Ариадна Борисова

Перекрестье земных путей

© Борисова А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Брешь в таежных вратах

Сказание шестое

Домм первого вечера[1]

Есть ли тень у призрака

Власти и силы жеребец пепельно-пегой масти был отменной. Легко ли одному стеречь яловых кобылиц и пугливых маток с лоншаками[2]? Он охранял их от зверья, в бури-метели прятал с безветренной стороны утесов, не подпускал двухтравных неслухов, без присмотра шатающихся поблизости, а тем паче взрослых чужих жеребцов. Почуяв опасность, вожак поднял голову и беспокойно раздул ноздри. Нет, не пахло злым лесным стариком, не залегшим в берлогу. Не принес ветер и ненавистный запах серой стаи. Чей же наполненный терпкой тревогою дух щекотнул чуткий нос?

Жеребец отогнал кобыл в перелесок и поскакал навстречу незваным гостям. Могучие мышцы крестца вздыбились и заиграли от предвкушения грядущего события. Коль покажется пришлый косяк, жестокая трепка ждет дерзкого чужака, посмевшего подвести своих лошадей к занятому в горах пастбищу с заиндевевшей во впадинах травой! Если же приблизились устрашенные кем-то кобылицы, так неплохо будет пополнить гарем новыми женами… Но тут морду жеребца обдала струя кислого воздуха, знакомо насыщенного перебродившим молоком и железом. Всегда нежданно являются эти двуногие! А ведь казалось, тягостные мысли о них за лето выжгло солнце!

Вожак застопорился, взрыв копытами стылую землю. Кольнула досадная память о том, как двуногие приучали его к послушанию. Дикий норов был обуздан не сразу и не вовсе, однако в той мере, чтобы не чинить людям препятствий в отборе, производимом в косяке ежегодно…

Путники залюбовались красавцем, что с яростно выкаченными глазами выскочил на тропу. Взвеялась по ветру дымчатая грива, по высеребренной дневными лучами шерсти разбросались приметные пежины. Трепеща ноздрями, вожак захрапел для острастки на взлаявшую собаку и повернул к оставленным женам.

Прошлой буранной, многоснежной зимой трое друзей – Дьоллох, Атын и Билэр – помогали табунщикам возить сено для подкормки бродячего молодняка и жеребят. Этот блудный косяк едва нашли. В завьюженных горах тяжело добывать пищу. Немудрено копыта разбить о камень, да и какая пожива с тверди, известно скупой на мураву? Но хитроумный жеребец разведал, что в широких изложинах южных склонов снег хоть и глубокий, но рыхлый, а смерзшийся травяной слой под ним толст и ломок. Получше тебенёвка[3], чем на болотине. Путаные лабиринты вытоптали лошади в сугробах между горными грядами, так что снизу распадки казались вышитыми опоясками в крутых великанских боках. Спугнешь кобыл – скрыться успеют, уйдут вслед за своим повелителем вверх по тайным тропам. Пока люди присматривались, над снежной гладью вынырнула голова сторожкого вожака. Он и в тот раз издалека их почуял, догадался о подспорье по запаху привезенного сена. Тогда-то небось не ярился, особым раскатистым ржаньем созвал косяк…

Нынче же снег задержался. Коровий месяц подошел к концу, а небо не торопилось набросить на землю пушистую доху. Мрачно чернел Великий лес, едва прикрытый рубищем палой листвы. Днем было ясно и холодно, ночи морозно потрескивали обледенелыми ветками. Лошади на равнинах маялись жаждой и трудно добывали воду, сообща прорубая копытами полыньи в промерзших озерах. А табунок пегого жеребца доверился горам, поднялся к вершинам и пил хрустальную воду высокогорных тары́нов[4], не подвластных ни солнцу, ни зимнему сну.

Парни и травник Отосут приехали сюда по наказу малого схода. Жрец должен был осмотреть лошадей и заодно провести обряд заклятия против хищников. Друзьям аймачные старшины поручили пригнать в долину жеребых кобыл под домашний надзор и жирных яловых кобылиц на убой.

Круглый год вольно пасутся лошади вдали от нечистого человеческого жилья. Им редко грозят недуги. Осенью особенно приятно глянуть на округлые крупы с пышными метлами отросших хвостов, на игру мышц, меховыми мячами катающихся в спинных изгибах. Густая шерсть не дает мерзнуть нагулянному за лето жиру. Наверное, люди саха потому так стойки к стуже, что питаются самым здоровым и сытным мясом, какое только измыслили светлые боги. Табунщики различают девять степеней упитанности круглокопытных. Желательной тучности лошади достигают к началу зимы. В это время их плоть нежна, а сало под холками с ребро ладони. Вот только чересчур боязливыми становятся грузные кобылицы. Случается, чего-нибудь испугавшись, несутся сломя голову и погибают от разрыва крытых многослойным жиром кишок.

Дородность лошадей зависит от пастбищного выбора вожака. Но сам он, кроме щадящего хорея, не познает ни кнута, ни стрижки и умрет собственной смертью, когда к нему в должный срок прискачет Ёлю. Люди снимут с четвероногого старшины красивую седую шкуру и предадут земле его тело с почестями и песнями, как полагается на похоронах вождя. Гордый дух старого жеребца снова послужит людям в туго натянутом табыке, призывая их к праздникам или, может быть, к войнам…

Отогнанный вожаком косяк вернулся. Парни спешились в сосновом перелеске, что неплотной каймой охватывал край горы. Под гривами выносливых верховых было влажно, но не мокро. Значит, скоро остынут, изживут потную усталь и ввечеру допустятся к подножному корму. Добрая, говорят, пара – сытый всадник и голодный конь. Любому мальцу известно: перед длительной поездкой коня следует промять, подготовить к долгому пути в коротких пробежках. А после трудной дороги дать время выстояться без пищи и питья, не то взопреет и на глазах покроется взбухающими нарывами.

Старейшина Силис с согласия багалыка разрешил парням выбрать стригунов под седло. В предгорной долине встретилась кучка любопытного молодняка. Неприкаянные жеребчики, отбитые от табуна ревнивым вожаком, увязались за людьми. Недолго было размотать на ходу тонкие ремни, связать скользящие петли так, чтобы головы входили свободно.

Казалось, метать не будет нужды, сами подставят под накинутые ужища покорные выи. Ан нет, лишь послышался посвист арканов – камнепадом застучали копыта, врассыпную брызнули вспугнутые лошадки. Не сразу затянулись петли над теми, на кого пал выбор, и ремни накрутились на крюки седельных лук. Теперь три стреноженных стригуна стояли рядом с верховыми, дико кося глазами, боясь даже малым прыжком двинуться с места. Пока день был в разгаре, парням не терпелось объездить их мордами к солнцу, дабы никакие тени пугливых не тревожили. Сбили покуда шалаш с толстым сосновым ложем, наполнили бурдюки свежей водой. Натаскали гору сушняка – до утра хватит костер кормить. Еле дождались похлебки. Дьоллох торопливо сдернул бурлящий котелок с рогули и пролил часть варева.

Отосут с толком-расстановкой собирался пообедать после благодарения местных духов. Наблюдал, как друзья обжигаются горячей похлебкой, и не мог удержаться от смеха. Потом подумалось с грустной в душе улыбкой: отчего старики живут не спеша, будто впереди их ждет еще добрый осуохай весен, а юные мчатся, точно на пятки им наступает ножища Ёлю?.. Одернул себя: не след, творя молитву, послаблять голову досужими мыслями. Надо покумекать, где будет складнее звучать заклятие – важное вспоможение к зиме радетельному вожаку. А ускачут сорванцы удаль тешить, закутается жрец в шкуры и подремлет на упругом лапнике, набираясь сил у здешней земли. Неизвестно еще, добром ли примут долинных гостей нравные горные духи.

Пес Мойтурук сообразил, что парни куда-то навострились – взволновался, свернул кольцом пушистый хвост и замельтешил вокруг. Радостно покусывал переметные сумы, волок зубами хворост: глядите, и я стараюсь, так не забудьте меня в забавах! Но впустую чаялись собачьи надежды – молодой хозяин велел сторожить лагерь и травника. Обиженно скуля, Мойтурук уткнулся Отосуту в ноги. Не хотел видеть, как веселый Атын взнуздывает жеребчика. Даже горсть сухого творога – остаток скудного жреческого обеда – пса не утешила.

Едва травник допел последнее слово молитвы, парни запрыгнули на необъезженных лошадей и стиснули коленями тугие бока. Удаляясь по черной тропе, яркой поземкой взвихрились белые бабки мышастой лошадки, залученной Билэром. За нею улетел поджарый, темно-серой масти стригун Дьоллоха. Россыпь светлых пятен по пепельной шерсти Атынова избранника указывала на ближнее родство с пегим вожаком. Запрокидывая голову, жеребчик попытался встать на дыбы, но передние ноги перебрали воздух и гулко стукнули о землю копытами. Конек заржал изумленно, жалобно – острые железки удил больно врезались в губы. Седок удержался, стукнул строптивого в брюхо пятками. Тот снова издал пронзительный крик, будто провизжала тринадцативёсная деваха, которую ущипнули за округлившееся бедро…

Жрец качнул головой. Только б не сверзились наземь с незаседланных. Ну да был бы, говорят, нож отлит, а ножны найдутся, был бы объезжен конь – сладится седло! Скоро новехонькое конское снаряженье закрасуется на столбах в мужской половине юрт. К возвращению домой капризные стригуны приучатся к сбруе и грузу, перестанут брыкаться, завьюченные, катаясь по земле. Если зима выдастся не слишком морозной и станет надобность в дальней поездке, будут готовы проходить под поклажей столько кёсов, сколько выдержит всадник.

Нет крепче и закаленнее лошадей, чем коренастые, длинношерстные лошади народа саха, зимою схожие издали со стогами сена, летом неприметные в разнотравье аласов. Нет сметливее их, диких, но не лютых, понятливых в укрощении и муштре. Ни в пище, ни в крове не зависят они от людей и были бы свободными детьми Бай-Байаная, да людям без них не прожить.

* * *

В развилке троп всадники унеслись в разные стороны. Поди-ка найди их теперь в путанице звериных и конских дорожек, источивших предгорье, как жучки больное дерево! Придерживая жеребчика, Атын тщетно вглядывался в редколесье, надеясь увидеть друзей. На свету в проемах тропинок иногда вырисовывались четкие фигурки ветвисторогих – то выскочит тонконогий гуран, то статный изюбр качнет новым кустистым венцом, но человек на коне не показался ни разу.

Атын настороженно прислушался к себе и рассердился. Измаяла душу потребность жаться ближе к людям из страха уединения. Надоело бояться близнеца, будто малыш темноты! Вдруг пришла странная мысль: а не придумал ли он, Атын, сам двойника? Может, нет его вовсе, а есть еженощный ужас, непрестанный морок, которому он дал зачем-то имя и облик?..

Да, но вечным напоминанием о Соннуке висит на спине обруч с мешком, полным одежи на случай его нежданного явленья… Встряхнувшись, окоротил себя: не ворожи, не приманивай призрака!

Расслабились поводья, и пегий поскакал наперегонки с ветром. Шапка срывалась, в ушах свистало озорно и щекотно. Жеребчик был испуган и разозлен, но не поддался ярости. Выбирал дорожки прямые и надежные, опасаясь шею свернуть ненароком или глаз выхлестнуть веткой. И седока, таким образом, поберег. Атын прижался к теплой шее конька. В какой-то миг почудилось, будто слился с мускулистым лошадиным телом, уподобился могучему Кудаю и несется, взметая копытами железную окалину с троп холма о трех поясах. Бегущий навстречу лес расступался нескончаемым сквозным коридором. Впереди ослепительно-белым шаром катилось косматое солнце… И звонкая радость наполнила душу, а на ум пришло крылатое имя для того, кто был живым и настоящим.

– Ты – Дайи́р, – шепнул Атын в притиснутое к затылку ухо стригуна. – Дайир, что значит Парящий!

Конь побежал весело, вольготно, забыл о гнете, вправду полетел-запарил по-над лесом. Дыхание Атына зашлось в ветре, прутками визгливого воздуха засекло лицо!

Но понемногу Дайир перешел на рысь, затем на шаг и, наконец, побрел, спотыкаясь, как дряхлый одер. Быстро выдохся с непривычки по первому разу. Не столь был еще крепок, чтобы долго скакать с тяжестью на хребте. Атын слез и, взяв уставшего стригуна под уздцы, неспешно двинулся рядом. Тот окатил разгоряченную щеку влагой шумного вздоха, мягко торкнулся мордой в плечо, то ли жалуясь, то ли ласки ища. Признал хозяина.

Погладив красавца по белой проточине, льющейся меж глаз к ноздрям, Атын взъерошил его взмокшую холку. Подумал, что не даст холостить и стричь весной. Пусть грива Дайира растет вольно, как у отца-вожака, серебристым облаком дыбится над головой в прыжке и крутой остановке. Хотя, конечно, красивая внешность скакуна и проворные ноги с крепкими сухожилиями не залог выигрышей на скачках. Сила сердца, легких и духа, дерзкое стремление первенства – вот что умножает волю к победе. А потому за Дайиром нужно ухаживать как за дитятей, не пресекая желания быть обласканным, обучать с дальним прицелом и на празднике Новой весны опробовать в состязаниях. Надо вызнать секреты у тех витязей в дружине, что присматривают за боевыми лошадьми. Полученные от сильных маток и жеребцов, они содержатся в особой заботе. Ботуры, поднаторелые во взращивании коней, знают, сколько кёсов ежедневно должны одолевать отборные верховые шагом и бегом, когда следует кормить их жестким или мягким сеном, а когда сдобрить корм целебной накипью, снятой зимой со льда соляного источника. Летом Атын часто видел, как седые вояки купают лошадей в реках, вдосталь дают поваляться на горячем песке и после чистят шкуры скребницами. Боевые кони – лучшие скакуны. Подчиняются едва слышным командам и легким движениям всадников, умеют молниеносно останавливаться и разворачиваться на ходу, по приказу ложиться набок, подобно спящим и мертвым… Ничего не боятся. Отвагу и мужество им прививают, приучая к огню, звону клинков и неумолчному бою табыков. У ратных круглокопытных свое Посвящение, и однажды усвоенное они никогда не забывают.

Приятные думы остались за поворотом тропы. Атын почувствовал озноб. Холод пролился по животу, промозглой зябью проник в колени. То, что телу сразу стало просторнее и легче, совсем не обрадовало. Дайир забеспокоился, всхрапнул и попятился со вскинутой головой: чего-то испугался. Вернее, кого-то…

– Зачем ты вышел? – хмуро спросил Атын, не оборачиваясь, и снял с плеч мешок со скаткой одежды. – До твоего времени еще полдня.

– До твоего времени! – передразнил двойник, стуча зубами и в злобном нетерпении подпрыгивая на мерзлой земле. – Оправдываться велишь? Что же мне, живущему, будто в темнице, вовсе заказано наслаждаться солнцем, общим для всех?

– Наслаждайся. Только молча, если ты хоть немного на это способен!

Атын бросил мешок и едва не угодил близнецу в лицо. Тот извернулся, выбросил вперед руку, поймал мешок за лямку, дернул узел-туомтуу, спеша одеться-обуться. Он всегда мерз, зато не знал человеческих хворей. «Только воины могут похвастать умением облачаться так споро», – подумал Атын со смесью уважения и досады.

– Я хочу покататься на нашей лошади, раз уж ты, как всегда, не подумал обо мне и не взял вторую, – заявил Соннук.

– Дайир утомился.

– Хм-м, Парящий! Ты не соизволил посоветоваться со мной и дал кличку сам! Не настолько он заморен, чтобы не выдержать мой вес! Я вполовину легче тебя.

Двойник лгал. По весу братья в последнее время почти сравнялись.

…Атын тщетно силился сделать Соннука настоящим человеком, год за годом призывая к колдовству шаманские умения и кузнечные инструменты. Снова и снова врывалась в темя двойника молния отраженного Сюра, снова огненная боль и хрусткая ломка сотрясали тела близнецов. На поверхностях граней волшебного камня бушевал поток, багровый, как кровь, а внутри было пусто и холодно. Наверняка существовала иная передача духа жизни, которая могла бы даровать плоть и силу призрачному телу, но Сата ее то ли не ведал, то ли не хотел открывать. Атын же и подавно не знал.

Каждый раз, поднимаясь с наковальни и становясь против света, Соннук спрашивал замирающим голосом:

– Есть у меня тень? Есть?!

Сам посмотреть не мог, слишком большая была пытка.

Юный кузнец молча опускал виноватую голову, не в силах глянуть в полные мольбы глаза близнеца, и они наливались отчаянными слезами. Вот что было в нем настоящим, как у всех людей – слезы, выжатые из крови для освобождения ее от горечи.

Но не зря говорят, что частые слезы, облегчая сердце плачущего, попутно отмывают сострадание ближнего. Пришло время, когда Атыну начали претить бесконечные стоны братца. Заметив это, разобиженный Соннук прекратил просьбы дать ему настоящую жизнь и прибегнул к другому средству. Женщины стали удивляться, куда к утру исчезают оставленные с вечера на полке молоко и мясо. Соннук, прежде до еды не охочий, стал жадно поглощать снедь, спрятанную братом в условном месте, а заодно и то, что было уготовано домочадцами к завтрему.

Олджуна допытывалась у пасынка, и пришлось соврать, что ночью на него нападает неодолимый жор, заставляя сметать остатки ужина. Не объяснить было Соннуку, что обыкновенная пища не вылепит осязаемое тело, если не помогает и чародейство двойного джогура.

Братья, разные во всем, кроме обличья, с первого же дня взлелеяли одну на двоих страстную мечту – освободиться друг от друга. Но Соннук страшился, что не выживет один, а Атын боялся, что близнец учинит без призора какую-нибудь каверзу. Двойник повадился вылезать наружу в любое мгновенье, едва впереди начинало брезжить безлюдье, и развлекался тем, что изводил брата колкостями и попреками. Лишь благословенная ночь дарила Атыну временное спасение от докучливого близнеца. А тот шатался по кузнечному околотку, с тоской и завистью подсматривая в чужие окна. Ущербная душа до утра наполнялась радостями и печалями обманчиво близкого и несбыточно далекого бытия, что сияло живо и многоцветно. Собаки привыкли к странному созданию, бродячим обрывком тумана скользящему на ладонь от земли, бросили лаять впустую и признали своим. Осмотрительный Соннук не заходил дальше околицы.

Нередко во дворах происходили всякие несуразности. Люди приписывали их проискам проказливых бесов. Немудрено, что вещи порою переставляются с места на место или в коровниках учиняется переполох. Там, где обуздывается железо, довольно мстительных рудных духов, да и в юртах горазда озорничать мелкая нечисть. Спохватываясь, хозяйки угощали домашних пакостников свежими сливками, кузнецы ретивее окуривали-заговаривали железо.

Правду молвить, Атына немало удивляло, что невыносимая скука еще не понудила Соннука к крупным шалостям. От утреннего его пустословия никакого спасу не было. Чего только Атын не наслушался, каких только невольно не вызнавал секретов – глядеть соседям в глаза было совестно! Жена молотобойца Бытыка, черноглазая Дяба, снова миловалась в зароде с плавильщиком Кириком… А седой Балтысыт, не страшась греха, спит в одной постели с обеими старухами-женами, согревает мерзлячек теплом, набранным днем у жаркого горна… Кто б другой полез с подобными сплетками, немедля получил бы по любопытному носу! Атын готов был уши мхом заткнуть, однако бесстыжая болтовня давала понять, что, слава богам, сам близнец ничего худого не натворил.

Иногда на двойника находила добрая прихоть. Тогда он тихонько доделывал за брата какую-нибудь работу. Холодными ночами топил камелек вместо непробудно спящей Олджуны, подвешивал к теплу кинутую в угол Тимирову одежду, о которой баджа забыла побеспокоиться. А чашку воды занемогшей Уране всегда рад был поднести…

За все пять весен те, кто когда-либо мельком примечал Соннука, и краешком не заподозрили в нем другого, такого же, как сын хозяина. Кузнецы, включая Тимира, полагали, что это сам Атын. Считали его страдающим лунной болезнью – хождением во сне.

Этой весною Атын понял: больше так продолжаться не может. Да и какое бы естество смогло выдержать столь странное существование? Без того не отличаясь миролюбием, близнец сделался невыносимым. По привычке рассказывал о прошедших ночах, но явно чего-то недоговаривал. Встревоженный Атын попытался украдкой наблюдать за ним. Напрасно – чуткий двойник сразу обнаружил слежку и конца-краю не стало обвинениям, в коих он находил изощренную усладу.

Нескончаемой мукой в мыслях и наяву был теперь Соннук, обретший не просто вкус к жизни, а безудержную, звериную тягу к ней. Ему хотелось уже не трогать и ощущать, а жадно рыться, рвать, мять и трепать; не отведывать и вкушать, а ненасытно грызть, жевать, жрать, лопать… Сонм вожделений въедался в душу, не имеющую земного, ключевого начала. Так поросль камыша поглощает некогда плодородную аласную землю, яростно визжа под острием горбатого батаса: «Жить! Жить, жить, жить-жить-жить!» Коси не коси, вредоносный камыш в конце концов берет свое, забивает собой заболоченное угодье…

Неполноценную плоть близнеца восполняло, взбухая и наливаясь черною силой, зреющее лихо, а Атын все ждал внезапного чуда. Казалось, вот придет оно, посланное светлым провидением, и не даст гибельным завязям подняться побегами, пустить ползучие корни в земле долины.

Что ни день, к губам двойника плотнее прикипала желчная ухмылка, будто дразня: «Знаю о думах твоих, знаю – извести меня хочешь!» В смятении Атын всматривался в глядельце, ища на своем лице такую же гримасу. А не было ее. Потому что и дум лукавых не было. Напротив, все чаще повзрослевший парень ломал голову над тем, как спасти несчастное свое творенье, вытянутое из инобытия вперекор божьему замыслу. Большей половиной Сюра и весен готов был поделиться, если бы свыше чуть-чуть приоткрылась завеса над тайной создания настоящего человека. Мечтал вызволить брата из полужизни, из трясины манящих страстей, привести его к людям и все рассказать. Пусть наказывают, пусть хоть навсегда выгонят обоих… Любую цену заплатил бы Атын за спасение Соннука.

Любую – кроме одной. Не раз вспоминался белоглазый искуситель. Атын ждал его появления с ужасом в сердце, но чужеземец не явился в этом году на торжища, не потребовал отдать волшебный камень. Память подсовывала видение вздыбленной земли за спиной хохочущего странника. Атын решил: он не отдаст Сата, даже если этот демон пообещает исправить жизнь ему и брату от начала зарождения. Не могла бесценная Элен быть платой за избавление от страданий двух измаянных на Орто душ. Да и ни за что другое на свете.

Пока размышлял, на него из глядельца смотрело раздраженное, осунувшееся от вечного недосыпа лицо. Его лицо. Достать из кошеля на груди Сата и заглянуть в волшебные грани Атын не решался, почему-то уверенный, что увидит такое, отчего вовсе лишится сна.

…Крупно дрожа и приплясывая в страхе, стригун сделал попытку вытолкнуть удила к зубам и встать на дыбы, как в начале объездки.

– Надо было назвать его Трусливым, – пробурчал Соннук.

– Грех ругать невинную лошадь.

Предостережение прозвучало втуне. Двойник нарочно замахнулся на жеребчика:

– Стой, тварь с заячьим сердцем, уж я-то научу тебя повиноваться!

Тот шарахнулся в сторону. Атын едва не задохнулся от гнева:

– Не смей!

Двойник, кажется, больше удивился, чем осерчал. Отступил и неожиданно рассмеялся:

– Не верю ушам! Неужто какое-то дикое, безмозглое животное дороже тебе, чем я, такой же, как ты? – Поправил себя: – Почти такой же. Разница в том, что я умнее. Если б ты не забрал мой джогур…

– Ты сам всучил его мне, даже не предупредив, – напомнил Атын.

– Неблагодарный! – всплеснул Соннук руками, скрывая злость под дурашливостью. – Как бы то ни было, он у тебя, рядышком с твоим, кузнечным… И Сата лежит в кошеле на твоей, а не на моей груди! Из-за того, что ты присвоил мой шаманский дар, я не могу камлать. Думаю, было бы справедливо отдать камень мне. Неравноценный обмен за джогур, но я мог бы с помощью Сата сам творить волшебство.

– Не ты нашел камень, – твердо сказал Атын.

– Не я, – близнец сощурил глаза, блеснул ими насмешливо и надменно. – Помню, не я… А ты-то помнишь ли, что обещал отдать свою находку кому-то? Но не отдал.

Сердце Атына сжалось, кровь прерывистыми толчками побежала по жилам. Стараясь не выдать страха, дрогнувшей ладонью погладил стригуна по ганашам. Жеребчик притих, стрельнул смышленым глазом сначала в одного двуногого, потом в другого. Уши поднялись и вслушались в смешно стрекочущую человечью речь.

Соннук промурлыкал:

– Все блестит, словно солнца луч, венец золотого шатра, в нем живет одинокий хан без солнца в разбитой душе…

Эту песню пел на позапрошлых многолюдных торгах человек из племени орхо. А минувшим летом базар прошел вялый, непраздничный. Не приехали кузнецы орхо. Не было и пронырливых нельгезидов из-за дуги моря Ламы, хотя до того не пропускали торжищ. Напрасно охотники всю зиму собирали красивую меховую рухлядь в обмен на чудесный шелк из страны Кытат для жен и подруг.

На второй торговый день из восточной стороны Великого леса прикочевали тонготы. Они принесли в Эрги-Эн страшную весть: знаменитый город Черная Крепость разрушен неизвестными врагами. И не просто разрушен, а стерт с лика Земли вместе с золотым шатром вышиною до неба и дружиной, числом как звезды над той стороной. То же подтвердили двое шаялов, слыхавшие у себя о лихе, постигшем народ орхо. А о причине отсутствия нельгезидов вообще никто не знал. Не сбылись опасения жрецов, которые предсказывали неприятности на торгах, и на том благо.

