры были о Диего – о его новой девушке и прочем. А почему ты спрашиваешь?

Если бы Феликс счел нужным, он бы с дочкой поделился. Нечестно волновать ее. По взгляду Элли понимаю: она ждет объяснений, теперь не отвертеться.

– Ты только отцу не говори про это, ладно? Просто я случайно нашел кое-какие документы… В общем, кажется, у нас платежи просрочены.

– Ох.

В темных глазах Элли отражается пламя.

– Я даже не догадывалась.

– Не надо твоему отцу знать, что я документы видел. Я просто думаю, как исправить ситуацию.

Элли медлит, потом кивает. Прекрасно понимаю ее шок. Сам я почти шестнадцать лет своей жизни вообще о деньгах не думал и тем более не волновался. Беспокойство из-за денег здорово старит.

Элли вздыхает едва слышно.

– Я хочу помочь. Я тоже буду думать, как дела поправить.

– Папе не скажешь?

Элли улыбается, словно поняла: мы будем действовать тайком ради ее отца. И ради моего – тоже, как бы странно это ни звучало.

– Не скажу.

Купальщики успели вылезти из воды. Кто-то греется у костра, кто-то одежду на песке ищет. Просто чудо, что никто ничьи штаны не стащил. Аппетитная блондинка ходит по пляжу колесом, а на ней – только лифчик и трусишки-стринги. Ну конечно. Моя девушка светит задницей перед моими одноклассниками и соседями. Я готов прямо в костер прыгнуть.

– Да, такова уж Виви.

Стараюсь усмехнуться – пусть Элли думает, что я это забавным нахожу.

Элли смеется. Жду осуждения в ее взгляде. Мне кажется, я его вполне заслужил. Но милая улыбка никуда не девается.

– Молодец Виви, умеет веселиться. Я бы тоже голышом искупалась, но здесь полно этих придурков – приятелей Диего. Наверняка моим родителям доложат. Может, на будущий год рискну.

Улыбаюсь Элли. Наверно, я слишком строго сужу Виви. Ей весело – только и всего.

– Кажется, Виви перебрала пива. И с тобой она сегодня некрасиво себя вела. Ты уж не обижайся.

Элли только рукой машет, дескать, даже не думала. Оглядывается по сторонам – на довольных ребят, на наш город.

– Помнишь, Джонас, мы прошлым летом обсуждали, как уедем из Верона-ков?

– Угу.

Отлично помню: ресторан закрывался, мы с Элли протирали столики, разговаривали.

Элли смотрит мне в лицо, в зрачках отражается пламя.

– Тебе по-прежнему хочется перемен? Даже в такой вечер, как сегодня?

Киваю. Тогда, в ресторане перед закрытием, выяснилось, что мы оба планируем уехать сразу после выпускного. Ну да, мы любим своих родных. И соседей, и одноклассников, и сам город. И все нам здесь, в Верона-ков, привычно. Но, как выразилась Элли, порой просто нечем дышать.

– Меня сейчас совесть мучает, Элли. Как я мог мечтать уехать… от папы?

– Твой папа одобрил бы этот план.

Элли встает, придерживая юбку.

– Вдобавок всегда ведь можно вернуться! Посмотреть, что в мире делается – и назад. Верона-ков никуда не денется. Ладно, мне пора.

Наверно, Элли решила уйти до появления Виви. Кстати, где она? Вон, неподалеку: позирует с каким-то неизвестным типом. На Виви – только бюстгальтер и стринги. Не видел, сколько она выпила. Ясно, что слишком много.

Встаю, с мрачным видом иду к ней. Застегивая шорты, она оживленно болтает:

– Ух, вот это искупались! Супер! Ты много пропустил, Джонас; очень много!

Нет, сейчас энергетический шар ее обаяния не подействует. Напрасный труд – его в меня метать. Мне стыдно за Виви, я взбешен.

– Быстрее одевайся, Вив, нам пора домой.

– Так рано? Веселье только начинается! Нет, я остаюсь!

Перехожу на шепот:

– Вив, ты перебрала. Нам лучше уйти. Пока тебя еще кто-нибудь в таком виде не сфоткал.

– Вот что, Джонас.

Виви щелкает пальцами, снова и снова; я готов учуять запах перегара. Глаза у нее становятся мутными, как будто она хочет и не может сфокусировать взгляд.

– Я не маленькая, и я своему телу сама хозяйка! Хочу – раздеваюсь, хочу – снимаюсь. Могу, под настроение, и на уши встать. По какому праву ты мне сцены закатываешь, а? Какое твое дело – ты вообще Элли окучивал. Иди окучивай дальше!

Застываю на месте. Этого я не ожидал.

– Вовсе я ее не окучивал. Мы просто…

– Что это вообще за имя такое – Элли? – Виви кроит гримаску гадливости. – Только для детсадовцев годится!

– Это уменьшительное от «Элиана».

Черт, кто меня за язык тянул? Виви прищуривается.

– Вот, я же говорю! Ну и какое у нее второе имя, у твоей Элианы? Какой у нее любимый цвет? Давай выкладывай – ты же все про нее знаешь!

Я на грани, удержаться от пикировки просто не могу.

– Кармен и зеленый. А тебе крышу снесло. Все, хватит. Идем домой.

Опять я не то сказал. Вечно со мной так.

– Нет, нет, нет! – Виви кричит на весь пляж. Я сгораю со стыда. – После таких слов мне и смотреть на тебя противно, Джонас; подумай, как ты себя ведешь!

Перехожу на шепот:

– Это ты подумай, как себя ведешь, Вив. И все-таки я тебя здесь одну, пьяную, не оставлю.

– Конечно, не оставишь. Я сама тебя оставлю – трезвого, как стеклышко.

Прежде чем я успеваю рот раскрыть, Виви почти убегает к утесам, за которыми раскинулся Верона-ков. Я не утруждаю себя, не кричу: «Виви, вернись!» И не бегу следом. Отметился на костре, нечего сказать. Уж конечно, нашу перепалку слышали – иначе бы не провожали Виви взглядами.

Двигаю домой. В ушах звенят слова Наоми. Одного хочу: пережить этот бесконечный кошмарный год.

* * *

Не знаю, сколько я проспал. Просыпаюсь от щелчка дверной ручки. Кто-то заходит ко мне в комнату.

– Лия, тебе просто плохой сон приснился. Это чепуха. Все в порядке – и с тобой, и со всеми нами.

Ответа нет. Дверь закрывается. Сон как рукой сняло. У меня в спальне – Виви. Проскользнула, принесла с собой запах костра и пива. Виви забирается в постель; я и глазом моргнуть не успел, а она, вся теплая, уже вытянулась рядом, прильнула ко мне.

– Ты сердишься?

– Как ты сюда попала?

Я сплю в мансарде, комнатка крохотная – кровать и столик под низким скошенным потолком. Не могла же Виви залезть в окно с крыши.

Виви вздыхает, будто донельзя утомленная моим здравомыслием.

– Сайлас мне дверь открыл и почти сразу на диванчике отключился. Так что же – ты сердишься?

– Не знаю.

Я и правда не знаю. В голове одна мысль: вот сейчас или мама, или кто-нибудь из младших нас застукает.

– Я… я ничего не понимаю.

– Чего. Ты. Не. Понимаешь.

– Я думал, у нас с тобой… отношения. А ты взяла и разделась перед всеми. Я ведь с этими ребятами в одной школе учусь! Разделась – и удивляешься, что я недоволен. Сцену из-за Элли мне закатила, а ведь мы только поговорили и все!

Давай, Джонас, выдай что-нибудь сексуальное; что ты как старый зануда? Нет, я свои слова назад не возьму. Потому что это правда.

– Джонас.

От ее шепота воздух между нами колеблется.

– Джонас, я пытаюсь жить на всю катушку. Хочу все познать, понимаешь? Для меня впечатления и ощущения – главное; все остальное вторично; и все остальные – тоже. Может, тебе это трудно принять; ну, тогда извини. Я – такая, какая есть.

На самом деле это не извинения. Впрочем, извинений я от Виви и не ждал. Не ее стиль.

Виви ерзает в моей односпальной кровати, садится на меня верхом. Смотрит мне в лицо.

– Джонас, по-моему, ты – прекрасный человек. У тебя душа мудрая не по годам. Может, надо с тобой порвать, это было бы гуманно. Потому что примерная девочка – это ведь не про меня, я такой никогда не стану, даже не жди. Только знаешь что? Я не хочу с тобой рвать.

Поза явно не подходит для трезвых размышлений.

– Примерной девочкой не станешь? И не надо. Не надо мне примерных девочек.

– Вот и ладно. Давай так: ты не переделываешь меня, а я не переделываю тебя. Пусть каждый будет собой и не извиняется за это. Разозлимся друг на друга – выплеснем гнев. Поссоримся – помиримся.

Вот оно, главное: Виви меня на свой лад не перекраивает. Не веселит насильно. Не трындит: «Все будет в порядке», когда понятно, что не будет. Виви – действует. Говорит: пойдемте на пляж; давайте напишем пьесу; давайте устроим бар мороженого прямо дома, потом сыграем с младшими в «Карамельную страну» и параллельно будем смотреть фильм «Вилли Вонка и шоколадная фабрика».

Виви склоняется ко мне, подставляет губы.

– Джонас. Давай помиримся.

Обнимаю и целую ее, не раскрывая рта. Потому что все еще злюсь. И потому что мы с Виви как шуруп и гайка – совпадаем. А если совпасть сразу не выходит – тем больше получается искр.

Будь это кино, вот сейчас бы саунд-трек зазвучал. Но это не кино, в спальне поразительно тихо. Зато страх быть застуканными добавляет децибел каждому звуку – нереально громкий контакт губ и кожи, падение одежды на пол. Учащенное дыхание; гул в голове: да, это происходит; это происходит. И вопрос, неожиданный для себя самого: «Ты точно – всё?» В ответ получаешь сдавленное хихиканье и вот это вот: «Да. Боже, какой ты классный. Ох, сейчас умру». Стараешься не зацикливаться на мысли: для нее это запросто; дело житейское. Внушаешь себе: «И для меня тоже, для меня тоже». Но это не так. Твои чувства заполняют комнату, словно жадное пламя. Твои чувства к ней, того гляди, выдавят оконное стекло.

* * *

Утром Виви исчезает до моего пробуждения. С ее стороны постели простыни сбиты, на полу валяется черный маркер. Наверно, я сбросил его, когда шарил в поисках презерватива. Лишь одевшись, замечаю на деревянном изголовье кровати, возле самого матраса, крохотные черные буковки: «Здесь была Виви».

Словно такое забудешь.

Глава 13

Виви

После пляжного костра прошло две недели. Все это время я использую только четыре краски – густо-синюю, золотую, темно-бордовую и тускло-розовую (оттенок, характерный для пуантов). Играю на контрасте – страстная драматичность и холодный металл. Распорола старое платье, черное в тонюсенькую золотую полоску; сшила топик до пупа и шорты с высокой талией; смотрится супер. Мама разрешила оставить «Веспу» при условии, что я буду ездить только в шлеме и постепенно выплачу ей всю стоимость скутера; ну, я ведь работаю все-таки. Кстати, о работе: я собрала в студии черепки и сложила из них мозаику – специально для Уитни. Младших Дэниэлсов, с помощью видеоуроков и личного обаяния, выучила свингу. Мы устроили пикник прямо во дворе, напекли печенья в форме солнышек, пальмочек и мячиков, возвели песочный замок.

Джонаса я целую по четыре тыщи раз на дню, пользуюсь каждой секундой, когда его родные не смотрят. Цапаемся с ним по любому поводу. Ни в чем у нас нет согласия; абсолютно ни в чем. Взять медуз; по-моему, они прекрасны! Прозрачные; светятся под водой; танцуют, как балерины, в своих волнистых юбочках. А Джонас считает, лучше бы они все передохли. Или вот: я обожаю макароны с сырным соусом, причем именно полуфабрикат, потому что в полуфабрикате соус особенно клейкий. Джонас как узнал об этом – прямо побагровел весь и приготовил это блюдо сам, исключительно чтобы доказать, что полуфабрикат – по определению гадость. Ну и, конечно, я верю в инопланетян! Бьюсь об заклад: они на Земле уже побывали. Джонас только головой мотает.

Поздней ночью вытащила его на пляж, чтобы встретить рассвет. Но мы прилипли друг к другу, все сплелось в один клубок: язык к языку, плечи, ладони, вдохи и выдохи, и «да-да-да». Очнулась – а небо уже светлое. Ну и ладно. Мы с Джонасом – сами себе рассвет.

* * *

Доставили мое платье для вечеринки в патио. Я его прямо на стену на гвоздь повесила, потому что платье – произведение искусства. Через интернет я заказала пару белых крыльев, как у бабочки; с третьей попытки добилась нужного синего оттенка при смешении красок.

Утром открываю глаза под мамино фальшивое пение: «Поздравляю тебя, поздравляю, любя…» Я не спала, просто лежала в постели и мечтала. У мамы в руках аномально большой капкейк; высокая золоченая свечка мерцает в такт маминым шагам.

– Ну, птенчик, загадывай желание.

Сажусь в постели, задуваю свечу, загадываю. Мама пристраивается рядом, мы поглощаем капкейк, игнорируя крошки, что сыплются на пуховое одеяло. Затем раскрываю мамину глянцевую открытку. Оттуда выпадают подарочная карта моего любимого интернет-магазина товаров для творчества, а еще – бумажка с надписью «Сохраните этот купон».

– Подарок пока не доставили, Виви. Заберу его в субботу.

Улыбка у мамы самодовольная. Я заинтригована.

– Ой, чуть не забыла. Вот это тоже для тебя.

Мама вручает мне белый конверт. Мое имя написано от руки. Почерк настолько знакомый, что я его подделать могу. Обратный адрес: «Руби Оширо, Сиэтл, штат Вашингтон». Я едва дышу.

– На прошлой неделе она мне позвонила, спросила наш новый адрес, – поясняет мама.

Не хочу при ней вскрывать конверт – не представляю, что внутри.

– Я так рада, что Руби хочет помириться. Она говорит, ты ей вовсе не звонишь и не пишешь.

Версия для мамы: Руби и Амала не желают со мной общаться после того, что случилось в марте. Наверняка так и есть. Можно даже не проверять. Я и не проверяла. Не дала им шанса отвернуться. Амала и правда не пыталась войти в контакт, а вот Руби и звонила, и сообщения слала, и даже приходила ко мне. Я притворилась, что никого нет дома.

– Птенчик мой, – вкрадчиво начинает мама. – Руби ведь в курсе, правда? Руби знает про биполярное расстройство?

Молчание – уже исчерпывающий ответ; тем более что я маме в глаза взглянуть не могу. Мама отстраняется.

– Вивьен! Вы с Руби столько лет дружите! Как ты могла не сказать ей? После всего произошедшего?

– Я что, все ей выкладывать обязана? Нет! И тебе – тоже!

Моя следующая фраза отметает все возможные возражения.

– Ты мне даже не говоришь, кто мой отец, а я должна отчитываться, с кем дружу, с кем не дружу, с кем помирилась, с кем не помирилась?

– Это совершенно разные вещи, – мрачно изрекает мама. – Я тебя защищаю и буду защищать до тех пор, пока ты не вырастешь и не окрепнешь духом. Потому что есть определенные… реалии, которые…

– Может, я тебя тоже защищаю.

Знала бы мама! В смысле, кое-что ей известно – про татушку, про то, как я деньгами швырялась, покупала тряпки, подарки. Но вот что конкретно я натворила на шестнадцатилетии Руби – мама не в курсе.

– Ты говорила, что хочешь остаться в Верона-ков.

Я обещала подумать. Мы останемся, если так для тебя действительно лучше.

Мама прищуривается с самоуверенностью человека, скрывающего козырь в рукаве.

– Но если ты решила попросту спрятаться – мы уедем из Верона-ков. Так-то, Вивьен.

Странно говорит – будто одно полностью исключает другое.

– Тут нечего стыдиться, Вив. Ты больна…

– СТОП. У тебя уже навязчивая идея появилась.

Глаза наполняются слезами, руки сжимаются в кулаки, складывают тугую, твердую открытку.

– У меня ведь день рождения! Неужели нельзя хотя бы сегодня…

– Прости, – шепчет мама. – Зря я начала. Я просто беспокоюсь, вот и… Ты, наверно, не наелась? Спускайся, я омлет приготовлю.

Когда мама уходит, вскрываю конверт. В нем открытка – разумеется, самодельная. Не устаю восхищаться умением Руби вырезать из бумаги. Она с самыми замысловатыми, детальными картинками справляется. Руби легко удаются коллажи: например, фото из «Нэшнл Джеогрэфик», на котором запечатлен разлив нефти, она помещает на кожаную курточку, фото цветущего хлопчатника комбинирует с фото облаков, а воздушный шар оформляет принтами в елочку и горошек.

Эта открытка выполнена в нехарактерном для Руби сентиментальном стиле; бумажная девочка у окна спальни – конечно, сама Руби. На месте и угольно-черная рваная челка, и помада цвета фуксии, и черные легинсы.

Для стеганого одеяла – цветочный принт, для оконной рамы – фото березовой коры, для знакомой блузки с вырезом-лодочкой – полоска.

Сердце нарисовано отдельно той же краской, что и жарко-розовые губы. За окном вместо неба – квадратик, вырезанный из географической карты. Еще одно сердечко – крохотное, алое – помещается в штате Калифорния.

Слезы мешают читать. Ох, Руби. Давай разбивай уже и настоящее мое сердце. Семь слов каллиграфическим почерком: «С днем рождения, Вив. Скучаю по тебе». Ни больше ни меньше. Руби не требует объяснений, не обвиняет. Про Амалу ни гу-гу: что она думает, ненавидит ли меня так, как должна бы, по моему разумению.

Пальцы уже треплют верхний край открытки, велико искушение порвать ее в клочья. Нет, Руби не стала бы так стараться лишь для того, чтобы внушить мне чувство вины. Она хотела внушить другое чувство – уверенность, что я по-прежнему любима. Но раскаяние все-таки хлынуло в вены, бурлит, клокочет, жжет, как кислота. Распространяется по всему организму.

После мартовских событий я была уверена, что не заслуживаю таких подруг – да и вообще никаких. Я ведь только и делаю, что предаю и оскорбляю.

Но после открытки я решаюсь послать сообщение. Сколько я их получила от Руби, этих попыток достучаться; большую часть удаляла, не читая. И вот наконец набираю пять слов – доверяю мобильной связи то, что чувствовала все эти месяцы. «Я тоже по тебе скучаю».

* * *

В доме Дэниэлсов отвлекаюсь, у меня другая забота – превратить маленькую девочку в пышнохвостую птицу.

– Ну-ка, Лия, повернись.

Лия послушно поворачивается.

– Вот это да! По-моему, таких чудесных павлинов еще и на свете не бывало!

Джонаса дома нет, он уже в ресторане, колдует над праздничным ужином. Зато здесь Сайлас, Бека и Исаак. И они согласны: из Лии получился замечательный павлин. В синем трико с блестками, с веерообразным хвостом, Лия просто бесподобна. Напоследок обвожу ей глаза белой, а затем черной краской. Лия пританцовывает, чуть ли не с бо́льшим нетерпением, чем я сама, ждет вечеринки в мою честь. Не могу дознаться, кем нарядятся Сайлас, Бека и Исаак; Джонас велел им помалкивать, пусть будет сюрприз.

– Ладно, ребята, сюрприз так сюрприз. Пойду-ка я домой, мне ведь тоже надо переодеться.

Сначала я хотела отдать дань одной из прежних телесных оболочек моей души; иными словами, подумывала о костюме дельфина. От затеи пришлось отказаться; вы даже не представляете, до чего трудно соорудить дельфиний костюм для человеческого детеныша почти семнадцати лет от роду. Даже мне это не под силу, а ведь я невероятно талантливая.

Вдобавок я хочу крылья, потому что… да потому что это естественное человеческое желание! Иногда я сцепляю руки за спиной, чтобы лопатки выпирали. Только они мне не лопатками представляются, а сломанными крыльями. Вот говорят: человек произошел от обезьяны; а по-моему, у нас предки крылатые были. Ну, может, не у всех людей, но у некоторых – точно.

Вот я и хочу вернуть утраченные крылья – хоть на один вечер. Только не такие, как у крупных, мощных птиц; не надо мне, чтоб они хлопали, сопротивлялись ветру. Я хочу дрейфовать в воздушном потоке, хочу, чтоб ветер мне направление задавал. Знаю, знаю, слышала и читала все эти неприятные метафоры, связанные с бабочками: метаморфозы, яйцо – гусеница – куколка, вылупление из кокона. Еще есть выражение «бабочка-однодневка». Вовсе не собираюсь доказывать, будто мой гусеничный период остался в прошлом. Никакого символизма. Можно ведь и просто так вещь выбрать, за красоту.

Мои крылья широкие, сделаны из прозрачного нейлона, натянутого на тонкую проволоку. Изнутри я их покрасила в синий цвет, густой и яркий до рези в глазах. Точь-в-точь как небо в солнечный день. По краям – черная кайма, будто я крылышки в чернила обмакнула. По синей поверхности речками разбегаются прожилки, как на листьях.

Впрочем, настоящий шедевр – не крылья, над которыми мне пришлось изрядно потрудиться, а винтажное платье. Я за него кругленькую сумму выложила, но, честное слово, ни цента не переплатила. В лучших традициях тридцатых годов, платье облегает фигуру, имеет заниженную талию и расшито блестящими черными бисеринками. Бахрома едва достает до колен, лямки перекрещиваются на голых плечах.

Так и быть, призна́юсь: на мне бюстгальтер пуш-ап без бретелей; но другой сюда не подойдет. Платье требует идеальной зоны декольте.

Вместо туфель – пуанты из черного атласа. Пальцам больновато, зато глазу приятно, и еще в пуантах я чувствую себя очень грациозной. Приклеиваю черные накладные ресницы, подвожу веки синими тенями с блеском. На один вечер отказываюсь от алой помады. Сегодня губы будут оттенка цветущей сакуры, потому что так нашептывает дух моей косметички.

Джонас хотел за мной заехать, но я его разубедила. Потому что если когда и рассекать по Верона-ков на «Веспе», то именно сегодня, в образе самой гламурной бабочки, какую на Земле видали. Скорость не развиваю, не то что обычно; крылья трепещут за спиной, чувствую себя наполовину супергероем, наполовину – королевой, за которой пажи несут шлейф. Словом, я – в своей стихии.

Возле ресторана, разодетый в пух и прах, ждет Джонас. На нем черный смокинг с длинными фалдами, белый жилет и белый галстук-бабочка. Нельзя, ну нельзя быть таким красивым! Пока паркуюсь, руки дрожат на руле.

– С днем рождения, – говорит Джонас прежде, чем я успеваю спрыгнуть со скутера. – А почему ты без шлема?

Почему-почему. Потому. Я сорок пять минут волосы укладывала, и что ж, должна их помять ради двухминутной поездки на скорости двадцать пять миль в час? Джонас неисправим; наверно, ни один папочка в мире не квохчет так над своим чадом.

– Погоди, Джонас. Ты кем нарядился? Или ты… ПРОСТО нарядился?

Джонас улыбается, вытягивает руки по швам, переваливается с ноги на ногу.

– Вообще-то я пингвин.

Реагирую не сразу – исключительно потому, что дух занялся от восторга. Улыбка Джонаса, полная затаенной гордости, уступает место недоумению.

– Что, не похож? Я думал, в смокинге буду тебе под стать, и…

Останавливаю его поцелуем. Потому что все идеально; потому что никогда не целовала парня в смокинге. И знаете, что? Есть риск привыкнуть к хорошему. Раскидываю руки, обнимаю Джонаса за шею, тяну к себе. Удивительные ощущения – целоваться взасос в винтажной одежде для выходов в свет; просто путешествие во времени, честное слово. Боже, о боже! Ну его, патио с гостями; лучше отвезу Джонаса к себе домой, устроим вечеринку для двоих. Но Джонас высвобождается, берет себя в руки. Странно, что у него на губах моей помады не осталось. В следующий раз надо больше усилий приложить.

– Ты выглядишь… – начинает Джонас, поедая глазами мое платье, – хотя ты и сама в курсе, как именно выглядишь.

– Еще бы.

Приседаю в реверансе. Безусловно, временная немота Джонаса является комплиментом. Джонас ведет меня к мощеной дорожке. Впереди мерцают огоньки, из патио доносится смех. В предвкушении задерживаю выдох, и от лишнего воздуха отчетливее, звонче бьется о ребра сердце.

Джонас распахивает калитку. Гости так громко кричат «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!», что мне кажется – я врезалась в стену звука. От слез вижу только размытые цветные пятна и такое же размытое свечение фонариков.

Два длинных стола сдвинуты так, что получился один широкий. На середине – высокие свечи в подсвечниках. С деревянных шпалер спускается плющ, листья пестрые, густо-зеленые, как яшма. Кругом китайские фонарики: маленькие – белые, большие и круглые – красные. Эти последние вращаются вокруг своей оси, точно планеты. Гостей полно. До чего же они славные, эти местные. Едва знают меня, а пришли, причем не просто так, а в костюмах. Лиц почти не различаю. В глаза бросается розовый фламинго – мама утром примеряла этот костюм.

Чувства захлестывают, на языке вертятся избыточные эпитеты: феерическая грандиозность; взрывной восторг. Глаза на мокром месте. Успеваю закрыть лицо ладонями прежде, чем расплакаться. Я и не пыталась сдержаться, я хочу ощущать все, буквально все, и реагировать согласно своим ощущениям, потому что семнадцать лет раз в жизни исполняется, а я свою единственную жизнь намерена жить на полную катушку. Меня распирает от дивной, огромной, полнейшей уверенности: я все делаю правильно, правильно, правильно!

– Вив, – шепчет Джонас, – прошу тебя, скажи, что ты от радости плачешь.

Чуть смещаю ладонь – только чтобы видеть Джонаса. Он хмурится, в темных глазах – отчаянное стремление понять меня.

– Знаешь, Джонас, – ничего лучше никто для меня в жизни не делал. Честно.

На этих словах я икаю, потом смеюсь. Отчасти чтобы показать гостям, что я в полном порядке, отчасти – потому что меня смешит степень собственной влюбленности и благодарности.

– Ты только подумай – лучший вечер в моей жизни! А ведь он только начинается! Все еще впереди!

Джонас усаживает меня во главе стола. Вытираю слезы, оглядываю гостей. Исаак – филин с клювом из желтого картона, приделанным к дужке очков. Сайлас выкрасил нос снизу черной краской, обмотал голову ленточкой от пота, с которой на две стороны свисают два черных носка – без сомнения, это щенячьи уши. Бека нарядилась в покупной костюм шмеля, явно оставшийся с Хэллоуина. По платью Уитни рассыпаны ватные шарики, буйные завитушки увенчаны парой черных овечьих ушей. Мама, как я уже сказала, одета в костюм фламинго. А вот и Лия, павлинчик мой дорогой, самая младшая моя подружка. Среди этой красоты восседает офицер Хайаши. Надо его подразнить, потому что на нем – самый обыкновенный синий свитер.

– А вы какого зверя изображаете?

Тут я замечаю: офицер Хайаши как-то по-особенному причесал свои седые волосы. И до того он мил, до того ласков с Лией и учтив с мамой (он между ними сидит), что я таю, словно воск.

– Я – старый сварливый медведь, – отвечает офицер Хайаши.

Мне смешно, ужас как смешно, и я хохочу, пока не чувствую: кто-то дотронулся до моей руки.

– Извини за опоздание, – произносит Наоми.

Впрочем, в голосе – ни намека на раскаяние. И костюма тоже нет, но мне очень нравится платье Наоми – коричневое в белый горошек. Усевшись рядом с Сайласом, Наоми достает из сумочки ободок с парой стоячих ушек. Значит, она – лань. Ну конечно, лань – длинноногая, тонкорукая, в пятнистом платье! Снова наворачиваются слезы, но тут появляется еда. Действительно, чем плакать, лучше поесть.

Входит Элли в белоснежной рубашке и черном жилете – сегодня она будет нас обслуживать. Мне настолько хорошо, что и дела нет до ее безупречной кожи, которая светится изнутри, словно янтарь. Элли приносит приготовленные Джонасом вкусности. Всё – по-домашнему – в глубоких мисках и на огромных блюдах. Восхитительный салат из свежей зелени с уксусом из шампанского; тилапия, жаренная в кокосовой стружке, благоухающая чем-то вроде пряного ананаса. Сочетание за гранью разумного; но вкусовые сосочки им упиваются, и уж конечно, оно сохранится в памяти плоти.

Очередной прилив слез наступает, когда дело доходит до подарков. От Исаака – книга; от Беки – лак для ногтей «розовый металлик»; Лия нарисовала мой портрет и расписала для меня чашку. Чашка, в свою очередь, изготовлена руками Уитни.

– Держи, малышка. Передай Виви.

Офицер Хайаши вручает Лие растение в пластиковом контейнере – значит, прямо из питомника.

– Вот, Виви, это…

– Знаю, знаю.

Это саженец японского клена. Раз я пока не могу поехать в Японию, офицер Хайаши решил подарить мне кусочек Японии. Тут уж слезы сглотнуть не получается.

– Я в курсе, что ты, Виви, неровно дышишь к зеленым насаждениям, – мрачно выдает офицер Хайаши. – Попробуй-ка, вырасти собственное деревце – тогда, может, перестанешь муниципальную собственность портить.

– Что? – переспрашивает потрясенная мама.

У меня челюсть падает. Значит, Хайаши видел мою метку в парке?

– Пустяки, – заверяет маму офицер Хайаши. – Просто я неудачно пошутил.

Именинный пирог, внесенный лично Джонасом, застает меня в слезах. Пирог двухслойный, черешнево-шоколадный, вместо свечек – бенгальские огни. Наблюдаю, как они догорают, желание не загадываю. Просто не смею. Чего еще можно желать; чего еще?!

* * *

Мы с Джонасом уходим лишь после того, как я минимум дважды обнимаю каждого из гостей, и даже Наоми, которая цепенеет от такой бесцеремонности. Мы уезжаем на «Веспе», причем рулит Джонас, хотя это не его скутер и не его праздник. Так вот, Джонас заруливает домой за шлемами. Утверждает, что приготовил еще один сюрприз. Закрываю глаза, сцепляю пальцы у него на поясе; за спиной бешено бьются крылья.

Джонас держит путь к океану; долго-предолго мы катим по берегу, останавливаемся, лишь завидев строение, очень похожее на церквушку с колокольней. Конечно, никакая это не церквушка. Это маяк. Свет не горит, но и без него понятно, по форме: башня с винтовой лестницей, снабженной черными металлическими перилами. Стеклянная планета в птичьей клетке.

– Идем.

Джонас тянет меня за руку.

– Что, прямо внутрь? А можно?

– Можно. Мой отец знаком со смотрителем. В смысле, был знаком.

Из кармана Джонас достает ключ на засаленной бечевке, отмыкает дверь. Система труб наводит на мысли о пряничном домике, где окошки из мятных леденцов, а крыша – из лакричных. Внутри маяка пыльно, сосновый стеллаж завален открытками, заставлен моделями кораблей. Под внимательным взглядом Джонаса рассматриваю безделушки, глажу корешки книг о море.

– Папин друг, с тех пор как на пенсию вышел, в сувенирном магазине подвизался. Маяк уже не используется по назначению, но наше Историческое общество отреставрировало его. Правда, давно; я тогда еще не родился. И оно того стоило, потому что маячные туристы валом валят, – объясняет Джонас.

– Здесь просто волшебно.

Говорю шепотом, боюсь спугнуть местные привидения.

– А по лестнице подняться можно, Джонас?

– Нужно! По-твоему, я тебя сюда притащил ради этой комнатушки?

Он улыбается, крайне довольный собой.

– Вив, тебе не холодно? А то возьми мой смокинг.

Взбиваю руками волосы.

– Ни за что. Такое платье смокингом закрывать – это же преступление.

Иду за ним по винтовой лестнице. Даже по затылку видно – Джонас улыбается от уха до уха, потому что понял: я совершенно покорена. Сердце колотится вчетверо быстрее – оттого, что лестница гудит под ногами, оттого, что все замерло в предвкушении. Едва мы ступаем на верхнюю площадку, в уши врывается ветер. Теплый, упругий – тихоокеанский. Впитываю ветер вместе со звездным простором. На миг теряюсь, не могу соизмерить новую высоту с новой глубиной. Понимаю, зачем здесь перила мне по пояс.

– Вот это да!

Сама еле слышу свое восклицание – ночь заглушает его. На вечеринке меня переполняло чувство общности с жителями Верона-ков и со всем человечеством; сейчас ощущения совершенно иные. Вся Земля – корабль; я стою на капитанском мостике, правлю прямо в космос под благосклонным взглядом сизой Луны. Задаюсь вопросом: может, это и есть югэн, глубинная, истинная красота бренного мира; красота настолько неуловимая, что вызывает лишь немое изумление и не имеет имени? Ни у слова «югэн», ни у моих чувств нет аналогов в английском языке, и вот я гляжу на Вселенную без слов и без мыслей, с одной только благодарностью за место в первом ряду партера.

– Закрой глаза, – говорит Джонас.

Немедленно повинуюсь и сразу же слышу музыку. Судя по качеству звука, музыка доносится из старого радиоприемника. В следующее мгновение моих век касается световая вспышка – будто солнце вынырнуло из тьмы. Открываю глаза. За спиной горит маячный огонь – слишком яркий, чтобы повернуться к нему лицом. Сбоку возникает Джонас, его руки крепко держатся за перила.

– Наш муниципалитет кучу денег угрохал, чтобы этот маяк оставался в рабочем состоянии. Свет зажигают только по особым случаям.

