Владимир Фил

ПУТЬ К ОКЕАНУ

Повести и рассказы

ПУТЬ К ОКЕАНУ

Юбилей

Возвращаясь домой около полуночи, я услышал прокуренный баритон, раздающийся из распахнутых окон нашего бара. «Мы Мореманы, весёлый народ — всё пароходство пляшет и поёт», — звенела гитара. Я сразу узнал голос моего старого друга Декса, хоть и слышал последний раз его пение лет десять назад. Заинтригованный столь редкостным концертом и довольный тем, что отпала нужда тащиться в пустую квартиру, я спустился в полумрак бара «Три ступеньки», окунувшись в аромат рома и марихуаны. За нашим столиком в дальнем углу, наедине с большой бутылкой Captain Morgan и шестистрункой развалился Декс, продолжая наяривать: «В любом укромном месте мы ёпнем грамм по двести, в кармане не имея ни гроша!» У кранов с пивом всплыл бармен Вадик, но Декс, увидев меня, остановил его жестом:

— Сегодня никакого пива, Фил! Только старый добрый ром. Приветствую на борту нашей шхуны, старый бродяга!

— Хай, Брат! За что пьём? Сегодня вроде никакого мореманского праздника.

— Мой личный юбилей отмечаем.

Вот же, совсем из башки вылетело, что у Декса днюха сегодня. Но точно помню, что дата вовсе не круглая. К тому же, после тридцати мы перестали отмечать эти две вехи по пути на тот свет — день рождения, да и новый год.

— Ты, по-ходу, годы попутал, Братан, — какой накер юбилей в сорок восемь лет?

— Да уж не какой-нибудь сраный, типа полтоса со дня рождения, на годометр намотанного. Ровно тридцать лет назад я в этот день Африку огибал из Атлантики в Индючий.

— Куя се… За это внатуре стоит пить ром! А потом с тебя рассказ причитается. Салют, дружище!

— Салют!

Мы бахнули по полному бокалу и запили пепси. Декс взорвал косяк, сделал несколько глубоких затяжек и передал мне:

— Опять инет своей писаниной засираешь? Читают хоть?

— Да, есть немного, хотя я статистике не доверяю. Нужно просто зайти на страницу, открыть произведение и прочесть пару строчек, чтобы бот фиксанул нового читателя. Несколько чел есть, по-общению с ними видно, что они в теме.

— Да ну и куй с ним, главное, что мне нравится, суть-то в том, что мы с тобой сдохнем, а эти цифирьки-буковки долго будут висеть в сети — хоть что-то после нас останется.

— Ладно, завязывай с лирикой и гони рассказ. Только попроще — представь, что слушающий чел моря не нюхал, и поменьше мата.

— Ах-ха-ха, это ты-то не нюхал, что ли? Ладно, всё путём.

Устроившись поудобнее, я врубил диктофон, и, попыхивая папиросой, приготовился слушать.

— Работал я тогда свой первый рейс матросом на СРТМк «Хэви Метал», небольшом морозильном траулере, — начал Декс свой рассказ. Промышляли хек в ЮВА — Юго-Восточной Атлантике, возле берегов Намибии, или территории, оккупированной ЮАР, как это тогда называлось. Ловили, морозили, набивали трюм, выгружались на плавбазу, и тупо по-новому кругу. Рутина, млядь, скука смертная. К тому же основной прикол заключался в том, что наша зарплата не зависела от выработки, сидели на окладе, так как числились в рыбразведке, то есть должны были искать крупные скопления рыбы и передавать координаты промысловикам нашего пароходства. А на деле — находим косяк, и пока сами не начерпаемся, молчим, потому что план давали такой же, как у промысловиков, а нет плана, нет и премии. Такое вот обычное совковое изъёпство.

Однажды скидываем в очередной раз сотку тонн на плавбазу, а нас неожиданно грузят снабжением для рыбака типа нашего и отправляют в Мапуту, где он в межрейсовом ремонте стоял. Не пойдёт же ванна к мыльнице — проще другую мыльницу послать, — заржал Декс.

— А Мапута, Брат, это уже Индючий океан. Прикинь, как меня торкнуло — в первый свой рейс прокатиться из Атлантики в Индючий через Добрую Надежду, да ещё отдохнуть от порядком подзаипавшего промысла. К тому же, бывалые рассказывали, что в Мапуте той классный чейнч можно сделать — обменять заношенные треники и застиранные рубашки на настоящие африканские маски и большие красивые морские раковины, на которые богат Индючий океан. Плесни-ка рому, в глотке пересохло.

Смочив горло, Декс продолжил:

— На переходе три матроса стоят вахту на руле четыре часа через восемь, остальные занимаются палубными работами восьмичасовой рабочий день, создавая рабочий вид и попросту проёпываясь. Меня определили на вахту третьего штурмана с восьми до двенадцати, что было мне гораздо больше по душе, чем валять дурака на палубе. Особенно вечером — ложишься на заданный курс, ставишь руль на автомат и спускаешься варить кофий. В это время в рубку подтягивался стармех, большой спец по части анекдотов и всяческих морских баек, так что четыре часа вахты проходили влёт, особенно для меня, салаги, которого считали за равного.

На подходе к мысу Доброй Надежды начинало штормить. Пришлось снимать руль с автомата, который не держал курс при волне, и становиться рулить самому. Однако, это особо не напрягало — не на «утюге» же без гидроусилителя по серпантину едешь, — снова захохотал друг, которого явно пёрло от таких сравнений.

— Рулями управляет электрическая рулевая машина, а ты лишь корректируешь курс, посматривая на компас, небольшим рычажком включаешь её «лево-право». Когда сильная качка, и не можешь устоять на ногах, держишься обеими руками за поручень на рулёвке и управляешь педальками под ладонями.

А шторм всё усиливался. На траверзе мыса это был уже чистый девятибалльник с десятиметровой волной. В этих местах такое не редкость, недаром португалы, открывшие мыс, окрестили его сначала «Мысом Бурь», и о Летучем Голландце легенда здесь родилась. Тут уже не до проложенного курса, нужно держать строго на волну, иначе писдец, оверкиль. Нам повезло, ветер был с зюйд-оста, в аккурат навстречу нашему курсу. СРТМк киевской постройки, мой ровестник, вёл себя достойно. Небольшой и крепко сбитый, с хорошей остойчивостью, он лихо пробивал волны, дрожа наглухо задраенным корпусом, а моя душа дрожала от кайфа перед буйством воды и ветра. Прикинь, у кормового траулера рубка на носу, и ты, считай, своими глазами-иллюминаторами в десятиметровую стену воды врезаешься. Пароход накрывает по клотики мачт, а ему хоть бы хны — выныривает и прёт на следующую волну.

Даже мысли о том, что можно на грунт лечь, не возникало, наоборот, уверенность в себе и кайф неописуемый. Такой бодряк, будто впитываешь в себя всю энергию шторма. Впрочем, не я один такой ёпнутый был, — Вася-штурман, лет на десять постарше, такой же кайф ловил… Давай перекурим, Вован.

— Вадик, млядь, что это за фуфло мы слушаем?! Ты бы ещё Стасика-таракашку поставил. Давай наше!.. Во, годится!

Мы хлебнули рому и раскурили ещё одну папиросу под «Stormbringer» DEEP PURPLE.

— Давай, Дексон, продолжай, не томи, а то трава забористая, прибьёт ещё накер.

— Не ссы, Фил, ты же знаешь, что я убиваюсь, лишь когда захочу этого сам.

Итак — волны били, душа пела. Тут самое главное, чтобы движки не подвели, и рулевая машина. Продвигались еле-еле — узла три, не больше, рулями приходилось ворочать постоянно, чтобы борт волне не подставить. Она-то и не выдержала такого напряга — рулевая машина — сгорела, падла. Вот тогда и началась самая жопа, и я на собственной шкуре убедился, что древнее деревянное колесо находится в рубке вовсе не для красоты, а именно для таких случаев. Это только в кино штурвал вертится, как волчок, от лёгкого толчка женской ручки. Когда в девятибалльник волна бьёт по рулям, а тросовая передача идёт с них через весь пароход с кормы на нос, в рубку, одному это чёртово колесо с места не сдвинуть. Стояли вдвоём по бокам и тянули обеими руками на себя. Какая тут уже романтика, — за четыре часа изъёпываешься больше, чем за восемь на промысле, ведь, чтобы переложить руль на градус, нужно сделать полный оборот полутораметрового колеса.

В одну из таких весёлых вахт я и услышал по громкой связи поздравление капитана с восемнадцатилетием и, признаться, не понял поначалу — столько событий, что про днюху забыл напрочь.

— Что, и не отмечали совсем — в те времена восемнадцать значимой датой было всё таки?

— Старые запасы закончились, а из компаса спирт сливать никакой долпоёп тебе в такую штормягу не будет. Да и не до этого было, сам понимаешь, а потом забылось как-то…

Шторм стих, уходя на ост, мы завернули в Индюху, по спокойной воде рулили уже по одному. Всё таки в этом есть какое то колдовство, передача древней энергии, идущая в тебя от ручек штурвала, я нутром это ощущал, словами не объяснить. Тем временем наш электромеханик умудрился перемотать рулевую машину, и штурвальная эпопея закончилась. Но ты знаешь, Фил, иногда я вижу себя во сне за штурвалом парусника, хотя под парусами ходить не довелось.

Декс умолк, видно, он побывал там, за штурвалом и возвращался в реальность. Я тоже был под впечатлением рассказа, немного по-доброму завидуя другу. За окнами вставала предрассветная муть.

— А что, чейнч с нигерами состоялся?

— Кер там, в Мапуте война была, на берег не пустили, и барыг на шлюпках отгоняли от борта. Перегрузились на рейде и назад, в ЮВА, на этот раз без приключений. Разливай остатки, да по шконкам разбредёмся.

— Одно не могу взять в толк — как ты в 17 лет паспорт моряка загранплавания получить умудрился?

— Это уже отдельная история. За тех, кто в море! Салют!

— Салют!

Ночной полет в теплую страну

В очередной раз, коротая время за нардами в баре «Ступеньки» на пару с Дексом, я заметил ему:

— Слушай, брат, может, вообще жить сюда переедем?

— А кули нам, старым волкам, ещё делать? Делюгу предлагаешь замутить?

— Может, дойдёт и до этого, мы же убиваем время, которого почти не остаётся!

— Время мы убивали до сорока, а после оно убивает нас, — философски ответил друг, задумчиво перебирая в руке камни (был его бросок). Куда лохи-то подевались?

— Думаешь, с нами сядут играть? Эт-то навряд ли, — заржал я.

Действительно, мы полгорода развели на нарды, и игровые лохи обходили нас стороной. Ещё бы, сколько придурков без мобил, машин и золота покидали заведение. На квартиры не играли из принципа — не кер человека с семьёй без крыши на головой, пусть и пустой, оставлять. В действительности, никакого развода не было, просто огромный опыт, играли почти всю жизнь и без шулерства обыграть нас можно было только случайно. Играли на равных, поэтому между собой играть быстро наскучило. Декс захлопнул доску с нардами и закурил, наполняя зал такими клубами дыма канабиса, что проснулся бармен:

— Дексон, может на улицу выйдешь, — простонал он. Меня пидоры из наркоконтроля прошлый раз чуть на анализы не забрали.

— Да не ссы в трусы, отмажу, ты просто им покурить не дал, вот и разозлил, — улыбнулся друг.

— Валяй тогда историю о том, как ты в 17 лет в Атлантику попал.

— Молча, из Луанды, — он явно решил поиздеваться.

— Хватит писдеть, старый анархист!

— Лады, слушайте.

После бурсы я получил направление на СРТМк «Хеви Метал», который стоял в межрейсовом ремонте на рейде Луанды, столицы Анголы. Туда мы летели из Шереметьево на Ил-62. Прикинь, стоим в аэропорту оба такие важные, разодетые в костюмы, деньги, дураки, сдали, вплоть до червонцев красных, как нам помполит велел, и тут вся команда вываливается в шортах и майках и усирается над нами:

«Вы же там сваритесь, идиоты, мля! А деньги накер сдали?» — «Так помпа же велел». «Вот и будете смотреть в посадочном зале, как мы пиво жрём. Ладно, салаги, не ссыте, и вам достанется».

Проходим досмотр, а там духи-солдатики сидят, бедолаги, с нас куеют — «Ребят, а служить когда?» — «У нас своя служба — рыбу Родине добывать», — гордо заявляет напарник, и проходит досмотр. Конечно же, мы и бабло заныкали, и пиво попили перед посадкой, и «Казбека» прикупили. В самолёте я снова выпал — после взлёта ремни отстегнули, и мужики закуривают: «Курите, пацаны, лететь долго — часов двенадцать». А стюардессы начали носить по рядам, вы прикиньте, братва, — коньяк с вином и лёгкие закуски! «Горячее будет после Будапешта, через два часа».

В Будапеште недолго посидели в порту, то ли экипаж меняли, то ли топливо добирали. Познакомились с негром, везущим жену-хохлушку «Родину показать». Ребёнок в коляске, беленький. «Ты что, дура, творишь, там же война!» — «Люблю его, — говорит, — а он воевать захотел за свою страну». — «Ну, тогда счастья вам». До Луанды часов восемь летели, два раза кормили — супчик какой-то, курочка с пюре, красная икра, ну и коньяк, конечно. Всё вкусное, обалдеть, да и наелись от пуза. «Пристегните ремни, наш самолёт совершает посадку.» — «Мля, — думаю, — мне и здесь некуёво было». Кореш приуныл — увиденное из люмика на подлёте ему тоже явно не понравилось — земля, докрасна выжженная солнцем, и спичечные коробки лачуг — всего говна с высоты видно не было.

Только вышли на трап — наши фильдиперсовые костюмчики насквозь потом пропитались, аж вода с них текла. Пока автобус ждали, чумазая детвора у нас клянчила всё, вплоть до НЗ — сухарей и банок воды для спасательных плотиков. Прикололись с туземцем, что, мол, не работаешь? А накер мне (по-русски) работать — нарву на пальме бананов, нажрусь, и ёпнусь пузом кверху под той же пальмой. Что пьют, спросить не успели, «автобус» подошёл — картонная коробка без окон и дверец, непонятно, как передвигающаяся. Загрузились и двинулись с горем пополам в порт. А по дороге, прикиньте, кучи говна никем не убирались до такой степени, что водила их объезжал. Везде бардак и разруха, только у зданий типа офисов или банков порядок и чистота.

Наконец, мы в порту. Смотрю, строп с мылом развалился, нигеры как кинутся карманы и пазухи набивать! Крановой орёт, а им покеру. Потом уже мне объяснили, что там за кусок мыла любая баба даст. Всё, приехали. «Пацаны, взрывов не пугайтесь, это наши водолазы диверсантов ночью отпугивают, чтобы мину не прилепили». Какой там, определились по каютам и вырубились до утра. А утром, когда отходили, сука-боцман меня в форпик загнал, в самый нос, резиновые сапоги перебирать. Вонище, да ещё качка, думаю: «Когда же блевать начну?» Чувствую, жрать хочу всё сильнее, еле до обеда дотянул. А мужики хохочут: — «Двойной борщ бери, — это тоже от морской болезни — одни блюют, другие обжираются».

— Вот так, пацаны, я и попал в Атлантику, — ухмыляется Декс.

— Всё-таки ты слукавил, просили же другую историю?

— Устал я, пива налей, да пошли курнём. Жалко пацанов наших, которые месяцами гнили там на кичах в 90-х…

Ты помнишь, как все начиналось…

Дальше рассказывает Декс:

— Два друга с Поволжья вдруг объявили десятому классу, что станут моряками. Один из них, по прозвищу Бург, имевшим некоторый авторитет среди учителем и учеников, бил себя в грудь и говорил, что, кровь из носу, станет капитаном загранплавания. Ему дружно поддакивали, имея в душе, что «выше куя не прыгнешь, старше боцмана тебе не бывать». Другой или просто искал приключений и свободы от родителей, или убегал от местного уголовного розыска, потому что успел наворотить немало дел. У него была кличка Лом. Был ещё и третий, влюбившийся в море, предпочитающий читать Купера, Стивенсона, Верна и прочие «пиратские» книги вместо школьной мудистики. Он с детства строил модели парусников, слушал Высоцкого, пропадал с удочкой на речке вместо занятий в школе, и мечтал просто ходить в море, покуй кем, лишь бы быть мореманом. Как вы уже поняли, это был я, единственный из троих побывавший на Чёрном море, в которое нырнул пятилетним писюном и с ходу поплыл.