…На предыдущем, ярком торговом празднестве Атын встретился с белоглазым. При разговоре с ним в кошеле на груди мальчика лежал закостенелый человечек. Казался неживым, но, значит, все слышал?

– Я никому ничего не обещал, – сказал Атын.

– Ой ли? А ведь кое-кто сулился прийти за Сата.

– Странник не пришел… Откуда ты знаешь о нем? Тебя такого, какой ты есть теперь, тогда не было, – не стерпел Атын.

– Может, это тебя не было? – ощерился близнец, мрачно глянув исподлобья. – Может, это я разговаривал со странником, а ты сушеным трупиком лежал в кошеле?

И засопел, надвинулся темною тучей, не в силах превозмочь гнева:

– Это я, я изначально, в лоне матери нашей Ураны досоздал тебя из своей плоти и крови! А после ты и дар мой захватил!

– Мне надоело виниться перед тобой в том, чего я не сознавал! – вспыхнул Атын.

Губы едва судорогой не свело от желания сказать что-нибудь жгучее, веское, что пало бы на сердце камнем, да и выплеснуть в честной схватке накопленную боль. Но скрепился, сглотнул колючий ком обиды:

– Ты когда-то пытал меня, кто ты такой…

Двойник склонил голову набок и скривился во всегдашней ухмылке:

– Ну же, кто я?

– Ты – оборотень!

– Вот как, – Соннук тяжко помедлил. Тоже, видно, пережидал мятущиеся в груди, чреватые дракой порывы. – Оборотнями бывают люди со звериным нутром… Ты хочешь сказать, что я не человек, а зверь?

– Не человек и не зверь. Существо. Злобное… никчемное существо.

– Легко же ты, добренький, бьешь в мое больное!

Харкнув на тропу, близнец растер плевок носком дырявой обуви.

– Ну да, я – существо… А ты? Кто ты, своевольно замахнувшийся на священное дело Творца? Известно ли тебе, что без любви даже в естестве не получаются настоящие люди?

Глянул затравленно и в то же время пронзительно – глаза как ножи:

– В твоих домыслах есть доля правды… Ты и твой оборотень, то есть я – один человек. Должно быть, я в твоем воображении – ты сам навыворот. Но скажи: кто из нас в таком случае настоящий? Тот, кто притворяется человеком, или тот, какой есть по правде? И что это на самом деле такое – Человек?

– Устал я от тебя, Соннук, – вздохнул Атын, слабея.

– Я не Соннук! Не такой же, как ты! – на пределе голоса взвизгнул близнец. – Я не двойник, носящий личину! У двойника не может быть своего лица, а наши лики одинаковы, потому что одночашные братья всегда схожи! Но мы слишком разные люди, и я тоже устал от тебя до смерти!

– Так убей, – спокойно сказал Атын.

Соннук подъял кверху бескровное лицо, словно призывая небо в свидетели:

– Хитришь! Будто не знаешь: Ёлю у нас одна! Если ты умрешь, сгину и я, хотя мне уже не нужен твой отраженный Сюр…

Он запнулся, сообразив, что обмолвился. Морщась, признался нехотя:

– Я научился добывать сок жизни у спящих животных… Беру понемногу и никому не причиняю вреда. Глупые коровы привыкли и почти не замечают, когда острие батаса прокалывает им кожу на шее. Надо просто знать, в каком месте проткнуть, чтобы не текло сильно, а потом залепить ранку смолой.

Атын отступил. Притянутый за повод жеребчик вновь начал тревожно перебирать ногами.

– Ты… ты высасываешь у них кровь?!

– Да, а что? – хищно ухмыльнулся Соннук. – Живая кровь очень теплая и вкусная. Она такая у всех, кто по-настоящему жив. Но разве тебя это пугает? Не притворяйся, брат! Ведь и ты не безвинен. Еще до рождения ты пил кровь из меня!

– Ты и впрямь зверь… хуже зверя.

– У тебя целых два джогура. У меня ни одного. Отдай мне камень и коня. И я уйду.

– Чтобы ты замучил Дайира?

Атын содрогнулся. Он только тут сообразил, почему Соннук так потяжелел этой осенью. Братец нашел снадобье, способное налить жизнью плоть, меркнущую без отраженного Сюра! Снадобье, которого вдоволь там, где есть живые создания.

Сам догадался или надоумил белоглазый? Кто-кто, а уж Атын знал, как странник умеет заставить действовать даже вопреки собственной воле. Неужто он появился в долине?..

– Ну и ладно, получше коня себе возьму. – Соннук протянул руку ладонью вверх, но жест был не просящий, а повелительный. – Отдай то, что тебе не принадлежит.

– Ты не получишь Сата.

Пальцы простертой руки скрючились и приблизились к лицу Атына. Близнец зарычал, как лесной старик:

– Мой камень! Мой!

Ополоумевший конек рванул поводья. Атын невольно отшатнулся и заслонился вскинутым локтем. Казалось, двойник собрался прыгнуть и вгрызться в шею брата. Колени согнул и уже обе руки с силой вышвырнул вперед. Стало слышно, как в груди его бурлит, клокочущим хрипом исходит мощь краденого сока жизни:

– Сата!!!

Атын впервые видел Соннука таким страшным. «Меня отдали в семью Лахсы, чтобы злые духи не взяли, – подумалось отвлеченно. – А я, глупец, сам себе смастерил злого духа!» Кое-как сдержал сумасшедшую пляску Дайира. Хлопья алой пены легли на плечо: конь все-таки порвал губу железкой и на весь лес заверещал от боли, а больше того от смертного страха.

Соннук опомнился, откачнулся. Лицо белее бересты. Помотал головой, вытряхивая из нее остатки временного помраченья. Пятясь с выставленными вперед ладонями, заговорил сипло и трудно:

– По глазам вижу: думаешь – людоед я… Не на шею твою я смотрел – на кошель… Справедливости ждал от тебя. Чаял – отдашь Сата, уйду подобру. Но нет… Нет – как всегда! Вот и сорвался… А ты гонишь теперь. Обобрал до последнего и гонишь с пустыми руками. Что ж, уйду и с пустыми!

Повернулся и зашагал по конским следам с напряженно выпрямленной спиной. Уверенно и увесисто впечатывал в землю подошвы драных торбазов. Чуть отойдя, оглянулся. К изменчивому лицу вернулась надломанная ненавистью усмешка. Глаза горели больным огнем.

– Знай, Атын, брат оборотня и людоеда! Сата предназначался мне и будет моим! И тогда держись! – Он затряс над головой кулаками, грозя неведомо кому: – Держитесь все вы, не видящие во мне человека!

Атын молча смотрел в проем тропы, где все так же сверкала нечесаная грива солнца. Облитая лучами фигура близнеца отчеканилась на свету. А по земле скользила тень. Тень – подтверждение настоящей жизни на Орто, дневное напоминание о ночи. Темная и плоская, как полагается быть всякой тени – отображению против солнца всего сущего, что имеет живую плоть и кровь. Тень вытягивалась из-под ног Соннука и, повторяя его походку, одинаковую с походкой Атына, бежала рядом, как преданная собака.

* * *

Отосут кропил землю кумысом. Несся и крался по кругу в зверином танце, страшно рыча, к беспокойству Мойтурука. Изображал то медведя, то волка, возвращался назад, клацал зубами и громко нюхал воздух. Проверял, крепко ли встает за словами заклятия стена невидимых коновязей, и дальше кувыркался-плясал с молитвой.

– К ярусам высоким взвейся, слово просьбы-заклинанья, заплетись узлом-туомтуу на лучах горячих солнца, на поводьях Дэсегея! Сын Творца, молю нижайше: охвати дыханьем теплым здесь живущих долгогривых – пегого и жен послушных, их детей, что есть и будут! Пастбища на горных склонах окружи кольцом незримым, стерегущим частоколом из священных коновязей с восьмирядною резьбою! Девять раз порушь клыкастых, восемь раз побей когтистых, разгроми семь раз коварных, потаенных, хищно ждущих черного покрова ночи!

Остался доволен. Согласно кивали лохматые сосны, участливым эхом отзывались горные духи. В завершение Дэсегей весть подал, откликнулся голосом пегого вожака: замкнулось кольцо. Всю зиму до следующего прошения, куда бы ни отправился косяк, не станет хода к нему бесам и хищникам.

Когда ущелья затопила первая волна сумерек, жрец дал верховым воды и мелкого сена. В тревоге вгляделся в синий просвет над тропинкой, снял с рогули кипящий котел. Ароматный, приправленный дымком запах похлебки поплыл по вечернему морозцу, щекоча ноздри северного ветра.

Мойтурук растянулся у костра, с удовольствием потягивая носом вкусный воздух. Зевнул понятливо: ты, Отосут, еду караулишь, а я тебя сторожу. Честно приказ выполняем, ребят ждем… И встрепенулся, залаял, унесся радостно в густеющую тьму – явились конники! Познали стригуны хозяйское бремя на праздных дотоле хребтах. Всадники в отдельности мотались по тайге окрест и лишь недавно встретились на распутье.

Атын, угрюмый и молчаливый, рассеянно слушал трескотню друзей. Билэр весело сетовал, что не взял с собой лука – знатен зверьем оказался здешний непуганый лес. То-то нескучное заделье найдется завтра охотничьей снасти!

Дьоллох взволновался, приметив пасмурность брата. Подступил было с расспросами, да отвлекся на похлебку. Спохватился, уже черпая со дна, глядь – место рядом опустело. Атын, разморенный горячей едой, успел залезть в шалаш. Вскоре и Билэр засвистел в шалаше простуженным носом.

Пока сидишь, не чувствуешь сытости, а встанешь – тяжелят сонливость и лень. Дьоллоха томило нытье в больной спине. Боялся лечь рано, бессонницей известись. Отосут заварил какое-то снадобье, велел выпить и погодить со сном, пока с ног не свалит. Посоветовал песню хорошую спеть, не втуне время пережидая. Сам запросил такую, чтобы душу зацепила покрепче. Дьоллох выбрал отрывок из старого олонхо – смертную песнь вожака. Вначале согрел ей путь, украсил напевом вынутого из укладки хомуса, с которым никогда не расставался. Потом хомус вроде бы задумался, и тут далеко-далеко заржал жеребец. Ему ответил другой. Ближе, звонче зацокали копыта. Жеребцы всхрапнули, приветствуя друг друга, но вдруг один зловеще скрежетнул зубами. Следом послышались глухой удар, костяной треск и тяжкий всплеск, будто кто-то разодрал непустой симир… Все это рассказывал, яркими звуками рисовал поющий-говорящий хомус. Затих вокруг лес, гулкие горы придержали дразнилки эха, прислушиваясь к негромкой песни.

Отчаянный конь, жеребец вороной,

давно ускакал ты, свободу любя,

а нынче в обличье чужом предо мной

возник, только сразу узнал я тебя!

Отцом нашим был знаменитый вожак,

стерег он в аласах норовистых жен,

и ты, однотравный, веселый лоншак,

был так же любовью, как я, окружен.

Резвились до третьей травы, а потом

соперников в нас заподозрил отец

и, чтобы владеть одному табуном,

изгнал повзрослевших сынов наконец.

Гуляли мы, два молодых жеребца,

в небесных угодьях под яркой луной…

Неужто пришел ты спросить за отца,

в законном сраженье убитого мной?

Зачем поменял ты наследную масть

и ранил копытом утробу мою?

Коль надобны стали главенство и власть,

ты мог победить меня в честном бою!

Тогда бы табун покорился тебе,

признали бы все остальные кругом…

Но ложь предпочел ты открытой борьбе –

явился ко мне потаенным врагом!

Прощай же, кончаю предсмертную речь,

злосчастный предатель, неправедный брат,

теперь лишь медведи и волки стеречь

возьмутся подруг моих и жеребят!

Влагой блеснули глаза Отосута. Задела, знать, песнь, сплетенная из гордых перекатов и высоких коленцев, из боли и горечи слов, струн голоса – прозрачных, звенящих и скорбных.

– Честный лес не прощает коварства, – кивнул задумчиво жрец, подгребая к огню уголья. – Пропал табун.

Лежа без сна в шалаше, Атын медленно отмякал от мучительного оцепенения, содеянного песнью. Почему брат (Дьоллох по-прежнему почитался им за старшего брата) спел именно эту? Случайно на душу пала, смекнул о чем-то или Дилга подослал Атыну через певца невнятно остерегающий знак?

Сквозь сосновые космы входа было видно, как рвутся за переменчивым ветром прыгучие языки костра. Длинные тени Дьоллоха и Отосута волнисто изгибались в кустах и двигались вослед неверному огню. Серебристобородый дух-хозяин убегал от теней то вправо, то влево, стараясь не столкнуться с ними и не наступить им на пятки. Намеренно топтать чужую тень, всем известно, – значит желать бедствий тому, кто ее носит. Когда-то матушка Лахса говорила, что играть с тенью небезопасно, ведь если проснется спящая в ней темная сущность человека, она сделает его несчастным.

Тень Дьоллоха колыхнулась и выросла. Потянулась, долгорукая, обняла все обозримое, озаренное костром пространство. Певец сладко зевнул:

– Кажется, в силу вошло зелье твое, Отосут. Пойду-ка я сон смотреть.

* * *

Ближе к рассвету Дьоллох действительно узрел удивительный сон. «Конечно, сон», – уверял себя после, хотя вначале померещилось, что он, напротив, проснулся. Так бывает, когда излишне утомишься: греза блазнится явью или, по крайней мере, ясным ее отражением в чистой воде… Но хорошо, если добрая греза, а тут худое причудилось.

Он пробудился от холода, потому что Атын разметался и сбил книзу их общее заячье одеяло. И только Дьоллох собрался поправить, как кто-то просочился в шалаш. Не вошел, а именно просочился – непроницаемой тенью, сгустком человека. Или, скорее, черным привидением. «Отосут выходил и осторожничает, чтобы никого не растолкать ненароком», – предположил Дьоллох, пытаясь сам себя обмануть. Прислушался, выпученными от страха глазами вглядываясь в обрамленный ветками темно-синий проем, украшенный белой гривной луны.

Жрец спокойно посапывал у стенки. Рядом неумолчно свистел носом Билэр, а с другой стороны ворочался во сне Атын… чье бледное лицо в лунном свете отчеканилось сбоку у входа! Второй, не спящий Атын, пригнулся в ногах у Дьоллоха!..

Не могло быть ошибки. Зенки двойника мерцали зеленоватыми огоньками, будто светящиеся телячьи очи в вечернем коровнике. Рот кривился в нечеловеческой, бесовской усмешке… Так в припадке безумия усмехаются существа, потерявшие души!

Дьоллох отчетливо все разглядел, но не успел и вскрикнуть, как его, изрядно озябшего, посреди ужаса и ночи бросило в жаркий пот и, что хуже всего, в полную неподвижность. Хоть глаза успел зажмурить. Под смеженными веками заплавали, замельтешили во тьме длиннохвостые головастики. Вот только слух, всегда чуткий у певца, тоньше изощрился. Казалось, незыблемая наружная тишина раздробилась на множество вздохов и крадущихся звуков. Неподалеку жалобно заржал жеребчик. Где-то в горах хохотнула сова – дикое дитя ночи… А в шалаше не слышалось ничего постороннего, кроме бешеного стука Дьоллохова сердца. Двойник Атына то ли впрямь пригрезился, то ли дыхание затаил и замер.

«Сплю, – неуверенно подумал Дьоллох, прождав довольно долго. – Во сне я». Но глаза там же, во сне, открыться не решились, и одеревенелое тело не пожелало расправиться. Недреманная память, потеснив слепой страх, лихорадочно перебрала подзабытые детские весны. Обрывистой цепью стелясь, звеньями соединились рассказ отца о дедушке Торуласе и его Идущем впереди, драка с Кинтеем и догадка Илинэ об Атыновом двойнике. Маленький скелет, похожий на сушеную крысу, брат зачем-то носил на груди в кошеле из-под кресала. Вспомнилась нынешняя странная привычка Атына таскать всюду с собой сменную одежду в заплечной суме…

Скоро выяснилось, что и во сне непомерно любопытен человек. Аж в горле запершило, так захотелось глянуть. Веки сами собой отворились. Стрельнув сторожкими глазами в проем, Дьоллох даже разочарование испытал: не было у входа никакого привидения. Вздохнул облегченно – попривидится же такое!

Отходя от немоты, тело закололо иголочками. Стало зябче прежнего. Подлая спина немедленно напомнила о себе, нанизала на острие жгучей боли позвонки загорбка и поясницы. «Вот теперь точно не сплю», – рассердился Дьоллох. Присел и… ой!.. чье-то неровное дыхание, гонимое сердечною смутой, горячо овеяло щеку! Растрепанная косица Дьоллоха поднялась дыбом: коснулся чужих трясущихся пальцев… Они шарили возле шеи брата!

Время поскакало страшными громкими толчками. Дальше играть в молчанку парень не мог. Мг-и-ик! – звучно сглотнул. Шлеп! – схватил непрошеного гостя за руку. Запястье призрака было удивительно плотным и теплым.

– А-а-а-а! – заорал Дьоллох во все горло.

Привидение истошно заклекотало, птицей взвилось кверху! Прободав шалаш башкой, опрокинуло его набок, исхитрилось вырваться из судорожных рук Дьоллоха, из обрушенных сосновых лап, поваленных стенок… Сумасшедшим прыжком извернулось, выметнулось вон!

Колючая ветка захлестнула орущий рот Дьоллоха. Пока откашливался и плевался, студеный ветер расплел косицу, взъершил потные волосы. Стиснутый кулак все еще сжимал пустоту. Изо рта вылетали морозные облачка пара, вокруг разливалось лунное сияние. Переполошенные товарищи ругались и раскидывали сокрушенный лапник, лаял взбудораженный Мойтурук. Кони посверкивали зеленоватыми, как у призрака, глазищами. А только что въяве вопивший призрак будто в Джайан провалился сквозь землю!

Из-под кучи веток показалась всклокоченная голова Атына. В глазах его плескался ужас. Под ними, точно кто-то ольховой краской мазнул, темнели коричневые тени… Но спросил голосом обидно безмятежным, еще и с легким смешком:

– Эй, дурной сон тебе, что ли, привиделся?

– Шалаш повалил, разорался, как резаный, – раздалось сиплое ворчание Билэра.

Отосут, спросонья, пробурчал раздраженно:

– Чего вскочили, ночь еще!

Что сказать, как ответить? Зачинщик шумихи смолчал, не в силах собрать в кучку растерянные мысли. Чувствовал себя кругом виноватым. Поднялся и побрел воскрешать угасший костер.

Спать расхотелось, но когда заструились приятные волны тепла, Дьоллох подтащил ближе к огню груду веток. Забрался в них с головой, чтобы не видеть предутренней суеты, не слышать насмешек. Пальцы одну за другой безотчетно обрывали длинные иглы с ветви. Будто девчонка влюбленная, гадал на иглах Дьоллох: спал он – не спал? «Да сон же, сон!» – боролся с собой. Тщился разобраться в причудах растревоженной памяти… Не выдержал, подозвал брата:

– Скажи честно: кто приходил ночью?

– О ком ты? – отозвался Атын, вытряхивая Мойтуруку остатки съестного из переметной сумы. – Отосут вчера провел заклятие против зверей и духов. Разве тут может шастать кто-то, кроме лошадок?

– Двойник, – приглушил голос Дьоллох. – Точно такой же, как ты! Я видел, луна светила. Он хотел тебя задушить, и я поймал его за руку. Сам он был как призрак, а рука теплая…

– Да ладно тебе, – перебил Атын и скучающе глянул в огонь. – Ты видел сон. Иногда кажется, будто все наяву происходит, и после долго не верится, что это просто сон. Может быть, ты нечаянно подсмотрел, как вернулась из странствий моя воздушная душа, а твоя душа потом придумала сказку о призраке, чтобы тебя удивить. Клади под изголовье нож, и дурное перестанет сниться.

– Совсем запутал меня, – смутился Дьоллох.

Ночное происшествие таяло в набирающем силу рассвете. Видно, впрямь приморочился призрак. Не навлекло ли диковинный сон снадобье Отосута? Мало ли какие дурманные травы жрец намешал. Говорят, иные невинные на вид цветочки способны открыть человеку глаза в потусторонние миры…

Так размышлял Дьоллох, а из ума не выходило белое в свете луны, злобное лицо.

– Ну и свиреп же лик твоей воздушной души, – заметил тихо.

Скользящий взгляд Атына пронесся мимо скорее стрелы:

– Была ли у нее тень?

– Э-э, сам подумай – какая у души может быть тень! – Дьоллох привстал на локте. – Вот глаза, рот, подбородок – все твое!

– А нос?

– Не помню… Слышал, правда, как душа дышала и принюхивалась.

Билэр у костра, услыхав последнее, изрек глубокомысленно и, как всегда, невпопад:

– Носы дышат и одновременно ощущают запахи. Глаза смотрят и затворяются, чтобы мы отдохнули. Рты утоляют голод, а также потребность говорить и петь. Все отверстия в человеке отвечают за несколько дел и чувств. Это правильно. Иначе бы люди были многодырчатыми, что небережливо.

И все засмеялись.

Косяк лошадей с сопровождением тронулся к ближнему расколу[5].

Пегий привередничал. Гнал кобыл неохотно и норовил повернуть их в сторону. Сердитым глазом целился в шныряющего рядом пса. Не приближайся, мол, не то как двину копытом! Задирая заносчивую собаку, силился сорвать обиду, а засим спихнуть на ветер и свою невнятную вину.

Вожак помнил дорогу к расколу и знал о предстоящей разлуке с большей половиною жен до кумысного праздника. А может, многотравным опытом умудренный, печалился, догадываясь, что с иными подругами встретится не грядущей весной, а годы спустя, и уже не на Орто.

Домм второго вечера

Снадобье от холода

Болезнь снедала Урану, как древоточец березу. К осени недуг доконал – слегла и почти уже не вставала. Время стало досужим, долгим, растянулось ползучими кусками. От непривычного безделья чувства стали острее и тоньше.

«То, что пролилось, не почерпнешь, не наполнишь им жизнь», – размышляла Урана, стараясь не замыкаться на главном – на нелюбви Тимира, и ждала боли. Боль помогала отодвигать саднящие мысли.

Уране опротивело собственное тело. Дряблое, обмякшее, оно не желало держаться на слабых ногах. Вечерами в слабую плоть проникал холод, пронизывал от стоп до макушки. Урана чувствовала, как кожа ее, подобно почве под больным березовым комлем, покрывается плесенью, мхом и хилыми былинками. Потом в угол ближнего, видного из-за занавески окна заглядывала ночь, разрешая отойти ко сну. Мутная дрема тяжелила веки.

Часто женщину мучил один и тот же сон. Держась за подвешенную к столбу перекладину, она, простоволосая, с развязанными узлами на одежде, рожала в восьмигранном шалаше. За окном бушевал ветер, а из нее трудно и больно выползали два мокрых, дрожащих щенка. Царапали живот острыми коготками, цеплялись за взбухшие молоком сосцы, отталкивая друг друга… Ах, не сбегаешь на непокорных ногах к Большой Реке! Не спросишь у родимой совета, как избавиться от скверного сна, не справишься, зачем он снится… Но сегодня привиделось другое, вовсе тревожное и непонятное. Пригрезился сынок, уехавший в высокогорные долы.

Урана тихо гордилась сыном. Аймачные стали доверять ему, почти уже взрослому человеку-мужчине, ответственную работу. Отправили с друзьями, как опытных табунщиков, к самому далекому косяку. Эти лошади принадлежали войску.

Когда думала о муже – ночь была длинна, теперь ждала сына – день стал долог. Больше всего об Атыне в эти дни печалилась. Потому, верно, и пожаловало загадочное видение, разбередившее душу. Жаль только, что узреть во сне сыночка не удалось. Будто в настоящей ночи, стояла глухая темень, хотя греза была как явь, чистая-чистая, со всеми доподлинными, яркими чувствами-ощущениями.

Сын сел на колени у лежанки Ураны, положил голову ей на плечо и заплакал. Она гладила его теплый затылок. Волосы пахли дымком. Мягкие, послушные, ниспадали вольно. Видно, где-то потерял стягивающий ремешок. Широкие плечи тряслись. Большой… Ростом отца догнал, свататься пора… А сам плачет…

– Матушка, – проговорил глухо и жарко, ловя ее руки, – матушка! Редко могу я видеть тебя, да и то лишь ночью. Теперь совсем попрощаться пришел.

– Куда уходишь? – испугалась, едва не вскричала Урана. Сторонним умом вспомнила, что это сон, и все равно голос понизила, чтобы мужа с Олджуной не разбудить.

– Велик лес, еще огромнее Орто. Найдется место жития твоему бесталанному сыну, – горестно прошептал Атын и поцеловал ее ладони. – Может, не приведется свидеться больше, так хочу сказать тебе, матушка, что любовь свою всегда в сердце ношу и носить буду, покуда живой.

– К кому любовь? – спросила, лишь бы не молчать, лишь бы молвить что-то. А сердчишко дятлом забарабанило в недобром предчувствии, в голове померкло от горя. Приподнялась, к груди прижала, тщась задержать, не пустить. Век бы так согласилась сидеть – сердце к сердцу.

– Тебя, матушка, люблю я, – молвил в самое ухо. – Не отца, не брата, тебя одну.