– Тебе разрешили зажечь маяк в честь моего рождения?

С ума сойти. Вот же я дурой была в начале лета! Миссию себе придумала – развеселить Джонаса Дэниэлса!

Джонас улыбается.

– Скажем так, я лучше рассыплюсь в извинениях после, чем пойду спрашивать разрешения до.

Так, рядом, мы стоим долго-долго, слушаем музыку, оттененную белым шумом прибоя.

– Меня сюда еще папа водил, – наконец говорит Джонас. – Это он притащил радиоприемник, чтобы слушать трансляции бейсбольных матчей. Я в детстве обожал бейсбол. И корабли. В Верона-ков настоящих кораблей нет, одни развлекалки для туристов.

– Еще бы тебе корабли не любить.

Поправляю крепеж крыльев, добавляю:

– Ты же был капитаном дальнего плавания.

Джонас улыбается, качает головой. На лице написано: «Ох, Вив, чудо ты мое!» Вслух Джонас произносит:

– С папиной смерти я здесь не был.

Звучит покаянно, будто Джонас сознается в слабости или грешке.

– Я хотел, чтобы ты это увидела, Вив.

Понятно, что скрывается за этими словами: «Я хотел, чтобы ты прониклась мной, Вив». И я проникаюсь. Вот он стоит, освещенный маячным фонарем, глаза долу, рот вымучивает улыбку, вихры пляшут под ветром. Я знаю, Джонасу трудно говорить об отце, каждое слово медленно поднимается по трахее, а на выходе, в горле, слова образуют затор. И я молчу, держу за зубами свой не в меру длинный язык, чтобы Джонас мог облегчить душу.

– Вив, ты слышала пословицу: «Кораблям безопаснее в гавани, но строились-то они для плавания»?

Киваю, хоть и не могу сказать, где я такое слышала. Наверно, фраза существует в коллективном подсознательном и особенно активна у тех из нас, кого тянет к морю, кому в шуме морском слышится пение сирен.

– Папа носил часы с такой гравировкой, – продолжает Джонас. – А часы подарил ему его отец. Папа так говорил: «Я по этой пословице живу. Потому я и все деньги в ресторан вложил, и на маме вашей женился совсем мальчишкой, и вас, шестерых сорванцов, завел».

Джонас вздыхает, смотрит вниз, на океан.

– Еще папа говорил, человека надо оценивать по таким вот решениям. Один торчит в гавани, а другой выходит в открытое море, навстречу шторму.

Тянусь к Джонасу, кладу ладонь на рукав смокинга.

– У тебя был очень, очень хороший папа.

– Да, это так.

Джонас по-прежнему смотрит на воду.

– Я вот все думаю: легче-то когда-нибудь станет? Наши жизни будто кто продырявил.

– Наверно, со временем тебя отпустит, Джонас. Наверно, это ощущение – дыра – останется, но только знаешь что? Представь себе кружева. Нет материи красивее, правда? А ведь кружева – сплошь из дырок. И все равно они производят впечатление чего-то цельного. И они хороши именно за счет пустот.

Джонас улыбается, что уже немало.

– Вот никогда бы до такого сравнения не додумался. Извини. Я все ною, ною. А ведь мне очень повезло, что я рос с таким отцом. Не каждому так везет.

При этих словах я отворачиваюсь. Хмурюсь. Понятно, что имеет в виду Джонас.

– Совсем не обязательно оправдываться за счастливое детство потому, что я-то как раз росла без отца. Это разные вещи.

Джонас смотрит мне в глаза, решается спросить:

– Ты тоскуешь по отцу, Вив?

– Разве можно тосковать по человеку, которого никогда не видела?

Я отвечаю вопросом на вопрос, но на самом деле – да, я тоскую по отцу. Или, точнее, постоянно спрашиваю себя: чем именно я обделена, раз живу с одной только мамой? Периодически, при очередном перепаде настроения, я злюсь – либо на отца, либо на маму. Либо начинаю себя жалеть.

– Да, наверно, можно, – говорю я. – Порой я тоскую по твоему папе, Джонас, даром что я его никогда не видела. Мне кажется, я немножко знаю твоего папу, словно частица его живет в каждом из вас шестерых, и я эти частицы складываю, и выходит мозаика.

Джонас снова грустно улыбается.

– А про твоего отца тебе что-нибудь известно?

– Я думаю, он был музыкантом. Я кое-что разузнала, хотя из мамы такую информацию приходится клещами вытаскивать. Когда я была маленькая, я все допытывалась, все приставала к маме, ну, и она раскололась. Сказала, что они с отцом познакомились на концерте.

Очень, очень ясно вижу маму – девятнадцатилетнюю девчонку – и рядом с ней смутную мужскую фигуру. Наверно, у отца были длинные волосы и щетина – рок-звезды ведь именно так и выглядят. К образу можно добавить штаны в обтяжку и татуировки.

– Я на отца не в обиде. Он не виноват, что родился вольной птицей. Ну, не был он приспособлен к семейной жизни, и все тут. Музыка – она свободы требует. Наверно, я в него характером пошла – мне тоже нужна свобода. Отец просто был собой, а себя не переделаешь. В любом случае я рада, что у меня родители – оба люди искусства.

Выдвигаю бедро, ладонь – на затылок, будто фотографу позирую.

– На самом деле, мне жаль отца. Он даже не представляет, что потерял.

Джонас смотрит с таким восхищением, что сердце начинает подпрыгивать, как шарик на бильярде-автомате: вниз, к желудку, вверх, к горлу; по ребрам – взад-вперед. Знаю: таких, как я, днем с огнем не сыщешь. Я это в себе культивирую, и, похоже, успешно. Мне нравится, что Джонас мной проникся – как я прониклась им.

Поворачиваюсь к океану, а Джонас вдруг обнимает меня обеими руками, утыкается подбородком мне в плечо. И кажется: если мы сейчас полетим вниз, в воду, Джонас удержит меня на плаву, вытащит на берег.

Были у меня парни, которые воображали, будто я – вроде бабочки, мне самое место – на бархате, на булавке. Пытались запереть меня в отношениях своими вечными «где», и «когда», и «как», а я этого не терплю, я бешусь, если парень начинает планировать чувства. Были и другие парни – те, наоборот, радовались, что я в их жизнях как появлялась, так и пропадала. Не то что некоторые девчонки – норовят купить билеты за три месяца до шоу, связать парня этими билетами по рукам и ногам, брр.

Джонас ни к первой категории не принадлежит, ни ко второй. Мы вместе здесь и сейчас – над черной зыбью с белыми барашками. И этого достаточно.

А вот что меня действительно напрягает – это что нельзя рассказать о нем Руби с Амалой. Я саму эту мысль гоню. Если и представляю себя с ними, то только так: мы в комнате Амалы, красим волосы Руби в какой-нибудь фантастический цвет, дурачимся, хохочем. Было время, мы ходили по картинным галереям, знали наперечет все модные кафешки и музыкальные магазины; ни одного концерта не пропускали. Почему же я в мыслях возвращаюсь к самым простым, примитивным развлечениям; почему вижу нас троих в пижамах?

– Вив, что с тобой?

– Ничего.

Прозвучало не очень уверенно.

– Скажи, Джонас, при папе у тебя много друзей было?

Он кивает мне в плечо:

– Да, много. Все славные ребята. Они никуда не делись, ты не думай. Просто я теперь занят по горло. И… в общем, ты знаешь. Они не представляют, как со мной разговаривать… об этом.

Прежде чем я успеваю отреагировать, Джонас сам задает вопрос:

– Ты никогда не рассказывала о своих друзьях. О тех, которые в Сиэтле. Наверно, у тебя их не меньше тысячи. Ты ведь, не успела сюда приехать, уже целую сотню завела.

Дергаю плечом. Радуюсь, что Джонас не видит моего лица.

– Мы поссорились. Незадолго до моего отъезда. Дело прошлое. Сейчас я в Верона-ков.

Но почему же так ужасно, ужасно, ужасно хочется сфоткаться с Джонасом и послать фотку Руби и Амале и написать, что я влюбилась в ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО ПАРНЯ и что это очень хорошо?!

Мы стоим, тесно прижавшись друг к другу; стоим до тех пор, пока радио не извещает: мой день рождения кончился. Я думаю о кораблях – какие они мощные и в то же время хрупкие перед лицом морской стихии. Думаю о маяках, о надежных причалах и о крушениях, которые всегда случаются нежданно-негаданно. Думаю о любви, о том, чего заслуживаю; а еще о себе – как пытаюсь принять все, что дает мне Вселенная.

Вдруг из радиоприемника доносится нечто новое – заводное такое, в стиле фолк.

Джонас шепчем мне в самое ухо, и я слышу его улыбку:

– Хорошая композиция. Одна из моих любимых.

Сначала мы просто слушаем, но начинается припев, от которого возникают мысли о полете. И тогда наряженный пингвином мальчик с серьезными глазами хватает за руки синекрылую девочку и кружит, кружит ее, кружит. Мы виляем бедрами, притопываем, как подгулявшие крестьяне, что давят на вино кислый виноград. То и дело мы попадаем в маячный луч, и я знаю – наши длиннорукие тени движутся по небосклону, хоть мы их и не видим. Все правильно. Потому что это и есть место для меня – между полным мраком ночи и тугим, несносно ярким лучом. Я улыбаюсь, я танцую; ночной ветер треплет волосы Джонаса. В день рождения мне для счастья хватило бы и китайских фонариков с бенгальскими огнями. Но есть еще Джонас Дэниэлс. Он озарил для меня весь мир.

Нас даже созвездия видят; нам по семнадцать, мы побиты жизнью, а все-таки танцуем. В сердцах у нас хаос и боль, но мы сильнее, чем кажемся.

Глава 14

Джонас

Просыпаюсь от стука дождевых капель. Еще не открыв глаза, думаю, что стучат кровельщики. Или кондиционер сейчас помрет от эмфиземы. Просто в Верона-ков летом не бывает дождей. Не бывает, и все.

Небо за мансардным окном сплошь бледно-серого цвета. Затяжной дождь, отнюдь не летний ливень. На часах ровно десять. Невероятно.

В кухню иду мимо комнаты Лии. Лия еще спит, свернувшись клубком, словно котенок. Раньше я не понимал, почему она так рано просыпается. Теперь понял: ее будит солнечный свет. Внизу Бека с Исааком играют в настольную игру, которую сто лет из шкафа не вытаскивали. Мирно играют. Не цапаются.

Странный день.

Принимаю душ, готовлю на всех сэндвичи с яйцом вместо овсянки, потому что… потому что сегодня все шиворот-навыворот. Среди лета идет дождь, младшие притихли; значит, будем есть завтрак с высоким содержанием холестерина. Лия надкусывает сэндвич и кривится, так что я тащу его маме в спальню. Мама сидит на кровати, вокруг веером разложены бумаги. Но она переоделась. Она не в пижаме. И волосы не такие, как всегда. Блестящие. Причесалась она, что ли?

– Привет, дружок, – говорит мама, поднимая взгляд.

В лице тревога. Трудно объяснить, почему перемена настолько заметна. Когда человек долго в апатии, у него сил нет даже на мимику. Кажется, печаль не дает такому человеку и глаза-то толком раскрыть. Но сегодня утром мама чуть дрогнула ямочками на щеках. И лоб у нее как-то разгладился.

– Привет. Я тебе сэндвич принес. Правда, его уже отведали. Лия отведала. Но он пока не остыл.

– Спасибо.

Мама улыбается. По-настоящему. Боже, я что – в чужом теле от сна очнулся? В чужой семье?

Смотрю на бумаги, не могу удержаться от вопроса:

– Что ты делаешь, мам?

Она заправляет за ухо прядь волос.

– Да вот Наоми вместо меня отслеживала счета.

Мышцы сводит судорога. Денежный вопрос! От одного упоминания о деньгах я взмок, как марафонец.

– Наоми отлично справлялась, но в этом месяце ей понадобится помощь. Надо кое-что пересчитать для верности. Убедиться, что мы держимся на плаву. – Мама, наверно, чувствует мое напряжение, потому что добавляет: – Мы и впрямь держимся, сынок. Знаешь, почему я выбрала профессию бухгалтера? – спрашивает она, что-то черкая на листке.

Конечно, знаю. Легко забыть, насколько хорошо я знаю маму. Горе – оно вроде маски; но под маской мама – прежняя.

– Потому что тебе нравится математика.

– Верно, – кивает мама. – А почему мне нравится математика? Потому что всегда есть правильный ответ. Никаких интерпретаций; никаких субъективных мнений. Всегда можно добраться до безопасной гавани, даже если сначала будет штормить. В жизни – по-другому.

Хорошо, что мамин взгляд устремлен вниз, на цифры. Что она не видит, как я рот разинул от удивления. Моя мать – адекватна; мало того, она – о Боже! – философствует о жизни! Нет, наверно, я свихнулся. Это мираж, это не к добру. Будет так же, как тогда, в супермаркете. Тоже сначала казалось, что желание съездить за продуктами – хороший знак. Кончилось все публичной истерикой.

– Ты права, – бубню я. – Если что понадобится – позовешь.

Я все еще недоуменно трясу головой, когда пищит сотовый. Ожидаю, что это Виви. Кстати, о Виви. Странно, что она до сих пор не зашла. Так и вижу: вот она, в плаще и сапогах, стоит под дверью и уламывает нас вместе с ней сплясать под дождем. Наверно, сегодня Виви занята в студии. И все равно – давно уже не было такого утра, когда я не получил бы целую серию сообщений очень пикантного содержания. Виви – она спит мало.

Но нет – сообщение от Феликса. «У нас наплыв. Можешь прийти?»

Чтобы наплыв посетителей был в одиннадцатом часу утра? Да еще летом? Да еще в будний день? Отпускники в большинстве своем даже не подозревают, что мы в это время открыты. Впрочем, любители утренних купаний на обратном пути обычно едут мимо ресторана. Может, они туда и набились, дождь пересиживают?

В брошюрах для туристов нашу погоду называют идеальной. Летом не бывает удушающего зноя, зимой – морозов. Но сегодня, похоже, на нас надвинулся холодный фронт. Бегу сквозь дождь со старым зонтиком, что нашелся в недрах шкафа. К тому времени, как добираюсь до Мейн-стрит, джинсы позади все мокрые.

Выносной щит-сэндвич с меню по-прежнему стоит на улице, только над ним зонтик пристроили, зацепили гнутую ручку как раз там, где сходятся две доски. Издали кажется, что под зонтом уселся кто-то очень низенький, крепко сбитый. Зато зонтик защищает надписи, сделанные мелом. Даже сквозь серую дождевую завесу легко читается: «ОСОБОЕ МЕНЮ ДЛЯ ДОЖДЛИВОГО ДНЯ: Горячие супы с домашним хлебом».

Мы отродясь хлеб не пекли, а суп у нас всегда только одного вида, не больше. Щиплю себя за руку; может, это сон? Один из тех странных снов, когда жизнь вроде и твоя, но мелочи все перепутаны.

В кухне душно как никогда, пар прямо валит. Аппетитно пахнет пряностями. Но не только ими: в кухне обосновался запах опары и свежевыпеченного хлеба. Феликс в бешеном темпе нарезает овощи. Гейб отслеживает горшочки с супом. Ими все горелки на плите заставлены.

– Джонас! – кричит Элли. – Привет!

Элли за разделочным столом возле печи, мажет оливковым маслом заготовки из теста. Будущие караваи так и лоснятся. Темные волосы Элли кое-как прихвачены резинкой, прикрыты Феликсовой бейсболкой, слишком большой на ее головке. Элли в цветастом переднике – наверно, из дома притащила.

– Может, сменишь меня?

Руки мелькают так быстро, будто их у Элли четыре, а то и все шесть. Или будто Элли – мультяшный персонаж. Но голос – голос деловитый.

– У нас сегодня суп шести видов: классический томатный, минестроне, куриная лапша, китайский остро-кислый, тортилья и особый тайский кокосовый. Я насчет кокосового сомневалась, но папа решил – будем готовить. Посетители на нем помешались, кажется. К супам четыре вида хлеба: французский багет, зерновой, с сыром Азиаго и чесночно-розмариновый.

Элли замолкает, переводит дух. Пальцы в это время крошат на тесто сушеные пряные травы, ладошка привычно прихлопывает посыпку.

– Порция супа с кусочком хлеба на выбор – пять долларов. За дополнительные три доллара к супу и хлебу идет жареный сыр. Каждый дополнительный кусочек сыра другого сорта – еще пятьдесят центов. Из сыров жарим вот какие…

– Я в курсе, какие у нас есть сыры.

В прошлом году я придумал особую систему учета молочных продуктов. Я все наши сыры могу в любом порядке перечислить – хоть по алфавиту, хоть от пресных до острых и наоборот. Обязательно приложу свое ноу-хау к документам, которые буду подавать в колледж. «Джонас Дэниэлс, сыроукладчик». Может, я и забросил внеклассные занятия, чтобы сидеть с младшими, но зато я в состоянии отследить, чтобы работники ресторана не пихали проволоне в одну коробку с моцареллой. Тянет на госстипендию, по-моему.

– Ой, и правда! – спохватывается Элли.

Смеется, смывая с ладоней крошки розмарина.

– Я тебя гружу, будто ты – клиент! Официантов не хватает. Смени меня на хлебе, я в зал пойду. Или ты сам хочешь?

– Нет, лучше буду готовить.

Я уже загорелся; руки действуют на автопилоте, сами завязывают передник. Обожаю работать в авральном режиме. Нехватка официантов – вот настоящий адреналин. Жаль, такое редко случается.

Элли убегает обслуживать столики, я на миг замираю посреди кухни. Все-таки я не совсем врубился в происходящее. Феликс смеется, стряхивая нарезанные овощи в большой горшок, восклицает:

– Ох уж эта девчонка!

Все, поехали. Задвигаю в печь заготовки сырного хлеба, переключаюсь на обмазку заготовок хлеба кукурузного.

– Отличная идея, Феликс.

Феликс только фыркает.

– Думаешь, моя? Нет – моей старшенькой. Проснулась ни свет ни заря, мигом дождь унюхала, что твой бассет-хаунд. Я и охнуть не успел – а она уже бабулины рецепты хлеба откуда-то выкопала и план свой мне излагает. Мы с ней метнулись к Паттерсону, купили морковки, сельдерея… чего-то еще…

– Кокосового молока! – подсказывает Гейб.

Едва Феликс выходит в подсобку, Джек, один из новеньких, отвлекается от раскладки жареного сыра и спрашивает:

– А сколько лет Элли?

– Шестнадцать. И думать забудь, Джек.

– А вот не забуду, – хорохорится Джек. – Мне самому-то всего восемнадцать. А что? По-моему, шансы у меня неплохие. Элли – классная.

– Да она тебя живьем съест, – говорит Гейб.

– Что?

– Элли идиотов не переваривает, – возражаю я. Ставлю кукурузный хлеб в духовку. – А ты, Джек, идиот.

Джек с Гейбом вечно друг друга поддразнивают; должен признать, от этого в кухне веселей. Вдруг, как бы в доказательство моей правоты насчет Джека, дверь распахивается.

– Эй, вы, клоуны, – говорит Элли. – Пошевеливайтесь там!

Все время ланча в ресторане нет свободных столиков. Сунуть хлеб в печь, приправить куриную лапшу, вынуть хлеб из печи; и все по новой. В мыслях – только сиюминутные дела. И еще Виви. Улучив минутку, выглядываю в окошко кухонной двери. Дверь свободно открывается в любую сторону и закрывается автоматически; окошко плексигласовое, круглое, как иллюминатор. В детстве я любил воображать, будто нахожусь в подводной лодке. Выглядываю, стало быть; заняты все столики, до единого! Люди пришли целыми семьями. Мелькают ложки с супом, подносимые ко ртам; мелькают ножи, которыми мажут масло на свежеиспеченный хлеб. Откидываются в громком смехе головы. В ресторане все так и мельтешит; за его пределами мир, наоборот, замедлился. Никто не торопится, потому что торопиться некуда. И не к кому – все и так здесь, вместе. Тоска по отцу подступает, вызывает судороги в животе. Нет, надо возвращаться к работе. Двигаться. Не останавливаться.

К четырем часам народ рассосался. Мы убрали со столов, перемыли посуду. Пришла вечерняя смена принять у нас эстафету, привычно и ловко взяться за приготовление ужина.

– Ступайте-ка вы оба отдыхать, – говорит Феликс нам с Элли. – Нынче вы славно поработали.

– Ладно, – отвечает Элли, тянется чмокнуть отца в щеку. – Джонас, ты прямо домой? Хочу тебе что-то показать.

– Да, я домой. Что там у тебя?

Оглядываюсь на Феликса – интересно, он в курсе?

Но Феликс сам заинтригован.

– Везет же некоторым, – делано вздыхает Джек.

Элли ждет под дверью. Дождь кончился, пахнет мокрой землей и озоном. Мы выходим за ворота вместе, и Элли сует мне в ладонь клочок бумаги, исписанный ее аккуратным почерком.

– Вот, я тут набросала… Некоторые соображения.

Элли тычет в первую строчку:

– Я думала, думала. О тенденциях в ресторанном деле. Ну, я ведь обслуживаю столики, разговариваю с посетителями. Они спрашивают о разных блюдах, когда не могут сделать выбор.

Вверху листка написано: «Обзор. Типы посетителей: Постоянные из местных, спрашивают „что-нибудь легкое и полезное“. Отпускники и те, кто просто хочет съесть как можно больше».

Взгляд скользит к низу страницы, к слову «Выводы». Надо же, совсем как в школьной практической работе. «Составить постоянное детское меню с несколькими несложными блюдами; расширить выбор добавок к салатам в основном меню, чтобы можно было взять курятину на гриле или креветки; отвести в меню страницы для вегетарианских и безглютеновых блюд»… И так далее, и так далее.

– Ну, ты даешь, Элли!

Кашлянув, она произносит:

– После сегодняшнего, мне кажется, надо включить в меню комбо для ланча «суп плюс сэндвич».

– Ага. Супер.

Дневная смена истощила мой словарный запас. Но идея Элли и правда супер. И потом, я этого не ожидал. Элли говорила, что хочет помочь, только я и подумать не мог, что ресторанные дела ее до такой степени занимают.

– Супер, Элли.

– Надеюсь, Джонас, ты это не расцениваешь как подсиживание? Помнишь наш разговор на костре? Я тогда поняла, что кое-что знаю о наших клиентах и об их потребностях.

– Какое подсиживание, Элли? Ты молодчина. Правда-правда. Все по полочкам разложила.

Элли смущается на мгновение; правда, ее милая улыбка убеждает меня, что смущение мне померещилось.

– Пустяки, Джонас. Просто вдохновение нашло, вот и все.

– Здорово. Супер.

Ну давай, Джонас, скажи еще раз это слово. Супер. Супер. Супер.

– И вот я о чем подумала. Отпускники, по-моему, смутно представляют себе, что у нас за ресторан. Я понимаю, это серьезная перемена будет, только… что если к названию – «Тони» – прибавить слово «бистро»? Как тебе?

– Гм. – Пробую слово на зуб, продолжаю: – Ну да, так понятнее. Пожалуй, ты права. Нет, знаешь, мне даже нравится. Без пафоса, уютненько. Думаешь, твой отец это одобрит?

Элли кивает:

– Уверена.

Складываю листок, прячу в карман джинсов. Мы идем мимо студии, я заглядываю в окно. Виви нет. Уитни машет нам. Проверяю сообщения. Пусто. Не похоже на Виви.

– Как твоя мама? – спрашивает Элли. – С тех пор как я вернулась из лагеря, я ее всего пару раз в церкви видела.

– Да так. Нормально.

Обычно на подобный ответ люди понимающе кивают, испытывая облегчение, что соблюли приличия, спросив о здоровье, но не получили в нагрузку подробностей. Элли молчит. Поднимаю на нее взгляд. Элли прищурилась, сквозь густые черные ресницы не прочесть выражения глаз.

– Джонас.

Элли замедляет шаг, мне приходится сделать то же самое.

– Я тебя спросила: как твоя мама? На самом деле?

Резко останавливаемся на тротуаре возле парка. Складываю руки на груди. Открываю рот, чтобы повторить: «Нормально», на этот раз – более убедительным тоном. Понимаю: второе «нормально» станет еще большей ложью. Темные глаза Элли смотрят испытующе. Элли ждет, и я раскалываюсь:

– На самом деле – плохо.

Срываюсь с места, ускоренными шагами пытаюсь уйти от этих четырех слов. Я сломал барьер между своей семьей и внешним миром. Выставил нас на всеобщее обозрение. Элли догоняет меня, подстраивается под мой шаг.

– В каком смысле плохо, Джонас?

Лицо у нее тревожное, сострадающее. Прямо хочется поплакаться в жилетку.

– В таком смысле, что с постели не встает.

Получается зло, хотя я в жизни не стал бы намеренно огрызаться на Элли.

– Ой. Мне так жаль. И правда – плохо. Это… Даже не знаю…

Вот сейчас она спросит: почему ты, Джонас, не окажешь матери помощь? Не свозишь ее к врачу? Сейчас будет корить меня за все мои действия и бездействие; корить так же сильно, как я сам себя корю. Но Элли шепчет:

– Я так и думала.

Шепчет самой себе – так бурчишь «черт», уронив что-нибудь на пол.

– Я тебе очень сочувствую, Джонас. Может, это не мое дело… Тогда извини. Просто я… просто у меня было такое подозрение.

– Слушай, извиняться совсем не обязательно!

Пытаюсь рассмеяться. Смех получается горький. Потому что мне самому горько.

– Мы сначала думали, маме просто требуется время. Мы ее не трогали – ни я, ни Сайлас, ни Наоми. Но они оба в конце августа уедут, им ведь учиться надо. А я один с тремя младшими не справлюсь. Сайлас говорит, колледж можно на год отложить. Я считаю, что нельзя; но другого выхода не вижу.

Идем медленно-медленно. Меня раздирают противоречия. С одной стороны, стало легче, когда я рассказал Элли. С другой стороны, не отпускает ощущение, что я предал своих.

– Привет, ребята! – кричит через улицу миссис Альбрехт.

Ее пудель в это время обнюхивает пожарный щит. Мы машем. Щеки горят. Ужасно неловко быть застигнутым в такой момент – примерно как если бы кто-то вломился в ванную, когда ты моешься. Наконец расстояние до миссис Альбрехт увеличилось настолько, что она не может нас слышать. Останавливаемся на углу. Дальше нам не по пути.

– Ты же понимаешь – мы-то в депрессиях разбираемся. Ну, после Диего. Тут нужны лекарства, сеансы у специалиста. Слушать надо человека, разговаривать с ним.

Элли сдвинула брови. Не пойму – ей неловко или больно? Может, и то и другое.

– Почему ты моему папе не сказал?

– Потому что… потому что прошло всего семь месяцев. Потому что мне кажется, это не мое дело. Это только мамы касается. Не хочу ее смущать. В общем, причин полно.

Элли кивает:

– Наверно, ты прав. Чем я могу помочь?

– Ничем.

Опять вышло, что я огрызнулся. Впрочем, за последние семь месяцев это в меня въелось.

– В смысле, не заморачивайся.

Пора расходиться. Но ни я, ни Элли не делаем ни шагу. Элли смотрит выжидающе. Держит паузу. Надеется выкурить меня из скорлупы. Если продолжать молчать, неловкость из легкой перейдет в чудовищную. Проще всего было бы отделаться простым «увидимся» и уйти, но ни рот, ни ноги с этим не согласны.

Неожиданно для себя выдаю:

– На самом деле, я ищу случая поговорить с твоим отцом. Мама раньше вела ресторанную бухгалтерию, а после… после всего этого – бросила. Если бы твой отец попросил ее снова заняться финансами, она бы обрадовалась. Мне так кажется. Может, ты ему скажешь?

Элли кивает, словно это самое обычное дело: попросить подругу, чтоб она попросила отца, чтоб он попросил мать приятеля, чтоб она…

– Конечно. Выберу подходящий момент, чтоб не прямо в лоб получилось. Может, дверь между ними и откроется. Кстати, Джонас, – когда тебе понадобится посидеть с младшими, или купить продукты, или еще что-нибудь – ты только свистни. Я буду рада помочь любым способом. Или если захочешь выговориться…

– Спасибо. Пока ничего не надо. Мы справляемся. Я боюсь осени, когда Наоми с Сайласом уедут. Правда, Виви говорит, что могла бы уломать свою маму остаться и после каникул, чтобы помогать мне.

Элли улыбается:

– Вот это было бы супер.

– Спасибо за идеи насчет ресторана.

Делаем по полшага друг от друга.

– Мне было интересно. Ты поподробнее почитай на досуге. Папа уже читал. Если хочешь, можем в четверг все обсудить в деталях. Ладно, пока!

Элли успевает отойти на несколько шагов, когда я окликаю ее:

– А что у нас особенного в четверг?

– Ничего. Просто смены совпадают.

Разворачиваюсь, иду прочь. Элли, предварительно помахав, тоже разворачивается. Наверно, я должен чувствовать вину за то, что обнажил мамину проблему, даже не посоветовавшись с Наоми и Сайласом. Но вины я не чувствую. Наоборот: ощущение, будто мы приняли нового человека в команду. Или, точнее, наконец-то поняли, что этот человек всегда в команде и был.

Глава 15

Виви

Я потому в маминой комнате обыск устроила, что мне нужно, ну просто необходимо УЗНАТЬ. Я об этом с самого дня рождения думаю, с нашего разговора об отцах, ну, там, на маяке. Отец Джонаса всегда в его жизни присутствовал, поэтому потеря так невыносима. А что мой отец? Много бы он в мою жизнь привнес?

Столько лет я себе говорила: нет, мне совсем не интересно узнать про отца. Наверно, я невольно сама для себя сочинила миф – будто я вовсе не сиротка, не несчастненькая дурочка в разгар личностного кризиса. Ну а вдруг все именно так и есть? Что, если на минуту стать именно такой дурочкой и сироткой?

Я это себе позволила. Я открыла окошечко в свои истинные чувства, и тотчас же в это окошечко ворвался вихрь любопытства. Вчера я смотрелась в зеркало, искала в своих чертах зацепки, ключи к разгадке – кто же мой отец. Нос у меня мамин, пуговкой; губы тоже мамины, пухлые. Но у мамы карие глаза, а у меня – синие. Значит, глаза папины. Впрочем, это не открытие; я семнадцать лет гляжу на мир отцовскими глазами, но даже имени отца не знаю. Теперь – волосы. Мой натуральный цвет – темно-русый, в маму. Но вот брови совсем не мамины. У мамы они жиденькие, она их карандашом подводит, пока не подведет, из дому ни ногой. У меня не брови, а скорее бровищи. Пальцы у мамы тонкие и очень изящные, у меня – короткие. Итак, глаза, брови, кисти рук – папины; а еще что? Выйдя из ванной, глянула на часы. Оказалось, целый час у зеркала проторчала.

Если бы мама вышла замуж, если бы у меня был отчим – может, я бы о биологическом отце вовсе не думала. Отчимом я бы только одного человека хотела видеть. Он появился в маминой жизни, когда я была совсем маленькой. Звали его Адеш. Мама любила его – так и до такой степени, что после расставания изменилась полностью. И я его любила, потому что он был красивый и удивительно добрый. Если бы Адешу вдруг взбрело повысить голос, я, наверно, рассмеялась бы – из-за акцента все, что он говорил, звучало восхитительно. Но Адеш никогда не повышал голоса; вообще никогда. Он только пел свои, особенные, непривычные песни да стряпал мое любимое блюдо – пакору, то есть мягкий сыр в кляре из нутовой муки и пряностей. Адешу пришлось уехать обратно в Индию, чтобы заботиться о своих престарелых родителях. Помню, я случайно слышала разговор Адеша с мамой. Мама просила: «Просто позволь мне поехать с тобой». Адеш не согласился. Сказал: не дам тебе свою жизнь перевернуть и дочку с места сорвать. А еще сказал: чему быть, того не миновать. Потом они долго переписывались. Настоящие, длиннющие письма отправляли друг другу. Мама до сих пор хранит все письма, что написал ей Адеш. Толстая пачка спрятана в комоде под бельем.

Несколько лет назад я туда залезла и прочла все письма до единого, потому что я тоже скучала по Адешу и потому что, когда я спрашивала о нем, мама очень, очень расстраивалась. В последнем письме Адеш сообщил, что обручился с некоей Саанви, но что любовь к моей маме будет всегда жить в особом уголке его сердца. Прочтя это письмо, я ощутила укол вины. Не за то, что вытащила письма, вовсе нет. Просто мне показалось, я переступила грань, шагнула на чужую территорию, да еще и разгуливаю по ней. С другой стороны, в повести моей жизни расставание с Адешем тоже стало печальной страницей – значит, я имела право заглянуть в конец главы. Зимой мама по-прежнему носит красивый шарф, который Адеш прислал ей из Мумбая. Медленно, любовно она обматывает этим шарфом шею, наслаждается прикосновением мягкой шерсти. Я точно знаю: мама жалеет, что материя утратила запах Адеша – особый, сладкий, пряный, теплый. Так пахло у нас дома, когда любовь еще там жила.

Как бы то ни было, я снова роюсь в мамином комоде. Когда мы жили в Сиэтле, именно комод, бельевой ящик, был хранилищем маминых тайн. Логично, что и здесь, в Верона-ков, мама все самое ценное держит под бельем.

Терпение не относится к числу моих добродетелей, но я все-таки взяла себя в руки, дождалась безопасного момента. Сегодня утром, ни свет ни заря, мама укатила в Сан-Франциско (три часа в одну сторону), потому что у нее кое-какие краски кончились. И вот я в ее спальне.