Нас ничего не связывало, но лучшего друга Ромку загнали под конвоем в университет, тогда я решил примкнуть к пацанам, как раз в тот момент, когда вездесущий Лом притащил рекламную бумажку с тусклым чёрно-белым текстом, в которой говорилось о наборе без экзаменов для обучения на матросов-мотористов, а главное, о практике на рыболовецких судах загранплавания. Принимались закончившие десятилетку. Все мы прекрасно понимали, что в высшее инженерное училище и мореходную школу, находившиеся в том же городе, нам не попасть из-за школьного расписдяйства. А здесь — полгода, и загранка! Это решило всё. А для Лома ещё и кубанская трава, ха-ха-ха!

Долго не думая, насшибали у одноклассников сороковник, взяли за восемнадцать рублей билет и рванули к морю на прямом, без пересадок. Предкам ничего не сказали, естественно, во избежание всяческих эксцессов.

«А мы без дома, и без гроша —

Шатия мореманская,

Эх судьба, моя судьба,

Ты как млядь цыганская»

Да, по одному билету оказалось очень пользительно ехать с точки зрения обучения общению с разными людьми. Мы и не унывали, общались, особенно Лом. То молодых проводниц уболтаем, то пассажиров. Главное, быть жизнерадостным, комплименты говорить, прибаутки отпускать, анекдотцы, не молчать, короче. В триньку без штанов не оставлять — почуствовал, что чел на взводе, умерь азарт. А эту игру мы за десять лет школы изучили, как заправские шулера. Короче, даже проигравшие нас кормили, не считая проводниц и пассажиров. От начальника поезда нас девчонки прятали, да он и не выходил — бухал. Ментов тогда мало видели, к счастью, да они и ксивы не просили.

В общем, ништяк доехали, уже всё о городе разузнав. Вот только за двое суток зачухались, как бомжики, по полкам лазая, так что сразу же к морю рванули. До пляжной косы, где мелко, не рискнули, как Бург ни просил (Бург совсем не умел плавать, капитан, мля, ха-ха), зато пацанов присекли, что у стоянки учебного судна с пирса ныряли и в догонялки играли. Я от вида воды прибалдел, быстро скинув шмотки, нырнул, кайф такой, как домой вернулся после долгой разлуки. Из под воды смотрю, как Лом Бурга бултыхает, сам кое-как держится — обоссался со смеху! С пацанчиками-ровесниками быстро скорешились, и оказалось, что бурса, как они её обзывали, в километре, на пятом этаже общаги. Поднялись, толпа ксивы сдаёт, сами сдали без базара, нам сказали, что мы приняты и велели приходить к первому сентября на построение. Всего-то? Мне сразу не очень всё это понравилось, а у Бурга с Ломом от радости полные штаны были. Ксати, они в группу электриков записались, а я в матросы.

Новый кореш любезно предоставил квартиру — 30 р всего за месяц, как раз стипуха наша. Накормились мы, постирались и отправились с покаянными головами предкам звонить, чтобы бабло перевели. Лом умудрился форму из мореходки у кого-то взять взаймы, сфоткались по очереди в ней и домой отчалили — писдюлей получать от родителей и овации от пацанов.

Виноград

Писдюлей мы, конечно, не получили, но отговаривали нас по-всякому, и то, что без диплома ты не человек, и ещё ахинею несли какую-то, но тщетно — какой накуй диплом, какой институт с его гнусными лекциями, когда рыбак — два раза моряк! Все божились учиться дальше, все, кроме меня, ха-ха! Лучше быть хорошим рулевым, чем плохим капитаном, это в меня ещё из книжек въелось. И предки сдались. Покатили мы уже, как порядочные, с билетами и в купе, но под конвоем. Столыпинский вагон, млядь, только окна без решёток, и мать Бурга в качестве конвоя.

Приходим на построение, я уже ржать начал — пузатые дяди в морской форме поздравили нас со вступлением (уж не в говно ли,) в славные ряды моряков рыболовецкого флота СССР. «Млядь, — думаю, — сейчас лекция о международном положение последует». А он: «Разбирайтесь по своим группам, завтра колхозу помогать едем». Я аж прикуел: «Чоо, млядь, на картошку?! Да накуй, дома не ездил ни разу!» — «Рано ты материться начал, сынок». — «Вырабатываю командирский голос, товарищ капитан!» — «Писдуй в строй, салага». «Трщ капитан, а что собирать-то будем, коноплю?» — вмешивается Лом с невинной мордой. Тот аж побурел: «Кто будет замечен в курении анаши, вылетит из училища с треском! Всё, закончили базар, и по автобусам!»

Погрузились, выехали из города, а вокруг сплошные поля, куда ни глянь, черным-черно от винного мелкого винограда. Остановились перессать, все неместные накинулись на него, как мухи на говно, я едва успел Лома с Бургом удержать. Потом, пока до места доехали, автобус раза три останавливали — кому пронестись, кому проблеваться. Ещё бы, столько немытого винограда сожрать, ха-ха, через пару дней работы на него и не смотрел никто. Для еды выбирали столовые сорта, такие, как Изабелла, Бычий Глаз, Дамский Пальчик. В столовке особо не наешься, так вечером в облом искать в лозе даже было. Просто шли к столовке, а там гружёные машины ночевали до утренней отправки по магазинам. Брали оттуда ящик и лопали с хлебом от души. Бычий Глаз особенно — сытный, как мясо, крупный, как яблоко, да ещё и вкусный вдобавок.

Работа была несложная и нудная. Работали в паре. Виноград растёт рядами, лоза вьётся по проволоке, натянутой между столбами на километры. Мы клали между столбами брезентовый полог и шуровали секаторами. Когда полог наполнялся, вываливали его в контейнер типа мусорного, навалив полный, клеили бирку с фамилиями, и его забирал погрузчик. Бирки — это наша сдельная зарплата. Иногда их нагло воровали местные и переклеивали на свои контейнеры, но мы такой кернёй не занимались, впадло было, и зорко следили за своим. Обедали, как свиньи — прямо на земле. Любимой забавой было говорить всякую гадость, взывающую рвоту. Вот где, наверное, я получил иммунитет к морской болезни, ха-ха.

Жили в двух бараках по пятнадцать харь. В одном «блатные» местные, в другом винегрет из городов СССР. Жили в общем-то мирно, за месяц ни одной драки, не считая того, что временами бились барак на барак завязанными на узел одеялами. То мы к ним нагрянем, то они к нам, но это была игра, без злобы, чтобы пар выпустить из молодых и здоровых тел. Да ещё надо мной сосед по сдвоенной шконке пытался поиздеваться, но я вытащил нож и спокойно сказал ему, что в следующий раз перережу ночью глотку. Он шары вылупил и отстал, и с этого времени мы накрепко скорешились. По выходным нас возили в поселковую баню, где я встречал Бурга и Лома, которые работали на другом участке, рядом с посёлком, поэтому без литра местной чачи наши встречи не проходили. Если не удавалось, я брал бухло с собой, и мы уходили с новым корешем Васькой на побережье — море было недалеко, разводили костерок, пекли картошку и бухали, сидя на обрыве на зависть погранцам, пялящимся в бинокль с дальней заставы. Васька гнал про баб, я про море. Море в любом состояние притягивает глаз, будь то штиль или шторм. Есть в этом мистика какая-то. Я верю в то, что оно живое. В рожу плюну тому, кто скажет, что это просто вода солёная. «Кто в океане видит только воду, тот на земле не замечает гор», — с Семёнычем не поспоришь. Когда смеркалось, погранцы начинали керачить в нашу сторону трассерами, всё ниже и ниже. Это был знак — туши костёр и уёживай.

На второй выходной возили всех желающих на дискотеку в посёлок. Кореш Васёк, живущий в станице неподалёку, умудрился с очередной побывки припереть огромный куст дички. За неделю, аккурат к очередной дискотеке, трава основательно просохла, и господа курсанты решили раскумариться, поджарив кашу, ха-ха. Натянув на чашку плотную ткань, мы пробили через неё коноплю, получив добрую горсть пыли, перемешали её с сахаром и зажарили на сливочном масле. Получился блин-леденец, сладкий, с небольшой горчинкой, довольно приятный на вкус. Мы начали дегустировать его чайной ложечкой. Съели по паре и успокоились, стали собираться на дискач. Сижу — что за шняга — не кроет, вообще ноль. А надо сказать, что до этого я курил всего пару раз с тем же эффектом. Ну, я третье весло, четвёртое, пятое… «Братан, не лишкуй, убьёт нафиг», — предупредили пацаны, — «и тебе лучше никуда не ехать, от греха». Да я и сам не особо щемился. Остатки они завернули с собой на подгон нашим центровским (слава Богу), и я проводил их до автобуса, так ничего и не чувствуя.

Ходил-бродил вокруг барака, даже на море обломало идти. «Ох и керня эта ваша заливная рыба», — думаю. Зашёл, а в бараке одни ботаны остались. Сидят с гитарой и тоскуют: «Декс, хоть ты спой, пожалуйста, как только ты умеешь, а то тоска смертная, хоть вешайся». — «Лады, давай инструмент». Присел, настроил, взял первый аккорд, и тут. «ХА-ХА-ХА-ХА-ХА», — я так не ржал, когда Брежнева слушать заставляли. Живот трясёт, остановиться не могу. «Декс, ну мы же всерьёз просим, кули ты издеваешься». Я кое-как сжал живот и успокоился. «Ладно, не прогоните, парни». Снова беру аккорд, цепляю взглядом их рожи унылые: «ХА-ХА-ХА-ХА-ХА, это, млядь, песня такая — хит новый у Бэд Бойз Блюёёёё-о-ха-ха-ха, ик». Те всё поняли, забрали гитару, а «Остапа понесло».

Шляюсь по бараку, и всё мне «ха-ха». Увижу, что спит кто-нибудь, закутавшись с головой от света, я одеялку сдёрну, а у него морда такая смешная, опять «ха-ха», аж люди потихоньку сваливать с барака начали. Тогда я стал хахакать над столом, стулом, лампочкой, но это был уже явный перебор. Становилось всё хуже и хуже, в желудке резало, и я решил проблеваться, как после водки, но ничего не вышло — эту гадость не выблюешь. Осталось ёпнуться на шконарь и уйти в астрал. Тут, как назло, напал с одеялами соседний барак. Меня гасят, а я уже труп, где-то там, в глубине вселенной свою звезду ищу. Один из вожаков заглянул в мои зрачки и отдал команду: «Этого не трогать».

Не помню, как вернулся на Землю и заснул, ха-ха!

Утром меня растолкали, и выпив полведра воды, я, как ни в чём не бывало, потопал на работу, усвоив урок — не всё хорошо, чего много, ХА-ХА-ХА.

Крышка дома твоего

Завершение работы я ознаменовал тем, что въёп в глаз напарнику, в конец доставшему своими бычьими шутками, чем основательно повысил статус среди местных «авторитетов». КМС по боксу, килограммов на 20 тяжелее меня, почему-то сразу вошёл в клинч (наверное, учат их так, КМСов), и мы катались в обнимку, как педики, под ногами у ржущей толпы, пока не растащили мастера. Думал, продолжение последует в городе, однако вскоре после начала учёбы нам рассказали, что на один большой пароход могут попасть сразу несколько тел из одной группы, среди которых оказывается залупастый местный. До первого шторма, ха-ха-ха. Море всё спишет. «Поэтому, живите дружно, пацаны».

В славный город N возвращались уже, как домой. Правда, встретил он нас, как неродных, хмурым октябрьским дождиком. «Млядь, в море уже не накупаешься», — уныло думал я. Оказалось, в ванне тоже. Лом, всё больше тянущий одеяло на себя, и Бург, во всем ему потакавший, давно решили свалить из квартиры с навязчивой хозяйкой на частную хату, которую снимали их новые кореша-одногруппники. Меня просто поставили перед фактом — «или ты с нами, или сам по себе». Сам по себе я с детства живу, ты знаешь, но решил не откалываться от земляков в пока незнакомом городе.

На винограде мы сколотили за месяц целое «состояние» — по 200 рублей на рыло, столько в то время получал средний начальник. Расплатившись за квартиру и перетащив шмотьё на новое жилище (о светлая юность, как мало у тебя барахла), задумались, как отметить возвращение. Остановились на бутылочном пиве (сказался поволжский голодняк по нему), — в N можно было выбрать из десятка сортов, не простаивая в очереди, что для нас было «a kind of magic». Прилавки были завалены морской рыбой на любой вкус. Взяли 4 ящика «Жигулёвского» и завалились на хату к моему одногруппнику Вуте.

Стрёмная была ночка. Быстро вылакав пиво, пошли за добавкой и тётками. С тётками обломались, хотя Лом, исчезавший по дороге, божился, что трахнул в лифте повариху из нашей бурсы. О местных проститутках мы тогда понятия не имели (в СССР проституции нет!), зато пива было море — ещё бы, червонец за ящик, сейчас это кажется сказкой. Надрались чисто в суровой мужской компании, заблевали пацану всю хату и проспали весь следующий день.

Новая хата оказалась неплохой, правда, без «удобств», а в смежной комнате ютилось ещё четыре тела, но «в тесноте, да не в обиде», к тому же в случае чего это был мощный боевой кулак. Верховодила хозяйка, бабулька под 70. Ей было насрать, чем мы занимаемся, когда приходим и уходим, ночуем ли вообще. Главное, чтобы вовремя платили, не барагозили, плядей не водили и поддерживали чистоту и порядок. Она вкусно готовила на всю ораву и пила с нами пиво. По праздникам и днюхам доставала из погреба свою фирменную вишнёвую настойку, ну не бабка, а золото, короче.

Я сразу стал любимчиком, предотвратив гибель девяти тел (вместе со своим). Дело в том, что я завёл привычку выходить поссать и перекурить под южными звёздами, когда все уже засыпали. Обычно прикуривал на выходе, проходя по коридорчику мимо отопительного котла, но на этот раз, хоть и был спросонья, что-то нехорошо торкнуло. Отведя спичку от коробка, я принюхался. Откуда-то вырывался со зловещим шипением газ. Его концентрация в воздухе была уже такая, что мутнело в башке. Не врубая свет, чтобы, не дай бог, не писдануло от искры, я кинулся будить сначала стариков, не врубающихся спросонья, в чём кипеж, потом остальную толпу, отогнал их подальше от дома и вызвал от соседей 04. Газовики починили какой-то клапан, а я с тех пор стал пользоваться у бабки особыми привилегиями, типа срать ходил не в общаковый скворечник на улице, а в тёплый хозяйский сортир дома, чем страшно бесил остальную команду.

Но городскую баню приходилось посещать в худшем случае раз в неделю, если не удавалось принять где-нибудь душ, и можешь себе представить, какое амбре стояло иной раз в наших двух комнатёнках на семь тел, ха-ха.

Четыре круга ада

— В первую учебную неделю помполит выдал нам по килограмму бланков: «Заполните анкеты, напишите автобиографии. Писать только правду до последней мелочи, всё будет тщательно проверено КГБ СССР. У кого есть судимости, или судимые родственники, можете не заполнять, визу вам не откроют». А у кого, млядь, в этой стране нет судимых родственников? Ты правильно понял — у мажорика Декса. «Далее, — продолжал помпа, — затребуйте характеристики со школ». Вот тут у меня внатуре матка опустилась — с моей характеристикой не то, что за рубеж, в крытку для особо опасных посадят. «В ВЛКСМ вы, естественно, все состоите?» Кто не состоял, объяснять, надеюсь, не нужно. «Керня, вступишь в училище. Далее изучаете все пленумы ЦК КПСС и проходите партком. На этом всё. Вопросы?» — «У меня дядька срок мотал», — почти одновременно выступили Лом и Васька. «Аминь, пацаны, поработаете в каботаже до армии». И последняя пуля: «Те, кто подлежат весеннему призыву, будут проходить практику на судоремонтном заводе, а визированные осенники на судах загранплавания». Выпадал в осадок Бург.

Ну какая у меня биография — родился и посетил 10 классов средней школы. Но далее нужно было описать трудовую деятельность близких родственников, даты приёма и увольнения, привлекались-не привлекались, состояли-не состояли и т. п., вплоть до надгробных надписей, — это был полный абзац. С грехом пополам справился, сдаю. «Не проканает, мало родственных связей» — «Ну и кули?» — «Можешь остаться за границей». Железная логика у гэбья, млядь, ничего не скажешь. Пришлось разыскать сводную сестру в Затрипистыщенске и запрашивать данные. Прокатило.