И что с того, что тощее тело Ураны дремало, глупое, в хрупком покое! Долгожданное счастье пролилось в неспящую душу – впервые матушкой назвал сын. А ведь до сих пор избегал этого слова, привычного для любого чада. Знала ревнивым умом: больше всего Атыну люб дом кормилицы, куда норовит убежать, только б нашлась причина. Но сон не сон, тут же безоглядно, бесповоротно поверила сказанному. «Тебя, матушка, – ласкало, нежило сердце, – тебя одну».

Все же спросила, надломившись сухим голосом:

– А как же тетушка Лахса, сыночек? Дьоллох, Билэр, Отосут, друзья твои? Илинэ? Ее-то неужто не любишь?

Он отстранился, помедлил и снова всхлипнул:

– Не признаёшь меня, с братом путаешь. Это ему они нужны. Илинэ… Зачем мне Илинэ? Других девчонок на свете полно. Прощай, матушка. Лихом не поминай невезучего.

Встал бесшумно и закрыл за собой занавеску. Урана побоялась окликнуть. Услышала только, как скрипнула дверь, студеным ветром понизу просквозив…

Почти сразу очнулась, ощупала влажное плечо. Спросонок подумала: сын на нем плакал. И опомнилась – что ж это за наваждение, неужели сон с явью смешался? После рассудила: должно быть, спящее тело бросило из привычного холода в жар, отсюда и лихорадочный пот на тонкой ровдуге платья, которое перестала на ночь снимать.

«Откуда взяться поту в иссохшем теле?» – возразил внутренний голос. Урана от него отмахнулась. Без того воздушная душа, что вечно носится с ее думами, как осень с листьями, кучу вопросов в голову нагнала.

Утром Урана забылась ненадолго и вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Вздохнула обреченно: «Учуяла одноглазая мою неспособность к отпору. В полусне и унесет». Но вспомнилось, как однажды обещала огню не сдаваться. Дух-хозяин никогда ее не обманывал. Так разве Урана с ним станет хитрить? Ведь все еще оставалась, далекой звездочкой мерцала надежда. Все еще уповала Урана на нерасторопного Дилгу. Если б не эта вера, умерла бы сразу, рухнула, как пустотелая береза в бурю. Вера – ожидание чуда, а ожидание – надежда, и круг когда-нибудь замкнется.

Ущипнула себя за руку, не открывая глаз, вызвала благословенную боль. Привычная тягучая ломота проникла в тело, по всем косточкам-суставам покатилась и сообщила: «Живая ты».

Колыша занавеску, сбоку стоял Тимир.

– Проснулась, – сказал странно дрогнувшим голосом, присел на край лежанки. Из-под подушки, нежно звеня, выпала маленькая вещица – серебряный чорончик на витой цепочке, похожий на длинную каплю.

– Что это? – спросил.

– Обруч мой наголовный, – робко сказала Урана, не смея глянуть мужу в лицо. – Хочу дочке Лахсы подарить… можно?

– Твоя вещь, – пожал плечом Тимир. – Дари, кому хочешь.

Вытянул обруч, внимательными пальцами прошелся по гравировке нарядных пластинок, по чорончикам, начищенным до лунного блеска. Вспомнил, наверное, как сам, двенадцативёсный, отливал эти подвески под присмотром отца. Грузно поднялся:

– Тут шаман тонготский к Сандалу приехал… – и запнулся, хмурясь: – Или из ньгамендри он? Ну, разницы нет. К нам придут сегодня, шаман покамлает. Может, вылечит тебя. Не двигай занавеску, а то лежишь, как в скорлупе.

Уходя в кузню, отдернул ровдугу, открыл домашний обзор. Сердце Ураны екнуло, не веря: в кои-то веки поговорил с нею суровый муж!

Дожить бы до внуков. Вдруг да оттает душа Тимира рядом с желанным детским лепетом-смехом, простит незадачливую жену… Затолкнула девичий обруч под циновку, и мысли переметнулись к Илинэ.

Раз или два в седмицу девушка приходила проведать больную. Помогала Олджуне управиться во дворе, доила коров и до вечера засиживалась. Училась волосяные циновки плести. В такие дни Урана забывала о хвори. Радость весенней улыбкой цвела на лице и в душе. Смотрела на Илинэ и наглядеться не могла. В глазах начинало щипать от мысли, какую же умницу и красавицу вырастила добрая Лахса из ростка сомнительного семейства. Из сытыганского подкидыша, брошенного в страшную непогодь на порог юрты Сандала…

Осень Бури, время рождения Илинэ, унесло жизни людей Сытыгана. В тот год сын получил имя. Подробности дня, когда главный жрец пришел с новорожденной девочкой к кузнецам, втравились в воспоминания Ураны прочно, как прославленные ее краски въедались в продымленные кожи. И то, что Илинэ приходится Олджуне родною младшей сестрой, тоже намертво вбуравилось в мысли.

Сандал велел забыть о тайне появления Илинэ на Орто, и правильно, не то люди, зная, из чьего она аймака, невольно и к ней бы прилепили родовое проклятие. Но сказать жрецу было легко, а корни памяти ножом не вырежешь. Помнит ли Тимир? Урана и в доброе-то время не заговаривала с ним об этом, в последующее и подавно…

Нередко думалось: не иначе сама Олджуна принесла в жреческое селенье младенца, произведенного на свет матерью Кэнгисой незадолго до несчастья. Однако за все весны баджа Тимира ни словом себя не выдала. Как позже выяснилось, свои и чужие тайны семья кузнеца умела хранить не хуже, чем огонь рода, которым ни с кем не делятся.

Дивилась Урана равнодушному отношению молодой женщины к Илинэ, единственно родной по крови. А бывало, ловила кинутый на нее неприязненный взор. Ревнивой завистью исходил он то ли к невинной юности, то ли к бесхитростной красоте девушки.

Обе сестры были пригожи, обе светлолицые, белозубые, гибкостанные. В остальном, как ни странно, вовсе не походили друг на друга. Яркая наружность Олджуны, влекущая мужчин, словно глупых мотыльков на огонь, подувяла, поблекла. Да и не могло хватить краткосрочной любви Тимира на то, чтобы вызреть его бадже пышно, по-женски счастливым, победным цветом. А скромницу Илинэ с первого взгляда мало кто замечал. Ну, волосы длинные, густые и, что редко у людей саха, кудрявые. Ну, глаза пошире, поискристее, чем у других. Но у других и заманчивее прелестей в достатке. Однако стоило человеку всмотреться в Илинэ внимательно, и взгляд смягчался. «Идет, будто узоры вышивает», – говорили соседки. Бесстыжие друзья Дьоллоха, игрецы на певучих снастях, языками цокали восхищенно: «Песня – смотреть, как ступает по земле сестрица твоя!» Впрямь чудилось – светит сквозь девушку солнце. Какие бы думы голову ни волновали, бездумному оку становилось досадно ее потерять. Взору хотелось следовать рядом, любуясь легкими движениями Илинэ.

Сынок готов был отправиться за нею за восемь пределов Срединной, лишь бы позвала. Урана все видела и немало о том тревожилась. Поэтому, как ни сладко вспоминалось признание сына во сне, неправдоподобными казались его слова: «Зачем мне Илинэ? Других девчонок на свете полно». Может, отступил от нее, обиделся на что-то? Говорят, первая юная, пылкая любовь – обычное испытание перед настоящей».

Странно было думать Уране, что у любви, как у Орто, много разных сторон.

Олджуна обмолвилась, будто воительница Модун следующей осенью после воинского Посвящения намерена послать сватов в дом с травяными узорами. Юрту няньки Атын еще в детстве охрой обрисовал. По сию пору цветы не сошли, хозяйка их не замазывает. Олджуна сказала: Лахса заранее по Илинэ плачет. Даже слухи об отменном калыме, обещанном багалыком, не тешат приемных родителей. Уйдет дочка в заставу, кто тогда за стадом-табуном приглядит? На Дьоллоха сызмальства мало надежи. Ничто парня не интересует, кроме песен-сказаний да хомусной игры. Вряд ли найдется в Элен доброе семейство, которое пожелает отдать дочь за горбатого игреца. Разве что издалека возьмет такую же ущербную…

Сын поныне Дьоллоха братом считает. А сам почему-то сказал: «Не признаёшь меня, с братом путаешь». Вовсе непонятно… Урана спохватилась: во сне ведь! Что сон! Большая половина из того, что воздушная душа подсказывает, – голимая блажь, лишняя голове докука.

Открылась дверь, и зашла Илинэ, будто мысли Ураны ее кликнули. Испуганные глаза девушки вспорхнули к открытой занавеске, руки прижали к груди туесок. Помешкала и вздохнула облегченно. Жива тетушка, без худой нужды отодвинули ровдугу, для свободного света. Давно бы так! Коротко перекинулась новостями с младшей хозяйкой. Руки погрела у камелька, чтобы не с холодными к Уране подходить. Улыбнулась весело, присматриваясь к левому углу с легкой придиркой – хорошо ли за больной ухаживали.

Грех жаловаться, Олджуна не забывала поить-кормить, с остальными кое-какими делами справляться. Но лишь Илинэ заботилась по-настоящему. Вот и в этот раз с мыльным щелоком помыла зябкую тетушку, сполоснула горячей водой с травяным настоем. Юрта окуталась душистым паром с нежным запахом шиповниковых лепестков. Счастливое тепло растеклось по хилому телу Ураны. Проворные девичьи руки растормошили, растерли его маслом кедровых орехов из принесенного туеска, переодели в вычищенную одежу. Изредевшие волосы легли на спину переплетенной косой. Илинэ скатала постель и побежала во двор выбивать-освежать.

Досадливо кривя губы, Олджуна хмыкнула:

– В невестки напрашивается.

– Добро бы, – сидя на циновке, слабо отозвалась Урана. Вздохнула с сожалением: – Лучше-то не найти, да Атын ей все еще братом мнится.

– Люди сказывали, что девчонке и Болот не мил, – бросила Олджуна.

Остановилась на полпути к камельку, сжимая в руках мису с нарубленным для супа мясом.

– Не иначе ждет, гордая, когда к ней сам багалык присватается!

– Чирей тебе на язык, – с сердцем сказала Урана. – Как только такое на ум пришло!

– Приметила я: как девка Хорсуну на глаза попадется, так он глаз с нее не спускает, – заполыхала Олджуна щеками. – А тут к нему еще Долгунча эта наглая льнет и другие, кто еще беспутнее, вяжутся!

– Тебе-то что с того? – удивилась Урана.

– Пусть неродной он, но не чужой, отцом почитаю! – сердито крикнула Олджуна.

Бухнула мясо в горшок, расплескав водицу. Молвила тише, отворачивая лицо от шипящего пара:

– Любой дочери не все равно, какая женка с приговорами рубахи начнет отцу шить, яствами потчевать. Как любить его будет, сердцем одинокого… – И опамятовалась, вскинулась злобно: – Да не перед тобою, дотошной, стану держать я о том отчет! У тебя забота – потрудиться не сдохнуть, на ноги скорее вскочить, пока внуки не посыпались, а не лезть с глупыми вопросами! Не больно-то мне охота, когда помрешь ты, невестке твоей помогать выпростков нянчить, будто старая бабка!

Расстроенная Урана ладонями всплеснула:

– Погоди хоронить, я ж покуда живая!

– Все одно толку нет от тебя, – огрызнулась Олджуна.

Широко распахнулась дверь, впуская свежесть морозца. Илинэ внесла перетряхнутые шкуры-одеяла и улыбнулась Уране. У той, хоть и не сразу, отлегло от сердца. Что на Олджуну дуться, лаяться с ней? Заскорузла, огрубела баджа от бесчадия, от вечного недовольства Тимира. Истосковалась по отцовскому дому, где счастлива была, не получала незаслуженных оплеух…

Илинэ застелила постель, придвинула к ногам тетушки нагретые на шестке камни. Поставила на круглый столик укутанный сеном горшок. В нем жарко курился взвар из взбадривающих травок. Когда успела сготовить? Урана и не заметила. Все, что бы ни делала Илинэ, было живо, тепло и привычно, не от желания доброй показаться, а от самой доброты… Хотелось приласкать умницу, сказать ей хорошие слова с похвалой-украшением, чтобы в долгую память легло, да не умела Урана складывать хвалебные речи. Просто поблагодарила:

– Спасибо, моя хорошая.

Вспомнилось: Лахса сердится, когда Илинэ в глаза и за глаза превозносят. Боится, что похвалы невольно могут порчу на дочь навести… Оно и верно. Каждому око не закроешь, не допытаешь, кто с лаской сказал, кто с лукавою думкой. Но с каким бы соображеньем люди об Илинэ ни баяли, всё без зла на лице, не то что Олджуна… Не только от летучих движений девушки дух занимался. Особый ласковый свет ее улыбки отражался радостью в чужих глазах.

Улыбчивый девичий взор словно целебным перышком касался Ураны, и она замирала от неизъяснимой благодати видеть перед собой подлинную красоту. Наследной ли мастерице не ведать ее редкого волшебства! Ибо истинная красота столь глубока и безупречна безыскусной своей природой, что даже время, жестокое к остальным, неподвластно над нею. Видать, не чужд любованья и Дилга. Не зря же на весь срок-осуохай оставляет подобным Илинэ жизнерадостную весну, чтобы другим возле них красивее жилось…

Олджуна глянула в окно: с горы спускались Сандал и незнакомый человек в крылатой одежде.

– Гости к нам!

Бросилась ставить на стол дымящееся, разливать горячее, колоть мороженое.

Илинэ заторопилась домой. Шепнула старшей хозяйке:

– Завтра приду.

– Задержись чуток, – попросила Урана. – Далеко гости, еще в кузню к Тимиру зайдут. Я тут подарочек приготовила тебе… Присядь, глаза закрой.

Вынула из-под циновки наголовный обруч, накинула его на кудрявую голову девушки. Взяла со столика отражатель:

– Теперь смотри.

Илинэ прижала ладони к румяным щекам:

– Ой, тетушка!

Карие глаза вспыхнули ярко, соперничая сияньем с серебряным наголовником и звенчатыми низками вдоль щек. Капли-чорончики солнечно блеснули у высокой шеи. Даже Олджуна не выдержала, залюбовалась искренне:

– Загляденье убор! Все парни твои!

Так, не сошедшей с лиц улыбкой и встретили хозяйки гостей. Илинэ спряталась за ближним к двери столбом и, пока мужчины приветствовали духа огня, незаметно выскользнула из юрты.

* * *

Приведенный Сандалом молодой шаман Нивани родом был из северного племени ньгамендри, но нисколько не напоминал северян. Лицом тонок, черты мелковаты, глазаст и веки длинные, изогнутые, чуть ли не до висков достают. Олджуна дважды видела его в Эрги-Эн.

Вблизи рассматривать волшебника оказалось куда интереснее. В шапке он не нуждался – голову закрывала пышная копна волос. Каждая прядь была увита пестрым ремешком, а все вместе, наподобие короткой накидки, спускалось ниже пояса. Одежда чудная: вся в фигурных железках, цветной бахроме и лисьих хвостах. Вышивка из крашеной оленьей шерсти на обычном нагруднике, какой носят все ньгамендри и тонготы, напоминала грудину гагары. Урана высоко оценила работу, исполненную искусной швеей. Особое любопытство женщин вызвал прикрывающий живот медный идол с человечьим лицом. Вместо ушей у него торчали ладошки, проткнутые звериными костями.

Тимир одарил баджу одобрительным взглядом: расстаралась со скорым угощеньем. Пригласил гостей к столу. Присев на скамью, шаман приставил сбоку свой узорный посох. Весь в бубенцах, увенчанный круглым набалдашником, посох был обут в каповый сапожок.

Жрец по обыкновению говорил много и пространно, ньгамендри же отвечал на осторожные вопросы Тимира коротко. За столом он не засиделся. Допив чашку горячего масла, суховато кивнул Олджуне – благодарствую. Бросил в огонь что-то пахучее и, не спрашивая дозволения, прошагал к левому углу, где на высоких подушках полулежала старшая хозяйка.

Не по нраву пришлась кузнецу спокойная дерзость шамана. Пуще не глянулось, когда занавеску за собою задернул, дал понять – возбранен вход сюда третьему. «Это мужу-то!» – осерчал Тимир. Мгновенно и напрочь забылись последние весны, в которых Урана была для него как лишняя в юрте вещь. Он-то полагал, что долгогривый до вечера станет хвастать волшебными умениями, а едва падут сумерки, поспешит закрепить похвальбу камланием. Отменно выделанную кобылью шкуру, снега белее, для пляски его приготовили. А тут, нате-ка, все пошло не по задуманному. Неучтивый гость без уважения отнесся к старательной обходительности главного кузнеца. Новостей не поведал, а камлать, кажется, изначально не собирался…

Сандал шепнул о девятом шаманском уровне Нивани, и Тимир вспомнил, как однажды на торгах отказался выковать обереги молодому кудеснику. Так вот откуда его надменность! Тимир удержал всплеск гнева и не стал прислушиваться к тому, что делается за ровдужным прикрытием. С напускным вниманием повернулся к речистому Сандалу.

Э-э, да пусть чародей о чем угодно допрашивает Урану, что хочет с нею творит! Лишь бы вылечил. Главный кузнец не даст людям в скаредности себя уличить. Отдаст за лечение треть табуна, принадлежащего роду! Небось, тогда щедро умасленный ньгамендри заговорит по-другому. Друзья-родничи, зная гордую честность Тимира, не обвинят в вольности с общим достоянием. А он обменяет где-нибудь излишек изделий, не сбытый на неудачных торжищах, и с лихвой вернет долг аймаку…

Недолго пришлось кузнецу давить верткую злость, точно мышь в лабазе. Нивани с шумом отвел занавесь. Урана поймала свирепый взгляд мужа, сжалась в испуге. Оправила съехавший на плечо ворот платья… Впрямь, что ли, раздевал-трогал чужую бабу замысловатый шаман?! Лицо его было непроницаемо. Спокойно подтвердил яростные предположения супруга:

– Осмотрел я ее. Мелкие болезни возраста. Ничем особенным тело твоей жены не страдает. Вот только дух…

Проницательно глянул на смущенного кузнеца:

– Холодно духу. Но не обычный это холод, и только единственное на всем свете снадобье способно хворую на ноги поднять.

Тимир ждал, но Нивани больше ничего не добавил. Вместо дальнейших слов легонько стукнул в могучую грудь хозяина супротив сердца. Мол, неразумен ты, человек-мужчина, попробуй-ка сам смекнуть, о каком-таком снадобье речь я с тобою вел. При этом Тимиру почудилось, что медный идол с человечьим лицом осуждающе качнул кабарговой лопаткой, всунутой в дырку левой ручонки.

Кузнец подбородок вздернул, метнул в сторону тяжко:

– Врачевателей много на Орто. Послушаем, что другие скажут.

– Врачевателей много, – подтвердил Нивани, пряча в насмешливом кивке укоризну. – А снадобье – одно.

У Тимира достало выдержки молча упрек проглотить. Провожая гостей, поклоном ответил на всегдашнее пожелание благословенных дней. Изощрился выкинуть из головы кипучие видения-домыслы – бегающие по обнаженному телу жены блудливые руки. Не до ревности подзабытой было, когда гордость ломалась, будто пучок лучин через колено. Разве что треск не шел по округе! А лишь завернули чудодеи за ворота – дал волю гневу, хватил торбазом по гостевой скамье. И деревянная ножка долой, и свою поранил. Не впервой было пользоваться кузнецу собственным проверенным снадобьем – телесною болью душевную перебивать…

После, в кузню уйдя, попятным умом думал: чего уж там, ему ли не знать – от нелюбви пропадает Урана. Ишь, придумал, хитрец, – снадобье! А где возьмешь эту непритворную ласку-любовь, если годами сжигал ее в себе, день за днем, ночь за ночью, и до самого донца в уголь спалил?! Видать, теперь, как ни прятал неприязнь, как ни прикрывал, точно плешивый лысину, правда в глаза бросалась: глядите, люди добрые, едва я выношу старую женку рядом с собою! Или сама Урана невзначай пожалилась затейному человеку? Либо так, либо чересчур прозорливый попался шаман…

Вот это бесило больше всего. Усмотрел ли колдун, привычный запускать небрежные пальцы в души, что не на пустом месте взросла пышным цветом болезнь Ураны? Смог ли выведать долгогривый, как тяжко избывать обман подлой женщины, лгать-выкручиваться каждодневно?! Ведь которую весну главный кузнец кроит из своих угрюмых морщин безмятежную мину, чтобы в крепкой узде держать нравных ребят-ковалей! Не то молвят, задиристые: «Ты в своей семье спервоначалу разберись, хозяин сумрачный, прежде чем нас учить уму-разуму!»

Домм третьего вечера

С молотом рожденный

Отделив, как следовало, лошадей, парни отпустили поредевший косяк обратно и вернулись к расколу. Пригнали оставленных кобылиц в долину за готовые изгороди – кому жеребиться весной, кому отправляться к вечной весне. Уговорились на охоту вместе, пока стоит чернотропье, и поспешили к домашней еде и теплу.

Возвращаясь по кузнечной дороге на новом жеребчике, Атын приметил в стороне сестренку… которую давно уже сестрой не звал. Так же как изъял из речи обращение «матушка», он и словом не хотел упоминать о детском сродстве с Илинэ. Ибо никакой родней они друг другу не были.

Девушка шла по извилистой тропке у подножья склона, похожего на согнутые великанские колени. Исполинский торс горы в темных клочьях соснового леса вздымался к облакам. Илинэ, должно быть, приходила к Уране. Теперь торопилась к дому, куда другой стежкой ускакал Дьоллох. Беспечный брат не подозревал ни о своем ежедневном счастье лицезреть Илинэ, ни о тихой зависти Атына.

Когда-то Тимир отлучил сына от семьи кормилицы. Потом Атын научился не замечать отца, перестал обращать внимание на его запреты. Но уже сам старался не докучать близким частым посещеньем, чтобы не надсаживать сердце им и себе… И тут в него, в сердце, словно птичьим клювом кольнуло. Показалось, вот-вот вырвется из груди, раненое, и полетит за Илинэ, прошивая тропу строкой пламенеющих капель.

Атын легонько дернул повод. Дайир понемногу привык к командам, всхрапнул: не пойму, по какой дороге везти велишь? Придержав его, хозяин спешился, привязал к дереву: жди. Сам помчался перебежками от куста к кусту.

До Илинэ осталась всего двадцатка шагов, а парень застопорился. Что ж это он будто какого-то злыдня тайно выслеживает? Допрежь из-за насмешек близнеца не смел к ней приблизиться, но ведь отныне-то он свободен… Свободен! Атын расправил плечи и двинулся открыто.

Заячью шапку Илинэ несла в руке. На голове красовался праздничный весенний убор – девичий обруч с витыми подвесками. Хрустнул лед – наступила на мерзлую лужицу. Нагнулась, вглядываясь в смутное отражение. Косы собольего цвета и блеска землю мели. Что там видно-то, в выветренном белесом ледке? Самое бы время вручить припасенный подарок, да дома под подушкой остался…

У Олджуны был бронзовый отражатель лиц. Выменяла на росомашьи шкуры у кузнецов орхо на позапрошлом базаре. Летось, подолгу рассматривая эту круглую, похожую на боевой щит громоздкую вещь, Атын решил отлить свое глядельце. Маленькое, не больше ладони Илинэ.

Наследное умение подсказало смешать плавленую руду с горючей серой, щелочью, дробленым песком голубого небесного камня. Добавил серебряные опилки, олово пустил на подводку… Так родился первый кузнечный секрет из тех, что год за годом пуще прибавляться станут для передачи потомкам.

Вышедший после горения губчатый комок Атын истолок в пыль. Покрыл ею тонкую овальную пластинку – и снова в горн, мастеровому огню на пособленье. Разумное пламя отшлифовало, выгладило верхний слой, будто прозрачной водой окатило. Крепко схватилась вечерняя, с едва приметным сизым отливом водица, намертво пристыла к пластинке. Заглядывая в нее, как в светящийся изнутри, просвеченный закатом срез звонкого родника, Атын поначалу ладонь подставлял – прольется, чудилось. Что ни день, полировал кусочком мягкой замши. Гладкостью дивное глядельце сравнялось с гранями волшебного камня. А подарить Илинэ все повода не было. Вот бы сейчас! Но из мелькнувшей мысли о Сата неожиданно выцедилась причина для другого разговора.

– Илинэ!

Она обернулась, обрадовалась:

– Ой, вернулись вы! Значит, Дьоллох уже дома! Какие новости привезли?

Атын сторожко огляделся вокруг, даже вверх на гору посмотрел. На всякий случай… Засмеялся:

– Хорошая новость, гляжу, не в моей голове, а на твоей – вместо зимы весна пришла!

Илинэ натянула шапку поверх нарядного обруча, улыбнулась смущенно:

– Тетушки Ураны подарок.

Одергивая себя, чтобы не сразу выболтать задуманное, Атын потоптался рядом. Вопросов ждал. Илинэ тоже помалкивала. Он выдохнул первое, что на ум пришло:

– Красивая… Э-э, вещица, говорю, красивая. Наголовник этот.

Она кивнула. Стояли молча, словно тот, кто первый заговорит, получит щелбан в лоб. Раньше они так играли. Илинэ загляделась на синицу в ветках сосны. Забавная пичуга скакала вверх-вниз, как белка.

Атын покатывал ледышку носком торбаза. С большим интересом. Ни о чем говорить не хотелось и не моглось. Та, что всегда и всюду возникала перед мысленным взором, была в шаге от него. Он видел ее теплые лосиные торбаза и подол рыжей коровьей дохи. Выше взглянуть не решался.

Тело пробирала мелкая дрожь, хотя вроде не мерз. Простудился в горах или закралась особая хворь? У Дьоллоха нечто подобное случалось по весне от тополиного пуха: мокли глаза и нос… Ну, добро и на том, что из носу не течет, а то сморкаться при Илинэ неловко. Когда жили в одной юрте, все было ловко – и сморкался, и рыгнуть мог после сытной еды. По малости весен случалось ждать друг друга на задворках темными вечерами, если кому-то приспичит.