Письма Адеша лежат на своем месте. Рядом с ними – пачка фотографий, подписанных маминой рукой; буквы угловатые, с наклоном и сильным нажимом. «Мы с мамой»: на фото маленькая мама и ее мать, моя бабушка, умершая совсем молодой. «Кэрри & Адеш»: мама с Адешем, оба в профиль, улыбаются, соприкасаясь носами, закрыв глаза, будто пребывают на седьмом небе от любви. «Моя Вив»: я в возрасте четырех-пяти лет, в розовых солнечных очках, держу рожок мороженого на отлете – позирую. Этими фотографиями мама больше всего дорожит. Но нигде нет фотографий отца, или мамы в девятнадцатилетнем возрасте, или беременной мной.

Прерываю поиски; не судьба, значит, пока обнаружить информацию об отце. Горизонт только-только осветился первыми лучами. Прижимаю ладони к стеклянной стене гостиной – той самой стене, которая напоминает: единственная преграда между человеком и природой – это стройматериал толщиной в дюйм. Как ни крути, а дом – лишь часть экосистемы, и не важно, деревянная эта часть, пластиковая с утеплителем или просто стеклянная. Глупо воображать, будто человек существует отдельно от природы; ужасно глупо.

Даже не спрашивайте, как работает моя необузданная мысль, по каким принципам перескакивает с пятого на десятое. Просто взаимозависимость вызывает ассоциации с бюрократией – а почему, я не в курсе. И вот уже в висках бьется вопрос: а где наши с мамой документы? Где карточки соцзащиты, где свидетельства о рождении? Дома, в Сиэтле, мама держала их в сейфе; я так и не сумела разгадать код, сколько ни пыталась. Мама не из тех, кто потащит на летний отдых все бумаги; но и не из тех, кто не позаботится прихватить самые важные документы на всякий пожарный случай. Следовательно, они должны быть где-то здесь.

Мысль потрясает меня; роюсь в ящиках как сумасшедшая. Пусто. Пусто. Пусто. Сдергиваю ящик с шарниров, вещи летят по всей комнате, будто торнадо прошелся. Наконец в дальнем углу Ричардова шкафа, там, где висят мамины платья и блузки, обнаруживается ненадписанный пакет из коричневой бумаги. Наши с мамой свидетельства о рождении, наши карточки соцзащиты, мамина страховка. И еще длинный конверт. Обратный адрес – юридическая контора в Вашингтоне. Выхватываю свое свидетельство о рождении, разворачиваю, чудом не порвав. Вивьен Ирэн Александер. Ну да, мама назвала меня в честь обеих своих бабушек. Мне всегда нравилось, что инициалы образуют полноценное слово. Родилась в Олимпии, штат Вашингтон, 23 июля. Как раз на стыке двух знаков – ранимого Рака и необузданного Льва. Впрочем, сама я себя считаю Львом. РРРРР! Мать: Кэрри Роуз Александер.

Отец: Джеймс Буковски.

Вдох. Приступ удушья. Длинный выдох. Грудная клетка ходит ходуном.

Дрожу, словно какая-нибудь зверушка перед землетрясением; слезы набегают прежде, чем дочитываю документ…

Я все еще жива? Странно.

Трясущимися пальцами вынимаю листок из другого конверта. В нем сказано, что опека надо мной полностью передается моей матери, а это значит, отец не имеет права возникнуть у нас на пороге и предъявить на меня права. Документ нотариально заверен еще в год моего рождения. Внизу – подпись отца, невнятная закорючка. Единым махом отец вычеркнул меня из своей жизни.

Моего отца зовут Джеймс Буковски. Место рождения – Беркли, Калифорния. От новой информации сводит скулы. Кровь кипит в венах, зудят нервные окончания. У моего отца есть имя, это имя – Джеймс. У него есть фамилия – я бы никогда такую фамилию не угадала, даром что могла бы ее носить, сложись все иначе. Как отца называют близкие – Джим? Джимми? Он так и живет в Беркли или переехал? И почему, почему, почему мама так со мной поступила? Почему она меня изолировала от отца? Может, он – социально опасный тип; может, мама меня защищает?

Наверно, до сих пор я считала, что никогда ничего об отце не узнаю; а вот хотела ли я знать? Хотела или нет? Нет, не хотела. А теперь хочу. Я не знаю. Я сама не знаю.

Как ни дорога мне моя прежняя жизнь – жизнь балерины из двадцатых годов, – я безмерно благодарна настоящему времени за наличие интернета. Я залезла в поисковик, печатаю, щелкаю мышью, пальцы стынут и дрожат. Сколько же личной информации можно вот так вот запросто найти – просто мороз по коже! Хотя сегодня это мне на руку.

Джеймс Буковски из Беркли? Есть такой. Вот он. Работает в колледже. Уж не музыку ли преподает? Может, и профессорскую степень имеет? Ну правильно – в молодости любил рок, потом стал педагогом. Вполне могло такое случиться.

Только мне надо знать наверняка. Даже если это не он – мне все равно надо знать.

Мысли высвобождают самые-самые тайные мечты. Те, что всегда были со мной, те, которым я не давала ходу. Что у папы есть доисторический проигрыватель и раритетная коллекция виниловых пластинок – под них мы будем танцевать у него в гостиной. Что папа патологически не умеет готовить, яичницу называет «фирменным блюдом» и, если очень постарается и задымит все окрестности, состряпает-таки на гриле жалкий вегетарианский бургер. И что папа сто лет собирает винтажные шляпы – котелки, федоры и кепки-восьмиклинки – и даст мне их поносить. Может, у него и татуировки имеются. Интересно, какие? Может, мы вместе пойдем в тату-салон и сделаем одинаковые татушки. Что-нибудь этакое, что будет символизировать свойственную нам свободу духа и связь между нами, которая не мешает каждому оставаться независимым.

И вот я седлаю Шери – так я назвала скутер – и напяливаю шлем, потому что после поездки по хайвею без шлема буду похожа на чучело. Я классно выгляжу в своих любимых закрытых туфлях на каблуках и с ремешком и в белой блузке с воротничком. Тем более что на мне чудесная юбка – до колена, из тех, в которых здорово кружиться, потому что выкройка представляет собой идеальный круг. Я сама ее сшила из винтажной ткани: фон белый, по нему – красные, персиковые, синие цветы. Придется плотнее стискивать колени, не то подол парусом поднимется. А хоть бы и так – кому какое дело? Мне есть о чем думать, помимо так называемых приличий; мысли клубятся, словно облака над горизонтом, подхватывают меня, уносят.

Я даже вещи не пакую. Зачем? В Беркли все станет ясно. Либо тамошний Джеймс Буковски – не мой отец, и тогда я просто развернусь и уеду. Либо он – мой отец, и тогда он мне все необходимое купит. Я взяла только сотовый и помаду, а кредитная карта с удостоверением личности и так уже в моей любимой сумочке лежали. Адрес берклийского Джеймса Буковски выписан на бумажку. Поисковик выдал, что дом взят в ипотеку; отсюда вывод – в Беркли наверняка живет именно мой отец. Впрочем, я нахожу дом, лишь изрядно поколесив. Останавливаюсь у подъездной дорожки, спрыгиваю с «Веспы». Добралась наконец.

Дом просто классный. Такой уютный, такой весь из себя загородный. Кирпичный. С виду дорогой; дороже, чем я ожидала. Ну да это не имеет значения. Потому что настал мой час. Через несколько мгновений я увижу папу. Знаю, знаю: может, это и не он. Но если это он – вот будет ему сюрприз! Столько лет папа самоустранялся из моей жизни, и все из-за дурацкой бумажки с печатью. Но я нашла его, и сегодня, сейчас он сможет со мной познакомиться. Мы с папой восполним все пробелы, все пустоты в наших душах. Мы были обделены: он не знал дочки, я росла без отца. Ступаю на крыльцо. Сама себе кажусь сопливой девчонкой, которая благотворительным печеньем торгует. Но кулак сам находит дверь, костяшки пальцев стучат по ней, и не проходит и секунды, как дверь открывается.

– Здрасте. – Мой голос тоже звучит совсем по-детски, тоненько. – Вы – Джеймс Буковски?

– Он самый. А в чем дело?

Нет, не может этот человек быть моим папой. Во-первых, папа моложе; папа должен быть ровесником маме. Во-вторых, на этом напялен галстук, и рубашка у него свежеотутюженная, даром что рукава закатаны. Волосы на висках уже седеют, и вдобавок – этакая пижонская, щипаная бородка. Но у него синие глаза и густые брови – как у меня, совсем как у меня. Нет.

– Извините, вы, случайно, не… – начинаю я. – Вы не музыкант Джеймс Буковски?

– Нет. Я – профессор.

Он напрягся. Наверно, думает, что я – фанатка буйнопомешанная.

– Я преподаю экономику. Так в чем дело?

Значит, все-таки не он. Чувствую облегчение; или это только кажется?

– Пустяки. Извините.

Я ухожу. Я уже почти ушла. Он так и стоит в дверях.

Вдруг что-то заставляет меня резко развернуться в прыжке, будто я – балеринка из музыкальной шкатулки.

– Меня зовут Виви. Вам ведь это ни о чем не говорит, правда?

Я уверена, что он и бровью своей толстой не поведет – но у него лицо аж перекашивается. Он челюсть роняет; кажется, я даже слышу звон осколков по бетонному крыльцу. Взгляд из недоуменного становится злым, причем в долю секунды. Ничего не понимаю. Я, его дочка, наконец-то здесь; я его отыскала, я для него сюрприз приготовила. Он делает шаг с крыльца, плотно закрывает за собой дверь. Плотно, но недостаточно быстро. Я успеваю увидеть фотографии в прихожей. Фотографии его настоящих детей.

– Откуда тебя принесло?!

Я буквально парализована. И не я одна – садовые гномы тоже застыли от ужаса. Лицо Джеймса Буковски наливается кровью, распухает. Того гляди лопнет.

– Ты не можешь здесь находиться.

Боже, это все-таки он. О боже, этот человек – мой отец, и он меня ненавидит, а его жена и дети о моем существовании не догадываются. Мне хочется сказать: «Нет, это ТЕБЯ откуда принесло? Это ТЫ не можешь здесь находиться!» Все неправильно! Мой папа – не такой. Не зануда профессор экономики, не женатик с ипотекой! Мой папа – рок-музыкант, свободный, как ветер, с непостоянным, неугомонным сердцем. А этот… Этот – обычный дядька, стареющий обыватель.

– Кэрри обещала, что ты в моей жизни не появишься, – продолжает Джеймс Буковски, словно пытаясь найти рациональное объяснение моему присутствию. – Я каждый месяц посылаю чек. Что, мало? Мало, да?

Мое тело – но не я сама – издает жалкий всхлип. Воздух поднимается из живота, вырывается из гортани, будто мне под дых дали. Я не плачу, нет; а может, и да. Я понятия не имею о происходящем, знаю только, что у этого сердитого дядьки мои глаза, и еще – что я его ненавижу, ненавижу с таким неистовством, какого в себе и не подозревала.

– Мне очень жаль, – шепчу я.

Мой шепот, мой голос все подтверждает. Я – здесь.

Я – человек со своим мнением и своими правами, и вообще, ничуть мне не жаль. Ни капельки. Глубокий вдох – такой, что живот заполняется воздухом. И – крик, переходящий в визг:

– Я – живая! Плевать, кто и что насчет меня обещал! А вы – ты – ты знаешь, кто? Ты – жалкий тип. Я тебе не нужна, да? Пусть! Ты сам мне не нужен, слышишь?!

– Давай-ка на полтона ниже, – шипит Джеймс Буковски.

Тут я соображаю: я плачу, рыдаю, реву в голос, как убитая горем корова, прямо у него на крыльце.

На полтона ниже? Он еще смеет мне указывать – будто родной отец? Набираю побольше воздуха, чтоб хватило на достойный ответ. Да, я ему отвечу, уж я сумею ответить. В легких – целое торнадо, слова кружатся, как осенние листья, но я их соберу, я их выпущу в нужном порядке и с нужной, необоримой силой.

– САМ ДАВАЙ НА ПОЛТОНА НИЖЕ! НЕЧЕГО ТУТ БЛЕЯТЬ! ТЫ – САМОЕ ЧУДОВИЩНОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ В МОЕЙ ЖИЗНИ! Так что продолжай СИДЕТЬ У ЖЕНЫ ПОД КАБЛУКОМ! Потому что мне на тебя ПЛЕВАТЬ. Я рада, что посмотрела на тебя. Теперь я зато знаю, что НИЧЕГО НЕ ПОТЕРЯЛА. А вот ты, ДЖЕЙМС БУКОВСКИ, – ты ЧЕРТОВСКИ много потерял. Такие дочки, как я, на дороге не валяются. И мне тебя жаль, потому что ты даже не представляешь, НАСКОЛЬКО Я КЛАССНАЯ. ЖИВИ ДАЛЬШЕ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ. А я больше НИКОГДА о тебе не вспомню. НИКОГДА.

Теперь я бегу прочь огромными скачками, проклиная себя за то, что напялила туфли на каблуках, пусть и невысоких. Мне и не снилось, что нужно разработать план капитуляции; что я буду сломя голову бежать от этого живого воплощения самых отвратительных качеств. Я уже обрыдалась, под носом тепло и скользко от соплей.

– Джим, что здесь происходит?

Это произнес истерический женский голос, но я почти добежала до «Веспы», я сейчас уеду. Оглядываюсь, успеваю заметить, как захлопнулась дверь. Вот и хорошо. Просто ОТЛИЧНО. Отныне его жена в курсе. Раз у него не хватило смелости самому признаться, пусть она хоть теперь поймет. Пусть. Может, я – ангел смерти для его образцового брака. Если этот брак рухнет, я не стану раскаиваться, богом клянусь, не стану.

СЛЫШИШЬ, ДЖЕЙМС БУКОВСКИ? МНЕ НЕ ЖАЛЬ И НЕ СТЫДНО, ЧТО МЕНЯ ЗАЧАЛИ, ЧТО МЕНЯ РОДИЛИ, ЧТО Я СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ ЖИВУ НА СВЕТЕ.

Глава 16

Джонас

Звонит Виви. С трудом разбираю, чего ей надо. Виви рыдает и заклинает, через слово говорит «Джонас» и «пожалуйста». «Джонас, Джонас, ты можешь приехать за мной? Пожалуйста, Джонас. Я не могу. Я только что… Пожалуйста, забери меня отсюда».

– Виви.

Мой собственный голос звучит как после долгой пробежки по песку.

– Вив, ты сама-то в порядке?

– Да. То есть не знаю. Джонас, пожалуйста, приезжай. Забери меня.

– Ладно, я уже еду. Ты где?

– В Кловердейле, кажется. – Виви шмыгает носом. – Больше часа езды.

– Ты маме позвонила?

– НЕТ. И ты не звони. Пожалуйста, Джонас, не сообщай моей маме. Приезжай сам.

– Хорошо, хорошо. Ты пока найди какое-нибудь безопасное место. Есть там рядом кафе или что-нибудь в этом роде? Как найдешь – отправь сообщение. Я уже еду.

Слава богу, Наоми сегодня освободилась пораньше. Я еду на юг, все время на юг. Не представляю, чего ожидать. Солнце садится, почти падает за горизонт – и точно так же падает у меня сердце. Я почти на месте. Во всяком случае, надеюсь, что так. Ищу глазами белокурую, белокожую девчонку с алым ртом, который всегда в первый миг шокирует яркостью. Звоню Виви, но сотовый переключен на режим голосовых сообщений.

Наконец замечаю «Веспу» и скорченную фигурку рядом. Виви сидит прямо на тротуаре, перед унылой многоэтажкой. Колени подтянуты к подбородку, накрыты измятой юбкой. Лицо в черных потеках туши. Выскакиваю из машины чуть ли не на ходу, словно в боевике. Не озабочиваюсь захлопнуть дверцу. Кричу:

– Вив! Виви! Я приехал! Виви!

Она распрямляется, как пружина, мчится ко мне. Ноги – босые. Белая блузка в пятнах и выбилась из юбки. Прежде чем успеваю переварить эти данные, Виви повисает у меня на шее, утыкается лицом в плечо. Слез так много, что рубашка вмиг промокает. Плечу тепло и сыро.

– Почему ты тут сидишь? Почему не зашла в кафе или еще куда?

Виви плачет, плачет без удержу. Понятно. Вопрос неправильный.

– И где твой шлем?

– Наверно… у него… на лужайке… Меня остановили… за то… что ехала… без шлема.

Ничего не понимаю.

– Вив, как тебя вообще сюда занесло?

– Ненавижу. Ненавижу… его, – стонет Виви.

– Кого?

– Отца. Моего… отца.

Она тяжело дышит. Ее грудная клетка надавливает мне на ребра, на плечи. Боже. Виви нашла своего отца? Здесь, в Беркли?

– Все хорошо, – бормочу я, чем вызываю новый приступ рыданий.

Потому что это явная ложь. Я пытаюсь выдать желаемое за действительное.

– Лучше б я никогда с ним не встречалась. Лучше б никогда не видела его, – лепечет Виви мне в шею. – Никогда. Лучше б он умер.

Черт возьми, она и впрямь нашла отца. Некоторое время мы так и стоим – Виви рыдает, я ее обнимаю, – затем я веду ее к машине. Прохожий, мужчина средних лет, останавливается, спрашивает, не нужна ли помощь. У него в руках канистра молока – наверно, домой тащит из супермаркета. Он ставит канистру на асфальт прежде, чем я успеваю ответить. Вдвоем мы грузим «Веспу» в багажник. Виви забилась на переднее сиденье, подтянула колени к подбородку. Сидит неподвижно – можно подумать, что спит. Но глаза открыты. Взгляд устремлен в никуда.

– Что это с девочкой? – спрашивает прохожий после того, как я захлопываю багажник. – Может, ребята, зайдете ко мне, передохнете? Мы с женой здесь рядом живем. Кофе выпили бы.

– Все в порядке.

Очень, очень приятно услышать такие слова от незнакомого взрослого.

– Спасибо, мы сами разберемся. Просто у моей подруги выдался скверный день.

Прохожий усмехается, хлопает меня по плечу, будто старый приятель.

– Держись, сынок. У меня тоже так. Стоит машине забарахлить – у жены сразу эмоции через край. Завтра твоей подружке полегчает, вот увидишь.

– Надеюсь.

Виви слегка раскачивается на сиденье. Руку она поднесла близко к лицу, будто вот-вот палец в рот сунет, как маленькая.

– Еще раз спасибо, сэр.

Завожу двигатель. Не представляю, что сказать Виви. «Ты в порядке?» Дураку понятно, что нет. «Хочешь об этом поговорить?» Явно не хочет. Интересно, сколько народу то же самое чувствовали по отношению к моей семье; сколько народу хотели начать разговор и не знали как? Иногда я думаю, каждому в день четырнадцатилетия нужно выдавать брошюру-руководство как раз для таких ситуаций. Да, именно в четырнадцать лет. Самый возраст. Когда переходишь в старшую школу, когда еще оглядываешься на детство, но понимаешь: взрослеть-таки придется. Неплохо бы школам печатать брошюры под названием, скажем: «Курс выживания для надломленных». Мы с Виви могли бы написать по паре-тройке глав. «Смерть отца». «Отсутствие отца». «Мать в депрессии». «Мать с приветом». Хотя… Каждый надломлен по своей особой причине, действенного рецепта не существует. Только куча бесполезных.

Вив шевельнулась, сменила позу. Не верится, что вот эта девчонка бегала по пляжу практически нагишом. Что именно она проникла среди ночи ко мне в комнату. Что благодаря ей моя сестренка снова разговаривает, танцует, смеется. Хочется съехать на обочину, обнять Вив. Хочется вытащить ее из печали точно так же, как она вытащила меня. Отплатить добром за добро. Еще один взгляд на Вив – и возникает желание как следует ее накормить. Острую потребность кормить людей – вот что мне папа в наследство оставил. Хорошо было бы самому приготовить еду, да времени нет.

– Вив, а ты вообще сегодня ела?

Отвлекаюсь от дороги, чтобы прочесть ответ на ее лице. Виви качает головой. Мимика при этом не меняется. Виви, кажется, похудела с нашей последней встречи. Странно, что я раньше не заметил.

Останавливаюсь возле аптеки, покупаю Вив шлепанцы за два доллара. Куда подевались ее туфли, даже не спрашиваю. Еще покупаю эти штуки, ну, которые Наоми держит на полке в ванной. Влажные салфетки для снятия макияжа, вот. Возвращаюсь к машине, надвигаю шлепанцы на грязные ноги Вив. Она не шевелится. Влажными салфетками вытираю ей лицо. Вив смотрит в пустоту, будто меня и в помине нет. Будто я к ней не прикасаюсь.

В круглосуточной кафешке Виви не отрывается от окна, поэтому я сам выбираю блюда из меню. На улице уже стемнело, наши отражения в оконном стекле глядят на нас. Но Виви смотрит не на себя, нет. А куда? В недавнее прошлое? В будущее? Не знаю. Приносят наш заказ. Виви едва надкусывает блинчик. Съеживается, словно ее заставляют глотать мокрый картон.

Касаюсь ее руки.

– Слушай, Вив, я знаю, тебе сейчас кусок в горло не лезет. Но ты поешь ради меня, ладно? Мне будет легче, если я тебя домой сытой доставлю. Согласна, Вив?

Она морщит нос, пытается так отхлебнуть горячего шоколада, чтобы не коснуться губами взбитых сливок. Я нарочно заказал вместо кофе горячий шоколад – хочу, чтоб Вив поспала на обратном пути.

– Вкусно, – говорит Вив.

Но ее руки по-прежнему лежат на столешнице, не тянутся взять чашку. Тогда я своей вилкой делю сардельку надвое, обмакиваю половинку в кленовый сироп.

– Что ж, Вив, придется мне это сделать.

Она хмурит брови.

– ВВВИИИУУУУ!

Старательно и громко произвожу звук, какой, по моему мнению, должны издавать самолеты. Вилка с сарделькой, описав дугу, устремляется ко рту Виви. Дальнобойщик, что сидит за соседним столиком, пялится на нас. Стараюсь говорить с интонациями пилота, даром что отродясь их не слышал.

– Поставщик сарделек просит разрешения на посадку. Конец связи.

Виви натянуто улыбается:

– Нашел время шутить.

– Какие шутки! Капитан воздушного судна майор Сарделл просит разрешения совершить аварийную посадку.

Пытаюсь воспроизвести шумы в неисправной рации, затем – обрыв связи.

– Вззз. Ииии. Кхе-кхе-кхе.

Вив смеется, на миг открывает рот. Этого достаточно, чтобы сунуть в него кусок сардельки. У Вив сразу выпячивается щека.

– Ладно, уговорил.

Она съедает всю сардельку и до капли, до осадка выпивает горячий шоколад. И вдруг ни с того ни с сего начинает хохотать. Чуть не задыхается от смеха. Звучит по-дурацки, но в то же время музыкально – потому что Вив есть Вив.

Сквозь смех она пытается объяснять:

– Представляешь, я туфлями прямо ему в дверь запустила. Не представляешь? Я, если честно, тоже.

– Что, серьезно?

– Ну да. Это я помню, а дальше – как в тумане. Будто я вырубилась на время. Но насчет туфель все точно. Тут я уверена, потому что… потому что туфли-то пропали!

Она вытирает губы бумажной салфеткой. Щурится, будто пытается вспомнить события давних лет.

– Я бежала от его дома, а он взял и дверь захлопнул, чтобы спокойно своей жене что-нибудь соврать насчет меня. А туфли – они мне мешали, и вдобавок я такая злая была, ужас. Вот я их и скинула да как запущу прямо в парадную дверь. Одну за другой! Наверно, каблуки им обивку-то попортили. Знаешь, мне сразу тогда полегчало. Прямо здорово стало, честное слово. Я это очень хорошо помню. Я, когда на «Веспу» садилась, победительницей себя чувствовала. Но это быстро прошло. Почти сразу. Мне стало так тоскливо, я думала, грудная клетка разорвется с тоски.

Да, я знаю, как это бывает. Еще я знаю, что эмоции идут из мозга. Тогда почему болит не голова, а грудь? Почему кажется, будто человек все чувства носит в груди?

Расплачиваюсь за ужин, и вот мы снова катим по хайвею. Машин мало. Для фона Виви включила радио. Она говорит без остановки, продирается сквозь поток эмоций. Я молчу. Раз Виви решила выговориться – пусть выговорится.

Да, она теперь понимает: мама хотела оградить ее от негатива. Но только она так зла, так зла. Маме ведь невдомек, каково Виви было узнать, что отец всю дорогу алименты платил. И что от своей жены скрывал внебрачную дочь. Хорошо это, что отец поддерживал ее маму материально? Или, может, он покупал ее молчание? Виви не знает. Она только одно знает: если отцу придется развестись, она не станет раскаиваться. Нет, конечно, человек имеет право на тайну. Но не на такую же. Завел дочь на стороне – изволь признаться супруге, а как иначе?

– Он просто крыса; крыса, крыса! У меня в голове не укладывается, Джонас, как можно быть такой крысой.

Виви трясет головой. Она все еще в скверном настроении, но, по крайней мере, из ступора вышла.

– Есть люди, которые думают, что каждому ребенку полагаются оба родителя, притом любящих. Вот просто полагаются и все. А я не считаю, что это правило такое. Человек рождается одиноким и умирает одиноким. Есть у тебя любящий родитель – ну, повезло, значит. Понимаешь, я совсем не страдаю, что мама меня одна растит. Правда-правда. Мне ее достаточно, я горжусь ею. Она все правильно делает, хоть мне порой так досадно на нее, что я ее картины сжечь готова. То есть дело не в этом. Не в том, что у меня только мама. Дело в том, что я семнадцать лет жила с мыслью, будто мой папа – рок-музыкант, не созданный для отцовства и для супружества. Меня это задевало, конечно, но я понимала: папа меня зачал случайно и просто не мог взвалить на себя ответственность. А что оказалось? Оказалось, он – вполне себе ответственный, законопослушный и все такое. Добропорядочный семьянин, а вовсе не свободолюбивый маргинал. Он и так уже был отцом – так почему от меня отказался? Я ему такой же точно ребенок! И вот теперь мне придется смириться с фактом, что мой отец – гнусный и подлый тип. А ведь половина генов во мне – от него, гнусного и подлого.

Виви замолкает, может, чтобы я как-нибудь отреагировал. Мысль появляется так внезапно, что я не уверен – моя она или не моя? Мы с Виви уже несколько недель вместе; и мне порой кажется, Виви изменила состав моего мозга. Может, нейроны по-своему переставила, не знаю.

– Вив, а вдруг он – не твой отец?

Боковым зрением вижу, как она поворачивается ко мне, глаза вспыхивают.

– Мало ли что там современная наука говорит. Эти ученые – они просто с тобой не знакомы. В смысле, твоя мама – действительно твоя мама, а вот папа у тебя, может, вообще Лунный человек. Понимаешь, я не удивлюсь, если окажется, что у тебя половина генов – лунные.

В машине тихо-тихо, тишина угнездилась между нами, как кошка.

– Джонас Дэниэлс.

Виви называет меня полным именем – это у нее привычка такая. Только сейчас она говорит шепотом и качает головой.

– Я тебя не сто́ю.

Она снова надолго замолкает. Берет мою ладонь, цепляется за меня. Мимо летят мили, приближая нас к дому. Я рулю одной рукой.

Глава 17

Виви

В моей комнате время остановилось. Мобильник разрядился еще вчера, и я не стала его заряжать. Никуда не выхожу – только в ванную, в ту, которая поближе. Правда, я приняла душ, чтобы не приставали. Чтобы дали печальной блондинке спокойно рисовать черные орнаменты и пришивать к ободку черную вуальку. Потому что печальная блондинка хоронит нынче отца, что жил в ее мечтах и, пожалуй, в плавучем доме, где повсюду висят и лежат пестрые коврики.

Сегодня я рисую автопортрет по отражению в большом зеркале. Широко расставленные глаза, ничем не примечательный нос. Детально прорабатываю подбородок. И волосы. И плечи. И свитер, соскользнувший с одного плеча. Соскабливаю нарисованное, начинаю сначала. Стремлюсь к совершенству и достоверности. Форма губ, фактура свитера. Работа занимает несколько минут. Или часов. Или дней.

Когда мне удается достичь полного сходства, когда с листка, как из зеркала, мрачно глядит вторая Виви, я прикрепляю автопортрет к мольберту. Подвожу глаза черной краской. Краска жидкая, стекает на щеки. Так и надо. Смешиваю лиловую, черную и белую краски, рисую на плечах бутоны кровоподтеков. Похоже на размазанные фиалки. Губы крашу в рубиновый цвет. Рубиновый. Как имя – Руби. Как укус. Отмахиваюсь от него, и все мажу, мажу, не жалея краски, и вот она растекается вокруг рта, будто кровь.

Без всяких церемоний перечеркиваю себе глаза черным карандашом.

Может, после приклею что-нибудь на веки.

Наверно, любая другая мать пришла бы в ужас от такого автопортрета. Моя мама долго смотрит на меня, гладит по плечу, говорит:

– Я тобой горжусь. Ты молодец, что посредством творчества пытаешься справиться с негативными эмоциями.

Это я и сама знаю. Еще я знаю, что мой отец – никакой не музыкант. Когда он познакомился с мамой на концерте в Беркли, он оканчивал аспирантуру, готовился получить степень доктора философии. Он был почти на десять лет старше мамы. Показался ей ну очень высоколобым, но не из разряда ботаников, вовсе нет. Поразил ее воображение своей прической – волосы закрывают уши, неслабая борода. Как его занесло на концерт? Очень просто – отмечали день рождения приятеля, такого же аспиранта.

Что характерно – он не надел в тот вечер обручальное кольцо. Должен был, а не надел.

И еще: у меня есть единокровные брат и сестра. Когда мама мной забеременела, моему брату было два года. Сейчас он учится в колледже. Сестра тремя годами младше меня. Ни сестра, ни брат не знают о моем существовании; то есть не знали до сих пор. Я к ним родственных чувств не испытываю, у нас ведь ничего общего, кроме половины генов. Можно вообразить, что половина генов – это очень много. На самом деле – нет.

Отец с самого моего рождения платил алименты. Часть денег мама помещала в банк – мне на учебу в колледже. Часть тратила на продукты, аренду жилья и прочее – до недавнего времени, когда наконец-то начали продаваться ее картины. Пару раз на отцовские деньги покупала мне пальто и оплачивала няню, чтобы поработать дополнительные несколько часов. Об этом мама говорит с виноватыми интонациями. И зря. Насчет его денег у меня противоречивые чувства. С одной стороны, должен же он хоть формально нести ответственность за то, что поступил с нами как последний подонок. С другой стороны, моя душа восстает против таких подачек. Ничего мне от него не нужно.

Ногтями впиваюсь в автопортрет, прямо в сырую краску. Остаются тонкие бороздки.

Поздно; слишком поздно. Я уже кое-что приняла от отца. Вот мои – то есть его – проклятые глаза. Выцарапать бы их ко всем чертям! Может, каждое мое проявление черствости было вовсе не подростковым эгоизмом, как бурчала себе под нос мама. Может, это отцовский характер лез изо всех щелей. Может, у меня генетическая предрасположенность к безудержному потребительству, к нарциссизму, ко лжи.

– Я ни о чем не жалею. Я ни дня в жизни не жалела, что родила тебя, слышишь, Виви? – говорит мама, и отчаяние в ее голосе заставляет меня кивнуть.

Конечно, я слышу; я и сама знаю, что для мамы во мне заключен весь мир. Она мне это всю жизнь внушает. Мама откашливается.

– Бедная моя девочка! Прости, что не сумела дать тебе папу, которого ты заслуживаешь.

Не могу отделаться от ощущения, что я – уже не та Виви, какой была несколько дней назад. Не знаю, как вести себя в новой версии. Только одно знаю: возврата к мечтам и вариантам не будет. Я получила ответ. Не тот, который хотела.

Не скажу, что ненавижу Джима Буковски, потому что вообще стараюсь не впускать ненависть в свою жизнь. Потому что… вы и сами знаете, какое ощущение возникает воскресным вечером, ну, когда возвращаешься к действительности, понимаешь, насколько плохо распорядилась свободным временем, не сделала домашнее задание, а завтра, и послезавтра, и послепослезавтра надо рано вставать в школу, и вообще… Что ж, очень надеюсь, теперь это чувство будет преследовать Джима Буковски всю оставшуюся жизнь. Но чтобы ненавидеть… Нет.

Звонят в дверь. Плетусь открывать – мама ненадолго отлучилась. На пороге стоит офицер Хайаши, в форме, с серьезным лицом, весь из себя деловитый, будто по вызову явился.

– Ты не была на завтраке.

Таращу на него глаза.

– Может, тебя кто обидел? Кого арестовать?

А вот это неплохая идея.

– Будете в Беркли – можете арестовать моего отца на том основании, что он – хорек вонючий, меня знать не желал и сам факт моего существования его бесит.

– Тут скорее в слабоумии надо обвинять.

Офицер Хайаши супит брови – точь-в-точь сторожевой пес, только зарычать осталось. Сейчас посочувствует, скажет, что от таких дочек только кретины отказываются. Но Хайаши суровеет лицом.

– Жизнь есть жизнь. Придется смириться.

Смириться? И только-то? Почему мне раньше не посоветовали? Уж я бы смирилась! Ладно, еще не поздно. Прищуриваюсь.

– А у вас-то у самого дети есть?

Хайаши пропускает вопрос мимо ушей, разворачивается.

– Тебе надо подзаправиться и проветриться. Нечего торчать в четырех стенах.

И он уходит прежде, чем я соображаю сказать что-нибудь примирительное. Поэтому я громко хлопаю дверью и варю себе черный-пречерный кофе. Изо всех сил шурую поршнем френч-пресса.