С характеристикой просто повезло, и выручила завуч. Я позвонил ей и всё объяснил. «Хорошо, Декс, я сделаю все сама, пока директор в отпуске». (Этот гондон ни за что бы не подписал, а она исполняла обязанности с печатью и правом подписи). Строгая, но справедливая женщина понимала, что дерьмо, которое я творил в школе, было не со зла, а с дуру, и не стала из-за детских шалостей ломать пацану жизнь, что неминуемо сделал бы директор. Вот она, твоя сука-жизнь — от натуры человека, тебя воспитывающего, от его росчерка пера и шлепка печати зависит, пройдёшь ли ты в дамки, или зону топтать будешь (кстати, слухи, что характеристика была нужна мне для суда, ходили по району до тех пор, пока я не развеял их своим появлением с паспортом моряка на руках).

Здорово мне пришлось попотеть со всем этим дерьмом, так как всё приходилось делать через чужие руки и междугородный телефон.

С ВЛКСМ вообще по приколу было — три раза вступал. Друзья обнадёжили, что там просто мозги уставом промоют, а оказалось, что я этот грёбаный устав должен сам знать. Пацан передо мной через пять минут выскочил: «Фигня делов, братан!» Меня же как начали гонять по всем параграфам, я возьми и ляпни сдуру: «Что, фэйсом не вышел — всех без базара принимаете!» — «Вы совсем не готовы стать членом ВЛКСМ (Возьми Лопату, Копай Себе Могилу), — возмутилась крысючка, — выучите устав, зайдете через неделю». Пришлось пролистать эту тупую книжицу. Через неделю опять облом — отвечаю своими словами. «Да нет, там не так написано, учите лучше». «Да кто ж грёб твою мать», — думаю. Вот тут меня внатуре зацепило, выучил эту керню наизусть со всеми примечаниями и оглавлением, прихожу — от зубов отлетает, придраться не к чему. Приняли. Потом, в горкоме комсомола ставили в пример взрослым дядькам и тёткам, мне аж стрёмно стало — работяги въёпывают на заводах за гроши, а их кернёй заниматься заставляют, да пацаном попрекают ещё. Кстати, я до сих пор комсомолец, билет где-то валяется.

Ну вот и вышел, наконец, на последний круг — партком, а дальше уже понесет по течению реки Конторы Глубокого Бурения. Страшно, аж до дрожи в жопе, ха-ха, когда стоишь перед длинным столом, за которым восседают строгие костюмы с серьезными масками на лицах. Но после приёма в комс я был уже достаточно наблатыкан, кое-что прочел о пленумах ЦэКакиПСС, запомнил даты и лепил горбатого про кодекс строителя коммунизма так, что аж стены краснели. Костюмы одобрительно кивали, просматривая анкету с биографией. «Странно, почему вы так поздно вступили в комсомол?» — «Не считал себя готовым к такому серьезному шагу», — отчеканил я, сдерживая колики смеха в животе, рвущиеся наружу. «В партию собираетесь вступать?» Чуть было не спросил, в какую. «Обязательно!» — «А почему вы, родившийся за тысячу километров от моря, решили стать моряком?» Мне надоело куражиться, и решил ответить честно: «Мечтаю с детства, много читал о морских путешествиях, мир хочу увидеть своими глазами», — и тут же снова понесло: «Считаю, что буду полезен Родине и партии именно на этом месте!» — «Ну что же, у вас очень хорошие данные, результат узнаем через два месяца, полагаем, он будет положительным».

Разговор с мастером через два месяца: «Сева, где визы, мудак?» Сева ржёт:

«Какая те, накер, виза. Поедешь в К на практику, там в паспортном отделе пароходства поменяешь советский паспорт на паспорт моряка загранплавания. Документы на тебя уже готовы».

А мораль сей басни такова: кадров в пароходстве не хватало, и умные головы придумали схему, простую, как и всё гениальное — сколотили наскоряк бурсу, якобы для подготовки этих самых кадров, а на самом деле для оформления загранпаспортов. На суда мы шли, как на практику, под 50 % от оклада, а на деле нас сразу принимали в штат на полный оклад. Реально мы получали свой полтос, остальное оседало на карманах хозяев бурсы, чинарей пароходства и кураторов из Конторы. Навар был нехилый, тел хватало — кроме закончивших десятилетку принимали отслуживших в армии и поварих.

Забегая вперед, скажу, что мне и здесь подфартило — когда получали зарплату за рейс, пацану, работавшему на одном судне со мной, выдали почему-то в два раза меньше. Пошли разбираться, бухгалтер чуть в обморок не хлопнулся — забыл перечислить с меня на училище. Впрочем, меня это уже не касалось — наличка лежала на кармане.

— Вадик, наливай!

Ура! У нас каникулы

— Проныра Лом по наколке одногруппника слётал в станицу и умудрился всего за полтос купить у комбайнёров чистейшей пыли. «Охренеть, — рассказывал приятель, — там они её щётками снимают после уборки!» (из конопли делали пеньковые канаты). Мы быстренько пропарили это дело, прессанули и получили много-много гашика хорошего качества (это тебе не шала цыганская!), которым Лом поделился с нами по-братски щедро). Канабис лёгкий, пробивает на хи-хи и хавчик, и не грузит мозги. На него не присаживаешься, как на опий, а банальная сигарета в сто раз вреднее. Впрочем, во всём нужно меру знать. Так что время мы проводили весело и сытно.

В середине декабря решили нагло свалить на каникулы, уже прочухав к тому времени, что ничего-то нам за это не будет. С финансами проблем не было, да и билет по тем временам какую-то тридцатку всего стоил, и я предпочёл Аэрофлот. Пацаны с такими гостинцами не стали рисковать, и отправились поездом. Только в порту, когда из-за непогоды отложили рейс, я понял, как лоханулся — менты бродили по залу ожидания с собаками, натасканными на запах анаши, а у меня за козырьком шапки лежал пятак гашиша грамм на десять. Спас фактор Удачи и то, что хорошо потрудился целый вечер с утюгом, запаивая пятак в несколько слоёв целлофана. Да и вид у меня был, как у стандартного пассажира. Но всё равно протусовался всю ночь на улице, заходя в зал лишь погреться на минуту. Мне повезло, а вот несколько пацанов с нашей бурсы спалились по собственной дурке, да ещё тех, кто наводку дал, посдавали. Один олень вообще просто кинул мешочек с пылью в дипломат, и всё — прощай учёба, здравствуй, суд.

Малая Родина встретила настоящей зимой со снегом, который я видел в N всего лишь раз за время учёбы. Даже воздух казался родным. Это неописуемое ощущение, когда возвращаешься домой в первый раз после длительного отсутствия, пробирает до глубины души. Такое бывает только раз — всю жизнь мотаюсь по белу свету, бывало и подольше, но такого больше не испытывал. И конечно же, встреча с матерью, которая всегда будет ждать тебя, как ни одна любящая баба, и примет в любом виде.

— Чёт я расчувствовался. Вадик, наливай!

— Улицы района от щедрот наших были усыпаны папиросными пятками, над центром витал дух Канабиса. Курили внаглую, гуляя с папиросами в зубах и пуская паровозы друг другу. Наши менты, в отличии от N-ских, тогда ещё и запаха не знали, по-ходу, если дошло до того, что меня спросил один знакомый: «Декс, а чего у тебя такая папироса длинная?», ах-ха-ха. Золотые были денёчки, да сам помнишь — все были веселы, полные надежд, молоды, здоровы, а главное — живы.

Одноклассники смотрели на нас с раскрытыми ртами. Они так и остались ещё теми же школьниками на попечении родителей, хоть и назывались гордо «студентами», а мы, уезжая щенками, вернулись, хоть и с маленькими зубами, но уже волками и отчётливо выделялись среди них, особенно Бург с Ломом своим привезённым акцентом. Мне с ними было уже неинтересно, и я в который раз убедился, что сделал по жизни правильный выбор. Ты ведь знаешь, что они и доселе собираются на «встречах выпускников». Какие, накер, встречи могут быть, когда ни многих учителей уже нет, ни лучшей трети класса, среди которых наши друзья? Чтобы снять ночной клуб, накерачиться там, и колотить понты, кто они по-жизни? Не по нраву мне это, я лучше здесь, в «Ступеньках», с тобой бухану. А кто мы по-жизни — бродягами родились и ими же умрём, зато есть, что вспомнить.

— Вадик! Принеси ещё бухла, брат, и рок включи, пожалуйста.

— Бург тусил со студентами, Лом с блатными мутил, а мы с Ромычем сидели у меня за нардами, пили «Смирновку», слушали новый хэви, и говорили, говорили… Знаешь, Фил, сейчас, когда его нет с нами, у меня осталось ощущение недоговорённости чего-то важного, видно, оно всегда так, когда человек уходит навсегда. Ничего, надеюсь, у нас ещё будет время наговориться. А тогда братан жутко убивался, что не свалил с нами, а я утешал его тем, что он всё равно не пошёл бы в море до службы — весенний призыв, а он божился, что соскочит весной в армию, вернётся и станет моряком. Я сидел и грустно думал о том, что этому не бывать, потому что в жизни всё решает первый шаг. Молодец, пацан, всё таки завалил институт и сам напросился на трёшку в ВМФ.

А наша троица, однако, совсем обарзела — не успели оглянуться, как почти месяц прошёл, пора бы и честь знать. Возвращались на поезде, под завязку затаренные родительскими пирожками и пивом.

Дни летели ураганом

— Получили небольшой разнос для понта по приезду, и жизнь полетела, набирая обороты. Я в одну сторону, Лом с Бургом в другую — разные группы. Моя была — «Мама, не горюй». Одни погоняла чего стоили — Бандито, Нарком, Ватсон, Ганс, Ричи Блэк, Вутка, только те, кого запомнил и с кем плотно тусил. Сорвиголовы все, как один — палец дашь, с башкой откусят.

Ватсон учил меня играть на гитаре рок. Имея абсолютный слух, он влёгкую снимал с кассетника соляги Айомми и Блэкмора. С Вуткой мы имели обыкновение брать литр водки и идти в библиотеку. Обоих пёрло от романов Дюма, «Граф» тамошний до сих пор на меня в обиде, по-ходу, — так и не прочёл его до конца, потому что в очередной заход постоянно забывал, на чём остановился, а библиотекарша так и не поняла, как можно опьянеть до свинской степени от чтения книг, ах-ха-ха. С Бандито и Наркомом тихо накуривались и слушали хэви. ACCEPT, SABBATH, MAIDEN, METALLICA — это, как первая любовь, которая не забывается никогда. В студиях N было полно свежих записей групп, запрещённых в СССР, и я быстро заполнял пробелы в своём музыкальном образовании.

Но основная тема была у нас с Блэком — мы тусили с фарцой на квадрате. Прикинь, брат, за одно только появление там сразу выгоняли из бурсы, с огнём игрались, молодые долбоёпы, ведь не просто тусили, а бабло косили. Но Ричи был хитёр и изворотлив, как лис, я достойный его ученик, а одеваться и жить хотелось красиво.

Занятное это место было — квадрат. Кучкуются тела неопределённой внешности и возраста на пустой площадке посреди рынка и вроде бы тихо общаются о своём. Но стоит постороннему пройти мимо, или сквозь них, со всех сторон раздаются приглушённые голоса: «Что нужно?», «Что ищем?». Здесь можно было прикупить любое импортное барахло, от сигарет и жвачки до дублёнок и двухкассетников. Товар, естественно, никто при себе не держал, купля-продажа происходили в условленных местах — скверах, подъездах, подворотнях, через посредников, которыми мы с Блэком и работали. Сдавали товар, получали бабло и свой небольшой процент у продавца.

Сами же толкали в бурсе сигареты, футболки, джинсы и прочую мелочёвку надёжным пацанам. Банчили чеками, заменяющими морякам валюту в СССР. На них можно было отовариться тем же, чем барыжили на квадрате, только немного дороже, зато качественнее, в валютнике, куда впускали по корочке моряка. Чеки брали у знакомых мореманов, которых у Ричи было немеряно, и всё прибавлялось во время наших кутежей в кабаке «Бриг», прибежище иносранцев и валютных проституток, где у Блэка работала подруга. Она часто выручала нас, пряча в подсобке, так как попадись мы в «Бриге», был бы тот же писдец, что и на квадрате. С настоящей валютой не связывались, хоть и была возможность. Нутром чуяли, что есть грань, за которую нельзя переступать, иначе рано или поздно попадёшь в цепкие лапы конторы.

Короче, крутились по-полной, «дни летели ураганом, денежки рекой, двери в бары рестораны открывал ногой», западло было на трамвае ездить. И довыёживались…

Иеххх… Вадим, налей!

Там били больно кованою пряжкой

Но, «сколь верёвочка не вейся»… Мы в конце концов спалились на банальной передаче чеков, в парке, вернее, чуть не спалились — клиент первым присёк хвост и дал реверс, а мы ломанулись обратным курсом, высматривая проходняк. Далеко не убежали, но Блэк успел сбросить чеки, и к нашей радости, это было не гэбьё, а обычные менты. Вот только рано радовались…

Заластали нас, привезли в отдел и стали шить наркоту, что тогда было в городе N обычным делом. Вдобавок при обыске у меня изъяли самодельный нож с фиксатором («холодное оружие», млядь, я им пиво открывал). Вытрясли пыль из карманов и вместе с ножом отправили на экспертизу. Нож, как «холодное», ну никак не канал, по всем параметрам, а траву мы на улице сроду не курили, особенно, когда работали. Хуже было то, что у нас нашли ученические билеты, мы по ним в валютник проходили. «Откуда столько денег у студентов, и почему убегали от нас?» — «Перевод от мамы получил», — не растерялся я. «Где квитанция?» — «На кер мне лишний хлам в карманах, кто же знал, что к вам попадём» — «Умный, смотрю?» — «Правильно смотришь», — не удержался я. Мент встал, писданул копытом по почкам, я аж со стула навернулся. «Писдишь, анашой вы барыжили!» — «Докажи сначала!»

Потом, ну прямо, как в кино — злой следак и добрый. Злой по печени молотит, тут входит добрый: «Ну зачем ты так, Василий, уимись, выйди, пожалуйста». И начинает грузить: «Молодой человек, ведь можно по-доброму всё решить, вы нам, мы вам». «Ага, думаю, жди добра от мусора». А тот продолжает: «Вы сливаете информацию, кто в училище балуется травкой, кто распространяет, и мирно уходите». Я дурака врубаю со слезами: «Да какая на кер трава, я сюда с Поволжья учиться приехал, ну, водку с пивом пью иногда, к наркоте и краем не касался и никто меня в такие дела не посвящает» — «Проверим» — «Слушай, командир, оставь себе бабло, только в училище не сообщайте, за нами же нет ничего» — «После экспертизы поговорим». Но деньги не вернул. Взял подписку о не выезде и выпроводил вон.

На лавке у отдела ждал Ричи, изрядно потрёпанный: «Уроды генетические, козлы легавые» — прохожие здорово пополнили свой лексикон, ха-ха, или вообще за иносранцев приняли. С ним работали по тому же сценарию с небольшими изменениями в эпизодах. «Успокойся, брат, кер что их грёбаная экспертиза покажет!» — «Лишь бы в бурсу телегу не накатили. Ты капусту предлагал, Декс?» — «Конечно, всё лавэ слил — виза дороже» — «Всё, сворачиваем дела наглухо, до лучших времён» — «Вот и я о том же». Пришлось ждать троллейбус.

Подчистив все хвосты, сказали братве, что ложимся на грунт, и всю ночь пробухали со шлюхами. Домой пришёл утром с трёхлитровой банкой томатного сока, сижу во дворе, похмеляюсь, глядь — газик ментовской подъезжает. «Гражданин такой-то? Проедемте с нами!» — «Куда ещё?» — «На опознание. Тебя с пёрышком вчера повязали, а неподалёку в подъезде девку подрезали. Есть свидетель». Втиснули на заднее сиденье между тёткой-лейтёхой не меньше центнера весом и сержантом таких же габаритов. «А кто свидетель-то хоть?» — «Да бабулька-пенсионерка любопытная на шум дверь открыла и видела убегавшего высокого мужчину». Час от часу не легче, у этих бабок все высокие мужчины на одно лицо. «Она хоть здравая, вы же все протоколы нарушаете, меня одного везёте, без понятых?» — «Да не ссы ты, шустрая бабка ещё, в своём уме, ноги только еле ходят». Поднимаемся на этаж: «Ой, что ты, сынок, не он — тот чёрный был и постарше. Нет, не он точно». У меня чуть ноги не отнялись. «Подвезти, что ли, болезный?» — жалятся менты. «Нет уж, как-нибудь сам.»