Но с некоторых пор время для Атына разбилось на «прежде» и «теперь». В прежнем времени он не ценил близости к Илинэ. Он просто любил и жалел маленькую сестренку. Обыкновенную, как солнце, дыхание, сон, смех. Атын тогда много дорогого не замечал. Теперешнее время отдалило Илинэ, сделало ее взрослой и красивой. Открыло в ней нечто, чему он не знал названия. Если б Дьоллох, словесный искусник, узрел сестрицу глазами Атына, он бы точно сказал, что это. Из-за чего солнце, дыхание, сон, смех… в общем все, что необходимо для жизни, становится немилым без Илинэ.

Потешная пташка поскакала и улетела.

– Ты почему домой не идешь? – спросила девушка.

– Вот и проиграла, – весело откликнулся Атын и откинул в сторону надоевшую ледышку.

Илинэ смешливо охнула – вспомнила старую игру. Зажмурилась, подставляя лоб, как в детстве:

– Ладно, давай щелбан, только не больно!

Атын поднял руку и остановился…

– Ну же, скорей! – Илинэ с закрытыми глазами подпрыгнула в нетерпении.

Замерев, он смотрел на ее лицо с сомкнутыми веками и упругим ртом. Оно едва ли не каждую ночь выплывало к нему из туманного воздуха грез. Большое, как Скала Удаганки, лицо подвигалось ближе и ближе, становясь все меньше, пока не умещалось в чаше его ладоней. Голубоватая тень от ресниц бахромой лежала на щеках, губы складывались в дразнящую улыбку. Он привлекал к себе податливое лицо Илинэ, выдергивал ее всю из лохмотьев белесого марева и целовал, целовал… целовал…

Она открыла глаза. В черных донцах зрачков вспыхнул испуг:

– Что с тобой?

– Ничего, – Атын заторопился, перебивая слишком громкий стук сердца и опасные грезы, готовые вырваться в явь. – Сказать хочу…

– О чем?

– О своем Сата.

– О Сата? – лицо ее вытянулось, а глаза, напротив, округлились. – О волшебном камне?! Он есть у тебя – это правда?

Вместо ответа Атын сунул руку себе под ворот. Думал развязать шнур, но все не мог нашарить узелок и, разозлясь, сильно дернул. На оголенной шее, словно след от чиркнувшего острия батаса, загорелась узкая багровая полоса. Шнурок порвался.

Илинэ отшатнулась. На миг ей померещилось, что Атын собрался выдрать из груди свое сердце – такое резкое, полное неистовой решимости движение сделала его рука. Кулак расправился. В ладони оказался шитый из мягкой кожи кошель из-под огнива.

– Он здесь.

Атын простер руку и вынудил Илинэ отшагнуть дальше. Взгляд его был напряженным и незнакомым, совсем не братним. В уголках рта крылась странная усмешка. Она делала Атына высокомернее и старше.

Так смотрел на Илинэ долговязый Кинтей. Наглые глаза его цеплялись за лицо и шею, как липкие лапки черно-зеленых мух… Бр-р! От этого взгляда возникало желание отмыться.

С братом давно уже творилось неладное. Нынче стало еще хуже. Ох, как же неузнаваемо изменился он в другой семье! Не лжет ли о Сата? Если лжет, то зачем? А если нет, почему решил сказать об этом, наверняка зная, что тогда волшебная сила камня исчезнет?

Вот и настала пора вопросов. Илинэ задавала их один за другим и видела, что Атын не замечает старательной строгости ее лица. Не то чтобы не слушает, но и не слышит, поэтому ждать ответов нет смысла.

Он и не слышал. Успел запамятовать о постыдных грезах и даже болючей царапине на шее. Забыл обо всем, кроме одного: он должен немедленно отдать Сата. Будто само провидение в темя нашептало.

– Это очень сильный Са… – проглатывая слова, заговорил быстро, – орлиный Сата. Я нашел его, когда залез на скалу с Болот… помнишь? С тех пор он у ме… А теперь отдаю тебе.

Брови Илинэ приподнялись:

– Зачем?

– Он приносит беду, если попадает в руки недоброму человеку. Или существу.

– Какому существу?

– Мне нельзя его хранить! Камень увеличивает чувства, а я… плохой человек! – теряя терпение, вскрикнул Атын.

Илинэ передалось его смятение:

– Ты не плохой.

– У меня есть враг. Такой же, как я… То есть я – сам себе враг, понимаешь?

Атын вложил кошель девушке в ладонь.

– Что мне делать с Сата? – она совсем запуталась.

– Просто спрячь подальше, как только придешь домой. А лучше – не дома.

– Но куда?

Она все еще ничего не могла сообразить! Неужели все женщины так глупы?! Самое подходящее время для щелбана! Атын расстроился, а больше того, разозлился. И тут Илинэ радостно воскликнула:

– Ой, я знаю, где спря…

– Молчи! – закричал он, подскочил и больно притиснул к себе ее голову. Чуть не задушил, зажав широкой ручищей… Тут же выпустил, но Илинэ поняла – все серьезно. Слишком серьезно и по-настоящему страшно. Надо было бежать сразу, как только она об этом подумала.

– Прости, – пробормотал Атын. – Я – дурак… Потом все объясню.

– Да, да, – шептала она, пятясь.

Он дышал тяжело и прерывисто:

– И вот еще что: если я когда-нибудь начну требовать камень, не отдавай его мне!

– Да…

– Не говори, где спрятала!

– Да, – пообещала она.

– Ни за что! Даже если буду угрожать!

Она, наконец, побежала.

Он уставился на тропу у подножия склона, хотя Илинэ давно скрылась. Бичевал себя самыми черными словами. Какое могло быть провидение, какой шепот в темя! Стукнуть бы хорошенько по этому глупому темени, да некому!

Только в конце разговора Атын сообразил, что Соннуку ничего не стоит догадаться, кому он поручил спрятать Сата. Скоро близнец наверняка начнет преследовать девушку. Может заявиться и белоглазый!

В голове с готовностью зазвучал ненавистный голос: «Сестричка обещает стать красоткой… милая крошка, названная истинным именем Большой Реки… Ей никогда не понять человека-мужчину, у которого совсем другой, подлинный мир – грубый, мощный, прекрасный в своем величии…»

Как посмел Атын, уже битый игрою с чужой жизнью, рисковать Сюром дорогого ему человека? Почему не догнал Илинэ, не забрал Сата обратно? Зачем всучил ей этот проклятый камень, который приносит несчастья?!

Все сказанное и совершённое, чего нельзя было ни вернуть, ни поправить, беспощадно раздирало заблудшую душу в клочья.

* * *

Атын сдержанно кивнул домашним, будто из коровника пришел, а не в горах был едва ль не седмицу. Молча пообедал со всеми и снова закрыл за собою дверь, уходя.

Темным взором проводил Тимир статную спину пасынка. Умеет, гаденыш, невозмутимость выказать. Вымахал в детину, хотя всего-то семнадцатая весна ему. Руки крупные, словно нарочно для кувалды литые. На шею хоть сейчас бычье ярмо вешай и полные сани дров из леса вези. Кому скажешь – не поверят, что все это ядреное добро нажито в домашней суетне, какую и трудом стыдно назвать. Работа ли – дом-двор прибрать, походить за скотом, подоить-накормить, навоз вычистить? Бабьи хлопоты! Тимир аж сплюнул в досаде.

Кузнецы вначале недоумевали, почему хозяйский сын не просится в кузню. Потом привыкли считать его кем-то вроде дворового работника… Э-э, да чего толочь запоздалые мысли! Раньше надо было думать, когда стыд крушил, что осрамит мальчишка, не показав наследного умения. Боязнь влезала – ну как узрят неродство приметливые кузнецы? А теперь поздно парню ремесло догонять.

Тимир все чаще искал сходства Атына с черным отшельником Сордонгом. И не находил. Ничего у них не было общего, кроме носа с горбинкой.

Намедни неприятно царапнула сердце, издевкой примнилась похвала Бытыка: «Экий орел у тебя подрос!» Потом пригляделся – оказалось, что нос с горбинкой и впрямь придает парню независимый вид. Кузнецу вдруг страстно захотелось поверить, что этот молодец, приятно привлекающий взоры, – его родной сын. Но тогда же пришла и другая, трезвая мысль. Восемнадцать весен назад в Уране еще ярилась упругая бабья сила. Могла ли она, высокая и дородная, мужу под стать, миловаться с немощным, неряшливым старикашкой? Полно, Урана, с ее склонностью к красоте и опрятности, рядом бы с ним не села. Должно, старый сводник только сблизил бабу бесплодного кузнеца с доброхотом, согласным пособить зачатию…

Долго пекло желание узнать имя соперника. Душу сжигала жажда сполна сквитаться за все весны унижения. Но не стал требовать от жены настоящей правды. К чему она, эта правда, эта новая боль, когда со старой только-только с грехом пополам начал смиряться? Без того Урана хворью наказана.

Покорность судьбе претила Тимиру, встревала в его властную суть как кость поперек горла. А все же кузнец предпочитал жить с болезненной костью, поскольку противоречащего самолюбию стыда в нем было больше. Или маской стыда прикрывалось в нем самолюбие?

Так или иначе, Тимир подозревал, что Дилга нарочно продолжает тыкать его мордой в лужи чьей-то вины, будто кутенка. Должно, коварному богу судьбы любопытно поглядеть, хватит ли у гордыбаки терпения…

Безропотно перегорело в Тимире ожидание ребенка от Олджуны. Он ее в этом не упрекал. Сам виноват: следовало хорошенько подумать о выборе баджи, не жениться на первой попавшейся. Соблазнила молодым здоровьем, лживой невинностью!

Понятно, почему оказалась бесчадной. Худое кровное родство не смоешь водой целой реки. Сытыганский род душегубов, блудниц и сумасшедших давно проклят…

Лукавый ньгамендри растравил тихо тлеющую в сердце рану. Всадив в молот тягостную злость на шамана, Тимир отложил работу и отправился поглядеть петли на заячьих тропах.

Морозец крепко схватил тропу, но рано было сторожить ловушки на соболя, стрелять белок и бурундуков для приманок. Осень не торопилась уходить из леса, и Тимир не стал спешить. Пока Мойтурук носился по дымчатому паволоку, принюхиваясь к волчьим поскребам, кузнец отпустил коня на подгорном лужке и присел на удобный валун. Любовался сквозным перелеском, где в дырявых рябиновых купах рдели в закатных лучах низки ягодных бусин.

Злость отпускала острые когти, вонзенные в сегодняшнюю душу. Думал о соболиной охоте с Мойтуруком, когда выпадет снег неглубокий, чтобы собаке было бежать хорошо, но и не мелкий, чтобы лошади не скользили. Пес вырос добрым подспорьем добытчику. Наловчился отыскивать и загонять зверьков на деревья, успевай только лук рядить.

В начале Месяца кричащих коновязей соболь играет свадьбы и протаптывает в снегу пахучие тропинки. Мойтурук их живо находит, но бегать с собакой в сугробах не больно сподручно. В ход идут черканы, неприметно установленные на тропах.

На обратном пути пес громко залаял. По рухлядным Мойтурук подавал другой голос, а тут лай был тревожным. «Хищник», – понял Тимир. Конь на бегу прижал к голове уши, скосив в сторону паволока вытаращенный в испуге глаз.

Снизу на ель тяжело поднялся ворон, раздосадованный нежданным появлением собаки и человека. Мойтурук неистово призывал к чьему-то недавнему пиршеству. На земле в отдалении друг от друга валялись голова и освежеванное туловище белой собачонки. Ворон не улетал. Ждал ухода непрошеных гостей и с наглым бесстрашием вертелся на ветке.

Тимир поежился. Говорят, ворон – дух-предок девяти шаманских родов… Но собачку задрал, конечно, не он. Приглядевшись к птице, кузнец понял, что это не ворон-зимовщик, а ворона. Скорее всего, птицу подранили, не смогла улететь со стаей в Кытат. Ворона казалась необычайно крупной, клюв как долото…

Видимо, неведомый хищник выпотрошил добычу второпях. Пожирал вместе со шкурой – значит, голоден был. Но почему не доел или не закопал хотя бы в палые листья, оставил столь роскошные объедки зверькам и птицам?

Кузнец кивнул вороне: не мешаю тебе, и отъехал.

По пути Мойтурук зарычал страшно, хрипло, дыбом поднял мощный загривок. В кустах промелькнула пепельная тень. По краю паволока, как-то странно вихляясь и подпрыгивая, бежал огромный волчище.

Тимир сердито прикрикнул на пса, готового кинуться вслед.

Волки издавна делили долину с людьми. «По негласному уговору, вот так вот, э-э-э», – говаривал старый Балтысыт. Серые не допускали к Элен сородичей из других лесов и сами не трогали скот, принадлежащий двуногим соседям. Волк, что посмел загрызть собаку, явно не знал местных обычаев. Может, задавил собачонку у какого-нибудь аймака и принес сюда.

Стало быть, близ человеческого жилья бродит опасный зверь. Это была весьма неприятная новость.

Небесные ярусы незаметно заволоклись сплошными облаками. Выпал долгожданный снег. Небо опамятовалось, вспомнило о грядущей зиме и спешило убрать обнаженную землю в белую шкуру мягче нежной шерстки на пуповине рыси. Недаром небо вчера вечером багровело – знать, вываривало снежный суорат.

Невинная снежная прохлада успокоила Тимира. Ездил-шагал по лесу умиротворенно, отдыхая душою. Домой повернул коня только в сумерках. Подъезжая почти уже к ночи, увидел свет в кузне. Кто-нибудь из ковалей мог лить красную медь либо выполнять срочный заказ…

Что-то слишком часто в последнее время ночная работа не давала роздыха кузнечным инструментам. А если неугомонная ребятня наловчилась ковать без взрослого надзора? Драгоценного угля зазря нажгут! Вещи попортят, сами поранятся, не сумеют правильно рудную нечисть изгнать… Ох, и задаст сейчас своевольникам хозяин кузни!

Дверь открылась бесшумно. Голый по пояс, в кожаном фартуке, кузнец стоял спиною к двери и не заметил вошедшего. «Чанг-чанг! Чунг-чунг!» – весело стучал молот. Отсветы красного огня кувыркались и вспыхивали на тугих мышцах ладно скроенного костяка.

На наковальне пламенела полоса железа. Блестящие от пота руки поднимались с оттяжкой, тратя мощи при замахе ровно столько, сколько требовалось для ковки. Тут и непосвященный бы понял, что видит перед собою изрядного умельца. Тимир мог ходить позади сколько угодно: молодой человек был столь увлечен делом и углублен в себя, что ничего вокруг не видел и не слышал.

Но не до ходьбы-шума было главному кузнецу. Устойчивые ноги ни разу его не подводили, а тут дрогнули и подломились в коленях. Не сводя с ночного мастера потрясенных глаз, проехался вниз по ребристому косяку двери. Едва успел нащупать сиденье скамьи у порога, не то сверзился бы на пол. А как уселся, так и остался сидеть безмолвно, растерянно, только смотрел и смотрел. Дай волю, упросил бы госпожу-утро повременить, чтобы за всю ночь всласть наглядеться…

Рука наткнулась на что-то твердое в ровдужном лоскуте. Развернул – пластинка гладкая, маленькая, меньше ладони. Поднял ближе. Отраженный свет сальной плошки резанул по глазам. Тимир еле вскрик подавил – очутился лицом к лицу к себе самому!

Изделие было чище бронзового отражателя исчезнувших с Земли кузнецов орхо. Видно, сработал его владелец искусного секрета, наследник великих кузнечных кровей. Тимир дохнул на пластинку, наблюдая, как медленно сходит пар с матовой поверхности. Словно с воды, пущенной литься по черному серебру, да вдруг застывшей никогда не тающим льдом. Завернул в лоскут удивительное глядельце и положил обратно.

Разгоняя размягченный после ковки булат верхним клином бойка, Атын не видел отца даже сбоку. Поворачивал огненную полосу на ребро, сужал ее и удлинял подбойником, послушным ударам кувалды. Пылким осиным роем летали вокруг красные и белые искры.

Урана не лгала! Ухищрения ее со снадобьем Сордонга… Ворованный батас, отданный отшельнику за чудодейственные капли… Лицо честное, долу опущенное – испуганное, виноватое… Ох, Дэсегей! Все, что говорила жена, – правда. А главное – сын. Сын, продолжатель великого рода!

Тимир вытер слезящиеся глаза. Казалось, в этом искристом свете они начали очищаться от песка давно брошенной кем-то горсти. Они наконец узрели в Атыне истинно самородного мастера. Про таких говорят «с молотом рожденный»! А он-то, Тимир, пустоголовый ревнивец, себялюбивый глупец… Что ж он-то натворил за пять безрассудных весен! Все эти годы хладнокровно, неторопливо убивал любимую жену, которая подарила ему прекрасное дитя! Он, сравнимый с безумным батасом, резал собственный черень! Он своими руками крутил ремень несчастья, чинил надменные запреты наследнику, который есть и будет выше его в мастерстве и лучших человеческих свойствах!..

Так ужасался себе Тимир, гостем сидя в прародительской кузне.

Поверх обвиняющих мыслей всплывали другие. Незнакомое, радостное волнение перехватывало горло.

Внешне парень был точно таким же, каким Тимир помнил себя в зеленых веснах. Узкий торс, тугие бедра, высоко поставленные могучие ноги – кованые, говорили люди. Как прежде-то не замечал? Ох, и счастье, что правда маслом всплыла над черной неправдой-водой! Теперь Тимиру не будет страшен последний выдох в мехах не втуне прожитой жизни. Есть кому воткнуть в могильный холм кузнечную лопату, когда промчится последний жизненный круг!

Атын оборотился, вытирая о фартук запачканные окалиной руки. И остолбенел. Два кузнеца, пожилой и юный, глядели друг другу в глаза целую вечность. Парень первым нарушил гулкую тишину:

– Зачем ты здесь?

– Затем, что я – твой отец.

– Ты мне не отец! – дерзко выкрикнул Атын. – Лучше никакого, чем такой, как ты!

– Я – твой отец, – сказал Тимир спокойно и твердо. – Я понял это только сейчас. А до того, это правда, полагал, что ты – дитя другого человека. Но теперь уверен: ты – мой сын, и готов просить прощения за каждую обиду, нанесенную мною.

– Если начнем считать обиды, среднего осуохая не хватит, – усмехнулся юноша и, повернувшись спиной к двери, опять взялся за молоток.

На наковальне рдел будущий меч. Славная была работа. Будто только и делал Атын сызмальства, что оружие ковал. Тимиру вспомнилось: «Доброе серебро узнают по плавке, доброго кузнеца признают по ковке».

– Ты – коваль, а не воин. На что тебе меч?

Сын промолчал, но спина его дрогнула. и плечи настороженно сжались. Тимир подождал немного и снова вклинился в паузу стука:

– Эй, имеющий джогур кузнеца! К чему тебе боевой болот?

– Будет чем с демоническими звездами порубиться с Каменного Пальца, если главный жрец разрешит.

– А серьезно?

– Пришла пора освободить землю от одного негодяя, – вздохнул Атын, не оборачиваясь и не прекращая ударов.

– Грозил он тебе?

– Нет… Но мой меч скоро будет готов.

Ответ понравился Тимиру. Ишь ты, «меч скоро будет готов»! Ему теперь все нравилось в Атыне. Родная плоть и кровь, сын утраченный и вновь обретенный! Такой же горячий и гордый, как он сам! А еще Тимир отметил, что голос парня возмужал, сделался несгибаемым, как у настоящего человека-мужчины.

– Не я ли тот, кому твоя ненависть обряжает Ёлю? – поинтересовался весело.

– Не ты.

– Кто же?

– Тот, у кого глаза недобрые.

– Что за человек?

– Надеюсь, не понадобится, но на всякий случай, – сказал Атын. – Если его приведет Такой же, как я.

– Такой же, как ты? – удивился крепко озадаченный Тимир.

Он ожидал объяснений, но сын не стал ничего объяснять. Быстро убрал за собою, подхватил со скамьи отражатель лиц. Молча вышел из кузни, бочком обогнув колени сидящего у двери отца, как досадное, но неизбежное препятствие.

Домм четвертого вечера

Когда падал снег

Недюжинный ум и отменное чутье нестарого волка, его промысловая сноровка и навык предводителя были сокрушены собственной хворою лапой. До прошлой весны он верховодил красивой стаей, обитающей далеко отсюда. Дерзкое везение сопровождало его до тех пор, пока в набеге на лошадиный косяк дурно хрястнувшая спина не испытала страшный удар судьбоносного копыта. После поврежденный хребет кое-как зажил, но беспрерывное нытье в правой задней лапе болезненно поджало ее, и щадимая конечность отказалась трудиться в беге наравне с другими. Поэтому все, что делало полнокровной и яркой жизнь вожака – удача, охотничья хватка и умение повелевать, – оказалось позади.

Злополучная лапа одним махом выкинула его из владык в изгои. Стая не оставляет подбитых вожаков живыми. Чудом повезло: волки гнали косяк и покамест не стали рвать раненого. Бросили в густоте камышей, куда он улетел от удара, а чуть погодя мимо промчались двуногие на гулко топающих лошадях. Стая не вернулась отдать дань последнего уважения вождю. Он выжил.

Хромой волк зря ушел из родных мест. Он сожалел об успешной и добычливой жизни настолько, насколько позволяла жидковатая звериная память, ибо от былой жажды власти ничего не сохранилось. Кто ведает, откуда оно берется, это нравное чувство, где кроется – в голове или животе?.. Обрывистые мысли бывшего вожака до подобных тонкостей не доходили. Но уж то, что теперь ему не набить порожнее брюхо досыта, он понял сразу, едва лишь напряженные ноздри перестали чуять привычный запах черты, им же некогда помеченной. За этой гранью простирался чуждый, враждебный мир.

С великим усердием и надеждой отверженный караулил зайцев на изгибах кривых троп. Готовился, если что, собраться с силами и взвиться в отчаянном прыжке, оттолкнувшись тремя послушными лапами. Помнил о том, как по весне удалось задавить сукотную, тяжкую в скоке зайчиху. На зубах его с тех пор не хрустело крупнее костей. Тоскующая утроба вынуждена была довольствоваться сусликами и мышами. Летом не гнушалась переваривать лягушек и луговых насекомых, что больше всего угнетало почему-то не голову, а лишенную всякого рассудка недужную лапу. Она неумолчно требовала для излечения настоящего мяса. Не могла понять, привереда, что сама сдерживает добрую охоту. Ведь не догнать хромому волку по черной тропе даже старую больную косулю.

Одинец шел на север. Притянутое увечьем добавочное чутье подсказывало, что там его ждет неведомое спасение. Влекущее место было похоже на громадную дыру, которая колыхалась в воздухе, как поставленное набок озеро. Волк не дивился тому, что оно не проливается, не пытался осмыслить, кто и зачем понуждает его из последних сил тащиться в неизвестную даль. Он слепо и безудержно повиновался могучему зову.

В долине ему не нравилось. Вторгшись в чужие владения, он чувствовал себя неуютно, но голод стал невыносимым, и пришлось задержаться. Волк прилежно запоминал узоры извилистых троп и старался не выдать себя здешним обитателям – каверзным лисам, а главное – сородичам. При нынешней осмотрительности это оказалось не столь уж сложно.

Окаймленная горами долина была обширна, но издавна гнездившаяся в ней стая предпочитала охотиться на ветвисторогих за горным поясом. Семейство из семи разновозрастных волков водила матерая волчица. Тройка прибылых предвкушала торжество первой большой охоты. Недоросли нетерпеливо ждали прощания с логовом и родными угодьями до весны, а может быть, насовсем. Напоследок волки шастали по просторным болотинам и поемным лугам, оттачивая охотничьи приемы на кабаргах. Те изредка опрометчиво спускались со скал лакомиться хвощом, что остается в падях зеленым всю осень и даже под снегом.

Влачить боязливую жизнь одиночки тягостно всякому созданию. Безжалостная правда звериного бытия притупила чувства и обострила ощущения калеки. Умудрила его отказаться от душистых метин, как бы ни ломал соблазн оставить во временном прибежище весть о своем гостевании. Страшась встречи с хозяевами низин, он поневоле приближался к жилью двуногих, откуда смачно и гибельно несло навозом. Так было безопаснее, а скудоумные псы не брехали – одинец быстро разгадал пределы возможностей их обоняния.

Днем он отдыхал в расщелине горного кряжа. Ночами же, следуя прихотям ветров, бродил по меже, тщательно выкроенной им в паволоке у прозрачного рябинового перелеска, вне досягаемости слабоватого собачьего и мощного волчьего нюха. Готовый мгновенно раствориться в спасительном сумраке, всеми порами вдыхал морозную тишину. Летучий коровий дух доверчиво носился в воздушных струях над всей долиной и порою сводил с ума, но умноженная страхом осторожность пока что преобладала над безумным желанием забраться в коровник и всласть вкусить горячей живой плоти перед неизбежным концом.

Волку повезло, когда он, мучимый голодной бессонницей, отправился на свое место днем и, как обычно, засел стеречь за кустами на взлобке у заячьей тропы. Вначале до напряженного слуха издалека донесся голос маленького двуногого. Потом верный нос почуял кисловатый аромат человечьей кожи, смешанный с псиным душком. Двуногий детеныш, бесчувственный к каким бы то ни было подозрительным запахам и звукам, храбрый от неведения страха и боли, горланя веселую песенку, бежал по тропе. За ним поспешала худосочная белая собачонка.