– Ты в кухню спустилась? Вот и умница, – говорит мама, входя, позвякивая ключами.

Кажется, сегодня третий день с поездки в Беркли.

– Помнишь, Вив, сегодня должны были доставить твой подарок? Вот его и доставили.

Поднимаю взгляд над кофе. Мама так и стоит в дверном проеме, из-за стола не видно, что она прячет за спиной. Вдруг мама наклоняется, и я слышу легкое царапанье, топот маленьких лапок.

В кухню врывается, точнее, вкатывается белый, пушистый комок, не больше круглой булки. Крохотные коготки клацают по полу. Нет, это не собака – это любовь с первого взгляда. Лишаюсь дара речи.

– Она правда моя?

Хватаю собачку, такую теплую, такую непоседливую.

У нее еще и по розовому банту на каждом ухе завязано.

– Она – моя, мам?

Я начала мечтать о собаке раньше, чем понимать слова, и уж точно раньше, чем говорить. Считается, что человек не помнит себя в раннем детстве; а я вот отлично помню, как ехала в коляске и показывала на всех собак, что попадались по пути, как отчаянно и безнадежно пыталась внушить маме простую мысль: мне необходимо одно из этих созданий.

– Да, она твоя. Ее хозяйка перебралась в дом престарелых, и о собачке больше некому заботиться. Ее зовут Сильвия.

– Сильвия, – шепчу я.

Конечно, она – Сильвия, точная Сильвия. Дерзкая и невинная; с виду, за счет белой/седой шерсти, пожилая, но юная душой. Сильвия, не теряя времени, принимается лизать мне шею. Будто плюшевая игрушка ожила, чтоб я была не одна в своей тоске.

– Вив, – продолжает мама уже без улыбки. – Отныне Сильвия принадлежит тебе, и ты несешь за нее ответственность. Кроме тебя, у этой собачки никого нет. Если по какой-то причине ты не выполнишь свои обязанности хозяйки, я не стану выполнять их за тебя. Я не стану ни кормить Сильвию, ни выгуливать. Договорились? Ты все поняла?

Прищуриваюсь. Умная все-таки женщина моя мама.

Иногда мне кажется, мама просто не знает, что со мной делать. У нее, вместо нормальной дочери, кружащийся дервиш; лучшее, что ей остается, подготовиться к урагану. Я отлично поняла, какой посыл мама вкладывает в эту собаку: не вздумай сбежать, не вздумай снова загреметь в больницу. Теперь от меня зависит живое существо – вот эта крохотная, ни в чем не повинная собачка, что старательно вылизывает мне уши своим розовым язычком.

– Договорились, мам.

Конечно, это поводок, хоть и в подарочной упаковке; только знаете что? Я его приму и даже надену, вот.

– Я все поняла.

Сильвия уже в моей спальне, обнюхивает кровать, знакомится с плюшевыми зверями, укладывается среди них. Я тоже укладываюсь, нос к носу с Сильвией. Как хорошо иметь друга, который никогда не трындит и не дает советов. Сильвия уже заснула, дыхание у нее горячее-горячее, будто в моей постели завелся пушистый огнедышащий дракончик. При стуке в парадную дверь Сильвия вскакивает, негромко тявкает. Если это снова Хайаши, меня нет дома.

Приближаются мамины шаги, распахивается дверь спальни.

– Вив, к тебе Джонас пришел.

В моих глазах читается: «Ну и что?» Потому что я показываю характер, а кому не нравится, тот может не смотреть. Потому что я хочу уйти в себя, и, кроме Сильвии, туда никому нельзя.

– Вив, спустись.

Мама имеет в виду: спустись, не будь такой неблагодарной, Джонас за тобой в Кловердейл мотался, он тебя любит, он не виноват, что тебе все врагами кажутся. Он-то не враг. Только мне неохота краситься. Плевать, что Джонас увидит меня без макияжа. Обычно я к таким вещам очень щепетильно отношусь, но сейчас сил нет быть его Виви; только не сегодня. Так что пусть знает: у меня ресницы на самом деле светло-каштановые, а не густо-черные, щеки – бледные, а не румяные. Беру на руки Сильвию, устраиваю поудобнее. Ей хорошо у меня на руках, шарику моему пушистенькому.

Джонас смущен видом моего ненакрашенного лица. Просто я такой ему не показывалась. Отвращения никакого нет, одно удивление. Открываю дверь пошире, чтобы Джонас заметил Сильвию.

– Вот это Сильвия. Сильвия, познакомься с Джонасом.

– Привет, – говорит Джонас.

Он, когда улыбается, выглядит совсем мальчишкой, вроде Исаака. Джонас протягивает Сильвии палец, та его тщательно обнюхивает, сопит.

– Какая лапочка.

– Мне ее мама на день рождения подарила.

Улыбка сползает с лица Джонаса.

– Вив, ты как?

Мне почему-то кажется, что прозвучало официально.

Мы поменялись ролями. Теперь Джонас без предупреждения появился у меня дома. Только он, в отличие от меня, смущен и нерешителен, будто моя тоска – непреодолимое препятствие. Больше я не буду его крыльями, не смогу унести его от печали. Я сама потерпела крушение, где уж мне спасать других.

– Пойдем, – говорит Джонас.

Протягивает мне руку ладонью вверх.

Мне в Джонасе Дэниэлсе многое нравится; многое такое, что любой пустышке понравилось бы, – густые волосы, сильные плечи, теплые карие глаза. А вот от чего я без ума, так это от рук Джонаса Дэниэлса. На руки вообще редко внимание обращают. Они и достоинством-то не считаются. У большинства парней кургузые пальцы, узловатые костяшки, ободранная кутикула. Словом, пока твои ладони не окажутся в действительно красивых мужских ладонях, ты и не поймешь, что именно в парне надо ценить. У Джонаса кисти рук крупные, загорелые, пальцы длинные. Лучших рук и не пожелаешь.

Из дому выходить не хочется, но вступает природное обаяние Джонаса. Он такой красивый и такой хороший-прехороший, он пришел ко мне, хоть и знал: я могу его просто из вредности, с досады прогнать. Короче, я протягиваю Джонасу руку.

* * *

На утесе мы спускаем Сильвию с поводка, она скачет по мшистым камням. За нашими спинами цветущие деревья, лепестки летят с соцветий, падают на землю, точно слезы. Больше всего в Верона-ков я люблю этот утес; именно здесь избавляюсь от таблеток. Пожалуй, мой утес – самое тихое место в тишайшем из городков. Тихое – в смысле безлюдное. Шумы-то как раз есть. Небо звенит от синевы, бриз с шелестом колышет траву.

– Ты уверена, что Сильвия без поводка не потеряется? – спрашивает Джонас, этот вечно замороченный взрослый мальчик.

– Уверена.

Садимся у края обрыва, но не на самый край. И на расстоянии фута друг от друга, потому что мне не хочется ничьих прикосновений. Сейчас разве только облакам позволено ласкать меня. Джонас рассказывает о младших, чем они занимались; об изменениях в ресторане, о покраске стен и новых рецептах.

– Представь, на этой неделе дождь шел несколько часов, – говорит Джонас, не получив от меня реакции ни на одно из сообщений. – Как раз в тот день, когда ты ездила в Беркли.

Это я и без него знаю – я ведь слышала запах земли. Джонас сегодня что-то очень уж старается; прощупывает меня со всех сторон. Я, вместо того чтобы реагировать, думаю о его словах, он же ступает на очередную тропу, поднимает очередную тему. Моя душа – она ведь лабиринт; а Джонас – о, Джонас отыщет выход. Обязательно. От меня требуется восхищение его ангельским терпением, и вот я бросаю бедному мальчику желанную кость.

– Знаешь, – говорю я, – в Ботсване для дождя и денег одно слово – «пула». Там дожди настолько редки, что им буквально нет цены.

– Правда?

– Правда. Всем известно насчет ритуальных плясок, вызывающих дождь, но в некоторых культурах люди идут дальше ради спасения урожая. Например, в племени все, кто родился во время дождя, на учете; когда наступает засуха, этих «счастливчиков» отправляют скитаться в саванну, рассчитывая, что своей удачливостью они добудут дождь для всего селения.

– Я смотрю, ты очень много знаешь про дождь.

– Про дождь я знаю всё.

– Потому что ты выросла в Сиэтле?

Я хмурюсь, хотя Джонас угадал правильно. А он продолжает:

– Не представляю, как это люди живут при постоянном дожде.

– Сиэтл даже не входит в десятку самых дождливых городов. И еще – солнечные дни в Сиэтле прекрасны, как нигде больше. И еще: когда все затянуто пеленой облаков, это очень, очень красиво; и там мой дом, и я его люблю. – Джонас достается сердитый взгляд. – Неплохо бы тебе это понять.

Джонас смотрит мне в глаза. Очень надеюсь, он уловил мой посыл.

– Я понимаю, Вив. Правда.

Я веду себя ужасно и сама это знаю. Грублю. Упрямлюсь. А дело в том, что факты – это одно, а ощущения – совсем другое. В смысле, моя душа не ценит факты, о которых известно моему разуму. Как бы объяснить? Ну вот, например: я не голодаю, не умираю от рака. По ночам я сплю в уютной, теплой постели; могу есть мороженое, когда заблагорассудится. В эту самую минуту ощущаю запах соленой океанской воды и сырого песка и бриз ерошит мои волосы. Разумом я понимаю: мне повезло. Но я не чувствую себя везучей. Хочется начать все заново; чтобы душа, явившись из космоса, вселилась в другую девочку, у которой была бы совершенно другая жизнь. И обязательно – совершенно другой отец, не такой, как у меня.

– О тебе спрашивали, – продолжает Джонас. – За два месяца ты сумела целый город очаровать.

Я только фыркаю, вспомнив утреннего визитера. Пробуждается любопытство, я готова нарушить собственное правило – лично встречаться со скелетами из чужих шкафов. Офицер Хайаши – он ведь носит обручальное кольцо, но душевная боль в прямом смысле проступает сквозь поры его кожи.

– Слушай, а что за проблема у Хайаши? Он женат, верно?

– Был женат. Его жена и дочь погибли в автокатастрофе. Мне тогда было лет семь. Может, восемь. Дочь Хайаши уже училась в колледже.

Рука сама взлетает к лицу. Боже, как стыдно! Я могу только шептать.

– Он потерял всю семью? Бедный!

– Не всю. У Хайаши остался сын. Он уже взрослый, женат, дети есть, наверно. Он в Портленде живет.

Думаете, я мигом прощаю офицера Хайаши за совет смириться? Осознаю, что у него-то все права такие советы давать? Ничего подобного. В голове крутится единственная мысль – сколько в мире бессмысленных бед; сколько невозможного, ничем не оправданного горя.

Смотрю на океан. Волны откатываются и снова затопляют полосу прибоя, пена бурлит меж камней. Решишься упасть прямо в воду – потребуется как следует разбежаться, да еще чтобы направление ветра было подходящее. Если прямо с утеса сигануть, без разбега, угодишь на скалы. Впрочем, есть способы и похуже. Тут, по крайней мере, гарантировано ощущение полета; даже не полета, а парения. А умрешь от удара. По крайней мере, так считается. Быстрая смерть. И все-таки страшно до мурашек.

– Джонас, если бы ты решил покончить самоубийством, ты бы какой способ выбрал?

Джонас молчит. В лицо ему не смотрю, даже не поворачиваюсь. Плевать, какое там у него выражение, шокирован он, осуждает меня, обиделся или еще что.

– Господи, Вив. Не знаю. Никогда об этом не думал.

Кто бы сомневался. Благородный Джонас, чувствующий Ответственность перед Семьей. Такие о самоубийстве и не помышляют.

– Я просто так спросила, чисто гипотетически.

Проклятая деликатность. Наплюй на деликатность, Вив; наплюй, говорю! Какая тебе разница, кто и сколько рубцов прячет? Потому что несправедливо ведь: борешься, борешься с демонами, а тебе пытаются внушить, будто бы все остальные – нормальные, и в жизни ни единой дурной мысли у них не возникло. Я-то знаю: эти, нормальные, тоже лежат ночами без сна, терзаются из-за жестокости мира и неизбежности смерти; смысл ищут. А вовсе не просто так мечтают на розовом пони на работу ездить и чтоб сама работа – дегустировать тортики.

– А в рай ты веришь, Джонас?

Сама себя я считаю неверующей в Бога, потому что в церковь не хожу. Но и других за это не осуждаю. Пусть себе верят, лишь бы вреда не было. Только, если я в Бога не верю, почему я регулярно обращаюсь к некоему высшему существу? «Помоги», – прошу я шепотом. А то, бывает, злюсь за свою судьбу на высшее существо. «Это же несправедливо! – говорю. – Ужасно несправедливо. За что ты так со мной?» Выпадают дни, когда я верю в реинкарнацию, а иногда – и в рай, каким его описывают взрослые малым детям – с золотыми улицами, ангельскими хорами и вечным счастьем. А бывает, я ни во что не верю, потому что жизнь – вроде хода, который червяк в яблоке проел, и ничего не исправишь, и никто нам, людям, не поможет.

– Мне бы хотелось верить в рай, – после паузы говорит Джонас.

– Хотеть и верить – разные вещи.

– Да, разные.

Он вздыхает. Похоже, эта мысль его посещает с мучительной регулярностью.

– Я и сам знаю.

Вот так ему, так. Я из него высосала энергию, он теперь даже улыбку натянуть не сможет. Вообще, если хочется человека добить, я лично рекомендую разговоры о смерти и Боге. Действует безотказно.

Волны накатывают на скалы и разбиваются вдребезги; накатывают и разбиваются. Грудная клетка грозит дать трещину с левой стороны. Сердце – странная зверушка. Поглядеть – просто толстая мышца с несколькими трубками. Иногда мне кажется, что мое сердце сделано из резины, а жизнь растягивает его, крутит, вертит, вот оно и корчится от боли. Именно поэтому львиная доля времени, которое я провела на этой планете, наполнена болью. Наверно, лучше было бы иметь фарфоровое сердце. Чуть что – оно падает и разбивается. И не стучит больше. Все, конец. Так нет же. Мир его когтит, а оно от боли заходится, кровью истекает, но продолжает колотиться.

Сильвия нюхает цветы, чихает. Подползаю к Джонасу, устраиваюсь у него на коленях. Забираюсь на колени, как маленький ребенок. Джонас обнимает меня, я прижимаюсь щекой к его теплой шее. Не важно, в какой рай ты веришь – все равно твое время на земле рано или поздно истечет. Важно только одно: вслушиваться в шум прибоя, в крики птиц, что парят над Тихим океаном. Да, только это. А еще – чувствовать, как пульсирует под твоей щекой артерия на мальчишеской шее; а еще – вдыхать океанский воздух. Пока можешь, конечно; пока тебе позволено. Пока время не вышло.

– Джонас, – шепчу я. – Можешь ты сегодня ко мне прийти? Ночью?

Он отвечает почти без раздумий:

– Могу. Главное, предупреди Сильвию, чтоб шум не поднимала.

* * *

Я впускаю Джонаса, когда мама уже закрылась у себя в спальне. Лежим на смятых простынях. Пушистый бок спящей Сильвии ходит ходуном в изножии кровати. Сильвия похожа на пончик, щедро посыпанный сахарной пудрой. Мы с Джонасом долго не можем заснуть, возимся, по ухабистой дороге продвигаемся к умиротворению. Мы похожи на дымок над чашкой чаю – вертимся, выгибаемся, меняемся местами. Нет нам покоя.

Наконец моя голова ложится ему на плечо, и я слышу, как его дыхание замедляется и губы чуть раскрываются, словно у спящего ребенка.

– Джонас, – зову я шепотом, чтобы проверить, уснул он или нет.

– Все в порядке, – отвечает Джонас, не открывая глаз, не просыпаясь. – Все в порядке.

Даже во сне он бормочет эти слова, будто столько раз произносил их, что они у него теперь – настройка по умолчанию. Сколько ему боли выпало; сколько любви хранится в его щедром сердце. Оно дало трещину, а Джонас все-таки еще шире его раскрывает, чтобы и меня тоже впустить. Наверно, ему очень больно, и дань слишком велика, и запасы не бесконечны, их уже так мало осталось.

Сонный Джонас продолжает меня обнимать. Даром что он в бессознательном состоянии – я под его защитой. Так мы лежим, и недорасписанный потолок спальни смотрит на нас.

От этой мысли сердце наполняется, разбухает – чтобы разбиться, не выдержав.

Глава 18

Джонас

Вернувшись после обеденной смены, застаю дома Феликса. Они с мамой сидят за кухонным столом. Пьют кофе. Болтают, как старые приятели. Мама в джинсах и в рубашке с воротником на пуговицах.

Я будто открыл портал во времени, перенесся на без малого восемь месяцев назад, когда у меня была мама, регулярно мывшаяся в душе; человек, а не призрак.

Месяца два назад я бы подумал: слава богу, наконец-то прогресс. Сейчас – не обольщаюсь. Мама отучила обольщаться. Это все спектакль для единственного зрителя – Феликса. Для нас, собственных детей, она даже на день не потрудится ту же роль сыграть.

– Привет, дружок, – говорит мама, уловив мое присутствие.

– Привет.

Лучше отвечать односложно. Лишнее слово вполне может нарушить баланс. По крайней мере, у меня такое чувство. Вспоминаю фильм-сказку, который очень любит Лия. Там ведьма придает себе облик прекрасной принцессы. Но в зеркале отражается то, что есть на самом деле. Так и здесь: если подойти к маме с кастрюлей из нержавейки, блестящий округлый бок отразит настоящую маму – в пижаме, с припухшими веками.

– Я, Mani, воспользовался советом дочки, – объясняет Феликс, указывая на бумаги, что разложены по столу. – Позвонил с утра твоей маме и спросил, не займется ли она ресторанной бухгалтерией.

– Наши счета в порядке?

Спрашиваю, отлично зная: Феликс правды не скажет.

– Будут в порядке, – отвечает вместо Феликса мама. – Мы сейчас пойдем в ресторан, там я просмотрю бумаги. Побудешь с младшими? Сайлас и Наоми вернутся через час, максимум – через два; сменят тебя.

Прищуриваюсь. Отвратительно, что мама преподносит как новость то, что я и без нее прекрасно знаю. Она здесь больше не рулит, в этом доме; но перед Феликсом хочет доказать обратное, вырывает руль у нас, троих старших.

– Конечно.

Феликс собирает бумаги, мама, идя за ним к двери, чмокает меня в щеку. Мне изрядных усилий стоит не отшатнуться. Незачем маме делать вид, будто ей полегчало. Надо, чтоб ей действительно полегчало.

Иногда мне хочется уснуть года на два, на три. Может, я уже буду тогда студентом колледжа. Может, отпадет необходимость тащить семью на буксире. Через три года наш семейный фургон, глядишь, уже и сам как-нибудь покатится.

Дремлю на диване. Меня будит Бека, говорит, что голодна. Готовлю сэндвичи с курятиной и заставляю младших съесть помимо сэндвичей еще и зеленый салат. Потом мы с Лией у нее в комнате играем в лошадок. Пластиковые такие лошадки, целый набор, и чего только каждой не полагается – и щетки, и цветочки для украшения грив, и ленты для хвостов. Не успели мы все это добро вытащить, разложить, как услышали крики снизу. Ну конечно – Бека с Исааком снова ссорятся.

Потом что-то со звоном падает. Черт.

Говорю Лие:

– Будь здесь.

Спускаюсь.

Исаак и Бека все еще дерутся. На сей раз не поделили пульт от телевизора. Оба красные, потные, всклокоченные. Слава богу, телевизор цел. Разбита рамка для фото, лежит лицом вниз на тумбочке рядом с яблоком раздора, в смысле рядом с пультом.

При моем появлении Бека с Исааком одновременно кричат:

– Это он сделал!

– Это она виновата!

Перевожу взгляд с одного на другую. Бека не выдерживает:

– Я первая пришла, и вообще, он знает – я это шоу всегда смотрю!

– Тупое шоу, тупое! А по другому каналу про динозавров передача, я еще на прошлой неделе ей сказал, я ждал!

Исаак предпринимает очередную попытку заграбастать пульт, которым пока завладела Бека.

– Прекратите.

Хватаю его за руку.

– Дай сюда пульт. Никаких динозавров, никаких шоу, вообще никакого телевизора. Ведете себя, как детсадовцы.

– Но… – возражают они в один голос.

Забираю пульт у Беки, прячу в карман.

– Никаких «но». Посмотрите – вы вещь расколотили, и даже это вас не остановило! Вы хоть понимаете, что ведете себя недопустимо?!

С осторожностью поднимаю рамку. Нет, осколки не сыплются. Стекло треснуло от удара о край тумбочки, длинные дугообразные линии идут к краям. Родительское свадебное фото. Удар пришелся на счастливые лица новобрачных. Никогда больше я не увижу папиной улыбки, обращенной к маме. Никогда. И мама, пожалуй, никогда и никому не будет ТАК улыбаться. Лучшие годы для них – в прошлом; кажется, и для меня тоже. Хорошо уже не будет. А пока было – я не ценил.

– Про динозавров – это познавательно, – заводит Исаак, будто надеется выиграть дело.

– Давай, Джонас, продолжай! – взвизгивает Бека. – Мало нам, что вы, старшие, кабельное отключили!

Нет, это не стекло треснуло – это разверзлась земля у меня под ногами. Это меня по больному бьют. Хочется разрыдаться. Но я не рыдаю, конечно, я кричу, волнами выпускаю ярость.

– Черт вас побери! Обоих! Вы совсем рехнулись, да?!

Мои вопли откатываются эхом, кажется, от всех предметов в гостиной. Продолжаю выпускать пар.

– Вы совсем сдурели? Обязательно надо усугублять? Вы что, не понимаете – мне семнадцать лет! Я – не взрослый! Деретесь из-за ерунды, как идиоты! Смотрите, что вы натворили – разбили свадебную фотографию папы и мамы. Вам и этого мало? Мало, да?!

Трясу фотографией. Бека готова разрыдаться. Это должно бы остановить меня – но не останавливает.

– Прекратите наконец, вы, засранцы! Пре-кра-ти-те! Вы тут не одни. Мы друг о друге заботимся, а вы двое только о себе и думаете. Только о себе.

Бека с Исааком прижались друг к другу. Губы у них дрожат, глаза огромные, круглые. Слезы катятся по щекам.

– Джонас, – говорит Сайлас, входя с передником в руках. – Джонас, хватит.

– Извини, – машинально отвечаю ему, пячусь из гостиной.

Исаак трет щеки. Никогда еще я так кошмарно себя не вел с младшими.

– Извините, что накричал. Нельзя было… Извините.

Я уже бегу по улице. Капитулирую. Боковым зрением вижу соседские дома – они слились в два растянутых мутных пятна. Вот, нес, нес это бремя восемь месяцев – да и сломался. А когда сломаются мои братья и сестры? Насколько дольше протянут? Как быть с мамой? Пусть себе варится в собственном соку или надо сказать про нее Феликсу? А папа? Неужели он и вправду умер? Не верится. Как трудно без его советов. Прежде всего – ресторан, папино детище; держать его на плаву или бросить?

А я сам? Мне-то что делать со своей жизнью? Если я здоровьем пошел в папу, мне и до сорока двух не дотянуть. Раньше этот возраст – сорок два – казался чуть ли не преклонным. На самом деле – это всего лишь вдвое больше, чем мне сейчас, плюс довесок. Последние восемь месяцев я сквозь каждый день буквально продираюсь; какой из этого вывод, а? В школе учиться осталось один год. Что потом? Оценки у меня приличные, но звезд с неба не хватаю. Значит, на стипендию рассчитывать нечего. Последний учебный год надо бы провести как все нормальные выпускники – в прикидках, какой колледж мне по силам и по карману.

Сейчас на моем счету всего два достижения – я научился готовить голландский соус и с января, вместе с Сайласом и Наоми, тащу на хребте остальных членов семьи.

А сегодня я наорал на младших. Засранцами их обозвал.

Наверно, зря я сюда явился, к Виви домой. Виви и без меня тошно. Но она мне нужна. Прямо сейчас.

Стучусь. Снаружи дом больше похож на офисное здание. Большущий, остроугольный куб. Снова стучусь. Никто не открывает. Пускаюсь в обход, под окно спальни Вив. Все равно у нее музыка обычно на полную катушку, где ей услышать стук в дверь. Свет в комнате горит, окно открыто.

– Виви!

Никакой реакции.

– Вив!

Начинаю швырять в окно прутики. Попадаю, хоть и не с первой и не со второй попытки. Если Виви нет дома, она, когда вернется, удивится, откуда на полу всякий сор.

Но вот она выглядывает в окно, почти поет:

– Прии-вееет, милый!

На ней огромные серьги и рыжий парик с совершенно прямыми, какими-то острыми прядями.

– Входи, не стесняйся. Открыто! – говорит Виви.

Ее комната – эпицентр циклона. Краски, кисточки, обрывки ткани словно были подхвачены вихрем и упали, когда вихрь стих. Швейная машинка не дожевала длинную полоску материи. На мольберте – холст с мазками двух оттенков: синего, как море, и густо-желтого, как карри. На полу валяются вырезки из журналов. В телевизоре – черно-белый старый фильм, но звук выключен.

Я рад, что Виви стало лучше. Похоже, что-то сдерживало ее творческие порывы, а теперь не сдерживает. Отсюда – пейзаж после взрыва.

– Привет, – говорю я, мнусь на пороге.

Виви делает приглашающий жест, по-прежнему сидя на полу, посреди комнаты. На ней подобие робы, рукава слишком широкие и длинные, как в карнавальном костюме волшебника. В руках ножницы и раскрытый журнал.

– Я стучал, стучал…

– Извини, сладкий мой. Я не слышала. Мысли сегодня такие громкие, знаешь ли, такие спутанные, что я, кроме них, вообще ничего не слышу. Они вроде щенят – лезут друг на дружку, толкаются, моего внимания добиваются, ха.

Сильвия, кстати, внимания не добивается – спокойно спит на кровати. Виви встает с пола. Жду, что она повиснет у меня на шее, но Виви подходит к мольберту. Сажусь в изножии кровати. На смятом покрывале рассыпаны лоскуты, разнокалиберные пуговицы, пряжки, стразы. Любая другая на месте Виви спросила бы, зачем я пришел. Виви – не спросит. Чтобы к ней заглянуть, мне резон не нужен. В мире Виви резон вообще никому не нужен, и меньше всех – ей самой.

Чуть склонив голову набок, Виви шарахает кистью у верхней границы холста и долго смотрит, как неоново-оранжевый круг каплями стекает на синее и желтое. Затем широкими взмахами Виви принимается размазывать контуры круга.

Не представляю, как сказать, зачем я пришел; как признаться, что наорал на брата и сестру. Зато разум услужливо подсовывает вопрос:

– Можно тебя спросить, Вив?

– Конечно, дорогой. И ты это знаешь. Я ведь – источник истины, преодолевающий цементные преграды, проникающий на самое дно и выплескивающийся на поверхность.

Виви смеется сама с собой.

– Скажи, Вив, как тебе кажется – у нас с тобой надолго?

– Думаю, да.

Мазок. Еще мазок. Еще. Еще. Виви даже не смотрит на меня.

– Знаешь, я представляю, как мы живем вместе в крошечной квартирке в большом городе, по утрам пьем кофе прямо в постели, и ты меня целуешь, прежде чем уйти на работу в стильный ресторан, а у меня свое ателье, я перешиваю винтажную одежду и потом продаю. Но не всю. Кое-что, самое стильное, оставляю себе. А потом я обнаруживаю, что беременна, и мы сначала хотим… черт, мы ведь еще так молоды, вот мы и… Но потом мы решаем: нет уж, что наше, то наше. И у нас рождается мальчик, и мы его всюду с собой берем. Крутимся, изворачиваемся, как настоящая городская семья.

Значит, у Вив на нас вот какие планы. Здорово звучит. И реалистично. У меня у самого мог бы быть такой примерно план на ближайшие два-три года. Большой город – чтобы отвлечься, работа – чтобы держаться в тонусе, подруга – чтобы было к кому приходить домой. Но Вив еще не договорила.

– Только тебе надо понять, мой дорогой, я всякое воображаю. Например, что мы отправились в Индию, и я прониклась индийской культурой, а тебе климат не подходит, и вообще, народу слишком много, поэтому ты возвращаешься в Штаты, а я остаюсь. Остаюсь, выхожу за индийца, ношу разноцветные сари, брожу по рынку, впитываю глазами яркость фруктов, блеск тканей. Или так: ты поступаешь в самый-самый престижный универ Восточного побережья, такой, знаешь, с дубами на зеленых лужайках, я приезжаю тебя навестить, но увлекаюсь твоим же профессором, и мы с ним, прямо у него в кабинете, на письменном столе… Но это не всё. Тебе опротивела твоя нынешняя жизнь, ты уезжаешь в долину Джексон-Хоул, поселяешься прямо в лесу, совсем один, сам добываешь себе пропитание охотой, рыбалкой и сбором ягод. Для меня это форменная драма, но я же понимаю, что отшельническая жизнь не по мне. Смиряюсь, но тоскую ужасно. И вот зимним вьюжным вечером я прямо вижу, как ты жаришь, к примеру, форель на открытом огне, в своей кухоньке, и мечтаю перенестись в этот твой домишко хоть на одну ночь.

Ну и как я должен реагировать? Ум за разум заходит. То я из Индии в Штаты возвращаюсь, то в крутом универе учусь, а Виви мне изменяет с моим же преподом, седым и высоколобым; то я вообще – отшельник в Джексон-Хоул.

– А наша поездка в Японию в твоих мечтах не фигурирует, Вив?

– Ах, мой милый, когда я думаю о Японии, я всегда себя и только себя одну там воображаю. Впрочем, не ропщи – может, я и навещу тебя в Джексон-Хоул! Пожалуй, на Рождество будет лучше всего. Не представляю Рождество в Верона-ков. Здесь же снега – кот наплакал! О, придумала! Мы сейчас отметим, в июле! Только подумай, какая будет потеха! Да, да, прямо сегодня! Где тут у вас магазин подарков? Должен же он быть!

Виви поворачивается ко мне, напрочь позабыв про холст. Эта ее роба; эти «дорогой» и «милый», да еще «потеха». Ничего себе лексикончик. Похоже, от черно-белого кино характер Виви сверкнул новой гранью.

– Сегодня первое августа, Вив.

– Да ты что? Как это я проморгала! Лето утекает сквозь пальцы, quelle tragique[9] … Увы! Оглянуться не успеешь, как снова в классе окажешься, и… – Виви делает глубокий вдох.

Пользуясь моментом, выпаливаю:

– Я наорал на Беку с Исааком.

– Знаешь, я пока не отказалась от мысли уговорить маму остаться в Верона-ков. Здорово было бы выпускной праздновать именно здесь…

Она продолжает молоть языком. Обнимаю ее за плечи, заставляю развернуться к себе, встретить мой взгляд.

– Вив. Ты меня слышишь? Я наорал на младших брата и сестру.

Веки и ресницы у нее так густо накрашены, что и глаз-то почти не видно.

– Да? А они это заслужили? Потому что, знаешь, порой приходится орать, иначе тебя не услышат. А порой нужно раскрыть легкие и выпустить слова наружу, потому что им тесно внутри. Понимаешь, о чем я? И…

– Нет, – говорю я, совершенно уничтоженный.

Разжимаю объятие.

– Нет, они это не заслужили. Они – всего лишь дети! Просто я устал от их распрей. Я их засранцами обозвал, представляешь?

– Слушай, ты не в курсе – магазин стройматериалов еще открыт?

– Что?

– Магазин стройматериалов. У меня проект завис, потому что краска вышла. Как без краски продолжать? Мне прямо сейчас надо пойти и купить все, а то работа стоит, а я…

Да, да, понимаю: у Вив скверная неделя выдалась. Я рад, что она занята делом; честное слово, рад. Но почему она меня не слышит? Может, ей надо все написать на бумаге? Разжевать?

– Вив. Я сорвался. Мне тошно. Я не знаю, что делать.

Она запрокидывает голову, пялится в потолок.

– Видишь ли, эта незаконченная роспись – она меня просто с ума сводит. Я должна сегодня же закончить, но как подумаю, что придется углы расписывать… Нет, я этого не вынесу. Мне сама мысль претит.

Понятно. Тебя, Джонас, задвинули. Один-единственный раз за сочувствием обратился – а она хоть бы вид сделала, что ей не все равно.

– Иди ты знаешь куда, Вив! Не понимаю, что я вообще здесь делаю.

– Ах, Джонас Дэниэлс! Что за выражения! – равнодушным тоном произносит Виви. – Ты тут не один такой, с проблемами, деточка.

– Нет, ты с ума сошла! Или ты пьяная?

– Я?

Виви резко разворачивается, глаза сверкают. Щелкает пальцами – и раз, и еще раз, и еще. Может, она под кайфом? Не похоже. Под кайфом люди обычно вялые.

– У меня прилив вдохновения, а ты тут со своими грязными словечками! Я не пьяна, а если и пьяна, то не от алкоголя, а от искусства, от музыки, от жизни.

В общем, она меня потеряла. Если совсем честно – отпугнула. Раньше я думал, это меня надолго не хватит; оказывается, у Вив тоже проблемы. Если через несколько минут прежняя, беззаботная Виви не вернется, не спасет меня – я пропал.

– Извини, Вив. Я рад, что у тебя эмоциональный подъем. У меня-то наоборот, полная задница; но это же пустяки. Кому я нужен?

– Джонас, перестань. Обращаешься со мной, как с отрицательным персонажем из пьесы «Жалей меня, как я себя». Тоже мне, сценарист нашелся. Я не главная злодейка; я не прекрасная принцесса. Я – это я; я никому не принадлежу. И нечего меня ПРИНИЖАТЬ! ПРЕКРАТИ. ГРОБИТЬ. МОЮ. ТВОРЧЕСКУЮ. ЭНЕРГИЮ.