Ловлю тачку, еду за Блэком, берём пива и в сауну, к чёрту всё!

Стали думать, что делать дальше. И надумали: мастер для группы, по идее, как отец родной должен быть — все насущные вопросы решать, как учебные, так и бытовые. Сева изначально таким себя и обозначил. Заявил, чтобы при малейших рамсах, особенно с ментами, в первую очередь к нему бежали, мол у него всё на мази. Вот мы и решили, выпарив в сауне остатки алкоголя, на всякий случай заручиться его поддержкой, мало ли…

Пришли, обрисовали ситуёвину. «Что, довыёживались, охламоны?!» — «Да нет на нас ничего, но маляву за привод могут накатать. Выручи, пожалуйста» — «Просто так дело не заводят, тут я вам не помощник, тем более в том районе подвязок нет, — лепит гнилые отмазки Сева, — выкручивайтесь, как хотите», а самого чуть ли не трясёт от страха, чем ему это может аукнуться. «Да не ссыкуй ты так, мы ментам уже забашляли, просто подстраховаться хотим», — ядовито шипит Ричи. «Нет, ребята, я ничем», — Сева аж позеленел. «Тогда считай, этого базара не было» — «Ладно, ладно».

«Вот козёл, проститутка дешёвая, а какого героя из себя корчил, млядь», — ругается Блэк. Что ж, остаётся надеяться на удачу, подкреплённую изъятыми у нас тремя сотнями рублей. Дней через десять нам вручили официальные бумажки о закрытии дела в связи с отрицательной экспертизой, то есть нож под «холодное» не прокатил, анаши не обнаружено. Подписку о не выезде сняли. «Что стоите, писдуйте отсюда, свободны», — буркнул мент. «Малява в бурсу покатит?» — «Да не дрейфь, всё нормально, валите накер». И мы попёрлись готовиться к экзаменам… в ближайшую пивную, ах-ха-ха! Но ведь наепал, козёл. Малява пришла, но слишком поздно, когда мы были с паспортами на кармане перед отправкой в Шереметьево. Севу чуть не отмудохали, когда он за нами приехал, чтобы отвезти к помполиту. «Да вы что, ребят, я и сам ему сказал, что вы в море уже». Э-э-эх, он к тому же и пидором оказался, как потом выяснилось, но об этом впадло рассказывать.

Вадик, наливай!

Собственно, об учебе

— Декс, вот я слушаю тебя — полный улёт. Но одного не могу понять — как ты ещё и учиться умудрялся?

— Да как-то так, — хмыкнул кореш, — Вадик, наливай!

— Просыпаюсь по будиле к первой паре. Что там у нас, политэкономия? Накер! Встаю ко второй и думаю, зачем мне переться в бурсу, когда потом нужно будет на обед вертаться? Накер! Помахал костями во дворе (чувак один разминке научил японской), отобедал, вот теперь можно и топать. Путь проходил через «золотой треугольник». Первая пивнуха под открытым небом (26 копеек кружка), почему бы не разбавить сытный обед кружкой бархатного? «Эй, Ашот, у тебя свежее?» — «Канешна, дарагой, тока подвезли!» По времени знаю, что не врёт. Пиво внатуре обалденное, стою кайфую. Дальше идти мимо пивбара (35 копеек кружка), а как пройдёшь мимо, когда там офигенные креветки подают? Ну и, наконец, мимо пивных автоматов (20 копеек недолитая). Там обычно пересекались с Блэком, вспоминали, что четвёртая пара физкультура, клали на неё с прибором и шли по делам.

Фил, ну чему можно научить матроса рыболовецкого траулера на политэкономии, эстетике и информатике, ах-ха-ха? На кер мне нужно было электрооборудование и судовые силовые установки, когда я знал заранее, что все «электрики», «мотористы» и прочая пойдут на суда матросами. Мы не выбирали профессию, когда поступали, её выбрали нам, и я очень рад, что этот выбор совпал с моим. Долбаную физкультуру и все эти нормы ГТО я всегда ненавидел — у каждого человека свои нормы, и некуй вгонять всех в одни рамки. Ходил лишь на судовождение, устройство судна и английский. Первые два предмета были мне интересны, а инглиш преподавала молоденькая девушка, и грех было лишний раз не взглянуть на её стройные ножки. И не только ради этого ходил — она переводила нам тексты хэви-групп, многое о них знала и делилась с нами впечатлениями, в теме была девочка, короче. Посещали иной раз и практические занятия, в основном, чтобы накуриться и постебаться над старым придурком боцманом, который их вёл. Он учил нас делать швабры, плести коврики-маты и мочалки, ха-ха.

После стакана, пропущенного в подсобке клятвенно обещал нам, что весной будем ходить на вёслах на догнивающей на берегу шлюпке.

Ничего, абсолютно ничего, Фил, не дала нам эта бурса, кроме паспорта моряка загранплавания. Учиться мы начали, поднявшись на палубу судна. Кстати, через пару лет она накрылась медным тазом, и синие корки с гордым названием «Диплом» уже нигде не канал и.

Хэппилог

В апреле, когда визы были уже готовы, мы сдавали экзамены. Судовождение, устройство судна и английский я сдал на чистые пятаки, по остальной шняге вякал что-то в тему, политэкономию вообще проигнорил, сдав чистый листок с портретом вождя в моей интерпретации, а на физкультуре за меня бегал, прыгал и отжимался знакомый качок, которому я подогнал стероиды. Затем была нудная медкомиссия и прививки от всяких холер, чёрных осп и тропических лихорадок, после которых запретили пить под страхом смерти хотя бы три дня. Естественно, мы с Ричи упились в хлам и выжили, ха-ха.

Наконец вся эта мутотень каким-то образом закончилась и мы вдруг оказались на автовокзале — треть счастливчиков отъезжающих, среди которых были мы с Блэком, и невезучие провожающие. Прощались без слёз, и почему то без водки. Автобус увозил нас на полуостров — в путь к океану.

— Так долго ты ещё не писдел, Декси.

— Сам напросился. Давай нажрёмся в хлам?

— Вадик, да проснёшься ты наконец?! Наливай!

ПРОДОЛЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ

С некоторых пор я перестал праздновать Новый год и отмечать дни рождения — в моём возрасте это лишнее напоминание о том, что жизнь стала короче ещё на отрезок времени, а вовсе не повод для веселья. Большинство людей подводят итоги, ставят вехи на жизненном пути, мне же нечего подытоживать — жил, как хотел, и умру, когда подойдёт моя очередь, коль уж не случилось уйти молодым. Вот и в эту новогоднюю ночь я достал из холодильника литр «Жигулёвского», воткнул флэшку с «Однажды в Америке», и рассчитывал через некоторое время оказаться в царствие Морфея минимум часов на пять, да не тут то было — то ли раздражающий грохот залпов салюта, то ли навеянные саундтреком Эннио Морриконе воспоминания о тех, кто свой век уже отмерил, разогнали мой сон, и надолго, по-видимому. Не оставалось ничего лучшего, чем накинуть плащ и спуститься в бар напротив, где под негромкий голос Александра Новикова, звучащий из колонок, дремал бармен Вадим, а за дальним столиком, спиной к залу, сидел единственный посетитель. Это был Декс — мой старый приятель, один из немногих, оставшихся на этом свете, такой же одинокий волчара, как и я. Обрадовавшись, что не придётся коротать ночь одному, я взял два по сто с пивом и подсел к другу.

— Салют, Старый Бродяга, чего не спишь?

— Хай, брат, когда просыпается память — какой уж тут сон, — стукнул Декс по моей кружке.

— Вот и я за пацанов вспомнил. Неба им царского.

— Да, за этим столом, считай, только мы с тобой остались, — опрокинул в себя водку, не чокаясь, Декс, — не грусти особо, скоро все там соберёмся. Не о том я сейчас. Вот послушай, Фил, у тебя много баб в жизни было, и ты, как утверждаешь, всех их любил. Впрочем, да и у меня тоже. А есть единственная, память о которой цепляет до сих пор, причём, не в прошедшем времени?

— Что-то ты мудрёно завернул, у меня мозги сейчас не в том состоянии, а у тебя, чувствую, есть, о чём рассказать, так давай, я лучше послушаю.

— Помнишь дыру под названием Светлый, по дороге из Кёнига в Балтику?

— Ещё бы, думаю, и нас там не забудут, — рассмеялся я.

Декс вздохнул, смочил горло пивом, глубоко затянулся беломориной и начал свой рассказ:

— В последних числах декабря 199. года наш рудовоз причалил к стенке завода в посёлке Светлый. Предстояла сдача регистру, на комсостав ложилась головная боль, а на нас, палубных и мазутных расписдяев — долгая стоянка в унылой дыре с одной улицей и двумя кабаками. Нужно было срочно найти, чем скрасить своё серое существование — стремительно приближался новый год, а встречать его внутри железа, вмёрзшего во льды Балтийского канала, в узком кругу себе подобных ЧЛЕНОВ команды во главе с Дедом-Морозом капитаном, Снегурочкой-поварихой и Целкой-Недотрогой буфетницей никому не улыбалось. Поэтому, получив «деревянные», команда дружно рванула в посёлок охотиться на местных одиноких особей женского пола, точнее, на их уютную жилплощадь.

Вот и мы с мотористом Юркой, решив попытать счастья, отправились под вечер в один из кабаков, где ещё с прошлых рейсов были VIP-клиентами за широту души и щедрые чаевые. Кормили и поили там недорого, меню не вызывало тошноты, лабухи не капризничали и исправно исполняли на заказ «чтоб душа развернулась», но, самое главное, давали за небольшую плату спеть самому, а это была одна из моих главных фишек при съёме тёток. Админ Жора выделил один из лучших столиков, принёс запотевший графинчик водки с салатиком из свежих овощей и передал нас в руки заботливой официантки. Расположившись поудобнее, мы тяпнули по первой и стали осматривать зал.

Дамы и господа неопределённой наружности пили коньяк и набивали желудки, утрамбовывая всё это плясками под шевчуковскую «Осень».

— Да уж, осень — это жопа, а конец декабря ещё жопастее, — прокомментировал Юрок.

Наконец, наши взгляды наткнулись на что-то, стоящее внимания — через столик от нас явно скучали две молодые фемины, недурные на фигуры и лица, и не похожие на проституток. Немного подождав, не вернутся ли из клозета их возможные спутники, Юрок начал по стандартному сценарию:

— Дамы, может объединим наши скуки в общее веселье? Таких прекрасных дам нужно срочно спасать!

Недолго посовещавшись, дамы пересели за наш столик.

— А почему такие видные мужчины грустят в гордом одиночестве? — после тоста «за знакомство» поинтересовалась брюнетка Маргарита.

Мы начали душещипательную тему о том, как тоскливо и неуютно отвыкшим от домашнего тепла морякам в чужом порту, тем более под новый год, который нормальные люди встречают в кругу близких.

— Это просто удивительно, но у нас такая же ситуация, — отозвалась шатенка Диана, — мы тоже не местные, приехали в длительную командировку и ещё не успели завести здесь знакомства. Переглянувшись с подругой, она продолжила:

— А что, если собраться всем вместе у нас? Мы снимаем небольшой, но уютный домик недалеко от завода.

— Но у них же вахта, наверное, на корабле, — засомневалась Марго.

«Нашла кораБЛЯ», — думаю, а приятель восторженно воскликнул:

— Это замечательная идея, девчонки, уж ради такого случая мы от любых вахт отмажемся!

Осталось лишь закрепить успех настоящим армянским коньяком, после чего я выдал со сцены под гитару свою «коронку» — хит Новикова «Помнишь, девочка», чем, казалось, совсем покорил наших дам. И «пошла вода в хату»… Коньяк лился рекой, на столе возник огромный букет роз, а лабухи играли только для нас. Мы ели, пили и танцевали до упада, пока дамам не потребовалось «попудрить носики». Многообещающе стрельнув глазками, они отправились в дамскую комнату между этажами, прихватив с собой сумочки, а мы с Юрком стали смаковать подробности предстоящего новогоднего пати, представляя, как утрём нос всей команде, — наивные лохопеты, отвыкшие от берега.

Через тридцать минут время сдуло пудру с мозгов и мы кинулись к швейцару дяде Васе, пробивать такси, на котором отчалили наши «очаровательные» динамовки. Легко нашли водилу, который не без нажима поведал, что эти Танька с Машкой снимают койки в зачуханной общаге на окраине и промышляют в основном разводом приезжих лохов типа вас (ещё раз по печени), и иногда проституцией. Первый запал найти этих шлюх и пустить на круг команде остыл после слов «общага» и «проституция», оставалось отобрать у таксёра скудную выручку и возвращаться на пароход, купив по дороге упаковку баночной водки «Black Death».

Юрка вызвали в институт, где он заочно учился, а я караулил никому не нужную посудину, слоняясь по тропке, протоптанной между завалившими палубу сугробами и прихлёбывая «Чёрную смерть». До нового года осталось 3 дня.

Декс замолчал, прикуривая от окурка новую папиросу. По пустому взгляду было видно, что его мысли блуждают далеко от нашего бара. Эту историю я уже слышал от общих флотских знакомых, но не в таких подробностях.

— Зря шлюх не наказали. Но это только присказка, как я понимаю?

— Да, сказка впереди, — вернулся Декс и продолжил:

— Утром 30 декабря вторым бортом пришвартовался ещё один бедолага-рудовоз нашего пароходства с теми же проблемами. Встал валетом, задом-наперёд, и я не сразу разглядел, кто маячит мне с крыла рубки — до него было метров сто.

— Декс, брателла, это ты, старый пират?! — прогремел из матюгальника знакомый голос. Не веря своим глазам, я схватил бинокль:

— Дрон?! Юнга, мля?!

Дрон, большой любитель женщин, рома и формулы 1, был у нас практикантом ещё на речке, но по части вышеописанного уже тогда мог дать фору любому морскому волку.

— Какой те накуй юнга, второй год трёшником хожу, — весело орёт блондин с наглыми голубыми глазами, взбегая по трапу.

Крепко обнимаемся, оба от души рады встрече — ещё бы, мы столько натворили в разных портах СССР, что о нашем тандеме сложились целые легенды.

За наспех накрытой мною поляной вспоминаем наиболее яркие эпизоды и вновь возвращаемся в те дни, когда мы были молоды, веселы и не ведали никаких проблем.

— Кстати, Декс, а что у тебя на новый год намечается? Нарыл уже поди тёплое местечко? — спрашивает друг, — у нас команда полный отстой, — впадло мне с ними за одним столом пить.

— Будем вдвоём пить, — и я рассказал, как нас продинамили в кабаке.

— Во, мля, непруха, брат, угораздило же нас именно в этой дыре встретиться, да ещё в такой праздник. Пойдём хоть накатим ещё грамм по двести на берегу — заепало это железо чёртово.

И мы отправились всё в тот же «Бриз» — второй кабак в Светлом был и вовсе паскуден, одни барыги местного пошиба гуляли.

Зашли просто отдохнуть и расслабиться, напиваться в хлам не было настроения, потому и бабла взяли только на графинчик. Да и вообще никакого настроения не было — апатия какая-то обуяла.

— Да уж, как встретишь, так и проведёшь, — вздыхает Дрон, — с пьяными дебилами на старом корыте.

Просидели около часа, потягивая «Bloody Mary», лениво поглядывая на веселящихся завсегдатаев кабака, и тут вошли они — две женщины из наших эротических кораблядских снов, в вызывающе коротких мини-юбках (там было, что оголить) и блузках с глубоким вырезом (там тоже было, что открыть). Высокая стройная блондинка с короткой стрижкой, похожая на солистку ROKSETTE (мой сон) и пухленькая жгучая брюнетка, явно украинских кровей (сон Дрона). У нас аж дыхание перехватило, но полученный накануне урок мерзко напомнил о себе:

— Глянь, братуха, какие «динамовки» пожаловали, — и, словно в подтверждение моих слов, к тёткам подошла старшая официантка, о чём-то пошепталась с ними и усадила за соседний столик.