Волк пригнул тряские уши к затылку. Проехался на поджатом хвосте по пригорку, покрытому льдистой коркой листвы. Рад был бы с головою нырнуть в стылый дерн сквозь палые листья. Но вдруг, мешкая, приподнялся и уши вновь навострил. Потянулся к следам, благоухающим жарко и густо, как свежая кровь. Походил по ним, чувствуя, как снисходит к нему невозмутимость. Манящая слабость и легкомыслие этих двоих, не приспособленных к суровой жизни в Великом лесу, выветрили из головы остатки страха.

Подобных надо уничтожать до того, как наступит время их любви и продолжения рода. Тогда они не оставят потомства, которое может унаследовать предосудительную немочь, пустую в охоте и бытии, опасную для дальнейшего благополучия родовых колен. Если не чьи-то клыки и когти, то сама жизнь все равно раньше срока раздавит хилые капли Сюров по велению беспощадной звериной правды. О ней ли не ведать хромому волку!

Одинец сглотнул слюну… Он хотел есть. Он жаждал жизни не меньше беспечного детеныша и никчемного пса. Возможно, сильнее, потому что знал ярость борьбы за нее. Для поддержания своего измученного Сюра ему была жизненно необходима целебная плоть кого-то из них.

Увидев волка, детеныш пронзительно закричал, а собака зашлась в истошном лае. Хищник помедлил и ощетинился. Человеческий голос резал слух. Вопли подхлестнули одурманенную голодом память и напомнили о других двуногих, грозных и сильных. Они скакали на топающих лошадях, эти чудовища, чьи верхние конечности заканчивались убийственными жалами и смертоносными палками.

Детеныш помчался как мог быстро, продолжая кричать. Волк сомкнул челюсти на тощей шее поздно опомнившейся собачонки. Он уже забыл о детеныше и угрозе появления его взрослых родичей.

Маломощная добыча недолго сучила лапками. Из разодранного горла хлынула блестящая кровь и разлилась по земле густой лужицей. Багрово-сизые, умопомрачительно сочные внутренности душисто дымились в морозном воздухе рябинового паволока. Урча и повизгивая, одинец торопливо глотал мясо вместе со шкурой. Он купался в вожделенной крови и плоти, вкушая блаженство. Он ощущал себя заново явленным в первый на Земле день охотничьего рождения, который только что открыл бесконечный круг поглощения и воссоздания. Жизнь в хромом волке ликовала как никогда, и не было на свете ничего вкуснее ее.

Но вот уж немилость судьбы и случая! Послышался лай крупной собаки, и, прежде чем волчью голову стеганул жгучий ужас, одинец понял, что счастье кончилось. Явились-таки двуногие. Подобрав непокорную лапу, калека запрыгал прочь. Славное место сулило ему глотки́ потерянного здоровья с каждым куском, и так внезапно, так горько обмануло его кажущимся безлюдьем. Волк еле добрался до потаенного убежища в расщелине кряжа и принялся выкусывать песью кровь с шерсти. Будь он человеком, он бы заплакал.

Погодя обнаружилось, что жилистое мясо собачонки не в состоянии восстановить силы, траченные на испуг и побег из вероломной межи. Волк опустил морду на передние лапы и попробовал задремать. Но и тут ближняя тропа зазвенела от поступи двуногого. Отзвук шагов дробью раскатился в ущелье. И тотчас с вкрадчивым шорохом, заглушив все шумы, посыпались хлопья пушистого снега.

Одинец взволнованно клацнул зубами, ловя знойной пастью прохладные снежинки. Подразненное собачонкой брюхо сводило мучительной судорогой неудовлетворенной жажды. Брюхо требовало и лишало рассудка. Оно алкало довершить прерванный праздник, чего бы это ни стоило растревоженному хозяину, и превращало его смятение если не в отвагу, то в безрассудство.

Двуногий оказался юной самкой, очень нежной и, наверное, очень сочной. Она не заметила трусящего за спиною хромого волка. Помедлила у дуплистой сосны и скрылась в пещере под невысокой скалой, на которой замысловатые ветра и время вырубили подобие человечьего лица.

Одинец мог захватить добычу прямо там, в естественной западне, что было бы удобнее и вернее всего. Но он знал, что пещера, легко впустившая двуногую, закроется перед ним. Так уже было однажды, когда он сунулся туда из любопытства. Вот и теперь, едва подступил к сторожу-валуну, вход замкнула огненная стена. «Домм-ини-домм!» – грозно гудело призрачное пламя и плевалось шипящими искрами.

Повернув обратно, волк наметил каменный выступ, нависший над нижним поворотом тропы. Должна же двуногая самка когда-нибудь выйти из пещеры! Точнее выверить прыжок, и жертва заверещать не успеет. Лишь бы проклятая лапа не подвела.

* * *

Снег пришел – как стало свежо и чисто! Илинэ вспомнила загадку дружинного мясовара Асчита о снеге: «Говорят, он многочисленнее всего, да не прочнее всех». А еще слова тетушки Ураны о том, что северяне различают в белом цвете четыре двадцатки оттенков. Они разные в каждом отдельном месте Великого леса. Белый цвет снега – цвет правды, торжественной и непорочной. Он чист, как чист плотью и мыслями божественный Дэсегей.

Верхние ярусы творили древний и вечно новый Круг юной небесной воды, который всегда начинается снегом. Пышные кумысные хлопья навевали сон, шурша кротко, сладко, словно нашептывали колыбельную песню. Падали в ладони и превращались в прозрачные росы.

По сосновому стволу проскользнул юркий полосатый зверек. Притворился корявым сучком, поглядел вниз блестящими глазками и бесшумно тронулся дальше, радуясь воздушным перьям. В детстве Илинэ с Атыном ставили под деревьями старые верши, надеясь поймать бурундука и приручить…

Малозаметная тропка, бегущая когда-то мимо Скалы Удаганки, давно заросла. Чужая человечья нога здесь не ступала, не мяла густые кусты. Только сорванная ветка указывала, что прошел какой-то зверь. А Илинэ бурундучок видел часто и не боялся ее, считая своей. Залез в дупло и по-хозяйски выкинул оттуда сухое синичье гнездо или нечаянно задел коготками проворных лапок. Она подняла оброненное. Погладила пальцем свалянную подстилку из косульей шерсти. Весною матушка-синица храбро выдирала клочки шерсти на спине у пасущейся косули, чтобы птенцам было тепло и мягко.

Илинэ подвесила гнездо на заснеженную ветку. Замерла перед входом: здесь ли ты, моя Иллэ? Девушка приходила в пещеру редко, боясь ненароком протоптать тропу, вызвать подозрения жрецов частым следом. Либо, чего доброго, встретить Сандала.

Слава богам, не случилось дурного с волшебной кобылицей. От застигнутой в движении, исполненной полета и ветра красоты ее, как всегда, дух занялся. Лебяжьи крыла, широко раскинутые в размахе, стремились вынести на волю предводительницу табуна небесных удаганок. А может, хотели обнять Илинэ, застывшую в восторге и невнятной печали? Блестел выпуклый глаз, наливаясь, чудилось, небесной росною влагой.

Видел ли Иллэ главный жрец? Наверное, с того времени, как говорил тут с Илинэ, он больше не бывал в пещере. А то непременно бы поинтересовался, кто посмел изобразить небесное создание, имеющее душу. Да и Атын забыл о нарисованной им кобылице. По крайней мере, не ходил сюда, Илинэ бы знала. Вот и хорошо. Где, как не здесь, спрятать Сата?

…Как незнакомо и сумрачно брат смотрел на нее! Неужто не поблазнилось, и взаправду холодная неприязнь скользнула в его усмешке, резанувшей сердце обидой? Должно быть, взвешивал, сестре ли поручить Сата. Отчего не отдал Дьоллоху или Билэру? Чуть голову ей не расплющил, с силой прижав к себе! Не дал сказать о Скале Удаганки. Велел молчать о Сата, даже если сам будет спрашивать…

Илинэ казалась близкой разгадка перемены поведения Атына. Надо только собрать растянутые по времени детские воспоминания одно к одному, как ягоды в туес, и тогда что-то прояснится.

Боковое зрение уловило полыхнувший у входа огонь. Оглянулась удивленно – нет никакого огня. Видно, шаловливый сквозняк взмел снежную горку над валуном. Или все-таки кто-то мимо прошел, затаился вблизи?

Меньше всего хотелось Илинэ, чтобы кто-нибудь ее тут застал. Она украдкой поднималась к Удаганке, делилась с нею нехитрыми радостями и печалями с тех пор, как та позвала. Скала с суровым лицом, которую Илинэ полюбила не меньше, чем матушку Лахсу, знала о ней все. Скала да крылатая Иллэ…

Девушка села у стены под копытами кобылицы. Достала из-за пазухи кошель с волшебным камнем. В мыслях всплыли слова Атына: «Он приносит беду, если попадает в руки недоброму человеку. Или существу… Камень увеличивает чувства, а я… плохой человек! У меня есть враг. Такой же, как я… То есть я – сам себе враг, понимаешь?»

Она не понимала. В чем брат каял себя, о каком существе поминал?

…Приносит беду.

Руки страшились развязать узелок. Но и любопытство снедало: может, Атын пошутил? Может, в кошель всунута обычная речная галька?

Все же чуялось – нет, не простой камень. Легонько попыталась прощупать, какой он, и пальцы сквозь тонко вымятую кожу овеяло щекотливым теплом. Илинэ отдернула руку. Сами по себе, без солнца, камни теплыми не бывают… А Сата затрепетал на коленях: ну же, не бойся, открой!

Не сразу дрожащие пальцы решились потянуть узел-туомтуу в разные стороны, и Сата выкатился в ладонь.

Илинэ тихо засмеялась. Как могла она бояться веселого блескучего гранника размером едва ли не в треть меньше ее кулака? Он оказался почти горячим на ощупь, будто живой… Он и был живым! Подрагивал мелко и нетерпеливо, а когда поднесла к свету, по всей пещере разбросались солнечные лучи с пляшущими серебристыми пылинками. Потом, только ахать успевай, волшебная штучка начала медленно расти и поворачиваться на ладони.

Запорхали радужные блики, точно бабочки замельтешили пестрыми крылышками, или пошел разноцветный снег! Лучезарные углы Сата вспыхивали новорожденным светом, отблески взрывались сполохами, и все вместе переливалось, искрилось, реяло и сверкало в сквозистом воздухе.

Илинэ всмотрелась ближе и вскрикнула, увидев себя в каждой грани. Каким бы боком ни повернулся камень, везде отражалась она! Под темными, вразлет, бровями, смеялись смородиновые глаза. На разрумяненных щеках играли круглые ямочки. От ровных зубов отскакивали снежные искры!

«Знаешь ли о том, какая красивая ты? – прошептал Сата, ластясь к руке. – Каждая твоя грань прекрасна по-своему».

– Не говори так, – смутилась Илинэ вслух. Замешательство не дало ей удивиться тому, что камень умеет вникать в мысли.

А он сказал:

«Лгать не умею… Красивая!»

Илинэ прикрыла льстеца ладонью, дабы не искушать на похвалу и самой не соблазняться. Ведомо было: люди тоже, кроме матушки Лахсы, полагают ее красивой. Не однажды доводилось слышать подобное. Матушка же ворчала: «Нашли казистую… Худа не в меру, глазищи в пол-лица – где пригожесть-то? Хватает в Элен девиц смазливее!» Плевалась в сторону, отводя возможную порчу. А еще, вздыхая, говорила, что внешняя красота дана человеку мудреным Дилгой, в любое время гораздым отнять подарок либо забрать взамен счастье. Поймешь ли загадки бога, который вертит ытык судеб, как ему заблагорассудится?

Лахса наказывала дочери, чтобы та не больно думала о своей якобы красоте. А Илинэ и не думала. Ну… почти. Свое превращение из длинноногого подростка в статную девушку она случайно заметила весною, когда нагнулась с ведром на мостках к спокойному озеру. Донце ведра тотчас разбило чистое отражение. Пришлось ждать, пока порушенная гладь вновь уляжется. Илинэ поразилась ладности возникшей перед ней незнакомки, хотя знала, конечно, что растет и преображается. С некоторых пор не без тревоги следила за нежданной переменой. Тело ее округлилось в иных местах, а в поясе, напротив, истончилось. Но у озерной девушки силуэт был совсем незнакомый, обтекаемый солнцем в изгибах нежно, как стройный чорон.

Позже выяснилось, что и голос Илинэ сделался глубоким, незаметно избыв девчачью писклявость, поступь стала летучей и волосы шелковистее. Ниже колен спускалась кудрявая коса-морока, предмет скрытого тщеславия матушки Лахсы. Дружинный мясовар Асчит, весельчак и загадчик, однажды на празднике Новой весны дернул Илинэ за косу и проворковал: «Без семян, а лучше травы растет!»

Илинэ вздрогнула, вспомнив Кинтея, его липучий мушиный взгляд. Парень стоял тогда поблизости и слышал слова Асчита. В бесстыжих глазах ясно читалось желание накрутить ее косу на кулак. Вымахал в жердину, пора быть женатым, а никак не выветрится из злого сердца детская неприязнь к «тонготскому подкидышу». Отчего же все-таки Атын похоже смотрел?..

Между пальцами пробился свет. Будто рука повернулась к солнцу, аж косточки насквозь прошибло алым сиянием. За разговором с памятью Илинэ забыла о Сата. Восьмилучистый камень дышал под ладонью мягко, как сонный зверек.

Девушка оглянулась вокруг:

– Куда бы тебя надежнее спрятать?

Со стены послышался вздох не вздох – словно ветерок слабый подул. Илинэ подняла незанятую руку, и ветерок окатил запястье прохладой, обвил воздушным кольцом, маня за собой к круглому окатышу-глазу Иллэ.

Вроде осторожно коснулась нижнего века лошади, а глазок-то возьми и выпади! Обнажилась щербина, которую он прикрывал, отворилась мертвая глазница. И, прежде чем охнуть и сокрушиться, что кобылица ослепла, Илинэ поняла, что та подсказала ей лучший схорон для волшебного камня. А он встрепенулся, обрадовался – чем же и стать ему, как не чистейшим оком предводительницы табуна небесных удаганок! Убавился, сделался меньше, чем был вначале, и вошел ровнехонько, будто в нарочно заказанное дуплецо.

Новый глаз засиял ярче прежнего. Чуткая зеница, окруженная светящейся радужкой, проявилась в хрустальной глубине. Старый окатыш-глазок, четыре весны служивший Иллэ верою-правдой, девушка сунула в кошель вместо Сата – оберегом будет. Долго любовалась чудесным ликом лошади. Впрямь лик, мордою не назовешь…

Вспомнился день давнего засушливого лета, когда Атын с Болотом влезли на скалу. Брат сорвался и, к счастью, попал в орлиное гнездо. Нашел там Сата. За шалость ослушники были крепко наказаны. Болота мать проучила прутом, седмицу сидеть не мог. А брат заболел. Хворь накинулась хищная, лютая. Жизнь и смерть наяву боролись, выкручивали и выжимали Атына каждая в свою сторону…

Илинэ вздохнула. В то время она была брату близка. Это Дьоллох только-только начал взрослеть. Стеснялся, что приходится с младшими водиться, вести над ними, как важно говаривал, неусыпный надзор… После чванливости поубавилось. Должно быть, впрямь повзрослел. И все бы хорошо, да на девушек совсем не смотрит, хотя большинство ровесников женаты уже и детны. Лишь Лахса подступится к сыну с намеком о сватовстве, тот рукою досадливо машет – отстань, мол. Вечерами усталая матушка тужит о новой работящей хозяйке. Сменила бы ее в заботах, дом справно повела и за старыми родителями мужа доглядела. Ведь еще год, от силы два, и в чужую семью уйдет Илинэ…

Пусть бы Болот присватался к ней, чем чужой человек издалека. Страшно Элен покидать, не видеть больше своих и Атына. Недолго ждать невестку и тетушке Уране. Сынок, к материнской радости, привезет хозяюшку из дальних мест, как завещано предками. Родовая кровь должна обновляться чаще, течь ровно, чисто, не застаиваясь недужной ржавью в потомстве. За наследного кузнеца девятого колена, к тому же пригожего и богатого, отдаст любимую дочь любая семья в Великом лесу-тайге.

Как-то примется невестка ухаживать за тетушкой? Уживется ли Олджуна с новой хозяйкой в доме? Поди, чуть что, браниться начнет, вечно всем недовольная…

Илинэ опять вздохнула. Не дело ей голову о сторонней жизни трудить, коли скоро станут они с Атыном друг другу вовсе никем.

А ведь она сегодня сразу сообразила – не зря догнал, причина важная есть. Давно не подходил потолковать просто так. Завидев сестру, обычно делает вид, что занят работой, и новостей не спрашивает. Обидно было Илинэ, что брат с Дьоллохом по-прежнему дружен, а ее избегает. Ну, не родной брат, а все равно близкий человек… Вместе же росли! Не будь этих неловкостей, Илинэ посещала бы Урану каждый день. Холила бы, обихаживала болезную, ведь не трудно, и обеим приятно. Всей душою жалела тетушку, видя, что никто во всем свете не любит ее… Даже Атын, кровный сынок.

Не раз хотелось его в том упрекнуть. Да не приманишь приязнь к сердцу, как синицу к конопляным семечкам на снегу. Крепкими узами привязано сердце к той, что грудью выкормила, вырастила с любовью и негой. Это ж только недобрые люди думают, будто стоит приемышу отлучиться от кормилицыной семьи, как он уже о ней не вспомнит. И нянька-де рада-радешенька от него избавиться, благодарствуя на щедром отдарке. На самом-то деле некровные ближники порою так спаяны, что хоть ножом, хоть огнем разделяй – не разделишь.

Атын все пять весен, как ушел от приемных родителей, помочь им старается. То дров наколет, то льда привезет тишком, опасаясь лишний раз Тимира озлить. Нечасто приходит, чтобы матушку Лахсу не смущать понапрасну. А она, бедная, редким гостем счастливая, не знает, куда посадить желанного, чем угостить…

Сердце Илинэ горячей кровью обливалось, обоих жалеючи.

За входом ветер взъюлил, взмел кучку сухих листьев со снегом. Белые хлопья кружились празднично, вихрились живым столбом, словно сама юность взялась вытянуть Илинэ наружу. Спеша проторить неизгладимую тропку в ее будущую память, юность торопилась жить и радоваться лучшим дням, какими они потом вспомнятся со светлой грустью. Весело и настойчиво влекла за собою, в нетерпении танцуя у валуна.

Девушка поднялась на цыпочки, заглянула в таинственно мерцающее око Иллэ. Снова высмотрела себя – красивую…

Надо идти. Дома, верно, заждались. И сама соскучилась по старшему брату. Семь дней разъезжал далеко в горах по поручению малого схода. В пояс поклонилась крылатой кобылице:

– Храни волшебный камень, великая матерь небесного табуна!

На душе отчего-то стало нехорошо. Пышно ляпнула, точно возомнила высоко об умении слагать песенные слова, которым вовсе не обладала. Тушуясь, погладила белый бок лошади. Захотелось шепнуть просто: «Матушка»… И самой себе изумилась, замешкалась. С чего бы еще подобные нежности?

Звон колокольчиков послышался где-то. Наверное, на горе у жрецов. Ветер призывно шуршал снегом и палыми листьями. Илинэ вняла зову, пошла задумчиво к выходу. Постояла у валуна, верного стража кобылицы, молясь Дэсегею. Попросила божественного жеребца поберечь Иллэ, замкнуть пещеру от посторонних с темными мыслями.

Взывать к Белому Творцу стеснялась. Да и вряд ли долетел бы ее ничтожный голос до девятого яруса неба, где живет Величайший из богов.

* * *

Остроглазый Болот издали приметил рыжее пятнышко, когда объезжал предгорье. Пятнышко быстро двигалось по крутой тропе, что вела на гору с Каменным Пальцем. Очевидно, в долине кто-то захворал, и человек спешил призвать лекаря к больному.

Так подумал парень за мгновенье до того, как понял, что это Илинэ. Значит, кто-то занедужил в ее доме. Мысли наслоились одна на другую: женщинам заказано ходить к жрецам. Что же побудило девушку нарушить запрет?

Пока серый меринок приближался к горе, пошел первый в этом году снег. Вначале рухнула белая лохматая лавина, затем снег замедлился. Перистая стена стала крапчатой, как мелкоячеистый невод в синих водах Большой Реки, полный серебристой рыбешки-тугуна. А вскоре глаза, попривыкнув к снегопаду, снова стали зрячими.

Снег был пушист и спокоен. Конь не оскальзывался, забираясь вверх. В горах Болот быстро прокружил по тропам. Заглянул в расщелины, развернулся около Каменного Пальца и жреческих юрт, из которых никто не вышел. То ли в долину отправились озаренные, то ли наступило время молитв.

Илинэ как в воду канула. В тревожную голову закралось нехорошее подозрение. Не Отосут ли, а и того хуже, Абрыр, могут дать ответ, куда она запропастилась?

От дрянной мысли Болоту стало так гадко, словно он наступил на огненную сардану, расцветшую посреди тропинки вопреки зимнему холоду. Наступил, да еще втоптал в снег нежные лепестки, и они погибли под грубой пятой, как язычки живого пламени… Обветренные щеки парня загорелись от стыда сардановым цветом. Подставил лицо ветру и поскакал, сам не зная куда.

Кто дал ему право выслеживать Илинэ? Покамест Болот ей даже не жених. Неизвестно, удачным ли окажется обещанное матушкой сватовство на другой год после Посвящения. Если повезет сейчас найти девушку, как отвертеться от встречного вопроса, что он-то потерял в этих горах? Сказать: вот, дескать, прогуливаюсь здесь иногда от безделья, коню моему по скалам нравится лазить? Изворачиваться скользкой змеею, лгать, улыбаясь криво растянутым ртом… Тьфу! Болот аж сплюнул в досаде. А что, если молвить, как есть: «Не могу без тебя?..»

Потянув поводья, парень уныло вперился в Каменный Палец, уставленный в небо несокрушимой твердыней. Подобным должен быть настоящий ботур – решительным и неколебимым… Ну почему, почему он, отпрыск двух славных воинских родов, такой всегда неуверенный?

Сколько матушка сил израсходовала, чтобы вырастить его мстящим воином! И ведь никто не скажет, что Болот не закален и не вынослив. Он, до сих пор не прошедший Посвящения, считается одним из лучших борцов заставы. Драться на кулаках с ним никто не выходит даже в праздничных состязаниях. Не потому, что большой и сильный. Есть в Великом лесу повыше ростом и могучее…

Весну назад на дружеской встрече с воинским кочевьем южных тонготов, пока старшие рассиживались в Двенадцатистолбовой за кумысной беседой, молодежь затеяла кулачные бои. И все не было перевеса у поединщиков – то тонготский сонинг победит, то эленец.

Одному чужому молодцу вовсе не нашлось равного среди молниеносных. Расхаживал меж своими, коренастыми, гора горой, огромный и долгорукий. Устрашающе поигрывал катучими шарами мускулов, хвастливо на всех посматривая. То ли отец его происходил из племени шаялов, что славятся великанским ростом, то ли мать… Ну, то не важно. Да только был, пожалуй, еще и покрупнее шаяльских родичей.

Кучка уязвленных ботуров вытиснула в ристальный круг упирающегося Болота. Кто-то крикнул: «Эй, непосвященного-то куда?» Слушать не стали, раззадоренные. Сонинги одобрительно загомонили: достойный противник человеку-горе!

Верзила оказался на полторы головы выше Болота, но кивнул, оглядев. Подойдет, мол, не бойтесь, не заставлю мальчишку долго страдать.

Почти треть времени варки мяса колошматил сонинг парня. Уже и Модун, выйдя из Двенадцатистолбовой, собралась бойню прекратить. К кругу прорывалась, расталкивая народ. А Болот, ослепленный болью, кровью и потом, не видел вокруг ничего и ни о чем не помнил. Знал только одно: стоять! Собирался избитым в сплошной синяк телом, складывался непокорной тальниковой ветвью, выпрямляясь с хрустом: стоять! Стоять, ты, рохля, именем Меч!

Только когда голова загудела глухим чугуном и плоть перестала ощущать боль, выбеленные беспамятством глаза вдруг ясно узрели мишень, которую Болот привык видеть перед собой на поляне двух кедров. Мишень – черное, издырявленное стрелами сердце… И он достал его кулаком! Бесчувственный к чужим ударам, вбивал в ненавистную цель оба кулака до тех пор, пока она не рухнула под рев толпы. Ошеломленный сонинг сдался, не веря тому, что малец его поборол.

А Болот выстоял. Перенес увесистые шлепки по плечам – так воины с обеих сторон выражали свое восхищение. Вытерпел уважительное, отнюдь не слабое объятие поколоченного сонинга, сумевшего кое-как подняться. Лишь волчком крутанулся после честной матушкиной оплеухи, отпущенной от всей души… Стоять, Меч, стоять!

Крепко досталось младой чади от обоих багалыков. Хорсун совестил: без дозволения устроили чреватый обидами бой! В трусости ботуров обличал. «Что, удальцы, юнца на потраву выкинуть не постыдились? Почему ты, ты или ты – с презрением тыкал железным пальцем – супротив тонготского дружника не вышли? Здоровенным вырос мальчишка, быков на плечах таскает играючи, так и в схватку его? Бесправильной дракой неломанного, Посвящением неиспытанного?! На миг вас оставить нельзя, норовите седины мои позором покрыть!»