Следует нереально громкий щелчок пальцами.

– Тебе ее не уничтожить! Я все равно прорвусь!

Вот что я за последние пять минут усвоил: по части крезанутости Виви Александер никому не переплюнуть. Представьте шкалу настроений; от тоски до блаженства. Так вот, Виви не знает середины. Дубасит по мне своими спадами и подъемами. Возносит до небес. Опускает ниже плинтуса. В данный момент так ненавидит меня, что вполне может испепелить взглядом. Чувство взаимно, я выскакиваю из спальни, с грохотом захлопываю дверь.

* * *

Через несколько минут я трясусь от бешенства у Феликса на пороге. Мысль бежать к Феликсу возникла спонтанно, плана у меня нет. Катаклизм разразился, но еще не стихли подземные толчки.

Пожалуй, лучше убраться.

Поздно. Слышится голос Элли.

– Джонас, ты?

Элли – со шлангом в руках, залитая закатным солнцем – появляется из-за угла. Бежать; бежать отсюда без оглядки.

– Я уже почти все полила, – говорит Элли. – Подожди секунду, ладно?

И вот я стою на дорожке, как идиот. Впрочем, почему «как»? Идиот и есть. Элли направляет струю воды на красные георгины и рудбекии. Мама раньше любила цветами заниматься. Полив был в числе моих обязанностей. В этом году все не так.

Элли закрывает кран, скручивает шланг. Есть куча причин, почему мне нравится Элли, почему она мне нравилась даже в том возрасте, когда дружить с девчонками не принято. Элли – она такая добрая, что, наверно, могла бы оленей с ладошки кормить, как сказочная принцесса. И тем не менее Элли стукнула Патрика Лоуэштейна, когда тот обозвал ее старшего брата бабой. И не потому, что оправдывала Диего. Я точно знаю, ведь Элли крикнула Патрику: «Может, мой брат и слабовольный – а ты зато сексист!» В следующий миг Патрик от ее удара вдвое сложился. Я тогда подумал: молодчина Элли.

– Джонас, – говорит Элли, направляясь ко мне. – Ты что на пороге мнешься? Давай заходи в дом. Мама сейчас ужин разогре…

– Не надо. Спасибо, не надо.

Элли останавливается прямо передо мной. Взгляд скользит по моему лицу, слева направо, слева направо, будто Элли, страницу за страницей, читает меня. Что-то не так; не что-то, а много чего. Элли это мигом просекает.

– Пойдем-ка, Джонас.

Плетусь за ней к крыльцу. Невежливо не войти в дом и не поздороваться, раз уж меня сюда принесло. Впрочем, мне сегодня не до вежливости. Совсем не до нее.

Элли садится на качели, что установлены у них на террасе, хлопает по сиденью. Сажусь рядом. Элли поджимает ноги, пристраивает босые ступни с краешку.

Упираюсь локтями в колени. Не могу сейчас даже взглянуть на нее, поэтому закрываю ладонями лицо.

– Я наорал на Беку с Исааком. Обозвал их засранцами. Довел до слез. А потом… Виви… она даже не стала меня слушать… Господи, я ведь просто…

Пусть Элли выбранит меня. Нет, она не может – она в церковь ходит. Тогда пусть задаст сто раз прочесть «Аве, Мария». Я ведь на исповеди, следовательно, мне нужно отпущение грехов.

Элли гладит меня по спине. В первые пять секунд мои мышцы напряжены даже больше, чем до разговора. Грудная клетка ходит ходуном, как от рыданий. И, хотя я и не думал рыдать, становится легче.

– Джонас, ты лучший в мире брат. Всякому случается повысить голос. Не переживай.

– Мне стыдно. Я себя чувствую…

– Виноватым, да? Это ничего. Бека и Исаак знают, что ты их очень любишь. И вот что я тебе скажу. Ты все пытаешься не показывать младшим свое горе; но, может, лучше пусть они видят, а?

В детстве мама тоже гладила меня по спине. Наверно, в этом все дело. Очевидно, что я устал от роли родителя. Я тоже нуждаюсь в заботе. Неловко это признавать, но мне порой хочется стать ребенком. Да, я помню: мне семнадцать. Не к лицу в этом возрасте ждать поглаживаний по спине и уверений, что все образуется. И что я, вопреки собственным ощущениям, вовсе не наворотил дел.

Слов я по-прежнему не нахожу, поэтому Элли продолжает гладить меня.

– Знаешь, в прошлом году я готовилась к контрольной по математике, а Лина все ко мне приставала: поиграй да поиграй со мной в лего. Только сосредоточусь – вот она. «А час уже прошел? Уже можно играть?» В итоге она меня достала. Я велела ей заткнуться и прогнала из комнаты.

Решаюсь отнять ладони от лица. Уже не так страшно смотреть в глаза Элли.

– Лина разревелась, – продолжает Элли. – А следом за ней – и я. Знаешь, как мне было стыдно?

– Правда?

Выходит, Элли – чуть ли не самое доброе, самое деликатное создание из всех, кого я встречал, – тоже довела до слез младшую сестренку?

– Правда.

– С ума сойти. Не представляю, как я теперь им на глаза покажусь.

Элли пожимает плечами.

– Да очень просто. Пойдешь домой, извинишься. Объяснишь, почему именно так отреагировал. Они только еще больше тебя любить будут, сам увидишь.

Да, а вдруг они мой вопль на всю жизнь запомнят? Что тогда? Я столько времени пытался им приемлемые условия создать, а у них в памяти только одно отпечатается – как я их засранцами обозвал.

– Хорошо бы.

– По-моему, пора тебе поговорить с мамой.

Ладошка Элли замирает на моем позвоночнике.

– Скажи ей, Джонас, что больше не можешь. Что выдохся. Я твою маму всю жизнь знаю. Если ей объяснить, до чего вы с Сайласом и Наоми доведены, она… очнется. Ей нужна помощь взрослых людей. Ей нужен врач. Или групповая терапия.

Оборачиваюсь. Под моим взглядом Элли тотчас отнимает руку.

– Сам знаю. Отчасти поэтому я сегодня сорвался на младших. Твой отец был у нас, и мама притворялась, что с ней полный порядок. Твой отец не догадался. Это-то меня и добило. Для других, значит, она может притвориться, а для нас, для детей, – фигу. Ну так и я больше не могу делать вид, будто все в ажуре.

Вот оно. Пока не произнес эти слова, сам не понимал толком, в чем все дело.

– Скажу маме, что ей нужен специалист. И поскорее. Если она не послушается… Если не послушается – все выложу твоим родителям.

Трудно, до боли в кадыке, сглатываю. Мне тошно от одной мысли, что придется предъявить ультиматум родной матери.

– Думаю… думаю, папа это одобрил бы.

Откидываюсь на качелях, чуть отталкиваюсь ногой.

Качели со скрипом раскачиваются. Мы долго молчим, наконец Элли произносит тихим голосом:

– Мне тоже так кажется, Джонас.

– Спасибо.

Говорю спасибо просто потому, что больше ничего не лезет в голову.

– Извини, что вломился и загрузил тебя.

Теперь, когда я, стараниями Элли, успокоился, мне даже представить дико, что я примчался сюда, дымясь от ярости, как какой-нибудь Халк. Элли помогала родителям, а я топтался на лужайке – ни дать ни взять псих, который из приюта улизнул.

– Я рада, что ты выговорился, Джонас. Правда, я очень рада.

По лицу Элли видно – она еще что-то хочет добавить, но колеблется.

– Знаешь, если бы мы поменялись местами… в смысле, если бы это не твой папа умер, а мой, я бы за тебя и твоих близких цеплялась. Мы ведь давно знаем друг друга. Не так, как в школе ребята знакомы. Мы будто родные, будто из одной семьи. Мы росли друг у друга на глазах. И нам нечего скрывать, потому что мы и так всякое видели. Неловкие моменты, слабости и прочее.

Неловкий момент – это про меня. Его-то я и переживаю. Элли может быть какой угодно доброй и милой, только ситуация от этого не меняется.

Мы встаем. Элли хлопает меня по плечу. Правильно: объятия были бы совсем уж неуместны. Тяну «увидимся», будто последний лузер. Будто только и делаю, что ищу здесь утешения. Двигаю домой.

Дома все происходит очень быстро. Усаживаюсь с Бекой и Исааком на диван, извиняюсь за то, что сорвался. Объясняю, что беспокоюсь за них и за маму, что каждую минуту тоскую по папе. Все навалилось, чаша переполнилась, вот я и не выдержал.

– Ты никогда не говорил, что скучаешь по папе, – шепчет Бека.

– Ну а как же? Конечно, скучаю. Знаешь, Бека, насколько мне папы не хватает? Я все время тоскую. Когда готовлю – особенно.

Раньше мне казалось, если младшие узнают о моей тоске, им станет только хуже. Я ошибался. Бека с Исааком переглядываются. Похоже, у них, наоборот, камень с души свалился.

– Когда тебе плохо, ты сразу нам говори, ладно? – просит Исаак. – И мы тоже сразу будем говорить.

– Ладно, Исаак. Ладно, Бека.

* * *

Телефон будит меня среди ночи. Жужжит, ползет по столу. Пять пропущенных звонков и семь сообщений, все – от Виви.

«Вставай!!»

«Эй, Джонас! Спускайся!»

«Жду внизу».

«Спускайся по боковой лестнице».

«Я у тебя во дворе».

«Ты что, видеть меня не хочешь?»

«Джонас, ну что ты в самом деле!!!!»

Чтобы выиграть время, посылаю текст: «Не уходи, я сейчас».

Если сию минуту спуститься, мы, пожалуй, наорем друг на друга. Кто громче. А может, Виви просто хочет извиниться? Не спущусь к ней – так она, чего доброго, весь дом перебудит или сама ко мне проберется. Или и то и другое.

Медленно спускаюсь, задерживаю дыхание, дергаюсь от каждого скрипа ступеней. Делаю шаг в темноту двора, дверь оставляю открытой.

– Не прошло и года, – слишком громко произносит Виви. На ней шляпа-федора и плащ цвета хаки. Нараспашку – чтобы была видна облегающая ночная сорочка.

– Честное слово, Джонас, я чуть было не ушла. В смысле, к другому парню.

– Я тебя не простил.

Звучит по-детски, но мне плевать. Было же ей плевать на меня, когда я впервые за восемь месяцев нуждался в дружеском участии.

– Хорошо. То есть нет, плохо. Я хотела сказать: мне все равно. Я тоже на тебя сержусь.

– На меня-то за что?

– За то, что ты сердишься на меня.

Она подходит так близко, что ее ступня оказывается между моих ног. Все, что от пояса, прильнуло ко мне. Шляпа касается моего подбородка. Виви припадает губами к ямке у основания шеи. Поцелуй теплый, долгий. По опыту знаю: на горле у меня останется след красной помады.

– Вив, зря стараешься. Это не сработает.

Я лгу. От ее парфюма у меня уже крыша поехала. Аромат бьет в ноздри, проникает в легкие. Оттуда – в кровоток. Бурлит в крови.

– Посмотрим, – шепчет Вив мне в самое ухо.

Ее ладонь скользит по моей шее. Больших усилий мне стоит держать руки прижатыми к бокам.

– Не сработает.

– Джонас… Она берет меня за запястья, тянет мои руки к себе под сорочку, на бока, на обнаженные бедра. Под сорочкой ничего не надето. Разумом я не простил Виви, но остальные органы отзываются на ее ласки. Уже и в голову ударило. Виви знает: я сдался.

Она целует меня в губы, и я отвечаю почти с яростью. Чувствую, как она улыбается в поцелуе. Мысли путаются, рассыпаются, когда Виви начинает гладить меня по животу. Ясно. В мозг она проникнуть не может – так хоть в штаны залезет. Неприятно думать, что она все это делает ради прощения.

– Вив, такие извинения мне не нужны.

Выговариваю это с большим трудом.

– Ха, – откликается Виви. – Это вовсе не извинения. Почему я должна извиняться за то, что злюсь на тебя? Мне просто ссориться неохота, особенно сейчас. Лучше я на тебе зло вымещу. Вот. Так.

Веду ее к лужайке, в тень от террасы. Теперь нас не видно. Виви прижимается ко мне, запускает пальцы в мои волосы. Пытаюсь отстраниться на полсекунды. Мы всегда выдерживаем эти полсекунды, смотрим друг на друга, обмениваемся чуть заметными, быстрыми улыбками. Но сегодня Виви не хочет пауз. Наверно, отсюда – чувство неправильности происходящего.

Впрочем, скоро всеми чувствами завладевает Виви.

Глава 19

Виви

Вчера ночью, когда я шла от Джонаса, мне в глаза бросился почтовый ящик, а на нем – две металлические шестерки. Я подумала: быть не может. Потому что перед этим я сидела у себя в спальне и вырезала из журналов фотки, куда-то собиралась их употребить, не помню куда, и вот мой взгляд упал на страницу шестьдесят шесть.

Число само по себе красивое; не зеркальное отражение, нет, но цифры такие округлые, хвостатенькие, пухленькие. А самое главное: если мое имя написать заглавными буквами – VIVI, – то и получится римское «шестьдесят шесть». Да, я знаю: на самом деле это число пишется по-другому, но все равно, согласитесь, что-то в этом есть. Короче, посредством журнала со мной решила заговорить Судьба. Действительно, почему мой взгляд выхватил именно шестьдесят шестую страницу? Ну и вот, я написала «66» на ладони и сделала в комнате кое-какие важные перестановки. А потом я пошла к Джонасу, потому что жаждала чьих-нибудь губ на своих губах. С такой силой жаждешь знойным днем лимонада – будто это единственное благо в мире, а если немедленно его не получишь – болью изойдешь.

Что-то должно случиться; что-то очень важное для меня. Судьба зовет, и я – на правильном пути. Доказательства? Пожалуйста: волосы на затылке шевелятся, по рукам бегут мурашки. Так слоны чувствуют, что будет землетрясение, либо слышат отдаленный подземный шум, либо улавливают вибрации почвы. Точно так же я уловила посыл, который мне передался через цифры. Я стояла на улице и переводила глаза с почтового ящика себе на ладонь и обратно. Без сомнения, это голос Вселенной. Ведь не просто так я написала случайное число маркером на ладони; не случайно чуть позже наткнулась на эти же цифры? Уж, наверно, число «66» выбрано не наобум; только что оно значит? На ящике был красный флажок; следовательно, некое письмо ждало отправки. Я открыла ящик, заглянула. Внутри оказался один-единственный конверт – розовый, в графе «Отправитель» – женское имя, пункт назначения – Вирджиния. Я зажмурилась, повертела конверт в руках, резко открыла глаза. Взгляд упал на цифры в адресе: 1011. «Один-ноль-один-один, один-ноль-один-один», – повторяла я про себя, нашаривая в сумочке маркер. Эти цифры я тоже написала на ладони пониже шестерок.

И вот я слоняюсь по городу, жду, когда плечи покроются гусиной кожей при виде числа «1011». Даже не сомневаюсь, что три единицы с нулем притаились где-то совсем рядом. На Мейн-стрит пляшут призраки. Ночь тиха, все спокойно в благословенном и прекрасном Верона-ков, уличные фонари мерцают в темноте, как планеты, и я почти вижу город таким, каким он был в далеком прошлом, когда женщинам не разрешалось носить брюки. Город заглатывает меня. Ищу повсюду; из центра почти бегу на окраину, к сонным виллам, оттуда – на пляж. Кто скажет, где ждет меня новый знак? Сколько я уже в поиске – несколько минут? Часов? Целую вечность? Кажется, ни одного уголка не осталось, куда ни упал бы мой взгляд.

Светает. Я снова в центре города. Странно. До сих пор никаких зацепок. Может, я ступила на ложный путь, когда взялась разыскивать цифры «1011»? Иначе они бы мне уже обязательно попались. Прохожу мимо закусочной Бетти. На стекле белой краской указаны часы работы заведения. На каждый день недели. Боже. О БОЖЕ МОЙ.

ЧЕТВЕРГ: с 5.00 утра до 10.00 вечера

ПЯТНИЦА: с 5.00 утра до 11.00 вечера

Вот они, мои цифры, по вертикали: 1011. Я знала, я не сомневалась – цифры укажут путь. Ныряю в дверной проем, совершенно уверенная, что Вселенная следит за мной и имеет на меня особые планы.

– Доброе утро, куколка, – говорит Бетти.

Усаживаюсь в отдельной кабинке.

– Что-то ты сегодня всклокоченная. Застегнись-ка лучше.

Смотрю вниз, на собственные колени. Из-под плаща виднеется ночнушка. Как вы понимаете, мне плевать. Застегиваю плащ исключительно ради дружбы с Бетти. Сейчас не до возражений, меня ждут великие дела. На голове у меня по-прежнему шляпа-федора, я ее надвинула, когда кралась к дому Джонаса, потому что хотела остаться неузнанной, а еще потому, что думать могла только о числе «шестьдесят шесть».

– Тобой интересовался офицер Хайаши.

– Зачем я ему понадобилась?

Взгляд полон ужаса, я сама это чувствую.

– Я ничего плохого не сделала.

– Разумеется, нет. Офицер Хайаши просто привык, что ты с ним в одно время завтракаешь, – успокаивает Бетти. – Ты в порядке, детка?

– В полнейшем! Лучше и быть не может. У меня дело в городе; очень важное. Правда, насчет результата на сто процентов не скажу. Сами увидите, Бетти, все будет супер.

– Что сегодня заказываем? Оладьи? Или вегетарианский омлет?

С самого начала я решила заказывать блюда по порядку, но скоро сбилась, потому что должна была следовать своим чувствам. И вот я не знаю, что делать. Ни одно блюдо не стоит $10.11. Цена за порцию оладий – $4.99, за вегетарианский омлет – $5.49. Можно, конечно, взять к омлету дополнительную порцию овощей, и тогда… Нет, в уме я не сосчитаю, надо записывать.

– Хорошо, ты пока подумай, я попозже подойду, – говорит Бетти.

Я и забыла, что она надо мной стоит. Господи, это невыносимо. Что мне делать дальше? Шумно дышу носом. Число «66» привело меня к почтовому ящику, число «1011» – в закусочную; а теперь что? Мне не выплыть из этих чисел. Одна порция – слишком мало; две – слишком много. Хотя… мне же все равно нужна новая зацепка! Я ведь получила «1011» из почтового ящика. Новое число… Пусть сама Судьба его подскажет.

– Знаете, Бетти, что-то я не могу определиться. Принесите, пожалуйста, что-нибудь на ваш выбор. Пусть это будет сюрприз. Я что угодно съем, у вас все вкусно.

Уф. Отличный план. Новую зацепку даст мне счет. Да, так и должно быть.

– Ладно, милочка. Гадать так гадать.

Пью кофе, в котором совершенно не нуждаюсь. Нельзя же просто так сидеть в кафе и думать, и черкать маркером по салфетке, и менять местами солонку, перечницу и пакетики с сахаром. Бетти приносит полную тарелку вафель. Есть вообще-то не хочется, но я ем, чтобы поскорее получить счет. И вот он передо мной. Я позавтракала на $7.60. Семь шестьдесят. Вот и новая зацепка. Жди, Вселенная, я уже иду!

* * *

Не знаю, сколько времени я потратила на поиски. Но вот снова вечер, а зацепок – ноль. Ни единого магического числа. Решаю продолжить дома.

Принаряженная мама – в кухне с одним местным художником. Пьют вино.

– Привет, – говорит мама. – А я уже начала беспокоиться, где ты пропадаешь.

– Да просто мы у Джонаса с младшими возились, мам.

Тороплюсь в свою комнату. «Джонас» – волшебное слово. Стоило произнести – и я вне подозрений. Была с Джонасом – значит, занималась чем-то полезным и совершенно невинным.

Мама смеется, закатывает глаза, косится на своего приятеля. Уже на лестнице слышу: дочка все время проводит со своим другом, на удивление славный мальчик, пускай развлекаются, лето такое короткое, и юность тоже…

На плаще грязь, где вляпалась – не помню. Надо переодеться. Достаю из шкафа яркую юбку с заниженной талией. Подол струится вокруг лодыжек. Поскольку юбка длинная, к ней идет черный топ без бретелей, открывающий животик. Шляпа-федора летит на кровать, браслеты унизывают руки почти до локтей. Позвякивают. Отлично сочетаются с ярким загаром. Выгляжу – супер! Сильвия скачет по комнате, явно одобряет мой вид.

Взгляд падает на лэптоп. А что, если?.. Набираю в поисковике «760». Пресвятая Матерь Всего Сущего! Да это же телефонный код для Сан-Диего!

Новая зацепка!

Сразу задаюсь вопросом: куда приведут меня числа? Да куда угодно. Может, к чему-то такому, о чем остальной мир даже не подозревает. Может, я узнаю, где находится временной портал. Может, Вселенная именно мне решила эту тайну открыть! Если следовать подсказкам Вселенной, я будут первой из смертных, кто совершит путешествие во времени. А куда я направлюсь? Наверно, и это подскажет Вселенная! Например, в двадцатые годы прошлого века, когда я была балериной, когда зарождались джаз и движение суфражисток. Хорошо бы! Я очень, очень польщена, что выбор пал именно на меня; уж я не подведу, я докажу, что Вселенная не ошиблась. Вся моя жизнь была прологом к этому. Руки трясутся от одной мысли, что совсем скоро со мной случится нечто действительно грандиозное. Пожалуй, Сан-Диего – не конечный пункт; скорее всего, меня там просто ждет очередная подсказка. Ну да ничего. Ради такого дела, ладно уж, наберусь терпения.

Ключи от «Веспы» уже в ладонях. Кричу маме, что скоро вернусь, но мама даже глаз не поднимает – смеется со своим приятелем бог знает чему.

Выхожу и натыкаюсь на Джонаса. Бросаю «привет» и соскакиваю с крыльца. Потому что у меня – миссия.

– С тобой все в порядке?

– Все вос-хи-ти-тель-но, милый, только я очень спешу. У меня свидание с историей.

Джонас не отстает:

– Не знаю, Вив, что ты имеешь в виду.

– Ах, я и сама не знаю, но скоро обязательно выясню.

Он хватает меня за руку, окидывает взглядом.

– Что это на тебе такое?

– Одежда. А разве не видно?

Джонас мрачнеет. Вот же зануда, честное слово. Шипит:

– Видно. Слишком многое видно через этот твой лифчик.

– Это не лифчик, а топ, и мне плевать. В любом случае, для тебя – ничего принципиально нового.

Со смехом тяну топ вниз – просто потому, что это так легко. Джонас в ужасе возвращает топ на место, оглядывается: а вдруг за краткий миг, на который я высвободила груди, соседи успели их разглядеть? Вот не думала, что Джонас – такой ханжа.

– Расслабься, любовь моя. Все чудесно, не о чем беспокоиться.

Джонас хмурится. Похоже, он решил мне помешать. Только этого не хватало.

– Вив, у нас с тобой все в порядке?

С ума сойти.

– Конечно. А что такое? В смысле, у меня-то дела – супер. Не знаю, как у тебя.

Он обнимает меня за талию обеими руками. Приятно чувствовать тепло его ладоней обнаженной кожей. Да что там приятно – восхитительно.

– Я тебе писал. Ты не отвечаешь. Вот я и подумал… Мы поссорились, потом ты пришла среди ночи, и вот я… я ничего не понимаю.

А я – тем более! Потому что я вижу только его губы. Все мое тело, от кончиков ушей до пальцев на ногах, звенит, как басовая струна. Обнимаю Джонаса, притягиваю к себе, ближе, еще ближе, целую со всей яростью. Страсть раскрывает лепестки, подобно цветку. Почему бы не раздеться прямо здесь, не предаться любви на лужайке? Пускай себе соседи глазеют, сколько влезет, мне все равно. Секс – это так естественно; кому какое дело? Джонас отстраняется, произносит:

– Послушай, давай просто поговорим.

Господи. Нет, ну правда. Я ради него была готова отложить дивную поездку по побережью, когда ветер обдувает практически обнаженное тело, а он…

– Не могу. Занята. Мне нужно ехать, у меня дело.

– А куда ты едешь?

– Это сюрприз.

Седлаю «Веспу», верную свою кобылку.

– Можно мне с тобой?

Еще чего! Хотя… Джонас, пожалуй, пригодится в качестве штурмана. Четкого плана у меня нет, надо ехать все время на юг, пока не появится надпись «Сан-Диего». Или, может, по пути встретятся новые числа-подсказки – кто знает?! В любом случае, неплохо взять с собой Джонаса.

– Можно. Поехали. Садись сзади, будешь вторым помощником.

Его лицо скрывает запасной шлем. Руки протягивают шлем мне.

– Ни за что не надену. Я в шлеме будто словно в клетке. Дышать не смогу.

– Ездить без шлема запрещено. Тебя полиция остановит.

Ну вот, он уже начал кайф портить. Может, завести мотор да и смыться без Джонаса? Пускай глядит мне вслед. Но я ужасно спешу, поэтому напяливаю дурацкий шлем и жму на газ. Мотор урчит, точно кот-мурлыка – нет, точно исполненный ярости ягуар! Доброй мне охоты!

Метеором проносимся через Верона-ков. Какое блаженство – чувствовать коленями биение мотора. Наверно, так всадник слышит сердце своего скакуна, ощущает себя с ним одним целым. Помню, я мечтала стать жокеем, носить высокую бархатную шапочку и кожаные сапожки. О, из меня получился бы превосходный жокей, ведь я от лошадок без ума. Обожаю их чуткие носы и внимательные глаза, их гордый нрав и преданность. Меня даже названия мастей волнуют – гнедая, пегая, серая в яблоках. Мне всегда казалось, что всадник и конь нераздельны, что оба подчиняются третьей силе – например, как ствол и ветвь, – только тут не поймешь, кто есть кто, потому что они движутся вместе. Мы с «Веспой» тоже нераздельны: она пустилась в галоп, я натягиваю удила. Туже. Еще туже.

Дорога вливается в Хайвей № 1. Может, у него другое название, просто я считаю, что он должен называться номер один, потому что он и есть номер один в мире, да. Слева мелькают деревья, деревья, потом коттеджи; справа – сплошная синяя полоса океана.

– Вив, сбавь скорость! Сбавь скорость! – вопит Джонас. Подумать, какой пугливый; вон как за меня ухватился. – Сбавь скорость, Виви! Ради бога!

Пока он мне в ребра ногтями не впивается, я его толком и не слышу. Он, кажется, скулить начал. Съезжаю на обочину. Не оглядываясь, чувствую: Джонас спрыгивает с «Веспы». Орет на меня, стаскивая шлем:

– ЧТО С ТОБОЙ ПРОИСХОДИТ?!

Поднимаю пластиковое забрало.

– Тише! Не надо кричать, а то я собственных мыслей не слышу!

– Ты что, обкурилась? Кто так ездит?! Там знак «СТОП» висел – скажешь, ты его не видела?

– Ой, Джонас! Эти знаки «СТОП» – что они собой представляют? Обычные красные восьмиугольники. Люди почему-то приписывают им некую власть над собой.

– Дальше я поведу. Давай ключи.

Джонас стоит на траве. Здесь дорога сделала петлю.

А Джонас стал петлей на моей дороге. Меня судьба ждет, а он тут с воплями.

– Я отвезу тебя домой, Вив, потому что ты либо пьяная, либо обкуренная. А может, и то и другое.

– Я ТРЕЗВАЯ и домой не собираюсь.

– Вив, не доводи меня, ладно? Бла-бла-бла-бла-бла-бла.

Во всяком случае, я именно «бла-бла» слышу. Поэтому я качаю головой: трынди-трынди-мне-плевать. Улавливаю только последние слова из всей тирады. Джонас, багровый, как закат, выдает:

– …я лучше пешком домой пойду.

– НУ И ИДИ! СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА!

Так я кричу и даже жалею, что и без того сижу на скутере. Если б не сидела, как бы это эффектно вышло – продефилировать мимо Джонаса, вспорхнуть в седло. Я – вольная птица! Я улетаю! Я должна увидеть весь огромный мир, а весь огромный мир жаждет увидеть меня, и никакой мальчишка, будь он хоть красавчик из красавчиков, меня не остановит, о нет; я помчусь по побережью, между небом и океаном, потому что МЕНЯ УДЕРЖАТЬ НЕВОЗМОЖНО.

Мотор рычит, я встаю на скутере в полный рост, ветер подхватывает юбку.

– ЯЯЯЯЯЯЯЯЯ! – таков мой боевой клич, потому что я родилась, когда лунная пыль обсыпала блуждающие огоньки, потому что я не такая, как мои близорукие смертные предки, у меня иммунитет к сочтенным дням на этой планете. К дням, которые текут взаперти, в сомнениях, по инерции. Нет, нет, нет, я – больше, чем этот мир, я – как вот эти деревья! УРА!

Хватка слабеет, ноги сгибаются на миг, словно пружины при нажатии. А потом разгибаются, и меня выталкивает вверх, и я лечу. Я это сделала. Я – невесома, я дрейфую с воздушным потоком, свободная, свободная.

Глава 20

Джонас

Это случилось так быстро, что я… я просто…

Это все-таки случилось.

Ноги и руки холодеют, дрожат. Сделались как ватные. Не слушаются. Пытаюсь бежать – бесполезно. Падаю на колени, обдираю ладони. Встаю.

Слышится крик.

– НА ПОМОЩЬ, КТО-НИБУДЬ, НА ПОМОЩЬ!

Наверно, это я кричу.

Потому что это случилось. Я сам видел. Может, Виви и не была пьяна. Я должен был ее остановить.

Она газанула на своей «Веспе». Скутер врезался в дерево. Виви еще была в седле – или нет? Не знаю. Боже, этот глухой шлепающий звук, с каким тело Виви упало на землю. Эта гора покореженного металла. Виви скорчилась на земле. У нее кровь; кровь на плече; и – о Господи – из плеча торчит обломок кости. Колени снова подкашиваются, меня рвет на траву. Надо подобраться к Виви, но желудок продолжает исторгать рвоту. Наконец он пуст, я пытаюсь сделать бросок к Виви.

Кто-то хватает меня за руку, потом за другую. Мне заламывают обе руки. Женщина в длинной ночной сорочке обняла меня, не пускает к Виви. У женщины большое, мягкое тело; кажется, что меня поймал огромный тестяной шар. Уютный и теплый шар. От коттеджика к Виви бежит мужчина, на ходу говорит по сотовому. На нем серая футболка и фланелевые пижамные штаны.

Женщина, кажется, задала мне вопрос. Но я не разбираю слов. Судя по движениям губ, женщина пытается меня успокоить. Верхние передние зубы торчат у нее по-кроличьи. А я разве кричал? Наверно. Ничего не слышу, кроме оглушительного звона.

Это случилось. Надо перемотать пленку. Всего на одну минуту. Я этого не допущу, я сумею.

Пленка; да, на глазах у меня пленка, горячая, мутная. Почти ничего не вижу. Вроде собралась целая толпа. К Виви бежит какая-то женщина. Да, определенно, она бежит к Виви. Господи, сделай так, чтобы эта женщина оказалась врачом. А сама Виви кого хотела бы сейчас видеть рядом с собой? Не врача, нет; волшебницу.

Дышать не могу. Кровь; кость. Вдохи – будто попытки надуть разом два дырявых шара. Слишком много усилий, ничтожный результат. Разреженный воздух.

Сколько это продолжается? Наверно, я сплю. Не может такого быть наяву. В отдалении, во тьме, пульсируют хвостовые огни, красный свет бьет по глазам. Это приехали за Виви. Теперь о ней позаботятся. А если нет? Надо их как следует попросить, чтобы позаботились. Но я не могу. Ноги – будто две истлевшие веревки; я делаю рывок и погружаюсь во тьму. Боже, как болит голова.

Слышу голоса над собой. Голоса пропадают. Снова возникают.

Последнее, что помню, – звуки хлопающих крыльев.

Глава 21

Виви

Глава 22

Джонас

Кто-то глухим голосом спрашивает:

– Его рвало?

– Да, неоднократно. В последний раз была сухая рвота.

Женский голос тонет в тумане. Удаляется, тает. Мне кажется, что я не в помещении; но если я лежу на земле, то земля не холодная. Чем-то пахнет. Похоже и на дым, и на растительное масло. Боль в сердце. Я знаю, где я.

Виви.

Резко открываю глаза. Хочу вскочить, но чьи-то сильные руки удерживают меня, укладывают обратно.

– Лежи, – велят мне. – Старайся не шевелиться. Расслабься.

– Со мной порядок.

По крайней мере, мне так кажется. Я на носилках, в «Скорой», задние дверцы еще нараспашку, и мне видна ночь. Виви я не вижу, вижу только фары и суетящихся людей.

– Я в порядке. Что с Виви?

– Ее забрали в больницу. На вертолете.

Значит, жива. Слава богу. Слава тебе, Господи. Если бы надежды не было, они бы не стали вызывать вертолет, так ведь? Со мной говорит медбрат. Длинные черные кудри спадают ему на уши.

– На водительском удостоверении твоей подруги указан адрес в Сиэтле и телефон с кодом Сиэтла. Ты знаешь ее домашний номер?

– Да. У меня в мобильнике. В кармане. Телефон ее мамы. Ищите имя «Кэрри».

– Тихо, тихо, не дергайся.

Медбрат шарит в моем кармане. «Не дергайся!» Да я при всем желании не смог бы дернуться. Меня же по рукам и ногам связали. Наверно, я себе что-нибудь сломал.

Медбрат зовет коллегу, вместе они находят телефон Кэрри. Потом закрываются дверцы «Скорой». Машина трогается.