— Куя се, значит и халдеи в теме, — замечает друг, — пора громить на кер этот гадюшник.

— Но какие!

— Нет слов, братан, я бы хохлушку так отдинамил…

Я лишь тяжело вздыхаю в ответ:

— Посмотрим, что дальше будет.

А «динамовки» ведут себя свободно, но не развязно, глазками не стреляют, пьют не спеша мартини и танцуют почти каждый быстрый танец, демонстрируя свои великолепные фигуры. «Нас на это не купишь», — думаю, — «по ходу это шлюхи валютные классом выше вчерашних кидалок». А тоска-паскуда гложет вселенского масштаба, хоть упейся, но кули толку — водка кончилась, деньги тоже, пора сваливать.

Уже одевшись и прощаясь со швейцаром дядей Васей видим, как эти НОГИ спускаются покурить на площадку, и я уже не могу себя сдерживать:

— Дрон, кули нам терять, денег один кер нет, давай подкатим, хоть напоследок глазами трахнем, будет чему в рейсе сниться.

— А что, с нас не убудет, — с готовностью соглашается друг, — на абордаж, Старый Дрочер!

Мы начинаем с лобовой атаки:

— Леди, а вы где новый год встречать собираетесь?

Тётки, не ожидавшие такого поворота, выглядят настороженно:

— Не решили пока, а почему вас это интересует?

Тут у меня окончательно развязывается метла, и начинаю вешать, что приехал по коммерческим делам из Кёнига, а Дроня, младший братишка-студент, катается со мной во время каникул в институте культуры. «Студент» продолжает с невинной улыбкой младенца:

— Все дела на сегодня закончили, а теперь просто скучно нам.

— Так что же вы уходите так рано, за час до закрытия?

— Налика мало со счёта сняли, как-то не рассчитывали встретить здесь таких прекрасных дам.

— Ну так пойдёмте за наш столик, коньяка и закуски на всех хватит, пообщаемся, потанцуем, — приглашает Жанна ROXETTE.

— Там и разденетесь — у меня сестра здесь официанткой работает, если что, — добавляет брюнетка Гала.

Мы особо не упираемся и усаживаемся за их столик, обильно навешивая лапшу о бизнесе, акциях, совместном предприятии и прочей новомодной керне, и отказываясь танцевать (ноги ломали недавно в автокатастрофе), жрём за обе щёки и запиваем халявным коньяком, мстя таким образом за всех продинамленных в Светлом морских бродяг.

Кабаку пора закрываться, Жанна с Галой помогают сестре убирать со столов, а мы спускаемся покурить на крыльцо.

— Слышь, брат, бабы то нормальные по ходу.

— Базаришь… не то слово, вообще супер, это мы с тобой нагондошили, да кули толку, лавандоса всё равно нет, не будем же мы в альфонсов опускаться.

— Я два червонца гринов всегда на такой случай держу, — улыбнулся Дрон.

И вот мы стоим на заснеженном крыльце закрытого ресторана, расходиться явно никому не хочется — у меня до вахты ещё уйма времени, Дрон вообще куй забил на все вахты, да и женщины никуда не торопятся.

— Нужно решить две проблемы, — заявляет Дрон, — как обменять баксы, и где потом посидеть в тепле.

— Да легко, — и Гала увлекает нас к ближайшим ночным комкам, — купим у знакомого барыги за зелень всё, что угодно, по хорошему курсу, а посидим у меня, мама, по-времени, уже должна уложить ребёнка и уйти.

Сказано — сделано, затариваемся и идём к Галинке, уже разбившись на пары из своих снов (дамы довольны таким раскладом — видимо им снилось нечто подобное). По дороге мы с Дроном решаем вскрыться — будь, что будет, понимаем, что дальше корчить из себя коммерсов противно и не в масть. Девчонки долго хохочут над нами.

— Во дурачки, да кто бы вам ещё поверил — какие вы на фиг коммерсы, когда от вас морем за километр пахнет!

И всем становится легко и свободно.

У Галы оказалась уютная комнатка со спящим за ширмой трёхлетним сынишкой. Девчонки быстро соорудили нехитрую поляну и мы стали обсуждать предстоящую встречу нового года. Подруги оказались настолько простыми, без заморочек, и неглупыми женщинами, что даже нам, прожжённым авантюристам, стало стыдно за навешанную поначалу лапшу.

— Давайте выпьем за тех шалав из общаги, — предлагает Жанна, многозначительно глядя на меня, — ведь если не они — этой встречи могло бы и не быть.

И решили мы встречать Новый год у Галы. Поручили дамам закупить продукты по своему вкусу, а уж в выборе спиртного равных нам не было. Всё бы хорошо, но я на радостях так наклюкался, что заклинился на чувстве ответственности — что бы ни случилось — пожар, наводнение, землетрясение, но я должен был сменить боцмана на вахте. Так и ушёл, как меня ни уговаривали, чем жутко обломал Жанну, у которой горело желание в глазах. Покуист Дрон, естественно, остался у Галы.

На следующий день, проснувшись в глубокой абстиненции и поскрипев не смазанными мозгами, понимаю, что это был не сон. «Вот баран, — думаю, — такой облом вряд ли кто простит, и наверняка с утра перевесит наш первоначальный писдёж — ложь всегда запоминается ярче, чем правда. Так что продолжения не будет». Легко выкладываю всё из головы и топаю похмеляться на другой борт в каюту напротив. Пацаны язвят насчёт наших беспонтовых хождений, я лениво отбрыкиваюсь, вдруг стук в дверь… и появляется ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ — в виде Галы!

— Здравствуйте, где можно найти Декса?

Быстро сориентировавшись подлеченным мозгом (вспоминаю, что Гала, работающая в заводе, должна зайти ко мне за баблом на продукты), нарушаю немую паузу:

— Ты, к счастью каюты попутала, — и увожу её от обалдевшей толпы.

Боже, как они нас заепали, голодные ублюдки! Пока мы обсуждали за чаем, что прикупить, каждый находил предлог, чтобы заглянуть и раздеть Галу глазами, пока, наконец она не выдержала:

— Что, я так сильно отличаюсь от резиновых женщин?

Покрасневший очередной визитёр не нашёл, что ответить и спешно ретировался. После этого нас оставили в покое.

— Жанна готова порвать тебя за вчерашнее.

— Да уж, передай, что на Новый год не разочарую, — заверяю я, провожая Галу до трапа, и бегу оповестить Дрона, что всё в ёлочку.

Я ходил по палубе, прихлёбывал из баночки «Чёрную Смерть» и нервно отсчитывал минуты в предвкушении хорошей гулянки. С боцманом, которому было покую, где напиться, давно уже было оговорено, что он отстоит пропущенные мной часы за хорошую опохмелку.

— Что, с этой брюнеточкой зажигать будете? — спрашивали меня каждые полчаса остающиеся на судне, жутко завидуя.

— Ага, а вы тут в бутылочку не забудьте поиграть в суровом мужском кругу, — издевался я.

— Уходишь, ренегат? — спросил капитан.

Даже он не мог меня остановить, и понимал это. А я понимал, что как себе не лги, а иду не просто покуражиться, а именно к ней, к этой Женщине — Жанне. Она стояла для меня в центре всего, остальное — Новый год и прочее были лишь декорациями в главной сцене жизни. И это был мой день.

Наконец, наступил долгожданный вечер и я сдал боцману вахту. Гораздо веселее обстояли дела у Дрона. Он тоже прикладывался к банке в течении дня и к вечеру был уже в пьян в лоскуты. Обмотав шею длинным шарфом, в распахнутом плаще, с открытой головой, припорошенной снегом, он походил на поэта времён декаданса. Пока мы выбирались с завода, заплутав в бесчисленных складах, он громко декламировал кабацкую лирику Есенина под одобрительный лай местных собак. Когда, писданувшись с последнего забора, мы оказались в посёлке, друга понесло окончательно — он здоровался за руку с каждым встречным мужчиной и пытался расцеловать каждую женщину, независимо от того, со спутником она была, или без. Кульминацией стал перескок в три прыжка с разбега через старенький «Москвич» на глазах у изумлённой толпы местных мужиков. Бить не стали — с прославившимися своим буйным нравом рудовозниками здесь не связывались даже менты. Тут мне уже надоел этот цирк, и я доставил Дрона до места, крепко взяв под локоть. Девчонки только ахнули от такого вида.

— Ничего, ещё есть время и пара капель нашатыря на стакан воды, — заверил их я, зная удивительное свойство друга моментально трезветь при необходимости.

— Главное, чтобы ты таким, как вчера не был, — зловеще намекнула Жанна, целуя меня.

Я отволок Дрона на диван и отправился на кухню помогать хозяйкам.

И вот мы все в сборе за накрытым столом, включая протрезвевшего Дрона и малого Санька, сидим и ждём боя курантов. Все вдруг примолкли, даже малыш, тихо сопя, играет моими чётками. Слова нам уже не нужны — люди, ставшие родными друг для друга за сутки, мы чувствуем себя так, будто нас связывает целая жизнь, и в эти минуты это действительно так. Мы сидим в ожидании чего-то неуловимо замечательного, что нависло над нами и вот-вот произойдёт, и мне немного грустно от понимания того, что всё уже происходит, что это и есть те краткие минуты счастья, которые быстро пролетают и не повторяются. Кажется, понимает это и Жанна, прильнувшая ко мне. Мы впитываем каждый миг этого удивительного ощущения, проходящего сквозь нас, которое, увы, невозможно удержать и повторить — остаётся лишь память о нём.

Кайф обломала мать Галы, зашедшая поздравить дочь и уложить внука. Мы вынырнули из волны эйфории и засобирались на ёлку в центре посёлка, где уже вовсю отрывалась часть команды с обоих пароходов. Побесилась немного и наша небольшая компания, но мне и Жанне было совсем не до этого — нас распирало от желания, мы чувствовали это в каждом взгляде и прикосновении и готовы были заняться любовью в первом попавшемся подъезде. Выручил, как всегда, Дрон:

— В колонну по-двое, и ко мне, у нас дед в отпуск уехал, а я его хоромы арендую.

Щедро одарив коньяком и шоколадом бабку на проходной, мы пробрались по тропке меж сугробов на Дронову посудину, где он, как гостеприимный хозяин, предоставил нам с Жанной спальню деда, оставшись с Галой в гостиной. Уже не контролируя страсть, переполнявшую нас, мы сорвали одежду, и, наконец, слились в одно целое. Не стало больше ничего — ни железа, зажатого во льдах канала, ни посёлка, вступившего в новый год, ни целого мира вокруг — была только замкнутая в себе крупинка счастья в бесконечности вселенной.

Всю, почти месячную стоянку, я приходил к ней каждый вечер, и всё дальше уходил от неё. Вернуться и остаться или увезти её с собой было бы ужасной ошибкой, убийством памяти о том, что мы пережили в новогоднюю ночь. К счастью, мы были людьми иного сорта и знали, что больше никогда не увидимся в этой жизни. Чтобы как-то заглушить боль (мы всё-таки были людьми, а не Богами), строили планы, что пароход ещё зайдёт в Светлый или ближайшие порты, откуда я вызову её радиограммой.

— Я не приду махать платочком с причала, ты выше этого, — сказала она в последнюю ночь.

Сматывая обледеневшие концы, я тщетно искал глазами одинокую стройную фигурку на берегу, но до самого выхода в Балтику чувствовал на себе её взгляд. Через два месяца, набив морду молодому и борзому кэпу я был списан подчистую на берег. Больше мы не встречались, но сколько бы ни было у меня после этого женщин, эта стала единственной, потому что без продолжения этот эпизод превратился в вечность.

Декс надолго замолчал, допивая выдохшееся пиво. «А продолжения не будет, и мы расстанемся вот-вот…», — звучал голос Новикова, а в моей голове все звенья складывались в одну цепочку. На сколько же мал и тесен этот мир! Я вспоминал, как в новогоднюю ночь через три года после событий, описанных Дексом, сидел на ступеньках «Бриза», пьяный в дерьмо, и стонал, проклиная бывшую суку-жену, которая занозой сидела в сердце. И высказал, как выблевал всю свою боль первой попавшейся женщине, вышедшей покурить. «Перестаньте, вы выше этого», — сказала она, отпаивая меня чаем в закрытом уже кабаке, где работала официанткой. Я часто бывал в этом ресторане, и мы подружились. Странно, но после моих пьяных откровений я видел в ней именно умного доброго друга, хотя многие не отказались бы затащить её в постель. Когда я был без обычной своры плядей и не особо пьян, она подсаживалась поговорить. И однажды рассказала о встрече с единственным мужчиной, который навсегда остался у неё в сердце.

Женщину звали Жанна. Врачи, поставившие диагноз «бесплодие», только руками развели, когда она родила в конце августа 199. года здорового карапуза, зарегистрированного под необычным именем Дексон. Многие удивлялись, но только не она. Карапуз называет папой доброго мужчину, заботящегося о нём и его матери. А Декс. Ему я ничего не скажу — Декс, Жанна — они люди иного сорта, превратившие свой миг в бесконечность.

«Не укорят, и не оженят,

И новый шанс не упадёт,

Не надо горьких продолжений —

Пусть эта капля будет мёд.

Пусть всё закончится вначале

С улыбкой милой на лице,

На самом ветренном причале

Без продолжения в конце»

А.В. Новиков

БУДНИ РЕЧФЛОТА

Человек с ведром

Откинулись мы с Красной Армии, пробухали с годик в родном городе и вкурили, что добром это не кончится, да ещё и посадка замаячила на горизонте, совсем не мягкая. Стали совет держать, как дальше жить.

— А пошли в речфлот устроимся, шконка и жратва обеспечена, на работу ходить не надо — живёшь на ней, какая-никакая дисциплина, бухать так не дадут, тормознёмся хоть, отойдём малёха, не забыл чать, как в Атлантике рулил? — предлагаю я Дексу.

— Ну, за кордон нас сейчас хрена выпустят, характеристик-то со службы нет (да и кто их дал бы, для суда если только), а вот на речку, я слышал, даже бывших зэков берут. Годик пошлёндаем, а там поглядим.

Сказано — сделано. Устроились без проблем, направили нас сразу на Нефтерудовоз-Х, стоящий в ремонте в затоне в ожидании открытия навигации. Первое знакомство состоялось со вторым механиком. Вылезает из машинного люка чумазая морда с эмалированным ведром:

— О. ик. пополнение, что ли?

— Ну, типа того.

Суёт ведро:

— Сходите, пока чистые.

— А где тут колонка?

— Какая накуй колонка, вон ларёк с пивом разливным!

Сколько рейсов к ларьку мы сделали за месяц ремонта, одному Богу известно. Кэп с Чифом (старпомом) редко появлялись — им в ремонте делать абсолютно нечего, а Дед (стармех) мастерил в полубаке шкафчики для гаража, забив на всё. Увидит человека с ведром:

— Что, ребята, водичка кончилась? (ведро было с крышкой).

— Ага, Анатолич, в машине жарко, пьём много.

— Ну-ну.

А дело всё было в том, что после работы употреблялись напитки покруче. Мы с Дексом начинали с пивной и заканчивали кабаком глубокой ночью, остальные жрали самопал на пароходе. Так что пивко с утра очинно на пользу работе шло.

Ремонтом командовал второй механик Иваныч, и надо сказать, в своём деле он был настоящим асом, и нас многим тонкостям научил, хотя был постоянно бухой. Поэтому ремонт мы закончили в срок и с началом навигации пошли на Каспий.

Вот так мы «завязали» с бухлом.

Кораплядская любовь

Капитан — всего лишь звание. Мастер — это уже должность. Капитаном может стать любой штурманец, а вот Мастером не каждый. Мастер на пароходе — царь, бог и судья. Наш Кэп был окуенным Мастером. Работа шла сама собой без его участия, но он стоял над всеми. Это, конечно, и от команды зависит, но разная шваль у нас долго не задерживалась. Самое главное, не напрягал он матросов дурной работой, как на других судах — лишь бы не сидели. Да и мы каждый своё дело знали. Шлюзуемся где-нибудь на Беломорканале, с других судов вопят в матюгальник:

— Трави носовой ёпмать! Подбей кормовой нах!

Наш «Х» идёт в мёртвой тишине, как «Летучий Голландец», на палубе никого. В нужный момент, как чёртики из табакерки, появляются два матроса, накидывают концы, судно подтягивается, концы набиваются, закрепляются и матросы исчезают бухать дальше. Судно шлюзуется, и происходит обратный процесс. И всё это без единой команды.