Парни вздыхали тяжко, с ноги на ногу переминаясь. На Болота багалык и мельком не глянул…

Чужой коротыш-воевода щелкнул своего незадачливого сонинга в пузо. До лба не то что не дотянулся, а не смог бы и допрыгнуть. Рявкнул столь оглушительно – эхо пугливым зайцем заскакало в горах! Головы воинов враз пригнулись, будто все макушки срезало копьем. А старый тонгот повернулся к Хорсуну, хлопнул его по спине и захохотал. Брови нахмуренного багалыка разгладились – тоже рассмеялся. Кивнули друг другу, чем-то довольные. Может, каким-то соглашением в Двенадцатистолбовой…

К Болоту вернулось сознание. Поздновато, конечно, дошло, что не отлупили бы его, как набитый оленьей шерстью мешок для кулачного изощрения, решись он показать матушкину выучку. А он не сразу насмелился причинить настоящую боль человеку, который не сделал ему ничего плохого. Ведь ристалище было всего лишь игрой. Это здравый рассудок, не стерпев односторонних побоев, разозлился и бросил хозяина. Оставил в мозгу одну цель, не покидающую никогда.

Болот содрогнулся. Не начни ребята восторженно мутузить его по плечам, он бы, безумный, наверное, убил человека.

Вот так кончился первый, покуда невсамделишный бой. Но стычка дала Болоту понять, что, перейдя за грань нерешительности, он теряет управление собой. Сонинги сели на оленей и уехали. Человек-гора, единственный среди них, возвышался на могучей коняге, а ноги все равно едва ль по земле не волоклись. Оглянувшись, дружелюбно помахал рукой на прощание.

Несколько дней Болот валялся дома больной. Слепая Эмчита, ворча, лечила его ссадины и синяки…

Славная матушка научила Болота ратному делу. Волю к победе он сам навострил не хуже лезвия своего меча по имени Человек. Но выяснилось, что достижение некоторых целей зависит больше от твердости нрава, нежели от воинского искусства, силы и даже сметки. Может, поэтому вполне дозревший возрастом Болот все еще считался в дружине мальчишкой.

В детстве он был куда решительнее. Или просто сумасброднее? Вспомнить, к примеру, бессмысленное восхождение на скалу орлов, когда ему вздумалось показать Илинэ, какой он могучий и ловкий. Куда-де до него слабосильному Атыну! Высоко полагал о себе…

Матушка тогда хорошо постаралась выбить дурь из башки. Болот лежал поперек лавки с закушенной губой, молча вздрагивая от вжикающих потягиваний прута по спине. И вдруг, в какое-то мгновенье, увидел перед собою не ребристую стену юрты, а девочку с вплетенными в косички красными бусами. В тот постыдный миг Болот догадался: она – тоже его цель. Правда, он не понимал, что с нею делать потом, по достижении. Он привык к цели, которую непременно надо найти и уничтожить. А на маленькую Илинэ ему хотелось смотреть, и только. Смотреть каждый день – безмолвно, недвижно, изо всех бушующих и, оказывается, совершенно ненужных для этого сил. Потому что подлинная сила была в ней: слабой и нежной девочке.

Илинэ вытянулась кудрявым деревцем, задорные косички превратились в летучие косы. Непостижимая сила ее продолжала выводить Болота из равновесия. Стало еще хуже! Прежде он при встрече хотя бы беседовал с нею по-человечески. Теперь же краснел, мучился и все не мог попрощаться. Стоял дурак дураком, пялился на девчонку и молол всякий вздор. С ужасом слыша себя будто бы со стороны, нес околесицу еще глупее. Нерешительность его от отчаяния вновь грозила выйти за грань. А что за нею стоит в этот раз, Болот не ведал, и сам себя боялся. Не было, значит, в нем какой-то малой частицы, мелочи, очевидно, весьма-таки важной для воина.

Правильно Хорсун сделал, что и нынче, к великой матушкиной досаде, не допустил Болота к Посвящению.

В тот отказной день, покинув Двенадцатистолбовую с горящими ушами, огорченный парень спрятался за полуприкрытой дверью. Не сумел уйти от соблазна подслушать разговор матери с багалыком.

– Он еще не готов, – молвил Хорсун. – У него нет уверенности в себе.

– Мой сын достаточно смел и силен, – возразила воинственная матушка.

Багалык устало вздохнул:

– Мне рассказывали, как один очень сильный и храбрый, но нерешительный воин стоял возле утеса в карауле, когда началась буря и стали падать камни. Не дерзнув ослушаться приказа, он не сдвинулся с места, и его завалило.

Задетая за живое, матушка сердито сказала:

– А я слыхала, как другой воин, который считал решительность главной доблестью, принял в ночи посохи трех бредущих стариков за вражеские копья и без колебаний порубил почтенных.

Наступило молчание. Болот за дверью обливался потом стыда, но не ушел. Дождался слов Хорсуна, брошенных с невнятной горечью:

– Мне хочется верить, что твоего сына ждет славная судьба, Модун. Судьба великого багалыка. Поэтому отношение к нему иное, чем к другим. Он будет сильнее меня. Не телом, но духом. Сумеет сдержаться, когда это будет необходимо. Не станет рубить стариков, которые не могут за себя постоять…

Матушка громким шепотом вскричала:

– Я совсем не тебя имела в виду!

– Знаешь ли ты, что нетвердость порождает в воине недоверие к любящим его? – продолжал Хорсун. – Яростные метания выводят такого ботура за грань разума. Одно за другим приходят к нему сомнения, гнев и безумие, а после он кается. И нет конца-краю вине… А неуверенность Болота странно смешана, напротив, с крайней доверчивостью. Но и подобная неуверенность способна подвести человека в миг испытания. Пусть же Болот не повторит ничьих ошибок и не наделает своих. Не зарубит стариков, но не даст и себя зарубить, не видя врага во враге. Жалея противника и веря ему на слово… Доверять всем и каждому можно было до Осени Бури. А по прошествии и нынче – нет. Тебе самой прекрасно об этом известно. И… прости меня, Модун.

Было слышно, как кто-то из них трудно сглотнул, и матушка тихо сказала:

– Ты прав. Но… я насилу собрала калым, багалык. После Посвящения собиралась женить сына. А теперь к девушке, которую он любит, может посвататься кто-нибудь другой.

Казалось, от полыхающих огнем ушей Болота загорится дверь Двенадцатистолбовой!

Хорсун, верно, улыбнулся – голос его повеселел.

– Одного года до сватовства хватит, не опоздаем! И к калыму прибавим из наших табунов. В скупости не упрекнут дружину Лахса с Манихаем! Если уж за скорою свадьбой дело станет, то и ее вслед за Посвящением спроворим с щедростью и молодечеством. По всему Великому лесу добрая молва пойдет!

Они еще о чем-то говорили. Болот не дослушал, кинулся прочь. Добежал до своей юрты и плашмя повалился на лежанку. Если он правильно понял, следующей весной Хозяйки Круга точно пометят зигзагом молнии его правую щеку?

Сбор калыма – вот в чем, оказывается, заключалось не свойственное матушке выкраивание всяческой выгоды, немало удивлявшее Болота в последнее время.

Смотреть на Илинэ! Смотреть каждый день – беспрепятственно, невозбранно! «К девушке, которую он любит…» Чуткая матушка увидела в нем то, чего он не знал. А теперь знает: его целью в отношении Илинэ всегда была женитьба!

Болоту стало весело и жарко. Из глаз выбило слезы благодарности, стыда, смеха над своими глупыми мыслями – сразу всего… Над женатыми ботурами всегда посмеивались холостые. Женатых в дружине была едва ли не четверть.

Вынырнув из воспоминаний, Болот неожиданно обнаружил, что мерин несет его сквозь густое плетенье кустов, сосновые перелески и еловые пади, по опасно покатому камню и беспутью в сторону Скалы Удаганки.

Ни разу еще он не видел эту скалу так близко. Издалека за темным лесом не особо рассмотришь, разве что маковку с вежи. От кого-то однажды слышал, будто похожа она на лицо сердитой старухи. Значения не придал – похожа, и ладно. Что ему-то с того? А тут величественный и воистину суровый лик поверг в оторопь и странное благоговение. Вспомнив древнюю, слышанную в детстве легенду о старой удаганке, вознесшейся в небо на звездном арангасе, Болот безоговорочно в нее поверил. Как было не верить, если правдой встало перед ним нерушимое тому подтверждение?!

Лицо в лицо уставилась волшебница широкими выбоинами-глазами. Чудилось, что в них, забитых снегом, блестят выкаченные белки, а неистовые зеницы просто высветлились от гнева.

Болот замешкался: каменная старуха словно уличила его в чем-то дурном и тайном. Заметив в изножье за сосной вход в пещеру, прикрытый большим валуном, вновь подивился подлинности легенды. Оставил коня и вошел внутрь… А там встал как вскопанный. Кажется, вечность стоял с открытым ртом, схожий с дуплистой сосной, что приткнулась с другой стороны к валуну. Крылатая Иллэ, великая матерь табуна небесных удаганок, смотрела на него с левой стены живым сверкающим глазом и улыбалась.

Снегопад заглушал топот копыт. Конь догнал девушку на спуске. Встреча вряд ли могла сойти за случайную, но Болот уже не думал об этом. Только хотел сойти с меринка и окликнуть негромко, чтобы не напугать, как вдруг узрел на выступе склона над излукой тропы матерого волка…

Ужас прошиб сердце, словно копьем! Хищник готовился к прыжку и не заметил всадника. Не успеть с луком, ни с чем не успеть!

– Беги!!! – что есть силы завопил взмокший Болот.

Отскочив назад, Илинэ на миг застыла на излете движения. Взмахнула руками и упала… Болот уже несся к ней бешеными скачками. На руки подхватил, не помня себя:

– Ушиблась?!

– Нет…

Зверь исчез. Брошенный конь приблизился, хрипя и покашливая от страха. Илинэ дрожала в нечаянных объятиях.

– Слава богам, – цвет лица парня почти сравнялся с рыжиной волос.

Не одно мгновенье прошло, прежде чем поверил, что впрямь держит девушку в руках. Все ночные грезы разом вспыхнули в нем. Элен, Великий лес, да что там – огромная Вселенная стремительно сузилась и стала ровно с Илинэ, а она трепетала от страха. Не мог Болот выпустить из рук свой маленький пугливый мир.

Девушка ворохнулась, отстранилась мягко и рыбкой выскользнула на землю. Грудь парня ходила ходуном. Будто только что перетаскивал с места на место тяжелейшие камни, а не Илинэ в руках держал – легкую, как дитя. В пальцах упавших ладоней отдавалось эхо сердечного стука.

Мерин всхрапнул, и Болот вспомнил о волке. С благодарностью вспомнил: как-никак, волк подарил ему несколько остро счастливых мгновений. О том, откуда взялся этот зверь, найдется время подумать потом.

– С-серый, – сказал парень, заикаясь. – Был там, наверху.

Ночные и теперешние мысли пометались в разгоряченной голове и суетливой стайкой вылетели куда-то. Илинэ стояла рядом. Таких ярких глаз, темно-прозрачных и звездных, не было ни у кого. Весну отдал бы за то, чтобы видеть их перед собой еще немного, плывя вверх и вдаль к безмятежному истоку снежного изобилия. Но сознание, находящееся, кажется, где-то сзади, в затылке, встрепенулось и остерегло: подумай о девушке! Если кто-нибудь заметит их вдвоем на запретной тропе, досужие догадки, сплетки пойдут!

Болот возразил чересчур опасливому рассудку: кто попусту бродит здесь, кто в снегопаде приметит? И мысль о близости Илинэ взволновала сильнее.

Сможет ли он вести обыденную жизнь теперь, после того как ощущал в руках тепло и нежность мира? Стрелять по мишеням, словно ничего не случилось, разговаривать, спать, есть?..

Будто нарочно, мерзкий живот, в котором уж точно никогда не бывает высоких мыслей, напомнил о себе. Заворчал возмущенно: иш-шь ты-ы, что надумал – не есть!

Болот поспешно затоптался на месте. Хоть бы в скрипе снега потерялись неприличные звуки утробы! Разве у настоящего воина, привычного к голоду, урчит внутри, если от последней еды прошло чуть больше полудня? Да настоящий воин не допустит такого позорища, одним крохотным усилием воли заставит молчать надоедливое брюхо!

– Зверь не местный, – сказал Болот громко.

– Ты знаком со всеми эленскими зверями? – засмеялась Илинэ.

Он серьезно кивнул:

– Знаком. Наши волки не вредят долине. Они здесь живут.

Сняв шапку, Болот взъерошил вспотевшие волосы. Жар в голове приятно остывал. Понемногу парень овладел собой. Поглядев в сторону, заложил за спину руки. Каждый палец сохранил сегодня лучшее воспоминание.

– Я был в пещере Скалы Удаганки.

Болот почувствовал волну трепета, исходящую от Илинэ.

– Так что же? – отозвалась напряженно.

– Это ты нарисовала Иллэ?

Румяные щеки девушки раскраснелись еще больше. Стыдится, что изобразила существо, имеющее душу? Боится разоблачения? Опустила ресницы:

– Да… Она – моя.

– У тебя большой джогур, – выдавил он и тоже вперился в землю. Заметив ее протестующий жест, добавил: – Не бойся, никто не узнает. Люди не подходят к Скале Удаганки: ни жрецы, ни охотники. Не увидят твою Иллэ.

Илинэ подняла свои изумительные, темные от волнения глаза:

– Но ты ведь увидел?

– Я искал тебя.

– Зачем?

– Потому что… – мучительно соображал Болот, – потому что… – и едва не вскрикнул от испуга, когда конь, подойдя бесшумно, ткнул мордой в спину. Мерин был на редкость смирен, однако и его терпение было небезгранично. К тому же, в отличие от них, он чуял затаившегося невдалеке волка.

Болот с благодарностью прислонился к шее спасителя, вдохнул запах терпкого конского пота. Сделал вид, что ненароком отвлекся, да и позабыл ответить.

– Может, домой отвезти? Конь возражать не станет.

– Но я буду возражать. Вдруг люди подумают неловкое.

– Тогда провожу, – настаивал Болот. – Со стороны. Снег идет, издалека не видно. Хищный зверь шастает близко, опасно же, а у меня все-таки лук.

Девушка зашагала впереди, Болот за ней, держа мерина, боязливо подергивающего ушами, в поводу. Когда у ручья за кустами завиднелись юрты Крылатой Лощины, парень молча оседлал коня и отъехал подальше.

* * *

Ворота изгороди были приоткрыты. Во дворе у коновязей стояли, переминаясь, чужие нерасседланные лошади. Из-за двери доносились незнакомые голоса. Илинэ опрометью бросилась к коровнику и едва успела скрыться за углом.

Снегопад поредел, измельчал, голоса в подмороженном воздухе слышались четко. Манихай перед кем-то оправдывался и натужно хехекал:

– Эхе-хе, конечно, кобыле без жеребца все равно что скотине без хозяина… Но не обессудьте, наша-то мала еще, жеребенок совсем…

Чей-то недовольный мужской голос процедил:

– Не то что родню перебрать до девятого колена, а и вовсе не понять, какого она рода-племени, отчего лицо ее столь бело и велико глазами.

Матушка Лахса резко оборвала:

– Мы суорат с лица не черпаем, коровьего хватает!

– Что ж, поглядим, присватается ли кто еще к тонготскому подкидышу! – задиристо произнес женский голос.

– Езжайте, не пачкайте грязью слов наш чистый воздух! – крикнула взбешенная Лахса.

Сердито хлопнула дверь. Хозяева не попрощались, не стали ждать, пока гости усядутся на лошадей и отъедут.

Илинэ с гулко забившимся сердцем привалилась спиной к стене коровника и охнула, приметив крадущегося с задворок Болота.

– Ты что здесь делаешь?

Он словно не услышал. Снял шапку и мотнул подбородком в сторону ворот:

– Сваты приезжали к вам от Кинтея.

Губы подрагивали на краснощеком лице, взлохмаченные волосы точно огнем голову охватили, еще и дымились. Нагнувшись, захватил полную горсть снега и жадно проглотил. Парню, видать, было нестерпимо жарко.

– От Кинтея? – не поверила Илинэ. – Не может быть!

– Дядька его. И женщины две из родичей, – проговорил Болот тоскливо, утирая рот рукавом. Приблизился почти вплотную. Илинэ услышала, как втянутый мощным вдохом воздух задержался в горле парня. Показалось, не совладав с собой, прижмет к себе или, чего доброго, опять на руки поднимет… Выставила вперед ладонь.

– Не ходи пока далеко от жилья, – выдохнул Болот. Откачнулся, будто напоролся на батас, а не на слабую руку. – Звери кругом.

Когда Илинэ заходила в юрту, конь чуть помедлил, развернулся и понес всадника обратно в горы. Снег снова посыпал крупно и часто.

Домм пятого вечера

Недобрая ворожба

Дьоллох не дождался сестренки, уснул. Илинэ не стала будить усталого брата. Матушка, пряча глаза и вздыхая, сообщила о визите родичей Кинтея.

– Надменные, кичливые люди. Надеюсь, потому не растрезвонят об отказе, не станут парня бесславить. Обижал в детстве, а вот поди ж ты, как повернулось. Но, может, ошиблась я, и нынче люб он тебе?

– Не люб, – Илинэ обняла толстую матушку, расстроенную разговором с нежданными гостями и руганью под конец. Лахса понюхала завитки на шее дочери:

– Вот и хорошо. К тому же он отцу родичем приходится в восьмом колене.

– Мне же, не Илинэ, – кряхтя, напомнил с лежанки Манихай. – Раньше девок не спрашивали – люб, не люб. От размера калыма согласие зависело. У этих-то, поди, неплохой выкуп. Кичливые – ну и что, зато не скаредные.

– Губы их солью обсыпаны, – ощерилась Лахса.

Вздрогнув от свирепой оглядки жены, Манихай закивал с благостной улыбкой:

– Э-э, мало слов – невкусно, много слов – горько…

Чему радуюсь: счет сватам пошел.

Растревоженная первым сватовством к дочери, матушка принялась перебирать в укладке приготовленное прошлой весной приданое. Прозвенела бубенчиками счастливой безрукавки-стерха, колокольцами поющей постели. Переложила шапки-дохи средством от моли – сухими ветками можжевельника. Добрые вещи с нужным присловьем и знаками-оберегами помогла пошить Урана, тогда еще не совсем слабая.

У двери кто-то застучал торбазами, отряхивая снег. Лахса поспешила задвинуть укладку под нары.

– Новости есть? – весело спросила с порога дочь старейшины Айана и обшарила юрту шустрыми глазенками. «Дьоллоха ищет», – поняла Илинэ.

Не особым вниманием жаловал брат резвую Айану, с малых весен готовую сделаться стерегущим дэйбирем в его руке. Матушка почему-то раньше девчонку недолюбливала, а теперь обращалась с ней ласково. Вот тетушка Эдэринка, Айанина мать, к Дьоллоху, напротив, стала суровее прежнего.

– Есть разные новости, – приветливо сказала Лахса. – Проходи, раздевайся, Илинэ расскажет.

– А я за нею и пришла, – затараторила Айана. – Долгунча задумала гадать сегодня, зовет посумерничать. Меня отпустили. Илинэ сможет пойти? Я с собой сушеного ситнику взяла, – потрясла мягким мешком, – циновку буду плести, чтоб не праздно сидеть. Матушка дала оленью печенку и осетра печеного – угоститься всем. Илинэ, если пойдешь, что-нибудь возьми из еды. Нас много будет. Вдруг еще парни явятся…

Выдохшись, помолчала и не утерпела:

– А Дьоллох приехал?

– Приехал, приехал, – улыбнулась Лахса. – Притомился, поел да уснул.

Илинэ глянула на матушку вопросительно. Та кивнула:

– Ладно, иди. Пенок мороженых, белой колбасы кусок в туес положи. Возьми конский волос. Веревок насучишь, за беседами впрямь незаметно. Только не шибко играйте с парнями! К ночи Дьоллоха отправлю. За тобой, Айана, пришлют?

– Сами прибегут близнецы, не запылятся! – засмеялась девочка. – Им, небось, тоже погадать интересно, ведь на днях идти в лес за имеющими кровь!

Собираясь под Айанину болтовню, Илинэ расслышала, как Манихай подивился шепотом:

– Это сколько же Долгунче весен?

– Сколько б ни было, пока одна – все молодая, – ответила матушка.

– Не человек находит любовь, сама любовь рано или поздно находит, – изрек Манихай, размягченный сегодняшними событиями.

– Живой человек от любви никуда не убежит, – согласилась Лахса.

Долгунче, не обремененной семьей, нравилось собирать молодежь. Уйдя от родственников, жила одна в новой юрте. Собственное хозяйство хомусной игрой накопила. Никто ей не указ, а все же родители, отпуская дочерей на посиделки, были уверены: веселая, но строгая перестарка лишних шалостей не дозволит.

Светло горели расставленные всюду плошки. Девушки принесли с собой работу. Вили косицы из послушного ситника, собранного под осень увядшим. Расстелив на полу, тонкими волосяными веревками прошивали конские потники.

Скорее бы из облаков вполную показалась дева Луна, пособница сердечных тайн и гаданий. Не при всякой луне разрешается спрашивать духов. А после снега она должна выйти чистая и спокойная, – значит, можно. Вначале девушки будут гадать на женихов, затем парни придут пытать ответа об охотничьей удаче. В другой раз станут ворожить лишь в Месяце водяных духов, во время красного совершенства – первые ночи полнолуния.

– Говорят, будто Кинтей надумал кому-то соболей послать, – одна из девиц поделилась слушком со всеми, а сама на Илинэ лукаво зыркнула.

– Не позавидуешь той, что его суженой станет, – зевнула другая, заворачивая длиннющую косу вокруг головы, чтобы не мешала. – Больно высоко мнит о себе этот малый.

– Статный, красивый, – вступилась третья, веснушчатая. – Чем нехорош?

– А что в нем доброго-то? – покосилась длиннокосая. – Хитрый, словно лисьи глаза проглотил!

– Хитрость выгоду знает, – возразила первая. – Для семьи его будущей вовсе не плохо. Кому же он, интересно, Сюр готов приоткрыть? Есть ли эта счастливица среди нас?

Девушки засмеялись. Заоглядывались друг на друга, корча рожицы и показывая языки. Илинэ затаила дыхание. Сейчас та, лукавая, в нее пальцем ткнет! Что молвить тогда, как отшутиться, словечком не затронув неудачливое сватовство? Не то опозорит парня перед всеми, хуже слухи пойдут! А так, может, люди не узнают. Сваты Кинтею родня, самим не с руки об отказе трепать, не зря матушка сказала.

– Уж он-то, разлюбезный ваш, подлинно только о выгоде печется, – фыркнула длиннокосая. – Слыхала я, что намерен присвататься к Само́не, стадом оленьим обзавестись!

Шалуньи на время примолкли. Илинэ перевела занявшийся дух.

Имя Самоны, дочери старейшины дружественного кочевья тонготов, из посиделок в посиделки вертелось на язычках девиц и молодаек Элен. Да и как не вертеться, если отец брал девушку с собой на все соглашения, свадьбы и праздники, куда его часто приглашали. А была она славна такой красотой, что большинство мужчин старше пятнадцати весен, увидев ее, превращались в слабых, лихорадочных созданий. Становились как жеребцы, отравленные черным хвощом!

Брови у Самоны собольи, глаза – две ночи, сулящие высокое счастье, смех с колокольцами, шея белая, как новая березовая коновязь… Тут бы Дьоллоха с его умением плести узорочье слов! Не зря мать девушки, родом из одулларского племени, назвала дочь на своем языке Самоной, что значит Особенная.

– Одна знакомая тонготка матушке моей сказывала, что Самоне близнецы нашего старейшины по нраву пришлись, – быстро прошептала, зардевшись, Мэника́, ровесница Айаны.

– А ты бы, болтушка, поменьше пустомелила, – укоротила маловёсную сплетницу Долгунча.

Но раз уж задели двойнят, как по ним не пройтись?

– Кто из них приглянулся-то, или сразу оба? – хихикнула веснушчатая.

– Ох, повезет Самоне, – развеселились девушки. – Чэбдик с левой стороны начнет целовать, Чиргэл – с правой!

– Жребий кинут: одному – поцелуй, другому – от ворот поворот!

– Если мужчинам позволено брать по нескольку жен, отчего женщинам хотя бы двоих мужей нельзя?

– А ты, умница, присоветуй!

– Может, Самона станет первой многомужницей – возьмет Чиргэла старшим супругом, а Чэбдика баджей! – хохотали нескромные…

Айана не заступалась за братьев, смеялась со всеми. Хотя смешно ей, Илинэ знала, нисколько не было. Из-за тонготской красавицы у близнецов, о которых присловье ходило: «Если одного нет – другой не ест, если второй запоздает – первый не спит», недавно начались крупные разногласия.

За смехом и щебетом девушки чуть не пропустили выход девы Луны. А она уже во всей красе выплыла из-под облака – круглая, ровная, без единой щербинки в краях.

Долгунча велела вынуть припасенные гадальные кости – вычищенные набело левые лопатки двухвёсных оленей и кабарог. Посчитались, и выпало первой Айане.

Пылающие угли нагребли в большую глиняную мису, приткнули ее к шестку. Дух – хозяин огня свяжется с другими духами и божествами, вычертит на лопатке путь жениха и расскажет о его корнях. Угостишь хорошенько, так раздобрится и о будущем шепнет.

Айана положила на угли кость. Раздула их, прикрываясь ладонью от летящего пепла, и обрызгала сбоку маслом.

– Ведаешь ты обо всем, мудрый хозяин-дух. Спросить у тебя хочу! Скажи, откуда придет мой суженый? В юные луны открой красивый грядущий путь!

Долгунча с улыбкой смотрела на смуглую, худенькую девочку. Она годилась ей в дочери. Ни для кого не было секретом затянувшееся увлечение Айаны молодым певцом.

«Пусть будет малышке счастье, если и впрямь сам Дилга направил стрелу любви, – искренне пожелала Долгунча. Вздохнула, сочувствуя: – Трудно придется девахе. Искушенный джогуром никого, ничего не ставит выше своего дара…»

Возбужденные гадальщицы сгрудились над углями, знойно дымящими в пасти камелька. Илинэ пристроилась на корточках рядом с Айаной.