– Я не хочу! Я хочу к ней! Не везите меня в больницу. Я…

– Придется полежать. В профилактических целях. Ну-ка, смотри сюда.

Медбрат светит фонариком мне прямо в глаза.

– Понаблюдаем за твоим состоянием. Вдруг у тебя сотрясение мозга? Надо проверить. Полежишь в палате экстренной помощи. Не волнуйся, это ненадолго.

– Говорю же, я в порядке. Меня стошнило от вида крови.

Не столько крови, сколько этой торчащей кости. Боже, при одном воспоминании снова мутит. Поворачиваюсь на бок. Желудок жестоко сокращается. Мне подсовывают пакет. Но рвоты нет, одни спазмы. Инстинктивно вытираю рот.

– Дыши глубже. А мы тебе пока укольчик сделаем.

Медбрат берет мой сотовый.

– Надо позвонить твоим родителям, известить их.

– Нет. Не делайте этого. Мои родители… они… Они – что? Один – мертв, другая не в состоянии тост поджарить, не то что кризисную ситуацию разрешить.

– Они… уехали. Их нет в городе.

Потом меня долго расспрашивают: не болит ли голова, кто президент Соединенных Штатов, какое сегодня число. Отвечаю без запинки. Спрашиваю сам: что конкретно с Виви? Медбрат от ответов увиливает. Когда я, потеряв терпение, закатываю глаза – он снова хватает фонарь и светит мне в самые зрачки. Не пойму, это мера предосторожности, предписанная инструкцией, или наказание.

«Скорая» останавливается.

– Погодите, – говорю я. – Нет, только не сюда. Я не пойду.

Потому что за такое короткое время мы только до одной больницы могли добраться. До той самой, где умер мой папа. Наверно, пусть лучше медбрат позвонит маме. В конце концов, не могут же они мной распоряжаться без согласия матери? Мама, наверно, им запретит. Или не запретит. Весьма вероятно, что сорвется.

– Успокойся, – говорит медбрат, беря меня за руку. – Ты же цел. Все будет хорошо.

Водитель «Скорой» распахивает дверцы, залезает внутрь, помогает вытащить носилки. Мне это противно. Я бы сейчас забился, вырвался, как герой книжки «Над кукушкиным гнездом». Они права не имеют меня насильно в больницу тащить. Только правда в том, что у меня сил нет. Я не сопротивляюсь. Я сдаюсь без боя. И знаете что? До меня вдруг доходит: а ведь так лежать совсем неплохо. Пусть-ка кто другой меня теперь тянет на себе.

* * *

Как игла в руку входила, я даже не почувствовал. Лежал на койке, мыслями был далеко. Медсестра одеяло подоткнула, теплое такое, мягкое. Для того оно теплое, что от внутривенного вливания может знобить. Пока не знобит. Вообще ничего не чувствую.

– Здравствуй, Джонас.

Надо мной стоит миссис Фишер, мама моего приятеля Зака. На ней розовая медицинская униформа. Я мог бы и сам сообразить: в таком городишке, как наш, знакомые кругом, в том числе в больнице.

– Здравствуйте, миссис Фишер.

Горло скребет, потому что я сдерживаю вопль о помощи. Выпрастываюсь из-под одеяла, сажусь на койке. Стараюсь выглядеть максимально здоровым.

– Я говорила с врачом, смотрела твою карту. Как ты себя чувствуешь?

Миссис Фишер по-прежнему стоит возле койки.

– Нормально.

Не могу поднять на нее глаза.

– Они маме уже звонили?

Миссис Фишер делает сочувственное лицо. Наверно, сообразила, почему я не хочу, чтобы мама знала.

– Ты несовершеннолетний, Джонас. Таковы правила.

Киваю. У меня с головой порядок. Просто маму жалко. Мало ей печали, так еще и это. Главное, была бы реальная причина, так ведь нет – я здоров. Мне нужно домой, срочно. Чтобы мама своими глазами увидела, что я цел и невредим. А теперь вот ей придется узнать, что ее сын угодил в ту самую больницу, где умер ее муж.

Все-таки поднимаю глаза на миссис Фишер.

– Вы что-нибудь знаете о Виви, о девушке, которую на вертолете забрали? Она… мы просто дружим.

Голос Виви так и звенит в ушах. Ах, мы просто дружим; просто дружим, Джонас, бесценный мой ханжа? Нет, Вив. Мы не ПРОСТО дружим. Пожалуйста, выживи. Выживи, Вив.

– Ее отправили в госпиталь Святой Елизаветы[10]. Будут делать операцию.

– Значит, все плохо?

Миссис Фишер медлит – то ли потому, что все действительно плохо, то ли из соображений медицинской этики. Очень надеюсь, что ради меня она эти соображения отбросит. Пауза – будто расстояние от края обрыва до полоски земли далеко внизу.

– На самом деле, хорошего мало; впрочем, могло быть и гораздо хуже. На место аварии ездил наш медбрат. Он говорит, что травм головы и позвоночника нет.

Затем миссис Фишер произносит слова «серьезные последствия», «опасная езда», «внутреннее кровоизлияние», «открытый перелом», «сухожилие» и все в таком духе. Я плохо воспринимаю, теряюсь в своих мыслях, реагирую, только когда она выдает:

– Слава богу, у нее ума хватило надеть шлем.

Тут я закрываю лицо руками, раскачиваюсь на койке. Как это мне удалось настоять? Как мне удалось?

* * *

Вскоре меня выписывают. Собираюсь прямо из холла позвонить Сайласу. Миссис Фишер сказала, нет смысла ждать новостей о Виви в больнице. Операция займет несколько часов, потом Виви еще долго будет без сознания от действия специальных препаратов. Это нужно, чтобы в ее организме запустился процесс выздоровления.

Очень странно идти по коридору без посторонней помощи, когда еще ночью надо мной квохтал целый штат медиков. Эта ночь была соткана из миллионов медлительных минут; таких медлительных, что не верится: неужели на мне та же самая одежда, что накануне? Не верится, что это случилось. Кружится голова, в чем я, конечно, ни под каким видом не признаюсь медсестрам.

И вдруг я останавливаюсь как вкопанный.

Вдалеке, возле медсестринского поста, – мама. На ней пижамные штаны и свитер не по размеру, слишком просторный. Но говорит она деловито, держится прямо. Помогает себе уместными жестами. Хочу окликнуть маму – и не могу. Стою и смотрю. Вспоминаю, как несколько лет назад Исаака укусила пчела, и он распух, что твой круассан. Мама, наверно, была в ужасе. Но я отлично помню, каким спокойным, твердым голосом она сказала: «Все будет хорошо», – и мы все поверили. Потому что она – наша мама; она контролировала ситуацию. Вот и сейчас она выглядит так же, как тогда, даром что одета во что попало. Она выглядит и действует как моя мать. Я – не круглый сирота; у меня осталась мама.

Приближаюсь настолько, что могу коснуться ее, и лишь тогда говорю:

– Мама.

– Джонас! Слава богу!

В маминых глазах блестят слезы. Она бросается ко мне, обнимает крепко-крепко. Трясется всем телом. Как давно это было; как давно я видел маму стоящей в полный рост, прямо. Но, даже несмотря на осанку, мама кажется такой маленькой. Может, за последние восемь месяцев я подрос? Или она дала усадку? Наверно, и то и другое. Мама отстраняется, у нее дрожит нижняя губа. Она берет мое лицо в ладони.

– Никогда больше так не делай. Ты действительно в порядке? Мне сказали, ты не ранен, но… я не уверена.

– Я цел и невредим. Виви разбилась на скутере. Я сошел раньше. Я – только свидетель аварии, не участник. Меня сюда привезли, потому что я потерял сознание. Увидел этот ее… открытый перелом, вот и спекся… Меня несколько раз вырвало, поэтому они мне что-то внутривенно вкололи. Сотрясения мозга нет, не волнуйся.

– Слава богу. А что с Виви?

– Ей делают операцию. В другой больнице. Я не знаю, мам. Ничего не знаю.

Я не сразу понимаю, что обливаюсь слезами. В моем воображении Виви лежит на операционном столе, под невыносимо ярким светом. Бледная кожа, кроваво-красные губы. Что с ней делают врачи? Заштопывают или режут? Из живота поднимается стон.

– Мальчик мой!

Мама снова обнимает меня. Сколько здесь народу вот так стояло – цепляясь друг за друга, чтобы не сорваться? Мама гладит меня по спине, повторяет снова и снова, что все обойдется. Эффект – обратный; я только отчаяннее рыдаю.

Знаю, мои слова усугубят ситуацию. Но время пришло; если вообще для этого может прийти время. Сквозь рыдания выдавливаю:

– Мама, мне тебя не хватает.

Теперь она тоже плачет. Слов между нами нет, одни всхлипывания. Наконец мама шепчет:

– Бедный мой мальчик.

Над маминым плечом горят красные неоновые буквы, мутные из-за слез. «ВЫХОД». Вот что мне нужно. Здесь, в этой больнице, умер мой папа; уйти, скорее уйти отсюда, от тьмы, которая осталась в наших жизнях.

– Поедем домой, мам.

Указываю на табличку. Мы с мамой идем к выходу.

Уже очень давно мы идем к выходу.

Глава 23

Виви

Мрак и дребезжание; дребезжание и мрак. Мозг – вымоина в скальной породе, где сыро и душно, где гулко от пустоты. Мозг вопит, вопль отскакивает от стенок черепной коробки. Наконец, изнемогши от вопля, проваливаюсь в сон.

* * *

Глаза будто жвачкой залеплены. Хочу протереть их, но тело такое тяжелое, я не могу поднять руку. Странно. В вене – игла; лежу под капельницей. К указательному пальцу прицеплен какой-то датчик. Левая рука в гипсе. А что с остальным? Нет, лучше не знать.

Должно быть больно. Но боли я не чувствую. Только муть.

Мама отключилась на больничном стуле, даже видно, до чего ей неудобно. На подоконнике выстроились в ряд букеты. Хорошо бы притулиться среди них. Или перетащить цветы к койке. Бесцветное оборудование, однотонные больничные стены, писк датчика… нет, я не могу. Я просто не могу.

Что я наделала?

Веки набухают, закрываются против моей воли. Нет, не против. Спать, спать. Пусть я проснусь в другой жизни. Или вообще не проснусь.

* * *

Мне тоскливо, а небо зачем-то синее-пресинее. Если бы погода вошла ко мне в палату, я бы ей затрещину влепила, я бы крикнула: «Да как ты смеешь?»

Не знаю, какой сегодня день недели. Может, суббота. Может, сегодня у кого-то свадьба, и все – новобрачные и гости – в один голос восклицают: «Лучшей погоды и пожелать нельзя!» и «Вот так денек – будто по заказу!». Повезло им.

А меня предали. Обычно Вселенная лучше меня понимает. Сейчас подошел бы моросящий дождик. Или порывистый ветер, чтоб рамы трещали. Серые тучи, снег – мокрый, тяжелый; и снежная каша под колесами.

Но нет – на дворе жаркое, расслабленное лето в блеске солнца и волн. Во мне – выжженная, разоренная земля, без надежды на новое цветение.

Спать. Нужно спать. Спи, мозг, подвергшийся короткому замыканию; спи, Вив.

* * *

Мама смотрит мне в глаза. В палате уже темно.

– Птенчик мой, – шепчет мама, тиская мою руку. – Мой маленький птенчик.

По ее щеке катится слезинка.

– Какое счастье, что ты очнулась. Какое счастье, что ты жива.

– Сколько я здесь валяюсь?

Собственный голос – будто с поцарапанного винила.

– Третьи сутки пошли. Тебя прооперировали, с тех пор ты на седативных. Несколько часов назад врачи решили уменьшить дозу, чтобы посмотреть на твое состояние.

Закрываю лицо ладонью. Почему именно этот жест? Я вроде была в шлеме, разве нет? Плечо пронзает боль. Рука закована в гипс.

– На чем была операция, мам?

– На плечевой кости. У тебя также сломаны два ребра и множественные ушибы на левом боку. Их обработали антисептиком. Ты сейчас на анальгетиках, но, наверно, тебе все равно больно.

– Еще как, – шепчу я.

Смотрю на больничную рубаху. Что-то под ней? Наверно, рваные раны, на которых формируются струпы. Подтягиваю простыню, чтобы открылись ноги. Я должна убедиться, что хоть они целы. На левой ноге все бинты, бинты. Открыты лишь несколько сантиметров кожи. Будто в меня гравием стреляли.

– Боже.

Выворачиваю шею. Теперь видно, что и ключицы залеплены пластырями.

– А это что?

– Тебе накладывали швы. Наверно, ты поранилась о камни, когда упала. Бедная моя девочка!

Мама сжимает мне руку.

– Бедная моя девочка. Ты помнишь, что случилось?

Я помню, да – но так, будто все было не со мной. Будто это кино, а я – только зритель. Я помню, что делала и что думала, но не вижу в этом логики. Объяснения и начинать не стоит. Ограничиваюсь кивком, шепчу:

– Ты на меня сердишься, мама?

– Ну что ты, солнышко. Конечно, нет.

– Но я же тебя обманула. Прямо в лицо тебе солгала. Знаешь, я бросила принимать таблетки.

Тупая боль в плече, ералаш в голове – я все это вполне заслужила. Я лгала родной матери, которая так старалась мне доверять.

– Ничего, маленькая. Это ничего. Пустяки.

– А я что… – кошусь на капельницу. – Я снова на лекарствах, да?

– Это только обезболивающие. И еще препараты, чтобы… чтобы стабилизировать твою психику.

Понятно, почему я лежу тихо. Так надо. Даже сквозь боль, сквозь туман и вялость чувствую облегчение.

– Мама.

Голос срывается, а слез нет. Слезы иссушены медицинскими препаратами. Но дыхание – дыхание все равно такое, будто я плачу. Слова вырываются, придушенные рыданиями.

– Мама… а что… если это… перечеркнет всю мою жизнь?

– Не бойся, – мама тоже переходит на шепот. – Это перечеркнет всего несколько дней. Потом еще несколько недель будет трудновато. Какая мелочь по сравнению с целой долгой и счастливой жизнью. Ты справишься. Мы справимся. Вспомни-ка дядю Митча. Да, у него был тяжелый период, но сейчас ему так живется, что мы только облизываемся!

Я почти смеюсь. У моего дяди Митча тяжелое тревожное расстройство. А еще – прекрасная квартира в Сан-Франциско, и сын, Пип, и целая компания шумных, вечно хохочущих приятелей. Когда я была маленькая, мы с мамой гостили у дяди Митча. Помню, я каждый вечер воевала за право лечь спать попозже, послушать сначала, как веселятся взрослые в кухне за столом. Дядя Митч работает в музее; бегает трусцой в парке «Золотые ворота»; ест как бог. Да, он всю дорогу на таблетках и врача посещает. И да, в его долгой и счастливой жизни выдалось-таки несколько непростых недель.

– Меня еще долго здесь продержат?

Мама сжимает губы. Значит, ничего приятного сказать не может.

– Не очень долго. Врачи хотят понаблюдать за твоим состоянием.

– Господи.

Быстро оглядываю палату.

– Я могу умереть, да?

– Что ты, что ты! Конечно, нет! – торопливо говорит мама. – Просто… просто неясно, ты в аварию попала или… или спрыгнула, чтобы… чтобы… навредить себе.

Теперь моя очередь смаргивать слезы. И выдавливать слова.

– Нет, это не то. Я совсем не хотела… Мама, клянусь, я не нарочно…

– Я тебе верю, доченька. Просто дело в том, что у тебя… был случай в прошлом.

Шрам. Сейчас он скрыт под гипсом, но я знаю: он извивается по левому запястью, как змея. Только я ведь и в тот раз не пыталась совершить самоубийство, у меня и мыслей таких не было. Сколько еще объяснять, сколько?! Я не хотела умереть. Я просто хотела почувствовать хоть что-нибудь. И знаете что? Холод лезвия, вторгающегося в плоть; теплая кровь, каплющая на пол, – они бесконечно хуже, чем пустота. Я это выяснила.

Откашливаюсь.

– Может, это дико звучит, только, когда я прыгала с «Веспы», я не думала, что могу пораниться. Я вообще в тот момент не думала. То есть нет. Думала. О полете.

Мама кивает, переваривает информацию. Под глазами у нее темные круги. Она кажется и старше, и одновременно моложе своих лет.

– Если завтра ты будешь сносно себя чувствовать, тебя отправят в другую больницу. В Санта-Розу. Отчасти потому, что таковы условия страховки, отчасти…

– Это психушка, да?

– Ну… в общем, психиатрическое отделение там тоже есть. Но ты будешь восстанавливать физические силы. Просто лучше, чтобы в период реабилитации тебе могли быстро и оперативно оказать и психиатрическую помощь. Это всего на несколько дней, милая.

Мама снова плачет.

– Вив, я ради тебя на все пойду. В тебе для меня смысл жизни, ты ведь это знаешь, правда? Я нестандартная мать, но я…

– Нестандартная? А какие тогда стандартные?

Выжимаю смешок.

Мама смущена, обескуражена. Это не в ее стиле; по крайней мере, передо мной она еще не смущалась.

– Сама знаешь. Я нестандартная потому, что не умею из ничего испечь печенье с шоколадной крошкой. И потому, что не загоняю тебя в постель в десять вечера. Я не слежу за каждым твоим шагом и не читаю тебе нотаций.

Смотрим друг на друга, пока меня не осеняет. Вот что надо сейчас сказать.

– Мам, а помнишь, когда я еще в начальной школе училась, настала моя очередь нести в школу печенье? Ты купила полуфабрикат и сказала: можешь, Вив, что угодно в тесто добавить.

Сразу перед глазами – розовая посыпка, и крохотные маршмэллоу, и серебристые сахарные шарики, которые было жалко есть, настолько они здорово смотрелись. Я очень гордилась, что сама испекла такое необычное печенье.

Мама хмурится.

– Помню, конечно.

– Так вот: это было супер.

Теперь уже все мамино лицо залито слезами. Невыносимо, слышите, невыносимо видеть ее такой.

– Прости меня, мамочка. Прости, что тебе приходится…

– Не надо извиняться, маленькая моя.

Мама так крепко держит меня за руки, будто хочет свои слова в кожу мне впечатать.

– Это ты меня прости, Вив. Ты у меня сильная. Мы с тобой справимся. Только надо действовать вместе. Так сказала доктор Дуглас.

– Ты с ней говорила?!

К ней меня «прикрепили» после «попытки самоубийства», еще в Сиэтле. Тогда я ненавидела эти сеансы. Но сейчас – трудно объяснить почему – я бы не прочь поговорить с доктором Дуглас. Наверно, причина в том, что ей известно худшее, что ей знаком каждый сорняк в моем саду.

– Да.

Мама в подробности не вдается.

– А можно ее сюда вызвать, мам? Или самим к ней поехать?

– Думаю, можно.

Еще одно новое выражение лица – мама выглядит так, будто тоже видела худшее. И выстрадала решение.

– Очевидно, что я не смогу помочь тебе в одиночку. Я давно должна была догадаться, что ты таблетки не принимаешь. Я ведь твоя мать. Мне необходима информация о твоем состоянии. Я тоже должна поговорить с доктором Дуглас.

Наваливается усталость. Сам воздух вдавливает меня в больничную койку, отдает ей на съедение.

– Мы вернемся в Сиэтл, да?

– Мы это после обсудим, доченька. После. Когда ты поправишься. Хорошо?

Это означает «да». Что ж. По некоей причине возвращение представляется правильным ходом. Мы еще очень долго – или так только кажется – смотрим друг на друга, потом я шепчу:

– Хорошо.

На самом деле хорошего мало. Ощущение, будто я заспалась и мой мир за это время изменился полностью. Лето резко спикировало и вот лежит на земле, распростертое. Я слишком устала, мне не до новостей. Мне не до чего.

Глава 24

Джонас

После аварии я видел Виви дважды, только она меня не видела. Она оба раза была без сознания. А сегодня ее в другую больницу забрали, в Санта-Розе где-то. Там, в той больнице, есть отделение психиатрии. Теперь мне больше понятно, чем сразу после аварии.

Скоро я сам поеду в Санта-Розу; я все время гляжу на часы. Мама Виви сказала, надо дождаться вечера. Чтобы Виви успела устроиться на новом месте. И лучше всего убить время за работой.

Горловина футболки мокра от пота – я в прямом смысле запарился отмывать цементный пол в патио, даром что не руками тер птичье граффити, а использовал мойку высокого давления. Не самое приятное занятие. Струя такая мощная, что кажется, она дырку в цементе сделает, но нет – она только смывает белые кляксы. Как выяснилось, уборка – неплохое средство от стресса. Даже жалко, что больше ничего не надо мыть.

Мама Виви почти безвылазно в больнице. Впрочем, она вышла отдать мне ключи от дома. Чтобы я позаботился о Сильвии. Мы с Кэрри говорили на крыльце – в дом она явно не хотела заходить.

– Вив страдает биполярным расстройством, – сказала Кэрри. – Я сообщаю тебе об этом с ее разрешения.

Как минимум минуту я ни шевельнуться, ни слова выдавить не мог. Кэрри смотрела на меня печально и нежно. Мы молчали невыносимо долго. Такое сразу не переваришь. В смысле, я думал, «биполярное расстройство» – это частая и резкая смена настроения; ну да, Вив такая. Просто я… я не знал, с чего начать. Наконец сказал:

– Я догадывался. Видел ее руку. В смысле шрам. Это она сделала из-за расстройства, да?

– Отчасти.

Кэрри стояла и смотрела – как я буду реагировать.

– В прошлом году у Виви была депрессия. По крайней мере, я так думала. И не я одна. Ей прописали лекарства. Ну, после уже. А потом выяснилось: депрессия депрессией, но все еще сложнее.

– То есть лекарства не подействовали?

– От депрессии-то они помогли. Виви снова стала веселой, шила, рисовала. Правда, я ее ловила на употреблении спиртного. И с косячком тоже. И кредитку мою она брала без спросу, и из дома вечерами сбегала. Но я думала, это нормально для подростка. Радовалась даже. Мол, раз ведет себя как другие девчонки – значит, порядок. Мне и не снилось, что это все симптомы. А потом стало совсем плохо. Тогда мы обратились к специалисту. И сменили лекарство. Я очень, очень многого не знала. – Кэрри потупила взгляд и добавила: – Я и до сих пор очень многого не знаю.

Определенно, Кэрри разрывалась между желанием быть со мной честной и стремлением не выболтать лишнего. Я ей сказал, что все нормально, Виви, если захочет, сама подробнее расскажет. А пока я решил сам пошарить в Гугле.

Ну и пошарил. Вот они, симптомы: раздражительность, рискованное сексуальное поведение, скачка мыслей, несвязная речь. Бывает биполярное расстройство I типа, бывает – II типа. А бывает смешанное, с быстроцикличной сменой фаз, циклотимическое расстройство. В теории все по полочкам разложено, только я никак не мог определить, чем именно страдает Виви.

Я сидел перед компьютером, сжимая виски ладонями. В последние недели Виви изменилась. Мне, наверно, следовало что-то заподозрить. Может, я, сам того не зная, воспользовался ее заболеванием? Но я же ничего плохого не хотел. Что, если Виви теперь иначе будет ко мне относиться? Конечно, дело не во мне одном; только выходит, что я один несу ответственность. Не представляю, что дальше делать.

Поэтому сосредоточиваю мысли и силы на ресторане.

Через три дня дебютирует наше новое меню, мы собираемся это отметить. Никакого особенного торжества, просто соберутся все, кто помогал вносить изменения.

А помогали многие. Мы с Феликсом убрали из зала ковры, помощник шеф-повара лично покрыл полиролью деревянный пол. Сайлас перекрасил красные стены в белый цвет. Очень свежо выглядит. Этого мы и добивались. В цветочном магазине нам практически за бесценок продали целый отряд так называемых «бутонных вазочек». Для них Бека нарвала цветов на утесе. Харви Бермен, электрик, заменил старомодные медные светильники на современные, причем за работу даже денег не взял. Мы платили только за лампочки и прочее. Повара освоили новые рецепты, Элли составила меню. В типографии нам сделали огромную скидку.

Почему нам все помогают? Из уважения к папе. По крайней мере, только это я и слышу целую неделю. Стоит сказать спасибо, как мне отвечают: «Пожалуйста. Твой папа – он был замечательный человек». Когда я завожу: «Но вы вовсе не обязаны…», меня прерывают рассказом о моем же отце. Как без него пусто в Верона-ков. Как его всем не хватает. Мистер Ходжсон, например, поведал, что его жена два последних месяца беременности с постели не вставала – так папа для них бесплатную доставку еды организовал, хотя его даже не просили.

– Он говорил, что это на кухне якобы оставалось, – усмехается мистер Ходжсон. – Ну да, как же! Все блюда были с пылу с жару и вдобавок – ее любимые.

Сыну Ходжсонов уже десять лет, а я ничего не знал. Но, раз такое дело, я, конечно, принял в подарок деревянную подставку для растений. Мистер Ходжсон сам ее смастерил, а миссис Ходжсон приплюсовала горшочки с базиликом, кориандром, петрушкой и мятой.

Итак, пол в патио чистый; поливаю пряные травы в горшочках. Не сразу замечаю: на аллее кто-то ждет.

Вид у Элли нерешительный. И это не ее вина. Я сам выгляжу так, будто вот-вот с катушек съеду. Добро пожаловать в личный (с) ад Джонаса Дэниэлса.

– Привет, – говорит Элли. – Просто хотела сообщить, что мистер Томас почти закончил с буквами на фасаде. Сходишь посмотреть?

– Да, уже иду. Спасибо.

Мистер Томас с самого начала был руками и ногами «за» преобразования в ресторане. Ему прямо не сиделось на собственном рабочем месте (он держит хозяйственный магазин по соседству). Каждый день мистер Томас ходит к нам, предлагает то краску, то гвозди – ну и личную помощь заодно.

Что касается букв, которые составят новое название, – с ними отдельная история. Сайлас вместе с Исааком выкопали их, по одной, на нескольких блошиных рынках соседних городков. Раньше буквы, вероятно, красовались на фасадах и воротах усадеб и вилл. Таким образом, слово «БИСТРО» будет у нас из кованого металла, местами покрытого ржавчиной.

У входа стоят Исаак и Бека, Сайлас и Феликс. Исаак сегодня все утро посвятил уборке. Вычистил санузлы, отскреб грязь от плинтусов. Бека помогала на кухне – рвала на кусочки салатные листья и под руководством шеф-повара готовила соусы для салатов. Не иначе во Вселенной какая-нибудь планета с орбиты сошла.

Мистер Томас стоит на лестнице, уровнем вымеряет, ровно или нет закреплена буква «О». Кричит сверху:

– Нормально смотрится?

– Отлично! – отзывается Феликс.

Мистер Томас спустился, теперь мне видна вся надпись полностью. Буквы разнокалиберные, но под словом «ТОНИ» Выглядят очень стильно. Элли была права. Слово «БИСТРО» добавляет уюта. Старинные буквы идеальны, потому что они… не идеальны. Близки по духу самой сути ресторана, каким папа его создал, каким любил. Классика с налетом новизны. Никакого пафоса, никакого задирания цен.

Сайлас обнимает Исаака за плечи.

– А ничего смотрится наша находочка, братишка.

Исаак сияет от гордости.

– Молодец ты, Джонас, – тихо произносит Феликс, сжимая мою руку.

– Буквы нашли Сайлас с Исааком.

– Да я не про буквы. Я про все в целом. Для меня это непросто было бы. Старое дерево – оно, знаешь ли, при шторме хряп – и надвое.

– Дерево? – переспрашиваю, округлив глаза.

Виви и с Феликсом прошлые жизни обсуждала, выходит?

Феликс смеется.

– Ну да. Старое дерево, говорю, што́рма не выдерживает, а молодое, гибкое – только гнется, но не ломается.

Стоим, молчим. Морщу лоб. Все равно не понимаю про деревья. Тогда Феликс хлопает меня по спине.

– Ты нас гибче сделал, Mani.

И уходит на кухню.

Благодарю мистера Томаса, помогаю ему оттащить стремянку в магазин. Когда возвращаюсь, все уже в ресторане.

Я один здесь, у входа, и в то же время – не один. В этом-то и штука.

* * *

Еду к Виви в больницу. Небо синее, безоблачное. Дорога длинная, но это и хорошо. Это мне на пользу. Мой мозг – будто конверт, который так набили, что запечатать не получается. Значит, надо избавиться от части бумаг. Думаю о папе – понравились бы ему наши преобразования? О вечеринке – как она пройдет, не упустил ли я чего-нибудь важного? Думаю о Виви. Наверно, ей очень больно, да и в больнице лежать – тоска зеленая. Как себя с ней вести? Как Виви себя со мной поведет, когда ее выпишут?

Мысли приятными не назовешь. Зато место в мозгу освободилось. Уже не так голову распирает.

В больницу вхожу не сразу. Тяну время. Делаю глубокие вдохи.

Мне дают бейджик посетителя. Руки слегка дрожат, когда я расплачиваюсь за цветы в больничном магазинчике. Надо было что-нибудь не столь банальное придумать. Виви на моем месте уж точно придумала бы необычный подарок. Почему я не догадался приготовить для нее черешневый коблер, как тогда, в наш первый вечер? «Надо было», «надо было», «надо было». Эти слова – будто надоедливые собачонки; хватают меня за штаны, куда бы я ни шел.

У дверей палаты я слышу только собственное тяжелое дыхание. Больше никаких звуков.

Шагаю через порог. Виви сидит в постели, обложенная подушками, ковыряет вилкой размороженный полуфабрикат из тех, что в больницах почему-то называют едой. Левая рука на синей перевязи. Гипс прячет часть ключицы и уходит под рубашку. Виви выглядит совсем девочкой – наверно, потому что не накрашена. Я так рад, что она в сознании и даже может есть, что чуть не падаю на колени прямо в дверях.

Виви поднимает взгляд. Нижняя губа у нее дрожит, это даже на расстоянии видно.

– Джонас?

Голос дрожит тоже.

– Привет, Вив.

Делаю шаг вперед, улыбаюсь. А Виви – она отшатывается.

– Ты чего притащился?

Застываю на месте. Не такого приема я ждал. Спокойно, Джонас. Может, она во мне видит виновника аварии? В руках неприятно шуршит целлофан, которым обернуты цветы. Это потому, что я слишком сильно стиснул стебли.

Виви готова разрыдаться.

– Я тебя чуть не угробила, Джонас. В тот вечер, когда ты со мной поехал. Ты бы должен злиться на меня. Да что там злиться – ты бы должен мою фотку на стену повесить вместо мишени и дротики в нее метать. А ты навещать меня вздумал. У тебя с головой не в порядке, что ли?

По ощущениям, я добрых пять минут въезжаю в ситуацию. Виви, значит, себя винит? Подхожу к ней ближе. Надо коснуться ее руки, убедиться, что она жива, что она – здесь.

– С головой у меня в порядке. Вив, я не сержусь. Совсем не сержусь на тебя. Да и за что сердиться? Мне так жаль тебя, ужасно жаль.

Глаза у Виви расширяются, взгляд становится диким.

– Я в твоей жалости не нуждаюсь! Зачем ты вообще пришел? Зачем?!

Объяснить я не успеваю. Виви даже начать не дает. Слезы – градом, и все не так. Все не так.

– Убирайся.

Она швыряет в меня пустым пластиковым стаканчиком. Успеваю увернуться. Боже Милосердный.

– Глаза бы на тебя не глядели! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Виви давит на красную кнопку, буквально через мгновение появляется медсестра. Я весь в холодном поту.

– Пусть он уйдет! – рыдает Виви. – Прогоните его. Пожалуйста, прогоните.

– Ступай-ка ты отсюда, милый, – говорит медсестра.

Подчиняюсь. Плетусь в коридор – а что еще остается? Я разбит и раздавлен чувством вины. Медсестра тоже выходит, закрывает за собой дверь. Дурацкий букет я так и не отдал Виви. Ничего не понимаю. Медсестра глядит довольно кисло.

– На свой счет не принимай. В первые дни состояние всегда нестабильное.

– Да все нормально, – бормочу я, больше себе, чем медсестре.

Цветы оставляю на медсестринском посту, прошу дежурную поблагодарить от меня всех, кто ухаживает за Виви.

Ее слова преследуют меня и за больничными дверями, даже солнечный свет их не разгоняет. «Зачем ты вообще пришел? Зачем?»

Затем, что, когда мы познакомились, мне было плохо. Очень плохо. Но Виви не отшатнулась от меня. Легко со мной или трудно – ее не волновало, и чувства ко мне от этого не зависели. И Виви тоже не обязана быть веселой, милой и так далее. Потому что в этом смысл отношений.

Дома братья и сестры сразу соображают – меня лучше не трогать. Я замешиваю тесто. Сыплю муку на стол, яростно орудую скалкой. Леплю из теста шар, снова раскатываю в лепешку.

Не пирог получился – картинка. С ног до головы обсыпанный мукой, кладу свое произведение в контейнер. С излишним нажимом пишу письмо.

Зачем? Потому что однажды ты мне сказала, что тебя темные тупики не пугают. Так вот, Вив, меня они тоже не пугают. И тебе это известно. Иначе я бы своих давным-давно пробросил, свалил бы от них. Мы же оба это понимаем, Вив.

Еще ты советовала спрашивать близких о том, что им необходимо; учиться слушать. Вот я и спрашиваю. Я слушаю. Пока что прими этот пирог – может, именно он тебе сейчас нужен. Видел я, какую гадость тебе в больнице дали.

Джонас.

Глава 25

Виви

– Джонас вчера целый вечер был у нас дома.

– Знаю.