Любой человек не без греха, вот и у нашего Мастера было два заёпа. Первый-то и заёпом не назовёшь — сам бухал и другим не мешал, лишь бы не во вред работе. Второй посерьёзнее — поварихи. Если кто-то, кроме него, отваживался трахнуть повариху, списывался подчистую, независимо от должности и звания.

Первая была Оля. Специализировалась чисто на машинной команде, что и привело к печальным последствиям. Как на грех пришёл к нам работать моторист Коля, только что из армии. И влюбился в неё по уши. Оля + Коля = свежее мясо. И стали они трахаться напропалую, не зная заморочек кэпа. Третий мех, Колин шеф, даже ключи у него от каюты списдил — не помогло, Коля припёр из машины длинную трубу и стал подпирать дверь. Дальше начались странности. Машинная команда отпрашивается у деда на берег, тот всем даёт добро, а Колю, потупив глаза, шлёт к Кэпу. Тот его не отпускает, ничем не мотивируя. Пацанчик врубился наконец после нескольких таких отказов, нажрался в лоскуты и с ножом на Кэпа попёр — еле растащили. Ну и писдец, естественно, собирай вещи.

— Я без Оли не поеду никуда, я люблю её, — орёт.

Так и Олю до кучи накуй с борта. Вот такая любовь. Только она его ещё по дороге бросила.

Вторая, Лариса, не давала вообще никому, но готовила до того отвратительно, что мы сами были за то, чтобы списать её к епеням. Прислали Петровну, центнер лет под пятьдесят. Кушали при ней разнообразно и вкусно, но бухала больше всей команды, да ещё чудила при этом — полный улёт. Всё возмущалась, что её трахать никто не хотел. Встанет бухая возле курилки и орёт:

— Нет среди вас мужиков, писдить ща всех буду! Я каратистка нах!

За леер схватится и давай ляжками махать, пока её буфетница в каюту не затащит. Напоследок уснула у старпома в каюте, нассав перед этим на коврик, за что и была списана. Жалко бабулю было. Говорили, ей боцмэн, главный судовой клоун, вдул всё таки разок.

И вот на сцене появилась главная героиня — Танюха. Не сказать, что супер модель, но всё при ней было — молодость, смазливая мордашка, сиськи и жопа — всё в меру, да и готовила изумительно. А глаза… Такие глаза называют плядскими, смотришь в них, и сразу в штанах дымиться начинает. Её хотела вся команда. Хотела, но боялась, потому что заморочки Мастера уже ни для кого секретом не были. Был и у меня заскок — влюбился, стихи ей читал. Раз бухали мадеру у нас в каюте — она, Декс, и я. Мы с Дексом по очереди шлюзоваться бегали и жутко ревновали друг друга в это время, так как друг тоже втрескался по уши. А ночью мы напились с монтёром и заспорили, что я залезу к ней на шконку. И я залез. Одетый. И вырубился. Это меня спасло, скорее всего, от списания с судна, обошлось без последствий. Но когда я увидел, как она выходит ночью из капитанской каюты, вся влюблённость разом испарилась. Да и её понять можно, выбора не было — или подмахивай, или писдуй на берег. Сидим раз толпой в каюте, бухаем, и она с нами.

— Чё ж ты трахаешься наверху, а бухаешь здесь, — спрашивает Декс.

— Здесь я человек, а там просто станок.

А кэп борзел не по-детски, к нему жена с ребёнком приехала покататься, ищет его ночью. «На вахте он», — говорят. Какая накуй вахта у капитана, когда идём на автомате по открытой воде, по Онежскому озеру. Ясное дело, с Танюхой где-нибудь зашхерился. Мы с ними до конца не доработали, настописдело — сколько можно, год отпахали, за исключением пары поездок домой на неделю. Уже в конторе слышали, что сука-радист на него телегу накатал в кадры и за пьянки, и за плядство.

Вот такая она, любовь кораплядская…

Икра

С начала навигации мы двинули на Каспий, и начались денёчки золотые, вернее рублёвые. Деньги никто не считал, уходя на берег в кабак, просто цепляли в горсть из ящика стола. Страна голодала, многие продукты были в дефиците, всё по талонам, по записи. Голодали и мы… Иной раз вообще продуктов не было — только хлеб и осетровая икра.

Система была отработана чётко. Ночью, выходя в море Волго-Каспийским каналом, ждали сигнал фонарика и замедляли ход. Подходил катер с браконьерами и сгружал мешки с готовой паюсной икрой и балыком. Количество обговаривалось заранее, лавандос наготове, поэтому всё занимало считанные минуты. Нам потом оставалось только развесить, распределить, кто сколько вложил и зашхерить на всякий случай. Но при мне нас ни разу не шмонали. Сдавали выше по реке по кабакам в пять раз дороже.

К нам деда нового прислали, сам из Мурманска. Спускается в машину и окуевает от такой картины: сидим в ЦПУ — четвёртый механик, повариха и мы с Дексом, водку пьянствуем, а из закуски только двухлитровая банка с икрой, черпаем из неё ложкой по-очереди, даже хлеба нет.

— Да, ребята, много я повидал на флоте, видел даже, как моторист повариху драл за ГРЩ, — ноги только в контакты не суйте, — говорю, — убьёт ведь на кер. Но такого ещё не видел.

— Ну так, присоединяйтесь, — гостеприимничает Декс, — токо звиняйте, с закуской напряг.

Но недолго музыка играла. Один коммуняка-капитан из-за низкой зарплаты решил забастовку устроить, перегородить Беломорканал. Так его судно в «наказание» на юга перекинули, а наш «Х» послали вместо него на ББК. Ох и мат стоял по всему пароходу при этом известии — аж на берегу слышно было.

— Куйня, зато клюкву с грибочками похаваем, а то икра чё-то заипала уже, — Декс покуистичен, как всегда.

Оверштаг, и отход на Север…

Беломорканал

Подходим к Ярославлю, курю и смотрю в люмик. На реке спокойно, жара постепенно спадает, вода, как зеркало, лишь от парохода расходятся усы, и те зеркальные. Мимо то и дело кто-нибудь проходит, его усы сливаются с нашими и получается неповторимый световой эффект. На небе, сливающимся с рекой, ни облачка. Всё в полной гармонии — река, небо, плеск воды за бортом, тихий шум двигателя, деревеньки, прилипшие к холмам левого берега, дым сигареты, тоненькой струйкой плывущий из иллюминатора. Идиллия…

Грузимся арктической соляркой на Кандалакшу, через Волго-Балт, Онегу, Беломорканал. Белое море, белые ночи. Рейс интересный, когда идёшь первый раз. Выше Череповца начинается дикое буйство нетронутой природы, особенно на ББК — воздух чистый до такой степени, что хочется его пить, вода в торфяных озёрах коричневато-прозрачная и вкусная, кругом зелёная тайга. Каналы узкие, проходить по ним очень сложно и интересно. На Волго-Балте глина, чуть с фарватера собьёшься, подсасывают рулевые насадки, судно не слушается руля и приходится работать движками, чтобы на берег не вынесло. На ББК ещё круче — очень узко, два встречных судна расходятся впритирку, речки извилистые, держать руль нужно строго на береговые створы, иначе можно запросто пробить днище о скалистый грунт. Тот, кто рулил на ББК, сможет пройти везде.

На ББК 19 шлюзов. Первые семь шлюзов со стороны Онеги стоят один за другим, мы их лестницей называли. Пока пароход шлюзуется, можно прогуляться в свободное от вахты время в посёлок Повенец, где я так ничего и не купил, кроме зимней оленьей шапки и тапочек для матери из того же зверя. Бухла там тоже нет, поэтому лучше искупаться между шлюзами, если погода позволяет. Декс заприметил сушащуюся во дворе медвежью шкуру и загорелся её списдить, но я его отговорил, заряд соли в жопу — сильный аргумент. Как-то раз я шлюзовался на носовом кнехте и увидел мак на близлежащих огородах, правда головки у него были маленькие — север как никак. Свободный от вахты Декс оперативно метнулся и собрал полмешка, повесили сушиться в трубу, решили кукнаром побаловаться.

Самая жесть на ББК — это одиннадцатый и двенадцатый шлюзы, вырубленные в скальной породе и обшитые деревянным брусом. Камера высотой с двухэтажку, очень мрачная картина. Как представишь, что зэки вручную их рубили и трупы там же бетоном заливали, волосы дыбом встают. Никакой механики, мы крепим к швартову тонкую верёвку с резиновой грушей на конце (выброску) и закидываем её, а бабы-швартовщицы принимают и вытягивают канат. У нас с Дексом было соревнование, кто метче этой грушей бабе в лоб заедет. Визгу было, мама не горюй! Груша не очень тяжёлая и попадает на излёте, но всё равно неприятно.

На выходе в Белое море стоит скучный городишко Беломорск, заселённый бывшими гулаговцами и их потомками. Пошли за книгами к одной даме, так битый час пришлось слушать, как она Сталина обсирала. До кабака, напоминающего деревенский клуб, далековато, в общем, полный отстой. Так что в Кандалакшу мы пришли полностью протрезвевшие.

Один раз красиво и интересно, но мотаться через ББК каждые две недели немногим лучше, чем его строить. Так что Беломор лучше забивать и курить, чем ходить по нему.

Клондайк

Команда страдала от никотинового голода. Выдавали по две «Астры» на рыло на неопределённый срок. Я окучивал некурящего моториста Пашу, получалось четыре, но один кер не хватало. На выходе в Белое море дошло до того, что собрали все промасленные бычки, заныканные по машинному отделению, просушили и вертели козьи ножки. Поэтому по приходу в Клондайк (Кандалакшу) первоочередным делом было раздобыть курево. Пока шли из порта до города, собирали бычки. Нам с Иванычем было стремновато, а вот некурящему Павлику покуй — нёс перед собой кулёк из газеты и радостно орал, обнаружив длинный экземпляр. В городе с куревом тоже было туго, барыжили таксёры, завышая в пять раз цену на говёные болгарские сигареты (они тогда уже стали говёными). Куда деваться, пришлось покупать. Зато вечером потом с удовольствием наблюдали, как подвыпившие после зарплаты северяне перевернули тачку, а самого барыгу накормили его же сигаретами.

В Кандалакше живут люди сильные, здоровые — север всё таки, и незлые. Сколько раз давились с ними в очереди за водкой — ни ругани, ни драк, со смешком и прибаутками — чисто спортивный интерес, кто посильнее и половчее, тот первый. (В нашем городе даже ментов в очередях писдили, к слову). Пьют круто, и мало пьянеют. Есть, как и везде, бичи, которые пропивают всё, вплоть до половых досок собственной квартиры, но таких единицы. К Иванычу в гости друзья приходили, отец с сыном, я метнулся за пузырём, разливаю по четверти гранёного, а они:

— У нас так не пьют.

— А как?

Берёт у меня стакан и доливает до краёв:

— Вот так! Через полчаса мы с шефом лыко не вязали, а им хоть бы хны.

Загрузились чугунной чушкой на Череповец, и застряли на три дня на рейде — забухал капитан. Как-то открываю от нечего делать машинный журнал, а там во всю ширь дедовым почерком: «Стоянка на рейде Кандалакши по причине пьянки капитана». Сказать, что я окуел — ничего не сказать. Написать ТАКОЕ в официальном документе, это до какой же степени довести надо человека. Где кошка между ними пробежала, неведомо никому. Больше этот журнал никто не видел, а стармеха заменили в Череповце.

Череповецкая швартовка

Идём на Череповец, выгружать чушку. Курю и смотрю в люмик на уже поднадоевшую тайгу и куею от мысли, сколько раз придётся мотаться туда-сюда за оставшиеся пять месяцев навигации. Дед не вылезает из каюты, в Кандалакше удалось по уши затариться алкоголем, поэтому в машине у нас с Иванычем всё путём. В курилке тоже всё путём — боцмэн с монтёром в козла режутся, жутко довольные оба, и амбрэ на весь коридор.

— Вкусный одеколон? — спрашиваю.

— Неси, и твой заценим.

— Вот уж куй вам.

Эти клоуны по-пьяне друг друга педиками стали называть. Нам-то стёб, а как-то третий мех новенький, браток казанский, услышал это в первый раз и прикуел:

— Куда я мля попал?!

Ему объяснили, что они не долбятся, а писдоболят просто, но за руку с ними он так и не здоровался, и за одним столом не кушал.

Швартуемся, наконец, в Черепке. Пьяный Декс на юте попутал команды, приготовил к отдаче кормовой якорь и докладывает в рубку:

— Кормовой яшка к отдаче готов! Ещё более-менее адекватный старпом в шоке бежит на корму и стопорит шпиль. Жаль, была бы прикольная картинка — в двадцати метрах от причала телепаться на якоре. Мы на баке, боцмэн накачан одеколоном до полной кондиции. Двигаемся вдоль причала, на траверзе под прямым углом берег, а вдоль него баржа. Мастер, чтобы носом в неё не въехать, спрашивает боцмана по матюгальнику расстояние до баржи, тот на полном серьёзе заплетающимся языком докладывает:

— Еще десять метров и писдец нашему полубаку.

— Боцман, млядь, отдай микрофон Филу!

— Ты мене не учи!

Порт в экстазе, там всё слышат. Привязались с грехом пополам, пошли догоняться.

Бухали почти всю ночь. Мой механик Иваныч, душа-человек, в семь утра растолкал, суёт под нос стакан водяры — на, мол, похмелись, работать пора. Пока я вставал, он фъёб этот стакан и исчез. Пришёл монтёр-горемыка, я со своей верхотуры спрыгнул, смотрю, Дексон на палубе спит, весь как есть, в робе и бушлате, уткнувшись головой в ящик под шконкой. А монтёр и зашёл то из-за того, что знал — у Декса пузырь портоса заныкан. Растолкали, а он и говорит, что спецом башкой ящик закрыл, чтобы пузырь не спёрли. Послали монтёра в подальше, похмелились, и на работу.

Думали, кранты нам, бошки полетят — сам кэп не употреблял в этот раз. Обошлось, спросил только у Толяна-рулевого, что отмечали так круто. Тот отмазался дежурным днём рождения. Ну ни куя се днюха — вся команда в оверкиле была. Списали только повариху за ссаньё на старпомовский коврик (см. Кораплядская любовь), а с боцмана, как с гуся вода. Как же — штатный стукач. Ну и деда заменили после Клондайка — такое не прощается. Как ни крути — это предательство. Команда — одна семья, рамсы в ней не должны выноситься наружу.

Измогилыч

В Черепке приехал новый Дед, весь синий от блатных партаков. Рассказывал, что по-молодости фурагой был (приблатнённая молодёжная группировка из рабочих кварталов). Решили мы его сразу пробить на гнилость и пригласили обмыть назначение к Иванычу в каюту. Тот принял приглашение без базара — видим, человек простой, без понтов. Ёпнули по первой, он и говорит:

— Кули мы тут в тесноте жмёмся? (к нам на хвост присели Дексон с третьим штурманом). Пойдём уж и каюту мою обмоем заодно.

А у него, по сравнению с нашими, вообще хоромы — спальня, гостиная. Только как-то не заведено матросам у деда бухать. Ну да мы то вдатые уже, тем более Кэп на берег ушёл.

Дедушка оказался ярым антигорбачовцем. Чуть подпил ещё, и попёрла политика:

— Я бы этого пидора горбатого к стенке и из калаша тра-та-та-та!

И дальше распаляется всё громче, а люмики открыты, жара, на весь порт слышно. Сижу, не знаю. что и делать — боязно как то — Горбатый страной рулил в то время. Вдруг голос Кэпа:

— Кули вы тут орёте?! — и голова в люминаторе появляется.

Дед и его за стол зовёт, тот заходит:

— Что за праздник?

— Да вот, с командой знакомлюсь и трёшника на учёбу провожаем, — отвечает дед.

Мы с Дексом подрываемся съёживаться, не отпускает.

— Сидите уж, только чтоб на вахте нормальными были. — А команда отличная, — продолжает, — дело своё знают, приказы лишний раз повторять не приходится. Вон матрос даже лучше трёшника на ББК заруливал, а моторист за механика стоял (мы с Дексом засияли, третий краснеет, как рак), бухают, правда, но работе не во вред. В-общем, вижу, сработаетесь.