Наконец оленья лопатка прожарилась, треснула посередине. Широкая трещина обозначала саму хозяйку кости, большие и мелкие веточки – близкую родню. Затаив дыхание, девушки поджидали, когда сверху на конце трещины выступит петля. С какой стороны начнет закругляться, оттуда приедут сваты.

Лопатка тонко похрустывала. Петля, к Айаниному огорчению, все не показывалась. Илинэ же обратила внимание на крохотные стрелки, что навострились на верхних ветвях. Это могло быть знамением неприятностей, ждущих семью старейшины. Если не сказать хуже… И руки стиснулись от ужаса! Не поверив себе, Илинэ потерла глаза, но рисунок стал только четче: в верхнем левом, почерневшем углу открылась выжженная углем брешь. Под нею ясно проступило изображение лежащего человека… с ножом в груди!

Прикушенный палец сдержал крик… Что же делать, что делать?! Надо действовать скорее, пока пророчество, начертанное правдивым огнем, не высмотрели остальные!

Не найдя ничего лучше, Илинэ выпалила первое, что явилось в смятенную голову:

– Мышь!

Поднялся переполох, гадальщицы прыснули в разные стороны. Илинэ вскочила и, задев коленями гадальную мису, опрокинула ее. Выжаренная кость разлетелась в прах, горячая миса – в осколки… Девушки кинулись тушить раскатившиеся угли, лить на них воду. Айана в странном оцепенении продолжала сидеть у шестка. Кто-то стряхнул искры с ее начавшего тлеть подола. Она подняла голову:

– Зачем ты так сделала?

– Прости, – Илинэ обняла подружку. – Показалось, будто что-то по ноге пробежало.

– В торбазах-то? – усомнилась Айана.

– Ну да, – соврала Илинэ, качнула торбазком и беспомощно оглянулась в поисках поддержки. – Мышь пропищала… Неужто никто не слышал?

– Ой, кажется, я слышала! – подтвердила Мэника. – Мышка, похоже, и по моей ноге промчалась!

– Чуть пожар не пустили, – покачала головой веснушчатая.

– Мису раскокали, на чем гадать теперь будем?

– Съела бы вас, что ли, эта мышка?

– А вдруг она бешеная? – защищалась Мэника.

Илинэ посмотрела на впечатлительную девчонку с благодарностью.

Настырная Айана, не обращая ни на кого внимания, не отставала:

– Скажи честно: ты что-то плохое заметила?

– Нет, ничего, – вновь солгала Илинэ. Притянула упрямую к себе, чтобы та не видела ее лица: – Я ж не нарочно!

– Там было стрелки проклюнулись…

– Ай, глупая я! – громко вскричала хозяйка. – У меня же в камельке остался железный котел!

– Ну так что?

– Железо над костями довлеет, – объяснила Долгунча. – Дух огня отвлекается на него и чертит что попало. А мышей в самом деле полна юрта. Аж с потолка иной раз сигают. Вот уж верно говорят: «Одиночка дом везет, как корова седло». Когда парни придут, попрошу их ловушки скоренько смастерить. Не то, того и гляди, в постель мою девичью залезет какой-нибудь серенький жеребчик с длинным хвостом!

Хозяйка расхохоталась и завопила над яствами, сложенными в середине стола:

– Шух! Шух, мышки! Прочь, несытые твари, прочь!

Пока прогорали дрова для новых углей, девушки решили поесть. Развернули, кто что принес, ахнули: пир горой!

Долгунча плеснула в чашки кипятка с сушеной княженикой. Острые молодые зубы жевали лакомую жеребячью грудинку, белую колбасу с душистым луком и размороженные, подмякшие брусочки молочной пенки, а язычки вновь бойко затрепыхались, продолжая суды-пересуды. Та, что давеча начала разговор о Кинтее, подмигнула заговорщицки:

– Угадайте, кто к нашей скромнице Илинэ посватается после воинского Посвящения!

Веснушчатая воскликнула:

– Тут и гадать нечего – конечно, Болот!

– Пройдет – земля дрожит, сядет – лавка стонет, ляжет – нары на помощь кличут, – басом проговорила осмелевшая Мэника и, толкнув соседку Айану в бок локотком, залилась безудержным смехом.

– Хм-м, Болот! – хмыкнула длиннокосая, стряхивая с головы свернутые жгуты волос. – Матушкин сыночек! И Модун хороша, не поймешь, кто еще жениться-то собрался. Болот или сама она, воительница мужиковатая!

– Ох, и злой же язык у тебя, – покачала головой Долгунча. – Меньше бы перебирала женихов, так и к твоему б двору тропа сватов не заросла. Не плюй, говорят, вверх, а то в глаза попадет… Уйми, девка, поганые мысли, не то останешься, как я, перестаркой!

– А что я такого сказала? – побагровела та и обвела подружек обиженными глазами. – Будто от меня первой вы это услышали!

– Всем известно! – махнула рукой веснушчатая. – Тетка Модун спит и видит, как багалыка рядом с собой положить!

– Точно, матушка тоже так говорила, – подтвердила не по возрасту речистая Мэника. – А еще слыхала, что воительница хочет сына проворнее сплавить, потому как он мешает ей багалыку мозги мутить…

Тут уж настал черед хозяйке краснеть, что с мстительным удовлетворением отметила длиннокосая.

Кто-то возмутился:

– Вот возьму и доложу Модун, как тут без стыда ее честное имя треплют!

– Ох, повыдергает косищи ваши!

– А что, а что – неправда, что ли?

Илинэ мало затронуло глупое злословие. Да и пожелай она свое слово молвить – некуда было бы втиснуть в поднявшемся гвалте. Молча смотрела на ссорящихся девушек. Перед глазами мелькал рисунок на оленьей лопатке.

– Ну, хватит, – восстала, громовым облаком возвысилась над столом Долгунча. – Пора, видать, разойтись. С такой-то беседой доброго гадания не выйдет. И вообще… довольно. Не станем больше собираться. Устала я.

Поистине, такого недоброго разговора, как нынешний, еще не слыхивали эти стены. Девушки опомнились, прикрыли ладошками нагрешившие рты. С ужасом глянув друг на друга, окружили хозяйку. Загомонили, моля о прощении – особенно длиннокосая, а болтушка Мэника даже заплакала.

Не сразу смягчилась, дала уговорить себя на новое гадание Долгунча. Но теперь подходящей мисы для углей не нашлось.

– Придумай что-нибудь, – канючили подружки. – Когда еще время будет?

Вздохнув, хозяйка отстранила прильнувших к ней девиц. Извлекла из-за камелька березовую деревяшку и расколола ее вдоль батасом.

– Ладно вам, надоеды. Айана, подойди.

– Что? – пролепетала девчонка испуганно.

Долгунча сунула ей в руку лучину и велела:

– Вставь в расщеп уголек и загадай суженого.

Мэника быстрее всех сообразила: метнулась с горящим углем на черепке, услужливо подожгла палочку.

Кто знал гадание, радостно залопотали: куда упадет обугленный остаток под давлением расщепа, оттуда придет нареченный, которого загадает Айана.

– Никшните! – прикрикнула Долгунча.

Огонь быстро сожрал дерево. Ярко-красный кончик выстрелил прямо в дверь… и она распахнулась!

– Ой, девочки, сбылось!

– Двадцатки весен не прошло – явился жених!

– Его, чай, и заказывали…

Показался Дьоллох. Не ожидая столь бурной встречи, сощурился от слепящего света плошек, заозирался.

– Подморгни своей тени, – шепнули вспыхнувшей алым цветом Айане…

– Я за сестрой, – буркнул Дьоллох. Скользнул мельком по Илинэ нетерпеливым взором, выискивая кого-то поверху.

– Ни приветствия, ни новостей, – весело упрекнули парня. – Что ж ты, сестрица, плоховато брата воспитываешь?

– Новости есть? – брякнул, смущенный, и все засмеялись.

– Сам рассказывай!

Дьоллох важно сообщил:

– Завтра будем воду черпать, перед тем как мужчинам землю смотреть.

Это означало, что перед предстоящей охотой на зверей жители долины выйдут на мунгху – рыбную ловлю неводом.

Ни о первом, ни о втором напрямик говорить не принято. Настоящий охотник никогда не скажет: «Я убил оленя». Произнести такие слова все равно что убить душу животного, которое тогда уже не вернется на Орто. Обычно извещают, стараясь внимания не заострять: «Получил я в подарок ветвисторогого от хозяина леса». Или: «Бабушка-озеро мало-мало гостинцев дала», если довелось удачно порыбачить.

Носящая платье тем паче не должна упоминать громко о предстоящих охоте-рыбалке. Если же случайно перешагнет через промысловое снаряженье – опустеет снасть, вся добыча уйдет в невидимую прореху.

У любой жены, пусть и будущей, в этом мире особая стать, связанная с вечным Кругом жизни и ключами от врат неисчислимых миров. Хозяин тайги Бай-Байанай почитает женщину выше мужчин и духов, ведь она властна рождать жизнь на Срединной. Не зря воины, выходцы из древних охотничьих родов, признают волшебную силу Хозяек Круга, а молиться перед боем ходят к Матери Листвени, где обитает Хозяйка Земли Алахчина, любимая дочь Белого Творца.

Но у рыбалки есть существенное отличие от охоты. Поскольку прорубь – тоже своего рода прореха и ведет к водяному исподу-миру, неводить зимою женщины выходят наравне с мужчинами. Мунгха, как праздник, собирает родичей аймаков от мала до велика. Чем больше домочадцев придет от семьи, тем больше ей достанется при дележке рыбных долей.

От новости Дьоллоха девушки пришли в восторг. Долгунча, обрадованная не меньше других, встала с лавки у камелька. Скачущий взгляд парня, наконец, остановился и крепко приморозился к лицу хозяйки.

Илинэ невольно вспомнила, как пристыла в детстве языком к покрытому инеем топору и еле отодрала потом с кровью и плачем. Мешкая, в скрытой тревоге обернулась к Айане. Заметила ли девочка примерзшие к Долгунче глаза Дьоллоха? Кажется, не заметила. Мэника отвлекла, шушукались о чем-то…

А тут снова раскрылась дверь, и в юрту ввалились парни – братья Айаны и еще трое. Вдругорядь всплеснулись смех, приветствия, шутки, обмен новостями и слухами. Кто-то поведал, что сынишку лучного мастера напугал волк. Парни поругивали Дьоллоха, успевшего оповестить про завтрашнее «черпание воды». Высказывали опасения, что вкусности без них съедены…

С новой силою возобновился галдеж, даже хмурая Долгунча повеселела. Достала из турсука остатки припрятанных лакомств, и парни подмели все подчистую.

Мэника по просьбе хозяйки встала на лавку и вытянула из дальнего угла полки заветный ларчик. Долгунча высыпала на убранный стол две двадцатки и одну налимью костяшку. Гадание на них предсказывает главные события в судьбе человека на будущую весну и вещает об исходе промысла.

Желающих узнать о себе оказалось слишком много. Чтобы никому не было обидно, решили справиться у духов об охотничьем успехе, общем для всех.

Мужчины круглый год постреливают дичь и ставят ловушки в окрестных лесах. А два раза, весною и осенью, добытчики Элен собираются ватагами и уходят на большую охоту. Запас таежного мяса для всего населения долины лежит на ботурах. Раньше было, что чуть ли не вся дружина покидала заставу ради славного промысла. Но после несчастий Осени Бури на «лесные смотрины» стал отправляться небольшой отряд. Воины соблюдают в этом праве строгую очередность. Остальные продолжают нести караульную службу. Багалык же с той незабвенной осени не ходил ни разу – довольствовался стрельбой в почти каждодневном дозоре. Зверобои заранее обговаривают со сходом аймачных, в каких местах станут промышлять отряды, оставляя за собой метки на пройденных тропах. На всякий случай в заставе держат наготове быстрых лошадей, дабы предупредить охотников, если в долине произойдет что-то непредвиденное.

Трижды обведя косточкой вокруг головы, Долгунча что-то прошептала. Разбила шелестящий ворох налимьих останков на три холмика и начала отсчитывать от каждого понемногу, пока не осталось четыре костяшки. В этих, стало быть, и обитают наиболее сговорчивые сегодня духи.

Первый же бросок всех озадачил. Кости не напророчили дальнего пути. Упали рядком возле «дома» – средней горки.

– Все не так, – подосадовала Долгунча. – Ну-ка, парни, попробуйте вы.

Чиргэл вызвался, кинул и – вот уж диво! – костяшки легли точно так же. Чэбдик сменил брата. После его нарочито небрежного швырка замысловатый дух рыбы в третий раз собрал кости вместе. Встревоженные гадальщики ахнули и зашептались. В чем дело, почему закрылся охотничий путь? Духи вздумали пошутить?

Коль незримые заупрямились ответить на вопрос о дороге, Долгунча спросила об удаче. Кости мгновенно сложились в квадрат. Такова была головоломка духов, что, конечно, никак не состыковывалось с отсутствием дороги, ибо квадрат – высший знак промыслового везения!

Духи обманывали без зазрения совести. Судя по тому, что раз за разом изображали костяшки, выходило, будто люди набьют уймищу добычи, не выходя из собственных дворов. Кто ж в этакую несуразицу поверит?

– Пойдем домой, – тихо попросила брата Илинэ.

Он заартачился:

– Погоди, не прерывай на интересном!

– Тогда одна пойду, – пригрозила она и сердито прошипела ему в ухо: – На интересном, говоришь? Очень всем интересно любоваться, как безотрывно ты пялишься на Долгунчу!

Дьоллох вздрогнул и опустил глаза.

Шагая вслед за братом, Илинэ мучилась безответными вопросами. Как жалящие осы, набросились они на нее.

Что предвещали духи на оленьей лопатке, о чем силились предупредить? Отчего никто из девушек, даже внимательная Айана, не увидели на кости начертанного с ножом в груди человека-мужчину? Взаправду было или причудилось, что от бреши, пробитой огнем в обгорелом углу, в юрту устремился леденящий холод? Почему тайный знак был послан только ей, Илинэ?

А может… В голову тяжко рухнула догадка: не в огне ли все дело? Неужто он вновь открылся перед Илинэ, отчаянно и безуспешно пытаясь подсказать неведомое другим?

До шести весен она тайно дружила с огнем. Подолгу разговаривала с духом-хозяином, понимала почти все, о чем он нашептывал, и сама ему что-то рассказывала. А однажды матушка велела разжечь во дворе костер для приготовления суората. Илинэ собралась было достать из кошеля на поясе кресало, но вдруг, сама не зная зачем, сложила ладони чашкой и бездумно дунула в них. В руках весело занялся, горошиной солнца вспыхнул округлый, бело-золотой огонек! Ласковое тепло его ничуть не жгло пальцы, поглаживало их нежно, будто разогретой беличьей шкуркой. Илинэ все-таки испугалась, разъяла ладони, и странное пламя исчезло. Больше так не играла, а после, в растущих делах-заботах, забыла огненную речь.

…Ноги у невеликого ростом Дьоллоха длиннее обкраденного горбом туловища. Ступает крупно, два сестриных шажка против одного его шага. Остановишься, и не догнать. Ну, пускай. Зажав в подмышках рукавицы и мешок с рукодельем, Илинэ торопливо сложила ладони чашей и дунула. Раз, другой, третий… Не было огня.

Во весь дух помчалась за братом. И снова остановилась. Бег мешал сосредоточиться, вспомнить нечто… Очень важное, что тоже произошло сегодня, да забылось в стремительных событиях дня. Прижала ладони к вискам. Так… Утро, тетушка Урана, подаренный ею венец… Встреча с Атыном, странная просьба и обидная неприязнь в глазах… Нет, не то. Первый снег, Скала Удаганки, красота волшебного камня и ее, Илинэ, красота, по словам говорящего камня… Новый глаз Иллэ… Ох, сколько же, сколько всего! Волк, Болот, сваты от Кинтея, снова Болот… Вот оно! Вспомнила.

Болот нагнулся, почудилось – собрался обнять. Вынудил защититься рукой. Илинэ смотрела в его лицо очень близко и видела, какой он, при всем своем росте, совсем-совсем еще юный. Отпрянул и, кажется, сказал о рыщущих вокруг волках. А когда нырнул за изгородь и сел на коня, Илинэ узрела то, что запоздало потрясло ее лишь теперь.

Парень сидел в седле, высоко подняв голову, прямой и стройный, будто меч, вонзенный в землю. Широкие, гордо расправленные плечи его казались перекладиной рукояти. Не юнец с тонким золотистым пушком на подбородке, но великолепный человек-мужчина, обросший необычной для мужчин саха окладистой бородкой, с ног до головы облаченный в сверкающее воинское одеяние. Так странно преломились, сойдясь на всаднике, летящие снежинки и лучи на миг выглянувшего солнца. Из-под шапки сказочного ботура летело рыжее пламя волос, и весь он, вместе с конем и частью окружающего мира, был охвачен призрачным, бело-золотым огнем.

Домм шестого вечера

Мунгха

После снега крепко вдарил морозец. Лед на реках-озерах собрался ринуться вглубь, в уставшую супротивничать воду. Народ спешил с неводьбой, пока сонная рыба не легла на дно. Табыку из десяти бычьих шкур не пришлось извещать долго – все уже знали о мунгхе. С утра сдержанно гудящая толпа собралась у озера Аймачного, что в кёсе на север от долины. Это большое, спокойное озеро-бабушка, выстланное понизу толстым слоем сбитого ила, славилось легким дыханием чистой, мягкой воды.

Гуляки ветра еще не успели сровнять шершавые бугорки и складки, вылепленные стужей из застигнутых на бегу волн. Зимняя кожа озера сморщилась, словно бабушка успела постареть, печалясь о людях, не навещавших ее четыре весны. Столько времени нужно, чтобы дать главному жителю озера карасю вырасти и раздобреть после прошлой мунгхи.

Во всех озерах и протоках карась разный по обличью и вкусу. В ясных водах чешуя у него светлая и крупная, хвост прозрачен, а брюшко почти белое. От сытной ухи из такой рыбы прибавляется грудное молоко у кормилиц. В темных озерах водятся караси с черным ремнем по хребту. Их жаберные покрышки тверды, чешуя плотна и после чистки оставляет на рыбьей коже кровяные лунки. Черноспинных жарят впрок в коровьем жире, складывают в туеса и наглухо заливают маслом. А в озере, избранном нынче для мунгхи, с его ласковой водой, карась особый – длиной с пол-локтя, округлый с боков. Каждая чешуйка как ноготь большого пальца мужчины и окрашена серебром с позолотой. Подобных карасей уважительно зовут «аймачными». Им озеро и обязано своим именем.

Жрецы окурили невод зажженным осколком битого молнией дерева, окропили суоратом. С просьбами-молитвами попотчевали молочной пищей щедрую бабушку и дружелюбного духа ее, синеглазого водяного с щучьим хвостом.

Мужчины расправляли кутец и крыла-мережи огромной власяной снасти. Мальчишки вытряхивали берестяные поплавки верхней тетивы и нижние креневые кольца, не дающие запутываться в ячеях камешкам-грузилам. Удалые долбцы отправились дырявить озеро. Женщины развели на берегу костры, захлопотали над рожнами с нанизанными тушками осенней дичи.

На мунгхе не говорят громко, чтобы не напугать рыбу. Помогая матерям, девушки шепотом поминали вчерашнюю неудачную ворожбу. Заинтересованный народ всячески толковал посланные гадальными духами знаки. Долгунча, которой надоели расспросы любопытных стариков, в сердцах пригрозила болтуньям, что отныне двери ее юрты для них закрыты.

Много разговоров было о волке, сожравшем собаку сынишки лучного мастера. Осчастливленный нежданным вниманием, мальчуган уже наизусть пересказывал, какого страху ему довелось натерпеться.

Молодые воины, разъезжая до снега стражей, оказывается, тоже видели на суглинке следы хромого волка. Ботуры тогда поспорили, волк это или крупная собака. Один утверждал, будто разлапистые отпечатки оставил пес слепой знахарки Эмчиты, ведь у волков подушечки лап с когтями обычно вобраны вовнутрь, а средние пальцы слегка выдвинуты вперед. Второй возразил, что волк болен и немощен, поэтому ступни его расслаблены. Легкий оттиск с худощавыми подушечками говорит о старом увечье и давнишней привычке беречь недужную лапу.

Пес Эмчиты, вообще-то, редко ходил один, без хозяйки. Летом воины часто встречали рядом с его большими следами отпечатки узких босых ступней. С такими твердыми подошвами, как у этой старухи, можно спокойно бегать по тлеющим углям, не то что по лесу. Ботуры вспомнили слухи о том, будто слепая колдунья ночами гоняет по тайге верхом на своем псе, и посмеялись. Хотя, судя по стати, он в самом деле волк, к тому же четырехглазый, а значит, опасный. Так все еще думал и сомневался первый воин. Второй торжествовал:

– Я же твердил тебе, что дикий зверь следы оставил, а ты не верил!

– Было б чему радоваться, – нахмурился кузнец Тимир и с силой вбил крепкую палку в насад трехгранной пешни. – Я видел останки собаки в рябиновом паволоке и убегающего хромого бирюка. Не стал догонять, стрелы с собой были только беличьи.

Поминая о давнем убийстве орленка, пробурчал:

– То барлоры истребляют родичей священного Эксэкю, то серые давят собак и гоняются за детьми, а дружине до защиты людей и дела нет…

Хорсун притворился, что не услышал. Впрямь сложно слушать кого-то, когда очищаешь полынью от звонкой шуги. Молча черпал ледяные осколки дырчатой лопатой-ковшом по краям голубого разлома.

Стараясь не смотреть в ночную темень, уходящую вниз, размышлял с печалью, почему Тимир после женитьбы так сильно его невзлюбил. Оправдывал злость бывшего друга бездетностью Олджуны. Хотя, думал он, виновата в том, скорее всего, не она, а слабое кузнецово семя. Говорят, у ковалей, отмеченных джогуром, детная сила рода быстро чахнет. Хватило только на одного сына…

Приемная дочь не навещала багалыка. На осторожные вопросы при редкой встрече отвечала скупо. По виду ее он давно понял: Олджуна несчастна, нелюбима и сама не любит мужа. Ругал себя: не сумел пять весен назад настоять на отказе сватам, вот и вышло не по-доброму.

Модун как-то обмолвилась, что Тимир изменился к людям, стал груб и раздражителен, родного сына в работники превратил, Урана вовсе слегла… Но, наблюдая за кузнецом с начала неводьбы, багалык приметил, что тот не сводит глаз с Атына. Будто виноват перед ним в чем-то. Паренек же был с отцом холоден и старался отойти подальше.

– Значит, в эленской стае серых появился людоед, – продолжался между тем приглушенный разговор.

Охотники переглянулись. Они знали излюбленные западни волков за горами – россыпи камней и овраги, невысокие скалы, снежные надувы и наледи в верховьях Бегуньи, куда стая загоняла зимой ветвисторогих. Здешние звери никогда еще не покушались на жизнь человека.

– Этот хромец не наш. Я тоже видел его, – молвил, вздергивая шапку кверху, разгоряченный Болот. Парень лопатой вывозил ближе к берегу гремящие груды льда.

Молотобоец Бытык оперся на поручье пешни:

– Наш – не наш, а коль стало опасно, в долине этих разбойников оставлять нельзя.

– Может, матерый лапу сломал и стая без него ушла? Вот он, брошенный, и взлютовал, – предположил один из воинов.

– Э-э-э, судя по вою, стая еще в долине, да, вот так, ага, – покачал головой старый Балтысыт. – От логова волки отошли, э-э, но дневки их известны, так-то вот.

– А вдруг вожак взбесился и покусал остальных?

– Пока не поздно, лучше уничтожить исток заразы!

Мужчины хмуро согласились. Все помнили, как однажды в заставу приползла бешеная лиса. Чудом успели подстрелить и сожгли, пока не натворила бед…

Долбцы пробили и очистили озерные окна. Деревянные вилы легко пропихнули между ними длинные жерди с привязанной снастью. Подледная птица мунгха обняла озеро широкими крыльями с упругой ячеей вместо перьев. Гигантскую шею матни – кутец-загон для рыбьих стай – подвели к конечной в озерной заужине полынье. Люди на противоположной стороне озера, ряд за рядом вставляя в малые проруби стволы тонких берез, взболтали дно. По мере того как колотящий частокол приближался к главному окну, крылья невода сходились, загребая грузилами взбаламученный ил. Образовалась огромная чаша, в которую со всех сторон устремились стаи карасей, подхлестнутые стуком березовых зубьев.

Когда береговой ветер принес с костров поджаристый запах заячьих и гусиных тушек, птица-невод соединила крылья. Туго набитая шея кутца, поперек себя шире, подтянулась к просторному окну основной проруби. Ярко взбурлило в ней пляшущее, с перламутровыми и золотыми высверками, серебро.

…Ах, мунгха, солнце-мунгха! Замелькали, ныряя и тяжко вскидываясь, полные карася сачки, но все не думала легчать, все тужилась, кипела и рожала живая матня. Сверкающий чешуйчатый водопад хлынул на лед с шумом и плеском, на глазах превращаясь в гору… с коровник вышиной!

Люди вздохнули радостно и изумленно. Выдержал, не порвался добрый кутец! Подобную уймищу добычи Аймачное еще не выдавало. Резвая ребятня, подхватив ведра, кинулась таскать прыгучую рыбу на берег и делить ее на равные доли.

Кто-то забылся и громко воскликнул:

– Смотрите-ка, а ведь тут не одни «аймачные»!

– Похоже на общий сход, – подтвердил Силис, из-под ладони вглядываясь в блескучий холм.