Говорю раздраженно. В этой больнице кормят так же гадко, как и в прежней. Эти студенистые комочки крахмала – они меня с ума сводят, причем совсем новым способом, с особой жестокостью. Я уже пять дней валяюсь. Счет времени веду по-своему. Два дня с тех пор, как вынули катетер. Один день с тех пор, как перевели в другую палату и как я разразилась воплями прямо в славное, смущенное лицо Джонаса. Мама об этом не знает.

– Ты мне говорила. Он присматривает за Сильвией.

Мама мрачнеет. Хвала всем богам, она не присутствовала при свидании с Джонасом.

– Да, но не только это, Вив. Вчера я застала его за росписью потолка в твоей комнате. Смотрю: Джонас застелил пол газетами и закрашивает углы, до которых у тебя руки не дошли.

Я, значит, в Джонаса стаканом запускаю – а он целый день доделывает работу, которую я затеяла, но на которую мне самой терпения не хватило? Ненавижу его за это! Что за чудовище способно ненавидеть парня, взявшегося довести до ума фантазию, а точнее, блажь этого чудовища? Правильный ответ: я.

– Очень мило.

В моем тоне – ни намека на то, что действия Джонаса и впрямь мне по душе.

– Доченька, тебе бы надо ему позвонить. Он такой хороший мальчик, он…

– Хватит, мам.

Я почти кричу, но мама сама нарвалась. Не может вовремя остановиться. Без нее знаю, что Джонас – хороший мальчик; именно от его хорошести я готова сквозь рубашку потом просочиться, на нет сойти. Он со мной носится, а я хочу, чтобы он реагировал как все нормальные люди. Чтобы держался от меня подальше. Я – стихия; я – коварна, словно океанские течения. А Джонас – влюбленный дурак. У парня отсутствует инстинкт самосохранения.

– Поможешь мне одеться? Не хочу идти в больничной рубахе.

Мама принесла несколько своих платьев. Все они – просторные, скроены как халаты, то есть легко наденутся на гипс. С маминой помощью влезаю в то платье, что мне всегда больше других нравилось. Боль пронзает ключицы в тех местах, где наложены швы. Зеркала в палате нет, но по ощущениям – мамино платье сидит хорошо.

Подол, колышимый больничным сквозняком, нежно касается лодыжек. Плетусь по коридору в сопровождении медсестры. Прихрамываю, и это меня бесит. Левая нога как чужая, вся в ссадинах.

Врач старше, чем я ожидала. Смуглый, седобородый. В свитере. Симпатичный, должна признать. И серьезный. Как пожилой рыбак.

– Здравствуй, Виви, – говорит врач, пожимая мне руку. – Я – доктор Брукс.

– Здрасте.

Озираюсь. Ищу личные вещи – они должны рассказать о докторе Бруксе. Из сертификата на стене узнаю, что его полное имя – Малон Кристофер Брукс.

Он улыбается, мы усаживаемся. Продолжаю шарить глазами по стенам, по столу. Что я ищу? Не знаю. Фото детей или хоть собаки. У Брукса на меня целое досье, а мне про него ничегошеньки не известно. Это напрягает.

– Ну, Виви, как ты себя чувствуешь?

Честный ответ: загнанной в ловушку, виноватой, пристыженной, одуревшей от обезболивающих.

– Я себя чувствую нормально.

– Хорошо, – произносит доктор Брукс. Не поверил, конечно. – Давай-ка поговорим. Доктор, у которой ты наблюдалась в Сиэтле, в марте этого года диагностировала у тебя биполярное расстройство II типа. Ты принимаешь этот диагноз?

Идиотский вопрос. Целое мгновение мне кажется, что доктор Брукс намерен официально поменять диагноз на биполярное расстройство I типа.

– Я не хочу.

– Чего не хочешь? Принимать диагноз или иметь биполярное расстройство?

– И то и другое. То есть ни то ни другое. Но я и сама знаю. Депрессия, случай гипомании в марте, после него – опять депрессия, потом новое лекарство и опять мания в последнюю неделю. Я сказала «неделю»? Скорее в последние две недели. Или больше. Так что я в курсе. Классические симптомы.

– Видишь ли, – доктор Брукс откладывает папку, – конечно, имеются базовые симптомы, но у каждого человека проявления расстройства свои, и мне бы хотелось знать, что ты, именно ты, вкладываешь в слова «биполярное расстройство». Что для тебя значит этот диагноз. Расскажи, пожалуйста, об эпизоде гипомании, который случился с тобой в марте.

Ах, ему рассказать? Пожалуйста. Доброе, открытое лицо доктора Брукса прямо-таки провоцирует выкинуть что-нибудь этакое. Короче, он сам нарвался.

– Сейчас расскажу. Слушайте. Пошла я, значит, на концерт, причем уже с самого начала завелась, будто обкуренная, хотя еще и обкуриться-то не успела. Потом наверстала, конечно. Ну и вот, на концерте я с одной девчонкой познакомилась и пошла к ней ночевать. А девчонка – мастер татуировки. Под утро мне приснился разноцветный лотос – такой, знаете, в акварельных тонах, – ну и моя новая подружка взяла да и вытатуировала этот лотос у меня на боку. Моя мама – она в студии пропадает. Но, когда я вечером домой не явилась, она целый скандал закатила.

Доктор Брукс глубокомысленно кивает, переваривает информацию. Погодите, уважаемый доктор, это только начало.

– Несмотря на скандал с мамой, мне удалось сбежать на день рождения моей подруги Руби. В подарок я ей купила сумочку за триста долларов. Там, на дне рождения, я фоткалась и курила с новыми знакомыми. А потом я перепихнулась с бывшим парнем моей подруги Амалы. Причем прямо у нее в спальне. И еще с одним парнем. Все за один вечер.

Доктор Брукс перестал кивать. И записывать тоже перестал.

– Все решили, что я просто напилась. И… ну, вы должны знать. Вы ведь тоже учились в школе.

Крою улыбочку. Очень надеюсь, что она – сардоническая.

– Можете представить, как меня после этого называли. На следующий день я сказала маме, что меня надо в полицию сдать, потому что я – чудовище, которое не должно разгуливать на свободе. И что, вы думаете, сделала мама? Потащила меня прямиком к доктору Дуглас.

Бруксу нужно несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

– Наверно, для тебя это были тяжелые дни. Как ты себя чувствовала?

Униженной. Подвергшейся насилию. Получается несуразно, ведь я хотела, очень хотела вытворить все, что вытворила. Мне это было жизненно необходимо. Так-то.

– Доктор Брукс, я бы согласилась всю оставшуюся жизнь мешок из-под картошки носить вместо нормальной одежды, если бы это облегчило боль, которую я причинила людям, пока находилась… в состоянии гипомании.

Я правильно сказала? Странно: гипомания уже была, а я понятия не имела, что она так называется.

– Вы меня совсем не знаете, поэтому даже представить себе не можете, как тяжело мне было бы носить каждый день одно и то же платье… не говоря уже о мешке.

– Ты ведь и себе вред причинила, Виви; что же ты об этом забываешь?

Ничего я не забываю. После первого сеанса терапии доктор Дуглас отправила меня на постконтрацепцию и на анализы на случай вензаболеваний. А мне было до того тошно, что я даже облегчения не испытала, когда наличие заразы не подтвердилось.

Мне дали академический отпуск по состоянию здоровья. Если я намерена окончить школу, придется заниматься все следующее лето.

Я молчу, и доктор Брукс вопросительно наклоняет голову.

– Ты пыталась объяснить своим друзьям, что тебя постиг приступ гипомании? Что твои действия – результат биполярного расстройства?

– Нет. Я…

Я тогда не верила в диагноз? Считала, что заявление вроде «я не виновата, у меня биполярное расстройство, это все из-за него» будет выглядеть как заведомая ложь? Амала была унижена, буквально раздавлена. День рождения Руби пошел насмарку. Перед глазами так и стоит рыдающая Амала. До сих пор слышу ее выкрики в мой адрес. Амала и Руби – на лужайке перед домом, Руби обнимает Амалу за плечи. От дома Руби я пошла пешком. Прошагала несколько миль.

– Нет, я не пыталась.

Доктор Брукс дальше не расспрашивает про инцидент.

– Ну а потом тебе выписали препарат для стабилизации настроения – вдобавок к антидепрессанту. Как изменилось твое состояние?

Развожу руками: дескать, сами видите, куда я загремела. Можете делать выводы о пользе стабилизаторов настроения.

– Ты ведь прекратила прием препарата, так?

– Да.

– Почему?

Прищуриваюсь. Он и сам знает почему.

– Потому, что мне казалось, будто меня… выключили, как лампочку.

Доктор Брукс кивает, черкает на бумажке.

– Но ведь ты должна была принимать лишь одну таблетку за раз. Существует множество способов регулировать функции организма…

– Регулировать?

– Конечно. – Он выдерживает паузу, как бы подбирая слова. – Тебе не кажется, что сейчас нужно называть вещи своими именами? У тебя была депрессия, закончившаяся намеренным причинением вреда твоему собственному здоровью. И вот случай повторяется.

Это уже слишком. В ноющей груди щелкает растянутая, как резина, боль.

– О господи боже мой. Сколько раз говорить – я не пыталась покончить с собой ни тогда, ни в этот раз! Когда вы – вы все – уже это уразумеете?

Доктор Брукс мигом идет на попятную, поднимает руки ладонями вверх – мол, гляди: я безоружен.

– Мне жаль, что ты восприняла мои слова как намек на попытку самоубийства. Я лишь имел в виду, что в обоих случаях ты причинила вред своему здоровью. Понимаешь ли, Виви, я действительно полагаю, что медикаментозный препарат в правильной дозировке тебе поможет. Эффект будет куда лучше, чем ты воображаешь. Еще я полагаю, что курс терапии необходимо продолжить, чтобы ты сумела преодолеть свои переживания и негативный опыт, а также чтобы компенсировать ущерб, который был нанесен биполярным расстройством твоей личности.

Отчасти потому, что задавать вопросы – это мое, я спрашиваю:

– Вы же врач, верно? Неужели вы мне прямо сейчас помочь не можете?

– Что, сегодня? Не могу.

– Почему нет?

– Потому что мой метод – заставить пациента раскрыться. А этого за один сеанс не достигнешь. Ты должна понять, Виви: биполярное расстройство – это лишь одна из граней многомерной жизни. Нужно хорошенько подумать и решить для себя, какая жизнь будет тебе по вкусу. Помимо лекарств и сеансов терапии я бы порекомендовал тебе принять свой диагноз. А это тоже требует как времени, так и опыта.

– Принять диагноз? Всего-то?

Резко отодвигаю стул, вскакиваю, иду к двери. Брукс говорит как Хайаши. «Жизнь есть жизнь. Придется смириться».

Мой сарказм не производит на Брукса ровно никакого впечатления.

– Да. Я тебя вполне понимаю. Вот ты сказала: не хочу, чтобы у меня было биполярное расстройство. Только ведь в этом-то все и дело. Сам факт наличия такого диагноза расстраивает и даже приводит в ярость. Но не все так плохо. Подумай, Виви, у тебя есть любящая семья, есть дом, есть доступ к медицинской помощи.

На всякий случай доктор Брукс улыбается довольно теплой – недокторской – улыбкой.

– Вдобавок ты по натуре – боец. Это сразу видно.

Ха! Боец! А еще – художник, а еще – тугая спираль Галактики. Так-то, доктор.

– Допустим, я соглашусь принимать лекарство – а лучше мне не станет…

– Тогда мы подберем новый препарат. Твой голос будет услышан. Я знаком с доктором Дуглас. Обещаю, что и она тоже будет учитывать твои возможные жалобы.

Снова сажусь на стул, готовая к дальнейшим переговорам. Ощущение, будто сидишь за рулем, будто легко можешь дотянуться до коробки передач и переключить скорость.

– По-моему, от лекарств будет прок только в том случае, – вперяю взгляд в доктора Брукса, – если мне позволят самой выбирать.

Доктор Брукс подается вперед, будто мы с ним – заговорщики, будто он сейчас откроет тайну.

– Совершенно с тобой согласен, Виви.

– Значит, я выбираю литий. (Слово мне по-прежнему очень нравится.) Только в другой дозировке. Вы не против? Или, по вашему мнению, мне нужны и антидепрессант, и литий, и что-то третье?

– Мы это обсудим.

Доктор Брукс лезет в ящик письменного стола.

– У меня тут специальная литература. Могу дать тебе на время. Возьмешь?

Я, доктор, чтобы вы знали, все бы взяла от этого мира, буквально все.

– Да, спасибо.

Потом, уже в палате, я задираю платье, изворачиваюсь, чтобы увидеть радужное пятно на собственном боку. И думаю: а что, если перестать ненавидеть татуировку? Что, если рассматривать и лотос, и шрам на запястье, и летние веснушки как свою личную патину? Находят же адепты ваби-саби красоту в ржавчине и в потускневшей краске. Пусть и мои отметины станут вроде печатей в паспорте, подтверждений, что я была там-то и там-то. Без намека на мои будущие перемещения и дела. Что, если извиниться перед Амалой и Руби, а на одноклассников наплевать с высокой вышки? Сама-то я знаю правду. Что касается Джонаса – может, я была с ним честной, позволила ему сделать выбор и перестать уже терзаться чувством вины? Так, выходит, я смирилась?

* * *

Открываю глаза и вижу: некто шагнул к подоконнику, этот некто держит корзину в обеих руках. Первая мысль – мама пришла; но я сразу замечаю длинные черные волосы. Элли. Она смотрит на меня, застывает на месте.

– Ой! – выдыхает Элли. – Извини. Я думала, ты спишь.

– Ты… ко мне приехала?

– Ну да.

Чепуха какая-то. Приподнимаюсь на постели, хотя боль отдает в плечо и ключицу.

– А в корзине что?

– В корзине? Гостинцы. Из дома. Она наряднее выглядела, да медсестры, пока досматривали, все переворошили. Лия с Бекой внесли свою лепту.

Смотрю подозрительно – сама это чувствую, – но любопытство оказывается сильнее:

– Какую конкретно?

Элли ставит корзину в ногах койки.

– Ну вот, например, сухой шампунь. Знаю, это нормальному душу не замена, но все-таки… все-таки лучше, чем совсем без мытья.

– Можно опробовать?

– Сейчас? Конечно.

Элли передает мне флакон и безо всякого смущения спрашивает:

– Помочь тебе на волосы его нанести?

Киваю. Не знаю почему, меня сейчас тянет к Элли. Странно. Я ей грубила. А она вот приехала, гостинцы привезла. Как это объяснить? Элли подходит ближе, прикрывает мне глаза ладонью. Чувствую, как спрей холодит кожу головы. Довольно резкий ананасный запах. Элли массирующими движениями втирает сухой шампунь мне в волосы. Руки у нее теплые-теплые. Смотрю ей в лицо. Элли сосредоточилась на своем занятии. Глаза у нее темные, даже зрачков почти не видно. Кожа цвета меди и гладкая, как новенький пенни. Наверняка в одной из прошлых жизней Элли была кобылкой – изящной, тонконогой, долгогривой кобылкой. Сильной и благородной. В том числе и по отношению к дряни вроде меня.

Я уже начала думать, что только порчу всем жизнь.

Но голове действительно лучше. До мытья казалось, что волосы намертво приклеились к скальпу.

– Зачем ты это делаешь?

Сверлю Элли взглядом. Она берет бумажное полотенце, вытирает руки.

– Я на тебя крысилась, и не надо прикидываться, что этого не было или что ты не заметила. А ты корзину подарков мне привозишь. Это к чему?

– Это к тому, что депрессия – та еще сука.

До сих пор я относила Элли к разряду Зай. Заи не позволяют себе человеческих эмоций, чтоб, упаси бог, белого и пушистого впечатления не разрушить. В устах Элли слово «сука» неуместно. Это все равно как если бы герцогиня Кейт исполняла тверкинг и от папарацци обеими руками отмахивалась.

– Про биполярное расстройство я особо не в курсе, – продолжает Элли. – А вот мой брат, когда у него депрессия совсем невыносимой стала, здесь лечился. Несколько лет назад. Правда, не в этом отделении. В психиатрическом. Я подумала: заскочу к тебе, скажу, что лучший торговый автомат во всем здании находится на втором этаже возле пожарной лестницы.

– Твой брат здесь лечился, – повторяю я.

– Да. По секрету скажу: он, может, и сам бы выкарабкался. Сейчас он учится за границей. Я у него доверенное лицо.

– Значит, ему лучше, раз он в колледж поступил.

– Да, ему гораздо лучше. Он хочет стать врачом, помогать ребятам с такими же проблемами. Сейчас он в кампусе занятия проводит по психологии, тренинги всякие.

– С ним ведь это не на ровном месте случилось? – Я усаживаюсь на кровати. – Был же, наверно, какой-то толчок?

Вопрос бестактный, но мне все равно. Элли раздумывает, кусает губу.

– Вроде не было никакого толчка. Нам всем хорошо жилось, у нас семья дружная. Но брат внезапно стал… не то чтобы грустным. Скорее он вообще перестал испытывать чувства. Врачи говорили, причина – в гормонах. С серотониновыми рецепторами это как-то связано. Поди пойми, откуда что берется.

Зажмуриваюсь, чтобы не расплакаться.

– У меня то же самое. Тебе стоматолог анестезию когда-нибудь делал? Представляешь, как это – рта не чувствовать? Можешь куснуть себя за язык или за губу – никакой боли. Сначала почти смешно. Типа: ой, гляньте – я вон что делаю, а мне не больно. А потом начинаешь бояться: вдруг это навсегда? Хоть бы что-нибудь почувствовать – все равно что! Так со мной было.

Элли кивает:

– Диего говорил: «Я должен это контролировать. Должен и все». Ему хотелось самому выход найти. Ну, он же человек, с головой, с мозгом. Только знаешь что? Ничего не получается при таких расстройствах. Лекарства нужны, без них никак.

От этих слов хочется заплакать слезами облегчения. Надо же, нашелся человек, который меня понял. Именно понял, а не тупо пожалел. Остальные – только жалеют, и в то же время каждый наверняка думает: «Хорошо, что это не у меня». Никто не пытается влезть в мои туфли – шикарные, на платформе и каблуках; никто не пытается хотя бы минуту-другую продержаться в них. Никто до Элли не выразил, глядя мне в глаза, простую и правдивую мысль: «Депрессия – та еще сука».

Элли делает вдох, но вдруг спохватывается:

– Ой, я тебя совсем заболтала. Извини. Я вовсе не хотела говорить за тебя, я только…

– Пустяки. Все нормально. Тут каждый старается быть вежливым и тактичным. Мама, медсестры – они банальности выдают, будто текст из колонки соболезнований читают. А я хочу завопить, да погромче. Потому что у меня ощущение, что я на войне. Не понимаю, как можно одновременно быть такой усталой и такой взбешенной.

Глаза снова наполняются слезами, слезы катятся по щекам. Потому что накипело. Потому что нужен сброс.

Элли садится ко мне на койку, подбирает ноги. Я не возражаю. Я должна бы чувствовать неловкость. Потому что Джонас Дэниэлс однажды полюбит эту девушку. Он сам еще не подозревает, что может ТАК полюбить Элли. Но вместо неловкости я чувствую сестринскую близость. Маски сорваны, Элли не отшатнулась – значит, сестра. Она протягивает мне подушку.

– Ну так кто мешает? Вот, кричи на здоровье.

Без колебаний беру подушку, вжимаюсь в нее лицом и кричу, кричу, кричу, надрываю горло.

За все пробуждения, когда вылезти из постели казалось невозможным; за ощущение безнадежности; за страхи и потерю контроля; за чувство вины и за несправедливость.

Наконец я выдохлась. В ушах звон, лицо горит, в горле пульсирует сухая боль. Откидываюсь на подушки, пытаюсь дышать ровно.

Элли разгружает корзину. Красит мне ресницы, и губы, и ногти. Лак для ногтей сочно-розового цвета, с блестками. Любуюсь правой рукой.

– Это Бека выбирала лак?

– Вообще-то нет. – Элли не поднимает глаз, сосредоточенно работает миниатюрной кисточкой. – Это Наоми.

Вот не ожидала. Элли закручивает пузырек с лаком – маникюр готов.

– Теперь ярче меня во всем отделении никого не сыскать, – выдаю я.

Голос – бесцветный. Мне полегчало, да, но сил на восторженные интонации не осталось.

– Ты и без маникюра такой была, – улыбается Элли. – А вот и последний гостинчик – от Джонаса.

И она ставит на одеяло белую коробку, в какие обычно упаковывают торты. Ну конечно! Джонас приготовил для меня вкусненькое после того, как я его выгнала с воплями. Может, на торте глазурью написано: «Поздравляю, Виви! (Ты редкая стерва.)»

Открываю коробку. И правда, в ней пирог – золотистые полоски сдобы, пухленькие темно-красные вишни. Так и вижу руки, что возились с этим тестом; знаю, что Джонас больше любит варить, томить и тушить, чем печь. Вот он в кухне, обрезал края коржей, толчет их, чтобы получилась крошка для посыпки. Хмурится, потому что сердит на меня, почти взбешен; и все-таки печет пирог.

Записка дрожит в моих руках. Джонас Дэниэлс, помоги ему Боже, удерживает позиции, даже когда у него ноги подкашиваются. Вишневый пирог, а к нему, вместо мороженого, верность и прощение.

– Что там? – интересуется Элли, заглядывая в коробку.

– Там – все, – шепчу я, дрожа нижней губой и тиская записку.

Глава 26

Джонас

В ресторане – та особая атмосфера, какую кожей чувствуешь, какой уже несколько месяцев не было. Мы открыли все окна, прохладный бриз гоняет по кухне аппетитные запахи. Элли красивыми буквами написала на доске перед входом:

НОВОЕ МЕНЮ!

ТЕПЕРЬ МЫ ОТКРЫТЫ С 6 ДО 21.

ЗАХОДИТЕ!

Я в поварском колпаке и переднике и еще не заляпал белую рубашку. Под любым предлогом подбегаю к окну-иллюминатору, чтобы заглянуть в зал. Как правило, я предпочитаю оставаться, так сказать, за кулисами – то есть в кухне. Но сегодня? Сегодня мне хочется смотреть спектакль из партера.

Кто-то уже уселся за столик, но большинство посетителей ходят по залу, изучают интерьер. Официанты разносят закуски, скоро надо будет приниматься за основные блюда. Почти все посетители – местные; те, благодаря кому изменения в ресторане стали возможны. У каждого на лице облегчение написано. Я насчет этого волновался. Прийти в ресторан моего покойного отца и получать удовольствие – это разве совместимо? Оказывается, да; люди явно получают удовольствие. Итан, друг Наоми и специалист по инженерной экологии, чем-то рассмешил Лию. Сайлас болтает с Кэрол Финни, которая окончила тот же колледж, в который он через месяц уедет. Бетти, вся из себя важная, стоит рядом, что-то с воодушевлением рассказывает.

– Иди, прогуляйся, – говорит Феликс, махнув в мою сторону посудным полотенцем. – Мы тут справимся.

Я потрясен – да это и неудивительно. Все ко мне подходят, расспрашивают. Я к такому не привык и светские беседы вести не умею. Пытаюсь улыбаться. Вежливо киваю. Меня дружески хлопают по спине. Похвалы приятно выслушивать, но я понятия не имею, как на них реагировать. Пусть бы лучше их на бумажках написали, тогда бы я на досуге все прочел. И мне удобнее, и людям не надо ждать моих неуклюжих ответов.

Мне все мерещится мама. Впрочем, я знаю: она не придет. И это к лучшему. Я уже показывал ей новое меню на свеженьких бланках, и все остальное тоже. Такой заинтересованной я маму с папиной смерти не видел. Но явиться в ресторан – это было бы для нее слишком. Потому что мама пока не с нами.

Но я не сержусь. Мы с мамой все обсудили. Она сказала, что не сможет прийти; объяснила почему. Оказывается, в группе ей посоветовали слушаться интуиции. Мне не пришлось озвучивать свое мнение – что мама не придет на открытие обновленного ресторана, потому что просто не может выйти из спальни. Мама сама эти слова произнесла. Будто я – взрослый, способный переварить любую правду. Теперь мама знает, что так оно и есть.

По пути в кухню прихватываю с подноса одну из моих самых любимых закусок – сыр, жаренный на гриле. Я сам жарил – для домашнего розмаринового хлеба, который пекла Элли. А сыр – сорта грюйер. К нему идет компот из инжира.

– Мммм!

Так я постанываю, потому что очень уж вкусно, просто сдержаться невозможно. И подумать только, я сам это приготовил. Что тут скажешь? Я – отличный повар, и точка.

– Продукты тыришь?

Элли толкает меня локтем. На ней официантская униформа, волосы собраны в хвост.

– Как это они тебя вообще из кухни выпустили?

– Что ж, мне и передохнуть нельзя? Я там запарился, а еще десерт готовить.

– Хорошо, что ты здесь. У меня к вам, к Дэниэлсам, дело.

Элли тащит меня за руку, на ходу прихватывая остальных наших. Все здесь: Сайлас привел Беку с Исааком, чтобы помогли на кухне; позже Наоми привела Лию, чтобы она не слишком утомилась за долгий день. Мне неловко, что мы, младшие Дэниэлсы, все шестеро, торчим посреди ресторана. Потому что так папино отсутствие прямо в глаза бьет. И в сердце.

– Что мы делаем? – спрашивает Лия.

– Гуськом выходим отсюда и скоро вернемся, – отвечает Элли.

Лия поворачивается ко мне:

– Джонас, какая вкусная была пицца! Обожаю пиццу!

– И я тоже! – говорит Исаак.

Пиццу они обожают. Интересно, с каких это пор?

Исаак замечает мое недоумение.

– А разве это не пицца была? Ну, лепешки, которые с сыром? На них еще яблочко порезано?

– Вы имеете в виду флетбред?

Лия с Исааком пожимают плечами.

Понятно. Они говорят про флетбред с тонко нарезанными яблоками и луковым джемом. А я-то думал, Лия станет кривиться от всех новинок, кроме разве что десертов. Я морально приготовился четыре раза услышать хоровое: «Фу, тошнотина!»

Вот мы на пороге ресторана. Элли машет руками – дескать, кучнее, ребята, кучнее. Ловлю взгляд Наоми – может, она посвящена в тайну? Наоми качает головой.

– Хочу вас сфоткать. Никто не против? – спрашивает Элли. – Папа взял с меня слово, что я вас сегодня сфоткаю.

Мы с Наоми и Сайласом переглядываемся. Что ж. Мы выплыли. Пускай фоткает, мы сдюжим.

Становимся ближе друг к другу, все шестеро. Сайлас берет Лию на руки, Исаак прижимается к Наоми. Я думал, придется натягивать улыбку – как всегда, для фото. Но тут Бека одной рукой обняла меня за пояс, а другой на мгновение стиснула мою ладонь. И я понял: завтра, как обычно, мы пойдем на работу, будем, может, покрикивать друг на друга, ссориться. Но сегодня – сегодня отличный вечер.

– Улыбочку! – командует Элли, наставляя на нас мобильный телефон. Делает несколько снимков. А потом картинка распадается. Сайлас ставит Лию на землю, Бека разжимает объятие. Снова ловлю взгляд Наоми.

Вообще-то мы с Сайласом и Наоми никогда не обнимаемся. У нас это не в обычае. Но сейчас… сейчас Наоми обеими руками притягивает к себе наши с Сайласом головы, и мы так некоторое время стоим, в довольно-таки дурацкой позе. Которая почему-то совсем не кажется дурацкой. Младшие присоединяются. Лия обхватывает ручонками мою ногу.

Я не смотрю на Элли, но знаю: она нас не фотографирует. Сцена чересчур интимная. Да и фото этого тепла не передаст.

Мы резко отцепляемся друг от друга, потому что становится слишком уж трогательно.

– Ты что, плачешь? – спрашиваю я, заметив, что глаза Наоми увлажнились.

– Нет! – Сестра шлепает меня по руке, улыбается. – Заткнись.

Мы возвращаемся в ресторан, будто ничего и не было.

С января я пытался верить, что мы выкарабкаемся. Сегодня до меня впервые дошло: мы не просто выкарабкаемся. У нас все будет хорошо. А может, даже отлично.

Обновлением ресторана папу не вернешь. Это я знаю. Он нам в наследство гораздо большее оставил, чем четыре кирпичные стены. Еще я знаю, что овсянка на завтрак семью от болезней сердца не спасет. И пирог, который я испек для Виви, не компенсирует ей пережитых страданий.

Только смысл в том, что ситуация иногда может исправиться уже от одних попыток ее исправить. Поэтому надо и дальше стараться. Не важно, в горе ты или не в горе.

Я лично все еще где-то посередине.

* * *

Последние гости разошлись. Вытираю столы. Белые свечи догорают, пламя помаргивает.

Весь вечер я был как бы рядом с папой. Это принесло боль, но одновременно и облегчение.

А вот теперь кто-то действительно стоит за моей спиной. Осознание постороннего присутствия накатывает внезапно, словно океанская волна; брызгами обдает. И еще – запахом глицинии. Понимаю, что Виви пришла, прежде чем слышится ее голос.

– Привет.

Виви стоит на аллее, в просторном платье, в туфлях без каблуков. Для нее это все равно что домашний халатик и тапочки. Помада – не алая, а ярко-розовая. Рука на перевязи. Левая нога залеплена пластырями. Виви прекрасна до остолбенения. Кажется, что моя зрительная память отказывается удерживать самые недавние образы. Что я вижу Виви впервые и одновременно – знаю ее всю жизнь. Кажется, что это – первый день. И последний.

– Привет.

Бросаю тряпку, иду к Виви. Она не двигается. Не пытается сократить расстояние между нами. Насторожилась.

– Извини, что я пропустила вечеринку.

Виви проводит рукой по стене магазина хозтоваров, который фасадом глядит на патио. Конечно, делает это, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– Я пока не могу на людях находиться, и…

– Вив. Я в курсе. Все нормально.

– Извини, что так вела себя в больнице. Я вовсе не хотела… вымещать все на тебя… – Вив вздыхает. – Обожаю «Волшебника из страны Оз». Ты, наверно, знаешь: каждая девочка мечтает быть Дороти Гейл. Или Глиндой. А вовсе не торнадо.

Открываю рот, собираюсь сказать: «Все нормально, молодец, что пришла. Я так рад. А если ты даже и торнадо, то не такой, который целый город разрушил. А такой, который всех нас подхватил и перенес в другое место, где пейзаж не черно-белый, а цветной».

Но Виви не дает мне сказать:

– Здорово ты здесь все устроил, Джонас.

Наконец-то она встречает мой взгляд.

– Старался. Кстати, еда осталась. Хочешь чизкейка или еще чего-нибудь?

– Нет, спасибо. Я только что завтракала. С офицером Хайаши.

Виви чуть улыбается моему недоумению.

– То есть ужинала. Просто мы ужин завтраком назвали.

Делаю шаг к ней. Для меня это естественное желание – быть рядом с Виви. Она почему-то пятится.

– Как ты себя чувствуешь? Тебе очень больно?

– Терпимо. Я же на анальгетиках.

Виви указывает на стену магазина.

– Здесь нужно что-нибудь нарисовать. А то много пустого пространства. Наверняка мистер Томас тебе позволит.

– Он и сам предлагал, у меня просто руки не дошли.

– Еще бы. Столько работы.

Виви поднимает голову, ее подбородок – снова на уровне моих глаз.

– Ты очень занят? Не хочешь прогуляться?

Мытье посуды можно и на завтра отложить. Все можно отложить, когда речь идет о Виви.

– Конечно. Пойдем.

Открываю ворота. Теперь мы оба стоим на аллее.

Раньше я бы взял Виви за руку. Но все изменилось. Наверно, нельзя вести себя как раньше. Может, я больше не нравлюсь Виви… в этом смысле. Я ни в чем не уверен. Идем к Мейн-стрит, Виви ни слова не произносит.

– Ну…

Так я пытаюсь нарушить молчание. Однако сказать мне нечего. Я скован неловкостью, мой мозг растекся по булыжной мостовой.

– Что нового?

Виви застывает как вкопанная. Идиот. Так бы и дал сам себе пяткой в физию. Додумался, о чем спросить!

А Виви – она смеется. Сначала смех звучит как китайский колокольчик, но вот уже Виви согнулась пополам, и по вечерней улице разносится ее «ха-ха-ха». И тогда я тоже смеюсь. Неуверенно, сдавленно; все громче и откровеннее. Мы стоим друг против друга, не в силах прекратить. Виви поднимает голову, ладонью прикрывает рот. Наши взгляды встречаются, наши тела сотрясаются от смеха.

Когда мы наконец успокаиваемся, Виви обнимает меня за талию. Она все еще похихикивает. И ясно: нас двое, между нами ничего не изменилось. То есть не совсем. Теперь я больше знаю про Виви. Но это как раз хорошо.

Машин нет, мы идем прямо по проезжей части. Фонари намечают нам путь.

– Ох, Джонас. Ну и неделя выдалась.

Хочу обнять Виви за плечи, но мешает гипс. Вспоминаю, как торчала из плеча обломанная кость; чуть не отдергиваю руку, но все-таки сдерживаюсь.

– Вечеринка удалась? Все было как ты планировал?

– Да. Знаешь, мне весь вечер казалось, что я… мы… все правильно делаем. Как это ни странно.

– Ничуть не странно.

– Вив, скажи честно: как ты?

Окидываю ее взглядом, она делает то же самое.

Когда она улыбается, в уголках глаз видны морщинки. Совсем крохотные.

– Все нормально. Правда. Смотрю телевизор да сплю. Повязки мне меняют каждый день. Еще хожу на сеансы психотерапии. Был даже один сеанс с мамой. После него мне… мне стало легче.

Мы говорим о серьезных вещах. Только… не знаю, как объяснить – у нашего разговора пульс ровный. Как будто это самый обычный разговор. Точнее, самый обычный разговор между мной и Виви.