И вправду сработались. Стармех поспускался в машину с неделю, видит, что там всё работает, как часы, даже если я один, а Иваныч спит бухой, а потом и вовсе заходил только раз в месяц в журнале расписываться. В основном бухал на низах с братвой, мне всё песни блатные под гитару заказывал. Пока к нему подруга покататься не приедет, и не возьмёт в ежовые рукавицы. Но и при ней случалось. Пошли мы с ним раз в Одессе (уже позже, зимой) за железкой какой-то, а она ещё не готова. Холодно, жрать охота. Зашли в «Украину», там на улице под навесом мясо в глиняных горшочках подавали.

— Дед, — говорю, — по полтиннику может для сугрева?

— Возьми, но не больше!

Я приношу два полных стакана.

— Фил, окуел ты, что ли, я же сказал!

— Так она меньше не наливает. Ну не выливать же на землю в конце концов, — не растерялся я.

Почему из могилы? Да звали его Исмаилыч, а Декс, как напьётся, шепелявить начинает:

— Измагилыч, Измагилы...

— Кули ты меня в могилу гонишь, — ворчит Дед.

Палкина губа

У Иваныча беда — умерла мать, уехал хоронить. Со мной на вахте Дед остался, лентяй патологический. Первые три дня по часу сидел в ЦПУ, потом по двадцать минут три раза, потом один раз в конце вахты спускался, и, наконец, исчез совсем. Даже журнал мне самому заполнять приходилось. Зато мозг никто не трахал: — прошёлся, топливо подкачал, водички нагрел, показания снял с приборов, и сижу, чифирю с кроссвордом. Иногда Декс заходил в нарды поиграть.

— Коронуем тя во вторые механики, — издевается Декс, кидая камни.

— Да пошёл ты!

Пришли в Палкину Губу (нефтебаза в Кандалакше) выгружать соляру и узнали, что стоять будем долго, не было пустых резервуаров. (Кстати, возить солярку окуительно, всегда премию получали за экономию топлива — а писдили мы её безбожно — арктическая дизелька прозрачная, как слеза, и фильтра не забивает). Стоянка в Палке — лучше не пожелаешь. Вокруг красóты природы, величественная тайга, щедрая на грибы и ягоды, которые даже в белые ночи можно находить, в море ловится треска. Да ещё и северный процент капает в добавок к скудной зарплате. В машине ремонт не предвиделся, так что кто по грибы отправился, кто рыбачить, кто просто, покуривая, сидел на прибрежном валуне с разинутым хавальником, впитывая пейзаж.

А меня на думки пробило — Любимая была в родном порту, почти невеста. Вот и думаю — может бросить всё это к чертям собачьим, завязать с флотом, осесть на берегу, жениться, детей нарожать и жить тихо и счастливо.

— И сдохнуть в один день, — продолжает Дексон (я размышлял вслух).

— Настоящий флот — это пьянки в портах, кабаки, шлюхи, всё просрать до копейки и в новый рейс. А потом совесть мучает с похмелья. Ну на кера мне эта двойная жизнь — нужно выбирать что-то одно.

— А на берегу ты сгниёшь от скуки, — отвечает друг, так что крепко подумай, прежде чем выбирать, пошли, а то на автобус опоздаем.

И мы поехали в Кандалакшу — Кэп, Дед, Радист, Декс и я. Цель обозначена — ресторан «Бриг».

Кандалакшинские плядки

В «Бриге» недурно. Людей немного, уютно, ненавязчиво звучит музыка, прохладная водка отлично идёт под хорошо прожаренного цыплёнка. Напротив сидят Кэп, Дед и радист. Кэп сразу спрашивает, когда мы назад на пароход собираемся. Надо же что-то сказать для поддержки авторитета, а то как же — сам великий Мастер, млядь, отдыхает в кабаке с приближёнными, а тут вваливается его матросня и нагло плюхается за соседний столик. «Да покуй, — думаю — это на судне ты бог, а здесь обычный пьяница». Сами за базаром по душам не заметили, как литр белой сожрали под двойную порцию цыплят. Взяли с собой ещё пузырь и пошли гулять по центру. После литра выпитой на пароход совсем не тянуло, но всё же пришли к автобусной остановке. Глядим, из ближайших кустов пьяный Кэп вылезает с расстёгнутой ширинкой. Дексон не выдержал и заржал в голос.

— Смотри мне, на пароходе выепу, — говорит Кэп и сам смеётся.

Тут на меня вдруг накатила крутая волна покуизма. Подбиваю Декса, цепляем каких-то шкур и валим с остановки у начальства на виду, аккурат от подошедшего автобуса.

Положили мы на работу с прибором, и гуляем по центру, тёток снимаем, но никто на нас не ведётся. Наконец, к одним вроде пришвартовались, Наташки, лет по двадцать пять, стали вместе сигареты стрелять. Знакомых у них уйма оказалась — то к одной толпе молодёжи подкатят, то к другой. Нашли пару сигарет, отошли за киоск, курим. Мы давно уже намекаем, что у нас есть пузырь, который негде и не с кем распить, они ломаются. Покурили, и разбегаться.

— Во кайфоломки, мля, — вздыхает Декс, — чё, других поищем?

Я оглядываюсь — тётки мнутся на перекрёстке, потом резво возвращаются:

— Ребят, пойдёмте, в нас совесть заговорила — нельзя же вас тут одних бросать.

Мы, не раздумывая, идём за ними, кер знает куда, по дороге пацан добавляется, по-ходу друг одной из Наташек, знакомимся. Всё довольно мирно, но не для нас с Дексом, выросших в бандитском районе. Для нас запахло кидаловом. Перекладываю поудобнее выкидуху в кармане, опытный Декс тоже не теряется и незаметно берёт за горлышко пузырь в пакете. Идём неосвещёнными дворами и ждём, когда нас начнут обувать. Нам почему-то весело, Декс, не умолкая, травит анекдоты. Заходим в тёмный подъезд пятиэтажки, напрягаемся, но ничего не происходит. Удивляясь с каждым шагом, поднимаемся в квартиру на пятом этаже, где нас встречает огромный рычащий дог, быстро утихомиренный хозяйкой.

— Располагайтесь, ребята, — хозяйка Наташа накрывает журнальный столик и достаёт рюмки.

— Клофелинщицы, — шепчет Декс.

— Да уймись уже ты, наконец — я плюнул на все подозрения, полностью расслабился и тянул водку мелкими глотками.

Включили видак с музыкалкой, парниша извлёк свой пузырёк, тоже с водкой. Тётки пили мало, зато много танцевали, в том числе и медленные танцы с нами. Декс уже окучивал хозяйку, помогая убирать со стола и укладывать дочку. У неё не то муж военный в командировке, не то разведёнка, я так и не понял. Вторая Наталья обжималась с другом, а я раздумывал, где мне придётся кости кинуть — на стульях, или на полу. У нас такие посиделки сексом обычно заканчивались, в том числе и групповым, когда партнёров не хватало. И в наших извращённых мозгах даже не укладывалось, что нас пригласили в свою компанию просто провести вечер, выпить и потанцевать, поэтому мы были ужасно ошарашены, когда хозяйка сказала:

— Всё, ребят, поздно уже, вам пора. Спасибо за прекрасный вечер!

А-к-у-е-т-ь! Второй час ночи, «метро закрыто, в такси не содют». Но это в Москве, а здесь довезут тебя ночью в любое место. Север, здесь людей не бросают на улице. Поймали частника и благополучно добрались до Палкиной.

— Всё таки замечательные здесь люди, не испорченные цивилизацией, — замечает Декс перед сном.

Страшный помощник

Больше всех чудил по-пьяне, пожалуй, Страшный помощник, Чифмейт (старший помощник капитана). Сижу как-то раз ночью в курилке на его вахте. Идём по Онеге, за бортом туман, хоть ведром черпай. Мельком глянул в иллюминатор и окуел — метрах в трёх от нашего борта выворачивается широкая жопа какой-то «Волгонефти». Три метра на воде вообще не расстояние — стодвадцатиметровое судно не автомобиль, рывком руля его не отведёшь, чудом пронесло. На Волго-Балтийском канале Чиф въехал в жопу «Волгонефти», стоящей у стенки в очереди на шлюзование. Несильно въехал, откупились всего лишь ведром краски. И, наконец, втёрся правым бортом о стенку шлюза на входе, да так, что пробил второй танк. Слава Богу, шли в балласте, без груза, и экологическую катастрофу не устроили.

Пароход идёт полным ходом по извилистой речке, мы душевно сидим в каюте буфетницы и пьём портвейн. Я тереблю гитару, Мартышка (буфетница) пытается подпевать, а вахтенный начальник старпом поглядывает в люмик и умиляется:

— Ай, Декс, ай, молодца! Глядите, как лихо заруливает! Скоро шлюз, однако, Фил, сходи, не впадло, помоги ему прошлюзоваться.

Шлюзование. Кэп поднимается в рубку и видит такую картину: Дексон заруливает, я ворочаю рычагами машины, а Чиф, довольный, весёлый и пьяный, командует, развалившись в капитанском кресле. Получили по первое число, конечно, в основном Чиф, как старший. Когда в таких обстоятельствах случаются аварии, береговые крысы на разборе гундосят, что вот, мол, всему виной пьянка и расписдяйство. Им не понять, что за этим кроется душа настоящего моремана — широкая, бесшабашная и рисковая, у которой тяга к риску в крови ещё со времён парусного флота. О последствиях думаешь потом, когда заново всё переживаешь в памяти, смакуя каждую секунду. Тогда уже полностью ощущаешь остроту положения и возможные последствия.

Старпёнок

Приболевшую буфетницу Мартышку заменила жена Чифа — глупая до безобразия, ставшая объектом для стёба всей нижней палубы. Матросы задирали ей юбку, когда она драила палубу, открыто предлагали вдуть и прочие скабрёзности, та лишь хихикала в ответ. Зато она привезла с собой пятилетнего сынишку Лёху, который сразу сделался всеобщим любимцем.

Из всех услышанных слов он выхватывал на лету только мат и быстро разбирался, в каких случаях его вставляют. Сидим мы на юте, Декс что-то рассказывает, и как только произносит своё любимое «это просто писдец, мля», тут же рядом оказывается Лёха и бежит дальше, радостно крича:

— Пистец-пистец-пистец пля!

И быстро нашёл применение этому слову, шпанёнок! Была у него любимая подлянка — камни из нард за борт выбрасывать, мы за его пребывание на борту пар пять выточили, стали уже в карманах носить. Заходишь в курилку поиграть, там Лёха вечно трётся. Открываешь нарды — камней нет.

— Где кубики, Лёха?!

За борт показывает:

— Пистец.

Любил Лёха, будущий моряк, покомандовать. Поднимется в рубку, включит матюгальник и давай орать на всю акваторию:

— Польный пилёт плять! Рул плава на болт! Волёдя на бак! Декс на ют! Стоп машина! Атдать швартовы ёпанамать! (нахватался с других судов, у нас так не командовали).

Из курилки его было не выгнать, а когда оставался там один, брал кем-то не потушенный бычок и пытался затянуться. Я спалил его раз за этим делом, отнял окурок, набил пачку «Родопи» сладкими хрустящими палочками, похожими на сигареты и вручил — на, Лёха, кури. Тот потом только эти палочки и «курил», откусывая потихоньку.

Отца Лёха боялся, а мать не слушался абсолютно. Стала она как-то раз на него наезжать, как обычно, в салоне, во время обеда. Тот вдруг бац кулачком по столу:

— Пашла накуй, ктё в доме хазяин!

Мы выпали под столы, а та к Чифу со слезами жаловаться. Отхватил пацан писдюлей по-полной и малость приутих, но ненадолго.

Скучно нам стало, когда его увезли домой — настоящий мареман растёт!

Мак и крановщица

Просыпаюсь ночью от какого-то хруста, продираю глаза и вижу такую картину — Дексон усердно крутит мясорубку, перемалывая мак, который давно уже высох в пароходной трубе.

— Варить — палево, — говорит Декс, — давай сушняка хапнем.

— Ну, давай.

Сидим и закидываем ложками, запивая клюквенным морсом. Схавали по три весла, минут двадцать посидели — не прёт. Закинули ещё по трёхе — никакого ощутимого эффекта, только почёсываться начали.

— Ну его накуй, такой кайф, зря собирал, — обламывается Декс и поднимается в рубку на вахту.

Я следом, — мне скучно.

Утречко наступило, стоим в Черепке у причала, выгружаем чугунную чушку. Беру от некера делать бинокль и гляжу по сторонам. На противоположном берегу трахается раком молодая парочка, заметив зайчик от бинокля, машут нам руками и ускоряют темп.

— Вот те и порно халявное.

Декс хватает второй бинокль и начинает со смаком комментировать, а я перевожу окуляры на кабину крана. Там ловко двигает рычагами молодая девушка, черпая грейфером чугунную чушку из нашего трюма.

Видимо, мак всё-таки попёр, потому что я пошёл на берег и полез по скобам на работающий портовый кран с вращающейся башней. Крановая, слава богу, вовремя это заметила и остановилась.

— Свистнул хотя бы, — говорит, — на неделе один из ваших чуть не писданулся.

Только познакомились, в кабину вваливает амбал с монтировкой:

— Нина, всё путём?

— Нормально, разговариваем, — отвечает Нина.

Оказывается, её недавно какой-то пьяный придурок с рудовоза изнасиловать пытался прямо в кабине. Поговорили о жизни в Череповце.

— Как вы умудряетесь здесь выживать? — спрашиваю (огромный металлургический комбинат отравляет всё вокруг, и воздух и воду. На подходе к Черепку видишь ядовитое оранжевое марево над ним, а если вдохнуть полной грудью, клинит лёгкие).

— Да вот так и живём, — отвечает Нина. — Детишки уродами рождаются, продолжительность жизни очень короткая. За такую зарплату местные не хотят на комбинате гробиться, так туда вьетнамцев нагнали. Деваться просто многим некуда, родились здесь, жильё, работа какая-никакая.

Сидим, болтаем в таком духе, она увлекается иногда, поворачивается ко мне, и в это время грейфер бьёт по стенке трюма аккурат под каютой спящего капитана. Наконец, Кэп просыпается и высовывается из люмика, быстро просекает ситуацию и грозит мне кулаком. Пришлось спускаться.

— Делать некуя?! — Спускай шлюпку и подкрась буковки на носу.

Завидует, Казанова кораплядский, что я могу вот так запросто залезть на кран к бабе, а ему положение не позволяет. А мак? Да ну его накуй этот северный мак — беспонтовый он.

Адреналин и «Агдам»

Для чего мы встали на рейд Черепка, уже гружённые на Север, никто не знал. Вероятно, просто для того, чтобы затариться алкоголем. Пока мы с Дексом спали и стояли дневную вахту, Чиф, боцмэн и монтёр ездили на спасательном мотоботе на берег и привезли ящик «Агдама», поэтому половина команды была уже хорошо поддатая и требовала продолжения банкета.

— А мы что, будем смотреть на это пьяное быдло трезвыми глазами? — говорит Декс.

— Ты же в завязке?

— Да уж, тут завяжешь. Пошли, вон Чиф мотобот по-новой спускать собирается, заодно и прокатимся.

На левом борту расположилась пьяная четвёрка — боцмэн, монтёр и буфетница, во главе с Чифом, сидящим на руле, а мы с Дексом, абсолютно трезвые, курим на правом. (Спасательный мотобот похож на маленькую подлодку — при аварийном спуске во время шторма команда забирается вовнутрь и задраивает люки, в нашем случае достаточно присесть на «крыше», держась за леер посередине. Управление находится внутри). Двинулись через судовой ход в сторону пляжа. Бухой Чиф разгоняет бот и на полном ходу кладёт руль на правый борт, решив повыёживаться перед бабами на пляже. Бот, естественно, почти ложится на воду левым, да так, что старпом из своего люка в воду башкой макается, а остальные повисли на леере, болтая ногами.

Умники, наблюдавшие за нами с судна, доказывали нам потом, что спасательный мотобот практически не может перевернуться — он, как поплавок, сам встанет на ровный киль. Мы же с Дексом так не думали, нам лучше знать, каким героическим рывком мы вывели посудину из критического крена — вцепившись за леер по центру, всю массу своих тел перенесли на правый борт, бот ещё несколько раз качнуло, и мы под собственное дружное ржание и аплодисменты зрителей благополучно пересекли судовой ход и причалили на пляже.

— Ну вот, — сказал Декс, адреналина хапнули.