– Так тебе понравился сеанс с мамой, да? Я спрашиваю, потому что моя мама записалась в группу поддержки для переживших горе. Группа собирается дважды в неделю. Это Хайаши посоветовал. Наверно, он сам туда ходит.

– Конечно.

Виви улыбается. Ясно, что она уже в курсе.

– Семейная терапия – дело хорошее. Мы с мамой и так дома не молчим, но обстоятельства-то изменились, так что польза от сеанса была.

– Моя мама уговаривает нас всех в группу походить. Я рад, что сама она туда записалась, но лично для меня это… это…

Взглядываю на Виви. Повисает пауза, пытаюсь придумать новую тему. Виви приходит на выручку.

– Знаешь, жена моего отца мне письмо написала. Мама сегодня его отдала.

Вот так поворот.

– Правда? С ума сойти. Это серьезно.

– Еще бы. Только я пока не вскрыла конверт.

Виви наблюдает за моей реакцией, улыбается.

– Сама себе удивляюсь, честное слово. В смысле, если бы я водила компанию с Пандорой, если бы она при мне получила этот свой ящик, я бы ее подзуживала: открывай, подружка, ну давай же. А это письмо… оно очень много для меня значит.

– Ты вообще его читать собираешься? Хоть когда-нибудь?

– Да. Только я еще повременю. Сейчас мне не до писем. Но я по-прежнему считаю, что немного потеряла в лице отца. У меня мама замечательная, она-то никуда не денется. Может, я когда-нибудь даже дозрею до встречи с братом и сестрой.

Мы уже за городом. С самого начала я знал, куда мы направляемся. К утесу, конечно; к тому самому, который так любит Виви. Она по-прежнему обнимает меня за талию. Идем по высокой траве, стараемся не мять желтые цветы. Снизу доносится шорох прибоя.

Луна высоко – как в ту ночь, когда мы с Виви вошли в океан. Кажется, это было целую жизнь назад. Но все-таки недостаточно давно. Виви останавливается ярдах в пяти от обрыва.

– Присядем здесь, Джонас. Идеальное место.

Глава 27

Виви

Плечом к плечу сидим на клочке земли, над обрывом, слушаем, как ветер сам себе выбалтывает секреты, шелестя высокой травой. Луна своими бледными лучами перебирает прекрасные волосы Джонаса. Луна торопит меня с решением, но я – как кремень. Я должна дозреть до решения, и я дозреваю. Никакой скоропалительности не будет, я останусь честна перед самой собой.

Горы зовут меня обратно; горы, и дождь, и солнечный свет. И наш дом. Последний осколок сомнений был раскрошен в пыль сообщением от Руби. Я получила его еще в больнице. И в нагрузку – фото прехорошенькой круглолицей смугляночки. Смугляночка улыбалась в интерьере любимой кафешки Руби. А текст был следующий: «Ее зовут Кара. Я влюбляюсь, Вив. Хочу вас познакомить». Я долго плакала, прижимая сотовый к груди. Вот оно, родное и близкое. Мое навсегда. Когда тоскуешь по местам, которые покинул, – это называется ностальгия. Когда тоскуешь по прошлым романтическим отношениям – говорят, что у тебя сердце разбито. А где название для тоски по друзьям – такой, как у меня?

Я упаковывала вещи, чувствуя себя сильнее, чем когда-либо. Пихала в чемодан настоящее, смотрела в лицо прошлому, обнимала будущее. Никогда еще я не была печальнее. Печальная и сильная – вот я какая. Оказывается, это совместимо.

Вдох и выдох, и пустота.

– Мы в Сиэтл возвращаемся.

Молчание между нами осязаемо, как третий участник разговора. Оно ерзает, возится, никак не усядется. Наконец Джонас вздыхает.

– Я боялся, что ты именно это скажешь.

– Через два дня.

– Два дня?

Его лицо бледнеет, искажается от боли, от непонимания – от всего. Жалко Джонаса, он такого не заслужил; но в самой глубине души я радуюсь, что вызвала столь сильную бурю чувств.

– Неужели твоя мама не понимает: нельзя так сразу срывать тебя с места, это… это жестоко.

Трудно сглатываю. Теперь мне почти стыдно.

– Я сама просила ее уехать как можно скорее. Сама.

– Почему? В смысле, я знаю почему. Мне кажется, что знаю. Я просто…

Джонас морщится, будто ему больно физически. Впрочем, так оно и есть.

– Не хочу, чтобы ты уезжала.

Беру его за руку.

– Знаю, Джонас. Просто это – как твоя сегодняшняя вечеринка. Так надо и все.

Он трет подбородок. Когда мы в последний раз виделись, щетины еще не было. Вот, выросла. Джонас снова вздыхает. Я могла бы и предвидеть, что вздохи в разговоре будут как дорожные отметки – одна миля, две мили, три мили… Мне ничуть не легче, чем Джонасу. Просто уверенности больше.

– То есть это разрыв наших отношений? – уточняет Джонас.

Обывательское какое слово – «разрыв». Я совсем не так насчет отношений понимаю и насчет их быстротечности. Вздыхаю. Мне совершенно не интересно тратить драгоценное время на объяснение, кто мы теперь друг другу. Впрочем, может, Джонас ждет этого объяснения, а я хочу ему все дать, все – кроме себя. Себя я себе оставлю.

– Нас будут двенадцать часов разделять. Не представляю, как при этом можно оставаться парой.

– Но мы могли бы… сообщения писать друг другу. И в гости летать.

Джонас поднимает взгляд, изучает мою реакцию.

Крепко зажмуриваюсь. Видеться с Джонасом Дэниэлсом от случая к случаю, на бегу? Не прокатит. Он, допустим, прилетит в Сиэтл на студенческую конференцию, мы с ним по-будничному зависнем в кафе, как будто никогда в нас страсть не пылала. Нет, невозможно. Потому что я буду только об одном думать: как бы упасть в его объятия. А ведь в наше лето все равно не упадешь. Слишком больно. Слишком.

Вдобавок в его жизни будут и другие девушки. Общение с ними не пройдет бесследно. Каждая хоть чуточку, да изменит Джонаса. И эти изменения отдалят его от меня. Придется каждое такое изменение преодолевать, перебираться по камушкам, как через лужу. А Джонас мне нужен весь целиком. Пусть у него будет приключение в жизни. Пусть оно будет и у меня.

Что касается сообщений – Господь свидетель, от них толку ноль.

– Ох, Джонас. Ты, мой милый, – корни древесные. Я – облака небесные. Мы всегда будем любить друг друга, но на расстоянии.

Я ждала улыбки, а у Джонаса вид, словно его ударили. Поэтому говорю прямо:

– Пойми, мне нужно разобраться в своей жизни.

– Знаю. Это правильно. Разбирайся. А я бы тебя поддерживал…

– Конечно, поддерживал бы. Только я должна это сделать без спешки. Постепенно. Ты бы на меня не давил, это верно, да вот в чем беда – я бы сама на себя давила. Если бы мы стали планировать поездки друг к другу, я бы стремилась показаться лучше, чем успела стать.

Джонас открывает рот, но не успевает произнести ни слова. Я меняю позу. У Джонаса колени согнуты, и я закидываю ноги поперек его тела и тоже сгибаю колени. Вот так и будем сидеть с ним – крест-накрест. На эту возню уходит минута – мешает перевязь, мешает боль в сломанных ребрах, пронзающая весь бок. Наконец я уселась. Смотрю в карие глаза Джонаса. В них, в этих глазах, плавится моя решимость. Наши волосы треплет ветер. По спине бегут мурашки, потому что я представила, как мы выглядим с большого расстояния – два семечка-парашютика на утесе; фоном – океан и звезды. В смысле, бывают и похуже места, чтобы чужое сердце разбить. Да и свое собственное тоже.

Мы нашли друг друга, потому что так хотели Небеса. Значит, обстановка для разбивания сердец такая и должна быть.

– Знаешь, Джонас, может, мы с тобой были две планеты. Умирающие планеты, сошедшие с орбит. – Правой ладонью глажу Джонаса по щеке, жалею, что не могу взять его лицо обеими руками. – Во тьме нас несло друг к другу, и в миг столкновения удар получился такой сильный, что вернул каждого из нас на свою орбиту. Поэтому теперь мы должны… должны там и оставаться. Следовать каждый своим путем. Для этого ведь все и случилось.

– Грустная перспектива.

Джонас кроит самоуничижительную улыбку.

Сердце колотится о ребра, вопит: «Предательница! Предательница!»

– Ну да, немножко грустная.

Джонас заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. Улыбка не может скрыть сердечной боли. Она, его боль, почти осязаема.

– Может, Вив, когда-нибудь мы…

Тянусь к нему, касаюсь губами его губ. Джонас пахнет собой – шампунем, орегано и всем, что я хочу удержать навсегда, хотя и знаю: не получится.

– Да, Джонас. Когда-нибудь – да.

Прижимаемся лбами друг к другу, сидим так. Джонас Дэниэлс, мой сладкий мальчик с темными вихрами, в штанах цвета хаки, с раненым сердцем; сколько нужного дал он мне. А его чудесная, шумная семья дала то, что мне и не снилось, – потребность в такой любви. Может, когда я вырасту, я влюблюсь и нарожаю полдюжины детишек. Или куплю домик, поставлю в столовой большущий стол со скамьями, и друзья станут приходить ко мне, и мы будем пить вино и смеяться – несмотря ни на что.

До сих пор я зацикливалась на вещах. То палитру мне подавай, то дорогие ткани, то звездный небосвод, и танцы на пуантах, и запах жасмина. Но всегда – всегда! – я воображала себя либо в одиночестве, либо влюбленной, причем какие только человеческие типажи в моих фантазиях не фигурировали! Сейчас я начала мечтать о постоянных отношениях. О друзьях на всю жизнь, чтобы я в их преданности не сомневалась, чтобы они меня всякую любили – как Джонас. Да, я этого хочу, а у меня – выжженная земля. Руби с Амалой я люблю слишком сильно – значит, попытаюсь вспахать и засеять эту землю.

А еще у меня есть бонсайчик – японский клен; и я видела: упорядоченная жизнь хороша, как ухоженный сад. Только я никак не решу, куда в этом саду пристроить отношения с Джонасом.

– Вот что, Джонас.

Жаль, я не могу ему всего объяснить. Биполярное расстройство – медицинский термин, который на человеческий язык не переведешь. Допустим, начну рассказывать, что временами это вроде карнавала, вроде карусели – все мелькает, мчится, и сначала очень весело. Но попробуй, соскочи с этого веселья-каруселья. Рассказать Джонасу, как я обижала друзей, сама того не желая? Рассказать, что при депрессии чувствуешь себя засохшей скорлупкой? Сравнения неплохи, но биполярное расстройство – оно куда сложнее. И оно мое. У моих чувств есть чуланы и люки, которые я сама еще только разыскиваю. Чем для меня является биполярное расстройство – я даже выразить толком не могу. Зато могу выразить, кем для меня является Джонас. И сейчас выражу.

– Хочу, чтоб ты знал: если бы лето начать сначала, я бы все точно так же делала. Ой, то есть нет.

Неловкий смешок-выдох. Вторая попытка.

– Помнишь, в ту первую ночь на пляже я была в ночной сорочке? Потому что – потому что мне так хотелось. В этом – вся я. Но за день до аварии я в этой же самой сорочке целый день слонялась по городу, и мне было плевать, кто меня видит и что думает. И это я бы не повторила, если бы начать лето снова. Но мы бы устраивали пикники, и писали бы пьесы, и играли бы в разные игры. И тебя я любила бы так же.

– Знаю, – произносит Джонас.

А все-таки на долю секунды глаза закрыл. Чувствует облегчение, хочет его от меня утаить. Его ладонь на моей щеке, во взгляде – обожание. Неужели мне хватит сил уйти?

– Я бы тоже все так и делал этим летом, Вив. Да ты и сама знаешь, верно?

Я тоже на миг закрываю глаза. Верно. Я это знала, но в моей сокровищнице теперь есть еще и словесное подтверждение. Шепотом говорю:

– А еще, Джонас, спасибо за пирог. – Слеза жжет щеку. – Этого я никогда не забуду.

– Я тоже, Вив.

Богу – и Джонасу Дэниэлсу – известно: я не только пирог имею в виду. Мы – все трое – знаем, что на сердце у меня отныне выжжены три слова: «Здесь был Джонас».

Реальность накрыла меня будто волной. Впустую потраченные деньги, обиженные друзья, таблетки, которые я не принимала, и те, что мне предстоит принимать, трудный путь вперед. Внутри – пустота со знаком плюс. Иногда я себя чистым холстом чувствую.

Пытаюсь объяснить Джонасу еще одно непереводимое слово – «шуньята». Понятие взято из буддизма, значение зависит от контекста. Ближайшее по смыслу слово – «незаполненность». Но мы, западные люди, привыкли придавать этому слову негативный оттенок, понимать пустоту как нехватку чего-то нужного. «Шуньята» – открытость для новых возможностей, медитативное пространство.

Да, но губы у Джонаса такие теплые. Смакую поцелуй, как последний кусочек лакомства. Вот, оказывается, чего нам всем о романах недоговаривают: если роман кончился, это не значит, что он не удался. Съеденный до крошки вишневый пирог никак не может считаться неудачей. Он был великолепен, пока… пока был; и вот его нет. А делиться самым сокровенным? Ведь это значит получить, взамен своего, ломтик чужой жизни! И пронести его сквозь каждое «когда-нибудь».

Лежу рядом с Джонасом на прохладной траве, над нами сталкиваются планеты. Так мы лежим долго, очень долго, до последней крошки. Мои щеки мокры, а сердце – сердце переполнено.

Глава 28

Джонас

Раздается тоненький голосок:

– Эй! Вставай! Вставай! Не угадаешь, что у нас на завтрак! Вафли, вот что!

Открываю один глаз. На краешке кровати примостилась улыбающаяся Лия. Две ночи назад я с Виви бодрствовал до рассвета, с тех пор меня не покидает пульсирующая мигрень.

– Ну, Джонас, ну, пойдем!

Лия забирается на кровать с ногами, тормошит меня.

– Все уже внизу, один ты спишь.

– Ладно, сейчас.

Сажусь, опираясь на локти.

– У тебя красивая прическа, Лия.

– Спасибо.

Лия осторожно проводит ладошками по косичкам.

Они замысловато заплетены, даже не представляю, как такое делается.

– Это мама заплетала.

Следом за Лией спускаюсь в кухню. В дверях замираю. И не только потому, что учуял аромат горячего теста для вафель.

Наоми ловко управляется с вафельницей. Исаак пытается жонглировать тремя апельсинами. Бека, высунув от старания кончик языка, нарезает клубнику тонкими ломтиками. Первая партия вафель уже готова, украшена Эверестом взбитых сливок, припорошена сахарной пудрой. Сайлас торопится набить рот.

Мама наливает воду в кофемашину. На ней пижама, но все остальные тоже в пижамах. Один только Сайлас в рабочей рубашке-поло.

В кухне тесно, каждый занят своим делом. Мои братья и сестры толкаются, порой мешают друг другу – и все-таки делают одно общее дело. Сцена до того знакомая, что я почти готов, оглянувшись, увидеть папу. Знаю, его тут быть не может. Но все равно ощущение – что папа в кухне. У Наоми – папина твердость; у Сайласа – папин веселый нрав, у Беки – папина чуткость. Исаак, как папа, рано стал серьезным; Лия, как папа, не устает радоваться жизни. А я… про себя не знаю. Надеюсь, мне тоже что-то от папы досталось. Что-то хорошее.

Сайлас со звоном ставит тарелку в раковину, оглядывается, видит меня.

– А вот и наш Спящий Красавец.

Рычу на него. Он, выходя из кухни, шлепает меня фартуком.

– Сайлас, – окликает мама, не отрываясь от приготовления кофе, – пока ты не ушел, распечатай мне с сайта список вещей для спальни, ладно? Я потом посмотрю повнимательнее.

– Ага, – отзывается Сайлас уже с лестницы.

– Джонас, – говорит Бека, – тебе какой топинг на вафли?

– Мне? Клубнику с шоколадным сиропом.

Сажусь на табуретку. Лия хватает баллон взбитых сливок и выдавливает добрую порцию себе прямо в рот. Так папа нас потчевал. Мы заходились визгом. Такое счастье – есть сливки без всего – казалось неправдоподобным.

– Послушай-ка, маленькая мисс – не порть себе аппетит сладким, – говорит мама.

– Больше не буду, – с набитыми щеками отвечает Лия.

Будет; еще как будет.

Мама качает головой, но совсем не укоризненно. А в том смысле, что дети есть дети.

– Доброе утро, дружок. Кофе хочешь?

– Да. Спасибо.

Мама достает из шкафчика еще одну кружку. Наоми подвигает Беке очередную готовенькую вафлю, Бека украшает ее взбитыми сливками и клубникой, передает Лии. Настоящий конвейер, как в ресторанной кухне. Папа загордился бы.

– Исаак, – говорит мама, – оставь апельсины в покое. Сядь, поешь.

Один из трех апельсинов, тот, что как раз был в воздухе, с глухим стуком падает на разделочный стол.

Кофе готов. Мама разливает его по кружкам, одну протягивает мне. Сама садится к разделочному столу с тарелкой вафель. По обе стороны от мамы устраиваются Бека и Исаак. Я сижу за обеденным столом посреди кухни, между Лией и Наоми.

А теперь надо преподнести Лие новость: Виви сегодня уезжает и вряд ли зайдет попрощаться. Жду, пока Лия набьет рот вафлями, чтобы у нее после моих слов была секунда-другая на переваривание. Говорю тихим, спокойным голосом:

– Сегодня я пойду к Виви. Пока она не уехала. Хочешь нарисовать для нее на память картинку?

Накануне я эсэмэснул Виви, спросил: может, помочь ей вещи паковать? Виви ответила: не надо. Я ужасно расстроился, но все равно решил пойти к ней. Вдогонку пришла новая эсэмэска – Виви предложила встретиться в парке. Ну конечно: прощание должно быть как в кино, с назначенным временем, с волнением, со счетом минут. Я и боюсь, и жажду этого прощания.

Лия качает головой:

– Я уже подарила Виви рисунок. Виви пришла вчера утром, мы с ней играли.

– Виви была здесь, пока я работал?

– Да! Мы играли в пони и еще много во что.

Смотрю на Наоми – может, ей больше известно:

– А ты была при этом?

Наоми кивает, не отрывая взгляда от вафель.

– Мы все были дома.

Понизив голос, спрашиваю:

– Наоми, зачем она приходила? Попрощаться?

Наоми жует вафлю, глотает.

– Виви хотела забрать кое-что для Сильвии – миску, кажется. Уходя, сказала: «Увидимся». И вообще была…

Не знаю. Самой собой.

Прокручиваю информацию в голове. Если бы Виви просто исчезла – после всего с ней случившегося, – я бы понял. Но Виви пришла сюда, зная, что меня дома не будет. Пришла, чтобы напоследок провести счастливый день с моими братьями и сестрами. В горле застревает колючий ком. Едва ли он образовался оттого, что я слишком много от вафли откусил.

Лия болтает под столом ногами.

– Вот бы Виви не надо было уезжать. Мне так грустно, ужас.

– Мне тоже, Лия.

Наоми качает головой. Улыбка у нее ироничная.

– Самое странное, что и мне тоже грустно.

* * *

Принимаю душ, бреюсь, пытаюсь привести волосы в пристойный вид. Горло будто морским узлом завязано. Мне нужно идти в парк к Виви – это я с легкостью проделаю. А вот как я обратно пойду от Виви – даже представить невозможно.

По пути думаю об увлечении Исаака археологией. Отлично его понимаю. Останки динозавров, древние артефакты, вскрытие захоронений – это заводит. А Виви! Ведь она вошла в мою жизнь с археологической кисточкой, тщательно обмела пыль. Открыла меня заново, откопала, отчистила – значит, я отчасти принадлежу ей. Ну и как мне теперь с ней расстаться?

До места свидания еще несколько ярдов, но я вдруг понимаю: Виви в парке нет. Потому что девчонку вроде Виви можно учуять на расстоянии. Такие, как она, основы потрясают. А я что-то не чувствую земной дрожи.

К самому старому дереву в парке – тому самому, которое помечено словами «Здесь была Виви», – пришпилена записка. Вот, значит, как все будет. Виви со мной попрощается. Я с ней – нет. Я мог бы и раньше догадаться.

Милый Джонас.

Я солгала. Слово «прощай» я ненавижу даже больше, чем слова «сопли» или, скажем, «опухоль». Не могу это произнести, глядя на твою славную мордашку; не могу и все тут. Расцелуй за меня всех своих, ладно? Я с каждым днем вас, всех семерых, все больше люблю. Но главным образом я люблю тебя, Джонас. Главным, безумным, чудесным образом. Только не говори Исааку. Его такое признание уничтожит.

Может, в следующей жизни я стану волной, а ты – утесом, и наши годы будут протекать в противостоянии. Ты будешь до ужаса упрямый и неподатливый, а я буду то набрасываться на тебя всей мощью, то подкрадываться медленно-медленно, облизывать тебе бока. Похоже на нас, правда?

А может, не придется ждать следующих жизней. Может, меня возьмут работать костюмером на киностудию, а фильм как раз будет сниматься в том городе, где ты откроешь ресторан. Может, наши глаза встретятся посреди оживленной улицы и я прошепчу: «Это ты». Может, я проберусь к тебе в бунгало ночью, когда твоя невеста как раз уедет по делам, и мы будем любить друг друга, как любили во всех прошлых жизнях и в этой жизни. Впрочем, ты вряд ли невесте изменишь. Но что ж, мне и помечтать нельзя?

В любом случае, Джонас, я жажду увидеть, кем ты станешь.

До встречи когда-нибудь, Виви.

P. S. Я для тебя кое-что оставила в патио. Всю ночь над этим трудилась. Называется «Так мы говорим „Прощай“».

Моргаю, глядя на острые клинышки двойной «V» в ее имени, на отпечаток красных губ рядом с подписью. Виви поцеловала меня на прощание. Умудрилась эффектно уйти, даже не придя. Что нам вместе не быть, я знаю. Но я хотел ее напоследок увидеть. Хотел сказать спасибо; хотел попытаться запомнить ее всю.

С запиской в руке почти бегу к ресторану. Что Виви мне оставила? Над чем она всю ночь трудилась?

В сам ресторан я не заглядываю. Проскакиваю сразу в боковую аллею, ведущую к патио, и застываю как вкопанный. Я ожидал увидеть сверток на столе для пикников. Но увидел нечто совсем другое.

Виви оставила мне не вещь, а фреску на стене магазина.

Сердце скачет, ноги подкашиваются. Пытаюсь вообразить Виви, на стремянке, с загипсованной рукой. Удерживая равновесие, она при свете фонарей – которые я никогда не оставляю гореть ночь напролет, – расписывает стену. Для меня. «Так мы говорим „Прощай“».

На переднем плане – наш маяк. За ним, в бухте, корабли. Семь штук, каждый – с белыми парусами. Не представляю, как Виви это удалось, да только плоская стена вибрирует, колышется, будто океанская гладь, и каждый парус подрагивает. Я почти слышу биение ветра в белые холсты. В отдалении изображен еще один парусник, крупнее остальных. Он держит путь к верхнему левому углу. Горизонт весь сине-золотой, приветливый, открытый в бесконечность. И этот, отдельный парусник, следует к горизонту гордо, как первопроходец. Семь меньших парусников в бухте словно машут ему на прощание, желают доброго пути. Виви все вложила в эту единственную фреску, вдохнула жизнь в паруса и флаги на одиночном корабле.

Еще ребенком я выучил буквы, которые соответствуют морским флагам по международной системе сигналов. На фреске первый корабль имеет сине-желтый флаг – то есть это буква «D». На втором корабле бело-синий флаг – буква «A». Стоп. Пробегаю глазами по остальным мачтам. Получается «D-A-N-I-E-L-S». Выдохнем. Всего в бухте семь кораблей. По одному на каждого из живых членов моей семьи.

Это не про наше с Виви расставание, нет.

Большой корабль, что уплыл в дальние края, – это мой отец. Боже. Виви нарисовала семейный портрет. Изобразила нас всех в виде парусников. Как я сразу не понял?

Глазам горячо от слез. Потому что я плачу, в этом сомневаться не приходится. В груди больно от тоски по папе.

Касаюсь линии горизонта, глажу непросохшую краску. Золото тает, переходит в оттенки синего там, где океан сливается с бесконечностью. «А в рай ты веришь, Джонас?» Так однажды спросила Виви, и я ответил правдиво: «Мне бы хотелось верить в рай». Вместе с фреской Виви подарила мне то, в чем я нуждался долгие месяцы, – ощущение полноты жизни, даже несмотря на неопределенность. Что ждет за линией горизонта? Скольким из нас светит «когда-нибудь»? Я не в курсе.

Но это не значит, что хорошего и ждать не сто́ит.

В нижнем уголке крохотными буковками – надпись. Ничего неожиданного – я и не сомневался, что она там есть. И вот еще в чем я не сомневаюсь: эти слова когда-нибудь появятся во многих уголках мира.

Здесь была Виви.

От автора

Если честно, я сомневалась, писать или не писать авторское примечание, ведь «Миг столкновения» – это просто история любви, которая случилась в мире, очень похожем на мой собственный. Одни ходят на сеансы терапии, другие принимают лекарства, третьи, чтобы избегать срывов, строго соблюдают режим. Плохие дни – они просто бывают. Но бывают и хорошие, даже отличные, в которых есть место дружеским вечеринкам, отпуску, солнцу, еле сдерживаемому смеху – иными словами, счастью. Эти дни вполне могут сосуществовать. И делают это. Для меня такое положение вещей – норма.

Только знаете что? Я не всегда воспринимаю это как норму. Боюсь, мы недостаточно обсуждаем психическое здоровье. Следовательно, не можем пролить достаточно света на закоулки, которые представляются очень темными и очень пустынными. И я хочу поговорить об этом прямо сейчас.

Вот что я вам скажу. События в данной книге, конечно, вымышленные, но депрессия – клиническая, вызванная травмой или утратой, или биполярным расстройством, – депрессия вполне себе настоящая. Если вы, подобно Виви, пытаетесь вырулить на путь психического здоровья, или, подобно Джонасу, пережили утрату, или печетесь о ком-то, кто скорбит, очень вам советую обсудить это с надежным человеком. Например, с вашим отцом или матерью, с учителем, с адвокатом или врачом. Вас обязательно поддержат. Но сначала ведь нужно сообщить, где вы, иначе как вам подставят плечо? Понимаю, озвучивать свои чувства и/или нужды – тяжко, особенно если раньше вы этим не занимались. Но вы сами увидите – в голосе заключена сила. Хоть я и не могу навскидку сказать, что именно вам поможет, и не гарантирую, что вас не постигнет регресс, но я считаю, что важно заботиться о своем здоровье, и такой заботы слишком много не бывает, и вы ее заслуживаете.

И еще хочу сказать: вы вовсе не одиноки. Статистические данные о количестве страдающих биполярным расстройством поистине шокируют – но отнеситесь к ним, как к простым цифрам. Я, например, могу поименно перечислить людей, с которыми лично знакома, которыми восхищаюсь – и которые страдают тем или иным психическим заболеванием. Эти люди боролись с демонами, выжили, и сейчас у них все хорошо. Конечно, это нелегко далось, но их поддерживали друзья и родные. О них я всегда помню. Если выпадает тяжелый день, я думаю о них, прокручиваю в голове их истории, как молитвы, как заклинания. Потому что диагноз – это не пункт назначения, к которому врач вас привязал раз и навсегда. Диагноз – это дорога, по которой вы следуете; порой – с проводником, порой – с попутчиками. Путешествие может и сблизить вас, и увести так далеко, как вы пожелаете. Это я знаю наверняка.

Иногда какой-нибудь фильм или выпуск новостей преподносит психическое расстройство как трагедию, притом безнадежную. Пожалуйста, поверьте: существуют тысячи совершенно других историй. Завязка всегда сулит трудности, ведь путь отнюдь не усыпан розами, но вы его преодолеете. В вашей чудесной жизни просто выдастся несколько напряженных недель. Так было с Виви; так было со мной.

Не молчите. Лучшее – впереди, даже если у вас совершенно обратные ощущения. И это лучшее принадлежит вам. Возьмите же его.

Выражение признательности

Прежде всего благодарю Бетани Робисон, нашу с Виви дорогую подругу, безупречного критика и столь же безупречного товарища. Бетани, я тебя люблю и глубоко уважаю.

Спасибо Тэйлору Мартиндейлу, агенту и навигатору. Куда бы меня ни занесло, ты, Тэйлор, всегда выправишь курс. Особенно ярко твои способности и твоя воля проявились в случае с этой книгой. Благодарю за то, что вместе со мной плавал над самыми опасными глубинами.

Спасибо моему редактору Мэри Кейт Кастеллани, которая столь бережно обращалась с данной книгой. Мэри Кейт, твой слух, столь чуткий к голосам моих героев, поистине вызывает восхищение, равно как и постоянная готовность вновь и вновь прочитывать переработанные главы.

Благодарю команду издательства «Блумсбери». Дорогие Эрика Бармаш, Аманда Бартлетт, Холи Баумстейн, Бет Эллер, Лили Фейнберг, Кристина Гилберт, Кортни Гриффин, Мелисса Кавоник, Линетт Ким, Синди Ло, Донна Марк, Лиззи Мейсон, Кэт Ондер, Эмили Риттер, Ник Томас, Айлана Уоррелл, Бретт Райт! Мне так повезло! Подумать только, я получала от всех вас, столь талантливых, столь креативных, скрупулезную работу и свежие идеи. Спасибо за то, что выпускаете в жизнь мои книги.

Я бесконечно благодарна всем, кто делился личным опытом перед и во время написания этой книги. Особенно тем, кто читал черновик и высказывал свое мнение. Спасибо за то, что были со мной откровенны и позволили быть откровенной с вами. Но главное – за чувство локтя.

Я в большом долгу перед доктором Мартиной Лэйми за консультации, которые предваряли написание романа, и за прочтение рукописи глазами профессионала. Мартина, я бесконечно благодарна за источники информации, за серьезный подход к моему творчеству, но главное – за работу, которую вы делаете каждый день.

Благодарю мою семью за поддержку и вдохновение, любовь и энергию. Не стану перечислять вас поименно, родные мои, вас ведь так много – что, конечно, благословение Господне. Я не променяла бы вас ни на меньшую, ни на нормальную семью! Ни в жизнь! Особое спасибо маме и папе, а также тетушкам, которые никогда не отказывались выслушать мои соображения по поводу романа. А еще спасибо дядюшке Тодду, чей добрый нрав, жизнелюбие и преданность семье грели и греют мне душу.

Дорогие мои подружки! Спасибо вам за то, что развлекали меня, вдохновляли и сводили с ума остроумием и красотой. Алисса, Джанелль, Кристен – вы проявили нездешнее терпение, а я лишь черкнула в ваших экземплярах обещание вместе поужинать. Так вот же оно вам в печатном виде: мы вместе поужинаем. Благодаря каждой из вас я о школьной дружбе пишу как о любви.

Сейчас я в самолете, возвращаюсь с книжного фестиваля. Ищу эпитеты, чтобы охарактеризовать сообщество авторов, пишущих для молодых людей. Не нахожу. Ладно, позаимствую у Вив: феерическая грандиозность, взрывной восторг. Читатели, издатели, библиотекари, книгопродавцы! Спасибо вам всем за энергию и страсть, что вы привносите в этот мир. Дорогие писатели-коллеги! И вам спасибо, миллион раз спасибо за беседы о жизни, искусстве, ремеслах; за смех; за то, что мы с вами родственные души. Особая благодарность Кейт и Джэсмин, которые подобрали меня на середине пути, когда в автомобиле моего творчества шины спустило.

Наконец, спасибо Дж. – тому, кто дорасписывает за меня потолочные углы, кто стоит утесом в море моих эмоций, кто делит со мной работу, жизнь и свою прекрасную душу.

Примечания

1

Японская художница, работающая в стиле авангард. Известна инсталляциями, перформансами. Работы отличаются многочисленными повторами элементов и яркими красками. Страдает психическим заболеванием. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Привет, друзья! (исп.)

3

Один из самых популярных стилей в США, возник в начале XX века с подачи группы британских художников и дизайнеров «Arts & Crafts» под руководством Уильяма Морриса. В США первыми строить дома в этом стиле начали братья Грин. Основные черты: натуральные материалы, приземистость, сложноскатная крыша, множество окон, мансарды по всему периметру, удобство, функциональность, отсутствие вычурности.

4

Крупная сеть магазинов промышленных товаров, в т. ч. предметов интерьера, ювелирных изделий, медианосителей.

5

Имеется в виду пиратский обычай – завязать пленнику глаза и поставить его на доску, перекинутую над морем с корабельного борта. Рано или поздно несчастный падал в воду.

6

Торговая марка метилфенидата, лекарственного средства из группы психостимуляторов. В ряде стран, в т. ч. в РФ, изъят из оборота лекарственных средств; в США широко используется для лечения синдрома дефицита внимания у школьников. Второе название – детский кокаин.

7

Национальный парк США в штате Вашингтон, общая площадь 953,5 кв. км. Рейнир – вулкан, высшая точка в Каскадных горах (4392 м).

8

Принят в США в 1972 г., поправки вносились в 1977, 1981, 1987 гг. Закон о чистой воде установил стандарты для загрязняющих веществ, запретил сброс многих из них в водоемы.

9

Что за трагедия (фр.).

10

Первый крупный федеральный психиатрический госпиталь США.

Content

Эмери Лорд
Миг столкновения

Миг столкновения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

От автора

Выражение признательности

Примечания