— Угум, прокатились, млядь, теперь нужно водки хапнуть, — говорю я, — купаться на судовом ходу вовсе в мои планы не входило.

Чиф приказал боцмэну сторожить мотобот, на что тот долго отнекивался, потом жутко обиделся и сказал:

— Ну и куй с вами.

Не успели мы отойти метров на пятьсот, как услышали звук движка — обиженный боцмэн, толком не умея управлять посудиной, попёрся назад к рудовозу через оживлённый судовой ход. Мы с Дексом и монтёром смотрели, ожидая, когда на предателя наедет какой-нибудь буксир, но чухану повезло, чудом добрался невредимый.

А Чифу покую всё, он пребывал в эйфории — взяв под ручку Мартышку, скакал вприпрыжку к выходу с пляжа, напевая детские песенки. Они направлялись в кабак «Садко», а мы по тропе, проторенной утром монтёром, в общагу к цыганам, которые банчили вином. Монтёр с Дексом поднялись наверх, я остался курить на крыльце с двумя типами сомнительной наружности, утренними знакомцами монтёра.

— Слышь, брат, у тебя есть гондоны?

— Есть, а что?

— Да там в 512-й комнате две вьетнашки дают, за 15 рублей всего (пузырь «Агдама»), прикольно так, лежат: «Епася-епася!»

Я отказываюсь, курим, и, наконец, появляются гонцы с тридцатью 700-граммовыми бутылками «Агдама». Такого Нефтерудовоз «Х» ещё не видел. Все ужрались в хлам, начиная от буфетницы и заканчивая капитаном. По нижней палубе катались бутылки, разлились лужи вина, казалось, даже от переборок исходил перегар. Монтёр с боцмэном валялись в одних трусах в курилке, увешанные гондонами, с надписями «пидор» на лбах красной помадой (наши тётки постарались). Повариха спала у Кэпа, буфетница у третьего меха, мы с Иванычем в ЦПУ, а Декс потерялся на полубаке.

Вот и все

Вот и последний рейс, ноябрь, конец навигации, порядком настоепавшей своей монотонностью. Тайга вокруг уже не красивая, а унылая, пьяные морды команды, за восемь месяцев въевшиеся в печень, соответствуют пейзажу. Погода дрянь — ветер и дождь, ночи всё длиннее, и все вздохнули с облегчением, когда пришло указание идти в порт приписки зимовать. В Кандалакше в любимый нами «Бриг» попасть не удалось, как и в другие кабаки. Пришлось набирать водку у таксёров. Было всё же немного грустно — замечательный город Кандалакша, и люди в нём живут хорошие, но хлёсткий северный ветер предупреждал, срывая фуражку: «Пора вам съёживаться отсюда подобру-поздорову, Господа Мореманы!»

В Черепке встали на рейд — закончилось бухло. С утра мы с Дексом в состоянии глубокой абстиненции отправились на рейдовом катере на берег, в «Садко». А там закрыто — профсоюзное собрание, дебилизм эпохи перестройки. Но кому очень нужно, суют канистры через окно и им наливают, за двойную цену, правда. Дексон тоже залез, пока наливали, порывался митинг устроить:

— Люди, чего молчим, как овцы, млядь! Барыги спецом кабак закрыли, чтобы навариться! Громи их накуй, Мама Анархия!

Люди не реагировали, в Черепке народ вялый, и я стащил друга с подоконника. Пришлось лакать холодное пиво прямо из канистры. Когда всё таки они открылись, мы зашли не в бар-гадюшник, а в ресторан — там немного культурнее. После горячего стало совсем хорошо, похмелье улетучилось, Декс стал рассказывать о широте морской души местным ханыгам и поить их пивом. Потом вовсе разошёлся — навалял в клозете халдею и отобрал у него водку, которую тот продавал на вынос по тройной цене. Пришлось спешно ретироваться. По дороге били друг другу морды без какой-либо обиды, просто для профилактики. На одной остановке он мне заехал в челюсть, на другой я ему. Добравшись до рудовоза, я вырубился, а Декс, как обычно, стоял за меня ночную вахту. С утра за всех почти сутки пришлось отдуваться мне. Декс не вставал со шконки, литрами лакал воду и жрал папаверин.

— Сдохнешь ты так когда-нибудь, дурик.

— Мы все живём для того, чтобы завтра сдохнуть, — изрекает друг словами из песни.

Так и очнулись в родном порту, встав под зачистку, все живы и здоровы, слава Богу. Пьяная навигация завершилась благополучно.

КОНТРАБАС

Валютой в 90-е родное пароходство нас не баловало, поэтому приходилось крутиться самим. Те, кто имел небольшой начальный капитал, покупали в Германии или Нидерландах (в основном ходили в эти страны из Эстонии) убитые «бани» (десятилетние тачки), подшаманивали кузов, колдовали над движком и гоняли в Россию, где впаривали лохам «чудо» западной автоидустрии по удвоенной стоимости. Тогда это было легко — граница открыта, оформление транзитных номеров занимало не более получаса. Но это лишь в случае ухода в отгулы — обычно машина впаривалась по приходу эстонским погранцам прямо на причале. Был случай, когда я сдал за 200 баксов старую «Копейку», взятую в Финляндии за 100 и литр белой. Но уж слишком большую роль в этом бизнесе играл случай — не каждый рейс можно было найти подходящую тачку, да и с погрузкой ее на борт в некоторых портах возникали проблемы.

А вот с водкой было поинтереснее: в Скандинавии она шла в два раза дороже, чем в Прибалтике, а в Гейропе раза в полтора. Но это была уже голимая контрабанда, как и сигареты. Декларировать с собой разрешалось литр водки и блок сигарет, а какой с этого навар? Поэтому, где только можно, делались тайные нычки. Нас круто не шмонали, и из-за этого команда совсем потеряла нюх — держали десятки поллитровок в рундуках собственных кают. Дело тут ещё в комсоставе и, непосредственно, в капитане. Если он лоялен и сам этим занимается — команда в шоколаде. Всё делается чётко и слаженно, на общак, налажены рынки сбыта и спалиться практически невозможно. Но это, в основном, у речников, которые с Ярославля на Финляндию гоняют. У них всего 3–4 валютных дня выходило (валюту давали суточными командировочными при открытии границы), поэтому котрабас водкой — основной заработок.

Мы же ходили с Прибалтики, которая уже стала заграницей, и валюта капала каждый день. У капитанов краник был отвёрнут намного больше — тут и представительские, и за проход проливов без лоцманов, и премия за вовремя доставленный груз и многое ещё, что мне не ведомо. Даже на продуктовых экономили, суки, и лишь единицы делились с командой. Так что риск спалиться на водке им был абсолютно ни к чему. Они полностью перекрывали кислород всем, вплоть до старпома с дедом и заставляли комсостав пасти команду. Там, как ни крути, настучат по-любому, поэтому заниматься водкой было совершенно нереально.

Были и такие, которые знали, что команда торгует, но закрывали на это глаза, типа, я не вижу, значит этого нет — давали и другим заработать (эти, кстати, и продуктовый остаток на общак кидали, и лоцманские, как положено). Приходилось ныкаться и от своего комсостава, и от чёрной таможни. Крупные партии, естественно, не всегда проходили, но курочка по зёрнышку исправно клевала. Было сложно, но можно. Вынести незаметно из порта пять поллитровок не проблема, а уж толкнуть их в городе и вовсе, как два пальца об асфальт. Вышел с полтинником, вернулся с соткой, всего делов-то (в Скандинавии).

А уж как там нашу водку любят! Разгружаемся в Гётеборге, толкнули шведу-тальману пару пузырей, через час припёрся: «Вотка-вотка ещё!» Здоровый викинг бля, амбре есть, а ни в одном глазу. Ещё через час по-новой: «Вотка тавай!» Нашли кое-как поллитровку — всю водку сдали ещё с утра. Так он ещё раз приходил, всё перерыли, у трёшника (третий помощник капитана) была бутылка шампусика ко дню рождения, ею кое-как отмазались.

Такой ещё нюанс — им подавай только водку «Русская», «Столичная», «Сибирская», прибалтийский «Кристалл» напрочь покупать отказываются. Так голь на выдумки хитра, у нас в полубаке целый склад пустой тары был, притащили в котельную, быстренько отпарили чухонские этикетки и приляпали свои хозяйственным мылом, сразу влёт ушла. Да и какая разница — в то время что у нас, что у них спирт разбавленный разливали. Сами же этот спирт из Голландии обратным рейсом возили.

Короче, худо-бедно, но экономические отношения налаживались.

ЧЁРНАЯ ТАМОЖНЯ

Стоим в Клайпеде, грузимся на Фредериксверк (Дания). Отличный рейс, команда на взводе в предвкушении хорошего навара. Схема идеальна по своей простоте: берём здесь водку, делаем чейнч во Фридриксе на слегка подержанную автомобильную резину и сдаём её в Прибалтике. Продавец и покупашка уже найдены, навар больше, чем просто с водки, вобщем, всё в цвет, вот только команда забухала не по-детски и я простыл напрочь, ни до чего дела не было, температурил, кое-как отстаивал вахты и на шконку. Да и жопой что-то чуял, наверное, поэтому в этом карнавале не участвовал.

На переходе нижняя палуба продолжала бухать — водки взяли море. Крутого досмотра на этом судне никогда ещё не было, никто из команды не сталкивался с чёрной таможней, поэтому расслабились по-пьяне, наивное мудачьё, и алкоголь толком не зашхерили. Большую часть сунули в мешках за воздушные балоны в машинном отделении, а особо ипанутые держали в каютах: «А, куйня, какой шмон, так, просто проверят документы, и всё (до этого рейса так оно и было)». И продолжали пить.

К Фридриксу подошли ближе к обеду. Швартовку я перенёс отвратительно — температура 37,5, слабость, трясло всего, да ещё привлекли внимание четыре чёрных тонированных «Гелика» на причале, и сердце в первый раз ёкнуло. До вахты оставался час, решил ещё поваляться на шконке, но не тут-то было — по трапам загромыхали тяжёлые берцы, гораздо больше, чем нужно для простой проверки документов, и сердце ёкнуло во второй раз. Не за себя, мне бояться было нечего — газовый ствол и оставшиеся с прошлого рейса четыре бутылки водки лежали в надёжном месте. Слышу звон за переборкой в соседней каюте — ага, у Тормоза водку из рундука изымают. Следующая каюта моя, она чиста, как моча младенца. Заходят двое в чёрной форме, предъявляют полномочия и начинают выворачивать ящики под мою ехидную ухмылку. Находят пузырёк из под лекарства, в нём мелкая соль. «What is it? Drug?» — «Ага, Cocain, млядь». Тот осторожно лижет и лыбится: «Joke? It’s salt». Так и уходят несолоно-хлебавши.

В раздолбанных чувствах иду в салон перекусить перед вахтой, наблюдая мимоходом, как чёрные выносят водку из прозодежды. Знаю, чья она — старпомовская, сам видел, как он её туда ныкал. «Ну, по-любому на матросов повесят», — думаю. В салоне все хмурые и поникшие, появляются 4 мех с мотористом, которого я должен менять, с бледными рожами, напуганные. Я молча ухожу, всё уже поняв, и спускаюсь в машину. Там вокруг моего вахтенного начальника, второго механика, вьются чёрные — два мужика и баба. «Вотка, вотка кте?» Тем временем из балонной выносят мешки с водкой. «Where is your cabin?», — спрашивает чёрная сучка. Второй мех ни бельмеса вообще по английски, стоит, пот рекой: «Фил, чё им надо от меня, млядь?» — «Каюту просят показать». Жалко второго, он не при делах вообще, лох, стармех с речника, приехавший подработать в зиму.

Нас под конвоем разводят по каютам и повторно шмонают. Ничего не находят и оставляют в каютах. Через некоторое время на нижней палубе наступает жуткая тишина, мы понимаем, что погром закончился и сползаемся в курилку.

Сидим в курилке, нервно сосём сигареты и молчим — о чём говорить, и так всё ясно — косяк окуенный, за это виз лишают на год минимум. Не утешает даже уверенность в том, что мою водку и ствол не нашли. По-любому повесят всё на рядовой состав. Понимают это и другие невиновные. Залетает третий штурман, кораплядский кассир: «Давайте, шеметом, всю валюту до цента собирайте по закромам, попробуем откупиться!» Никто не возражает, лучше сейчас отдать, чем год вообще её не видать. Но куй там — не берут они, паскуды. «Свободным от вахты срочно собраться в кают-компании», — раздаётся по громкой связи голос кэпа.

Собираемся в салоне, входит кэп с двумя чёрными мусорами, и докладывает: «В результате таможенного досмотра было обнаружено и изъято 85 бутылок водки и газовый револьвер „Рэк“ 45-го калибра с тремя патронами в барабане». Я в ступоре. Даже боезапас посчитали, суки. Все уставились на меня, на нижней палубе прекрасно знали, чей это ствол. Я покупал его не лично, так как не было возможности съездить на Риппербан, поручил это Тормозу, а этот мудак сначала нарисовался с ним, потом отдал мне при свидетелях. Да ещё в Кёниге я прикрывал нашу братву от местных быков (вот куда делись три остальных патрона). Ну надо же было этим гондонам свою водку именно за тем баллоном ныкать, где в глубокой уютной выемке отдыхал мой Рэксик, завёрнутый в чёрную промасленную тряпку.

«Или признаёте, чья это контрабанда, или накажем ответственных по заведованию помещений, где она была обнаружена», — продолжал кэп. Зная, что всё равно сдадут, лезу на амбразуру: «Револьвер мой, вёз в Россию супруге для самозащиты, у нас это не запрещено (мля-а, 45-й для бабы!). Водку категорически не признаю, у меня её не было! (Кстати, наказание за водку было намного весомей, а за газовик тогда ещё и закона в бардачной России не было)» — «Почему же тогда всё вместе находилось?» — «Не знаю, после покупки туда не заглядывал, а три патрона в машине отстрелял, — плету я на ходу, — предоставлю вам подробный письменный рапорт» — «Разберёмся, я всё про вас знаю!» Как же, думаю, знаешь ты, сука трусливая — запираешься в своей каюте, когда матросы бухают.

Спустились со вторым в машину, у того чуть ли не пред инфарктное состояние.

«Похмелиться мож тебе дать, Саныч?» — спрашиваю. «Да хватит накуй издеваться, Фил, ой, млядь, что же теперь будет?» — «Да не ной, ты то по-любому летом на свой рудовоз дедом вернёшься, подожди, принесу сейчас». Спускаюсь с ЦПУ вниз, вскрываю слани, и — вот они, мои заветные четыре поллитры, замазанные подсланевым мазутом так, что ни одна падла не сыщет. Второго от вида водки чуть внатуре инфаркт не ёпнул. Быстрее наливаю ему, сидим, пьём. «Вот так всегда по-жизни, Саныч, — пьём моё, а поеду за чужое», — заключаю я, когда мы съели литр.

А кэп разобрался. Рапорт он мой принял, конечно, и передал, думаю, за борт не по назначению. Списал постепенно всю машинную команду, кроме деда, и всю палубную во главе с боцманом. Мне всё-таки удалось перед отъездом выманить на ют жирную суку старпома и набить ему морду — 50 % изъятой водки принадлежала ему. Правда, на подмогу подоспел начальник радиостанции, досталось и мне, но в общем и целом я остался доволен. По приезду в родной город не стал терять время, вышел через знакомых на высокого босса из пароходства, написал рапорт под его диктовку, моё дело рассмотрели даже без меня и решили визу не закрывать.

Всего лишь за два ящика «Столичной»…

Content

Владимир Фил
ПУТЬ К ОКЕАНУ
Повести и рассказы

ПУТЬ К ОКЕАНУ

Юбилей

Ночной полет в теплую страну

Ты помнишь, как все начиналось…

Виноград

Крышка дома твоего

Четыре круга ада

Ура! У нас каникулы

Дни летели ураганом

Там били больно кованою пряжкой

Собственно, об учебе

Хэппилог

ПРОДОЛЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ

БУДНИ РЕЧФЛОТА

Человек с ведром

Кораплядская любовь

Икра

Беломорканал

Клондайк

Череповецкая швартовка

Измогилыч

Палкина губа

Кандалакшинские плядки

Страшный помощник

Старпёнок

Мак и крановщица

Адреналин и «Агдам»

Вот и все

КОНТРАБАС

ЧЁРНАЯ ТАМОЖНЯ