Рыбаки подошли ближе и тоже рты раскрыли от удивления. Дары озера в этот раз всех поразили. Кроме местных «золотых» карасей были здесь белобрюхие красавцы и черноспинные латники; караси круглые, словно горшочки, наполненные вкусными потрохами; речные, узкие, как лопатки для размешивания тара; мелкочешуйчатые и костлявые родом из болотистых мест; маломерки, юркие и серенькие, точно мыши…

– Не такой уж большой нынче паводок был, чтобы рыба из разных водоемов собралась тут, будто в Суглане, – высказал потрясенный старейшина то, что вертелось у каждого на уме.

– Видать, так и остались с весны.

– А куда им деваться? Вода-то потом ушла.

– Зачем же они сюда все приплыли?

– В моей долговязой жизни не бывало такого, – проблеял с берега дед Кытанах. Его голова в оленьей шапке беспокойно вертелась: старец одновременно прислушивался к разговору мужчин, аханьям женщин и замечаниям мальчишек.

Две весны назад старик трудно выдюжил смерть друга. Мохсогол скончался от сердечного удара. Отосут кое-как выходил Кытанаха. Эмчите удалось перевязать узлом-туомтуу его шаткий, жиденький Сюр. Старый табунщик уже подготовился к уходу по Кругу и, выжив, сильно сердился. Год не разговаривал с обоими, разворачивался спиной, заслышав голоса травника и знахарки. Даже лечиться стал у Абрыра.

А вскоре у старика внезапно потемнели волосы, прорезались новые зубы, и слух сделался острее прежнего. Кытанах начал жить обратно, к молодости! Дилге, верно, показалось забавным вновь подарить долгожителю подзабытую сладость жеребячьих ребрышек и упоительного тугого сала. Однако возврата зрения, чего Кытанах ожидал больше всего, не последовало. И предмет его гордости – стройные ноги – печально подсохнув, перестали подчиняться владельцу.

– К чему мне зубы, если дряхлая утроба моя не приемлет жирного мяса? Зачем темные волосы, если белыми остались глаза? А острый слух тем паче не нужен, раз не слышу я вокруг себя сквернословия дорогого моего Мохсогола! – сетовал старик на озорного бога-судьбу.

Но вскоре «глазами» Кытанаха и первым другом взамен отца стал Билэр.

Усилиями матери хилый паренек к четырнадцати веснам вытянулся и окреп, хотя был все таким же рассеянным и чудаковатым. Люди привыкли видеть друзей вместе. Самый древний житель Элен, и в лучшие-то свои годы мелкий, а ныне истаявший до размеров пятивёсного ребенка, ездил на закорках юного друга.

Пробыв в горах целую седмицу, Билэр чувствовал себя виноватым и теперь радовался свободе старого друга не меньше его самого – приятели изловчились удрать от надоедливых женщин. На неводьбу Кытанаха не пускали молодая вдова и старшие старухи Мохсогола…

Старик наставлял девчонок, чистящих рыбу для общего варева:

– В зимних карасях желчи мало, не то что в летних, а все же надо вынуть.

– Как это сделать, дедушка? – расхрабрилась одна из девчушек, опасливо поглядывая на желтоватые бельма слепца.

– А ты подойди, покажу.

Кытанах взял из рук девочки очищенного от чешуи карася. Маленький женский батас ожил в корявых, но все еще проворных пальцах.

– Смотри, нижнее отверстие в брюшке я надрезаю поперек, чтобы при вытяжке кишки не держало. С правой стороны под жабрами надо сделать еще один надрез. Указательным пальцем нащупаешь в нем толстую белую кишку, к которой прикреплена капля желчи, с нею вытянешь и остальное, что следует выбросить. Только не раздави желчь, не то горькой станет уха. Поперек хребта, гляди, делается ряд мелких надсечек – тонкие косточки сломаются и не будут беспокоить при еде.

– Поняла, – благодарно пискнула малявка. Убедилась, что хитрый дед притворяется слепым, а сам все замечательно видит, и ускакала учить подружек.

Старик шепнул Билэру:

– Что-то нехорошее случилось с озерами.

– Что?

– Не знаю… Держал рыбинку, и пальцы почуяли смертельный испуг. Не нынешний испуг, весенний. – Кытанах задумчиво пожевал губами и принюхался к пальцам. – Руки до сих пор чем-то странным пахнут, ни на что не похожим. Э-э, да кто у нас ясновидящий, я или ты? Сам напрягись и поразмысли, почему в наше озеро отовсюду сбежались чужие.

По берегу уже растянулись тщательно поделенные горки усмиренной морозом и успевшей оледенеть рыбы. Билэр подхватил из кучки черноспинного карася и мышасто-серого. Внимательно вгляделся в обоих и, кинув обратно, вернулся:

– Некоторые с северных озер. С половодьем пришли. Странно, как с севера-то умудрились сюда заплыть? Видел ледяную темень в той стороне, вроде огромной дыры. Должно быть, Мерзлое море.

– Может, и море, – согласился Кытанах. – А этим, точно птицам перелетным, в южные обители захотелось. Но запах-то, а? Откуда он?

Билэр помахал перед носом ладонью и вздрогнул:

– Так пахнет смертельный страх…

– Страх? – удивился старик.

– Когда многие гибнут, страх делается шибче.

Голос Билэра был беззаботным, но лицо выдавало испуг и растерянность, чего Кытанах не мог видеть.

Люди потянулись к кострам. В глазах еще плескалась голубовато-серебристая полынья, и приятная тяжесть сачков сохранялась в руках. Отворачивая слезящиеся от жара лица, рыбаки крякали – ломило пальцы, простертые над огнем. Березовые дрова щедро отдавали накопленное летом тепло.

Пес Мойтурук привычно подставил хозяину бок. Сунув окоченевшие руки в теплую собачью шерсть, Тимир сказал:

– Рыба к этому времени должна клониться к дремоте, а тут она, кажется, и не думала в ил опускаться. Будто тинного одеяла на всех не хватило.

Сандал многозначительно поднял палец:

– Сколько весен мы упреждаем: звезды пророчат дурное!

– Звезды пусть себе пророчат, а карась-то при чем? – усмехнулся Хорсун.

Эти озаренные! Вечно каркают, точно им недостает несчастий. Сотворили бы благодарственный обряд мунгхи, да и ушли спокойно. Сами не едят рыбы, а лезут с указками!

Жрец бросил на багалыка злобный взгляд:

– Добро ли человеку мнить себя выше звезд и Великого леса?

Приметив, как задергался шрам на щеке Сандала, обеспокоенный старейшина Силис подумал: «Так равны эти двое, что, если навьючить ими лошадь, ни тот, ни другой не перевесит». Хотел чем-нибудь перебить чреватый ссорой разговор, но жреца неожиданно поддержала Модун:

– Непонятное перемещение звезд – не пустое толкованье. Недаром бабушка-озеро явила разномастный улов. То, что серый зверь осмелился нанести вред в долине, чего еще не случалось, тоже весьма странно. А ты, багалык, – повернулась к Хорсуну, – поостерегся бы громко называть рыбу по имени. Водяной рядом, обидеться может.

К облегчению Силиса, Хорсун не успел или не захотел ответить. Мальчишки позвали на дележ.

Народ выстроился спиной к озеру, лицом к рыбным горкам. Старейшина отвернулся и начал вполголоса выкликать людей, называя не по именам, а по-другому:

– Тот, чья юрта в лощине с крыльями стоит у елани!

– Тут я, – живо отозвался Манихай.

– Сколько человек пришло на мунгху из твоей семьи, каждый берите по доле с правого краю… Есть здесь та, которую встретил вчера у проруби с комолой коровой?

– Есть! А на корову долю взять можно? – засмеялась Долгунча.

Эленцы разобрали свои доли. Прибывшие на санных быках договорились, кому помочь завезти.

Казалось, начали неводить рано, а солнце уже перевалило за полдень. Довольные рыбаки, шутя и посмеиваясь, уселись вокруг костров. Караси попались необычные, так что с того! Столько рыбы из одного озера отродясь не черпали. Хоть вторично невод закидывай, вдруг еще больше придет? Спасибо радушной бабушке, преподнесшей людям такие дары!

Домм седьмого вечера

Запах страха

В утренних сумерках начался новый снегопад, словно небо обколачивало-расправляло запыленные снегом мережи. Снег заглушал звуки и запахи, но чуткое ухо волчицы расслышало человечьи шаги на болотной тропе и дала приблизиться к логову знакомой двуногой. Как уже было однажды, они посмотрели друг другу в глаза.

Женщину трясло от страха. Волчица хорошо ее понимала. Еще неизвестно, сумела б сама явиться к двуногим, если бы стала нужда. В мудром зверином сердце вместе с невнятным ощущением родства, испытанным в прошлый раз, шевельнулось странное чувство их общего с гостьей сиротства и бесприютности. Волчица грозно зарычала на сына, вздумавшего из-за кустов подкрасться к женщине, окутанной волнами терпкого воздуха. Та съежилась и подогнула колени, но глаз не отвела. Чуть погодя, сообразив, что угрожают не ей, заговорила.

Мать стаи уразумела: двуногая предупреждает о бедствии. К концу «разговора» гостья почти перестала бояться. Стая признала ее если не своей, то, во всяком случае, неприкасаемой. Волчица перебежками проводила женщину до кустов, за которыми маячили холмы человеческих логовищ, чтобы отсечь от нее подлинную опасность – хромого чужака.

Впервые в жизни, отчаянно труся, преступила волчица невидимую запретную черту, издавна отделяющую здешних волков от обитания двуногих, чем отплатила женщине за приход ее и предостереженье.

…А никакой особой новости отважная не сообщила. Волчица и сама чуяла угрозу, что надвигалась на долину неминуемо и бесповоротно. Чуяла с тех пор, как близ логова появился чудовищный лесной бык с прямыми острыми рогами.

Матерому удалось увести великана от притаившейся в логове семьи. Но волк тщетно силился загнать лося в вязкое болото, как обычно поступал с копытными. Пряморогий хитрость разгадал. Взревел на весь лес и, легко насадив матерого на рога, унес его в неизвестность…

Ночью волчица рискнула выйти из убежища. Принюхалась к следам невероятного зверя и задрожала, всеми порами чувствуя запах, которым он был пропитан густо и страшно.

У каждого зверя свой запах предсмертного испуга. Он выплескивается в воздух остатками острейшего пота, этой душистой росы жизни. Волчица никогда не могла пресытиться выбросами сладкого запаха смерти. Манящий дух несся от большинства созданий в Великом лесу – имеющих круглые копыта, лопаторогих и ветвисторогих, лопоухих, пищащих, пернатых, чешуйчатых. Она любила пронзительные запахи всех пушистых, кроме лисьего. Если даже была голодна, оставляла нетронутыми задавленных ею лис, противных волчьему естеству.

От зверя, проткнувшего ее мужа длинными, как колья, рогами, пахло совсем по-другому. Сквозь обычный запах лосиного пота от него разило прокислым смрадом. Он шибал в нос подобно низовому дыханию болот. Смердело прелью не просто смерти, но гибели, будто лопались ядовитые пузыри, от которых кружилась голова и слабели лапы…

Волчица не ушла из родных мест и сама вырастила последний выводок. Она до сих пор ждала возвращения матерого, день за днем оттягивая уход воссоединенной стаи. Казалось, стоит удалиться, и раненый муж приползет к опустелому логову.

Сегодняшняя встреча с женщиной, горькое чувство сиротства и безысходная пустота в том месте сердца, где все время с весны жил матерый, убедили волчицу в том, что он не вернется. Еще не старая и полная сил, она вдруг поняла: прошла весна жизни. Вместе с телом мертвого мужа свирепый бык утащил в ледяную дыру ее материнство, песнь и танец…

Тоскливый, однотонный звук жил недолго и оборвался резко, словно одинец им подавился. В ответ совсем по-собачьи тявкнул прибылой, и сердитый рык перебил скулящую жалобу: волчица наложила запрет на отклик. Ведя стаю по одному лишь ей известному пути, матерая из-под ветра обогнула рябиновый паволок. Земля здесь была опутана нитью ущербных следов, крепко пахнущих болезнью и безумием.

Волки навсегда покидали принявшее их на Орто счастливое логово. Уходили с насиженных земель, оставляя на краю белого покрывала Элен петлистый узор последней стежки. Опустив головы и хвосты, стая вереницей бежала по следу матери. Нетерпеливые сеголетки изредка срезали повороты. Отвлекались и, поднимая головы, настораживали уши. Волчица взрыкивала, унимала их глупый молодой задор и снова вела послушную серую низку по первозимней тропе.

Легкой трусцой поспешали волки по берегу Большой Реки. Теперь им придется приноравливаться к чужим, незнакомым землям, привыкать к новым оврагам и скальным тупикам, куда удобно загонять ветвисторогих. Сражаться с другими стаями за право есть, жить и продолжать себя в потомстве.

Непонятное и жуткое, что приближалось к долине с северо-востока, было странно связано с пряморогим лосем и, дыша смертным смрадом, зловеще сгущалось. Темное, как беззвездная ночь, оно не было обычной ночью, которую волчица любила. По всему Великому лесу-тайге, спасаясь от насыщенного страхом недужного воздуха, бежали, летели, плыли и ползли живые существа. Те, что были привязаны к земле корнями, уже гибли на много ночлегов кругом.

…Загонщики опоздали с облавой и теперь внимательно разглядывали следы, оставленные почти один в другой. Волки ушли недавно. Пушистый снежок еще не опал над вмятинами, не успел осыпаться даже у отпечатков когтей. Охотники не пустили в погоню коней, не потревожили луков. Достали из мешков самострелы. Туго натянулись округ логова тетивы насторожек.

В это время на берег вышел одинец, и мать стаи заметила его. Обменялись лютыми оскалами. Лобастая голова калеки клонилась к земле, правая задняя лапа волоклась лишней обузой. Пошатываясь от голода и с перепугу, он пошкандыбал прочь как мог резво.

Хромой напрасно тратил иссякающие силы. Никто не собирался за ним гнаться.

Одинец решил не откладывать уход на северо-восток. Ветер, что накатил оттуда после снега, принес новый властный призыв и запах быков. Толстых быков с короткими ногами и гривой до самой земли. Пугливых быков, только и ждущих голодного волка, дабы отдать его жизни свою жирную плоть…

Волчица остановилась и подняла нос по ветру. Она тоже почуяла запах-обещание и сразу поняла, что он лжив, как манок человечьего голоса, который умеет выводить волчью песнь. Там, в неизвестных безотрадных далях, не было толстых быков, да и худых не было. Сквозь обманчивый вкусный запах пробивался другой – пагубный смрад алчной бездны, чей дух заражал все живое великим страхом.

Легкая поземка бросила в морду волчице пушистую горсть, и почудились новые смутные образы-запахи. Струйка ветра, залетевшая из недалекого будущего, предсказала матерой – еще доведется встретиться с хромым.

Она не удивилась. Наитие с самого логова нашептывало ей о возвращении в долину. Волчица чуяла: когда на ветках вербы проклюнутся крохотные заячьи хвостики, она услышит зов долины. Услышит так же, как одинец слышит клич темного лиха.

Мать волков оставит стаю в безопасном месте. А сама, вопреки смертельному страху, вернется, чтобы помочь земле, на которой родилась и зачинала детей.

Она вновь оглянулась. Калека в лихорадочной тряске и спешке выдирал из снежного наноса крупную, вмороженную в речной лед птицу. Напоследок ему в долине все-таки повезло.

Стая беспокоилась, не понимая, почему мать оставила без должной трепки наглого одиночку. Один из переярков вопросительно взлаял. Волчица гневно фыркнула и побежала вперед по незримой тропе, указанной ей звериной сметкой. Больше она не оглядывалась.

* * *

Зимой жизнь в Великом лесу с зажимкой, без лесного мяса не проживешь, а жрецы усилили запреты. Объявили, что на охоту можно будет выйти лишь к новой луне. Зверобои сердились: добро ли было слушать жрецов и аймачных? Дослушались – опоздали к возвращению оленей в тайгу с островов!

Но вот луну сменила дужка новорожденного месяца, и охотники повеселели. Несмотря на подстегивающее волнение, собирались обстоятельно, не обижали суетной спешкой вездесущего таежного ока. Как положено перед дорогой, кормили огонь, чутко прислушиваясь к веселой его трескотне. Домашний дух-хозяин напрасного не присоветует. Искра, выстрелившая из полена с задорным звуком, наметит направление промыслового пути.

Угощение огня – первое в череде охотничьих таинств и правил. За этим последуют молитвы и подарки духам дороги, горных перевалов, разных местностей и, конечно, самому исполину – хозяину тайги Бай-Байанаю. Вот почему всюду по Великому лесу, куда ступала нога человека саха, висят на деревьях нарядные власяные веревки, украшенные жертвенными вещицами.

Гордо возлежал у порога пес Мойтурук. Скрестив поджарые лапы, с пониманием наблюдал за подготовкой к походу. Мужчины вересковым дымом окуривали пропитанные жиром, не промокающие оленьи торбаза. Пряный дым очищал дорожные дохи и рукавицы – обычные и по локоть из медвежьего меха с ровдужными ладонями. Довольный сборами, пес подмаргивал серебристобородому старцу, пляшущему в очаге.

Разве пришлось наставлять потомка славного рода собачьих добытчиков лесному ремеслу? Сам научился! Гонял зверей толково, подлаивал сведуще, рухлядных зверьков приносил хозяину в руки, осторожно прихватывая зубами. Не мял, не слюнявил драгоценные шкурки. Пусть люди думают высоко о себе, а огонь с Мойтуруком знают, кто здесь из охотников главный!

Атын впервые шел на большую охоту. Парнишек обычно посвящают в двенадцать весен, а тут запоздали. Теперь сердце учащенно билось от предвкушения горячей страды, желанной любому человеку-мужчине, будь он кузнец, воин или плотник.

На днях в гости пришли молотобоец Бытык и старый Балтысыт, принесли с собой чашу с кровью девяти разных животных. Окунув в нее стрелу нового лука, нарисовали наконечником стрелку на лбу Атына.

Бытык загадочно проговорил:

– Ведай родичей в имеющих кровь, зри друзей в обладающих душами!

Проверили умение парня бить в цель из лука гранеными железными срезнями, стрелами с костяными насадами на белок, метать батас и охотничье копье. Подарили красивого идола с искусно вырезанными лосиными рогами, хвостом глухаря и широко разинутым ртом. Велели никому не показывать. Атын повезет свой талисман на охоту в особом кошеле. Станет благодарить за везение, обмазывать рот идола свежей кровью и жиром добычи. Вернувшись, поставит на правую полку над изголовьем рядом с талисманом отца в темный угол.

У всех охотников есть промысловые идолы, все смазывают им рты кровью и жиром. Но никто не приносит им крупную жертву, иначе в последующие годы духи станут требовательнее и отведут удачу от честных зверобоев. После, попробуй-ка, отвяжись от назойливых жадин. Тут и заклятия жрецов не помогут. А если Бай-Байанай разузнает, что за его спиной велся с духами сговор, разгневается и вовсе не даст добычи. За подобный проступок «человека с кровавым идолом за пазухой» изгоняют из охотничьих рядов.

Новопосвященный Атын первым повесит жертвенную веревку с подарками духам, первым произнесет напутственное слово уходящим по Кругу звериным душам и оплачет их. Если добудет соболя, по возвращении велит хозяйкам «пригласить» знатного гостя в дом – в знак того, что пушной зверь отнесся к охотнику доброжелательно и впредь не убежит от него.

Преклонив перед камельком колени, мужчины троекратно отвесили поклоны, молясь через огонь Бай-Байанаю:

– Дух-повелитель таежной дороги, в одежде из многих ветвисторогих, множества множеств созданий чудесных – водных, крылатых, шерстистых, древесных! Мелькни благосклонно густой бородой над диким урманом, над горной грядой! Выкажи милость свою, открывая дебри лесные от края до края – тем, кто твоей удивляется силе, тем, что явить тебя щедрость просили!

Осталось подвязать пояса, слева – с ножом в чехле, справа – с кошелем для огнива и пластинкой для счета дней.

* * *

В дверь ворвался старый Балтысыт. Задыхаясь, выпалил с ходу:

– Идут, вот, ну и ну, да-а!

– Кто? – Тимир так удивился, что забыл осерчать на старика за вторжение в священный миг.

– Звери, э-э-э, сами идут!

Тимир одним прыжком вымахнул за порог. За ним выбежал Атын и глазам не поверил… Мимо кузнечного околотка, мимо высыпавших кто в чем людей, по дороге, по полю, тропам, кустам необъятной полосой шли звери!

Взметая летучую поземку, с прижатыми к спинам ушами скакали зайцы – взрослые, недоростки, крохи листопадники. Обочь, не обращая внимания на легкую поживу, коротко огрызаясь на собак, бежали красные и черные лисы. Волнуясь темно-коричневыми, рыжими, золотистыми, белыми переливчатыми гребнями, струились ручьи бобров, соболей, ласок, горностаев. Между ними, сплошь покрывая землю трепещущим охристо-серым одеялом, вилась лесная и луговая мелочь. Суслики и мыши умудрялись избегать копыт кустисторогих изюбрей и комолых лосих с телка́ми, копытец тонконогих косуль и малюток-кабарог. Крупными темными и светлыми пятнами, цепочными линиями мелькали пары и стаи волков, рысей, росомах, медведиц с медвежатами… Один за другим катились разношерстные валы!

Никто ни на кого не набрасывался, не рвал и не кусал. Звери шли, одержимые единым движением вперед – на юг.

Происходящее нарушало естество жизни, граничило с горячкой и бредом! Словно ураганом сорванный с корней, бурливо выкатился сквозной подлесок шириною с горную речку. Конца-края не видать – стадо диких оленей таким огромным числом, что и в сон не вместится… А тут наяву!

Тотчас задвигались оцепенелые люди, захрипели в неистовстве псы. Те из охотников, что не успели собраться, на бегу натягивали торбаза. Другие уже навострили луки и взмахнули копьями. Рой яростно визжащих стрел полетел в звериную толпу! Завжикали пущенные вслед стрелам батасы, мелькнули копья… Лапы крыльями распластались в прыжках… Подъялись копыта… Распустились когти, оскалились челюсти, ощерились клыки… Надсаженный лай, буйные вопли, глухие удары, рык, визг, верещанье смешались с хрустом костей!

Не отваживаясь выйти из юрт, женщины и дети облепили окна. Маловёсные мальчишки, истошно крича, выдирались из рук матерей, выскакивали на улицу с топорами, вилами, сенокосными батасами и даже кузнечными молотами в руках. Опьяненный дикой охотой народ не заметил старейшину Силиса и жрецов. Озаренные в спешке съезжали на спинах с горы.

– Люди! Люди! Что вы делаете! Опомнитесь! – кричали жрецы, мечась в куче зверья, но никто их не слушал. Хмельный угар буйствовал на лицах, распаленных багровой страстью. Окровавленные по локоть руки поднимались и опускались, поднимались и опускались… Будоража эхо окрест, раздавались хруст, хряск, треск и отчаянный рев! Забыты были священные охотничьи заповеди, остереженье не брать у тайги больше потребы, идя у алчности на поводу. Казалось, на людей напало повальное безумие, и ничто на свете не способно их остановить. А звери все бежали!..

Звонкий мальчишеский голос вознесся ввысь, перекрывая гвалт ужаса и бесчинства:

– Смотрите, птицы!

Глянув вверх, люди застопорились и, пошатываясь, встали. На взмахе замерла рука, на выдохе оборвался вопль. Медленно опустилось обагренное оружие, а у кого-то и наземь пало… Трезвеющие лица поднялись к небу. Оно потемнело, словно перед грозой.

Половину пешего яруса занавесила разноперая, колышущаяся бахрома. Птицы двигались в сторону юга – те самые птицы, что испокон веку зимовали в тайге.

Сильными метельными потоками неслись темные небесные стаи. Трепетали крыльями пестрые дятлы, черные желны и пятнистые рябчики. Тяжело стелились под ними тучи чороннохвостых тетеревов, иззелена-черных глухарей, большеголовых сов, между которыми затесались несколько белых. Птицы не молчали! В стаях кукш слышалась перекличка: «Кух-кух! Крэ-крэ!» Колокольцами звенели желтобрюхие синицы, пощелкивали клесты, резко чирикали серогрудые самочки снегирей, мягко и чисто переливались голоса подвижных щур. «Суох-куох! Куох-суох!» – кричали во́роны.

Все вместе с шумом крыльев сливалось в одну протяжную песнь – хриплую и звонкую, пронзительную и шелестящую, со стонами и воркованьем. Птицы плакали-пели, прощаясь с родной землей, может быть, навсегда. Ни одна рука не вскинула лука, хотя совсем низко летела боровая дичь числа небывалого…

Вскоре схлынула первая волна пернатых, потом вторая, пожиже; пролетели, наконец, пять-шесть отставших стай. Горестная песнь улетающих птиц унеслась за южные горы. Люди же всё стояли – безгласно, беззвучно – и не могли вернуться на землю.

…А лучше бы им не возвращаться! По земле уже не плыли сплошные, ячеистые, как невод, тени несметных птичьих полчищ. И зверей не было. Живые ушли, а убитые остались лежать у выселка поодиночке и грудами.

Оскальзываясь в багряном месиве, Сандал выбрался к ручью и молча зашагал в гору. Полы длинной дохи красно-белыми крыльями развевались за его спиной. Вслед за главным жрецом потянулись остальные.

Старейшина Силис исподлобья глянул на кузнецов и заговорил вначале тихо, затем громче и громче:

– Любой охотник знает: если загнать зверя в тупик, он в конце концов повернется к тебе. Тогда неизвестно, кому из двоих придется хуже. Так и лес, к которому идут с чистыми руками… И чистым сердцем! Кто же глядит в глаза отца-кормильца, тая черную мысль под корень извести таежных родичей? Либо вовсе ни о чем не думая – убивая играючи ради убийства, будто искалечен душою?!

Люди понурили головы ниже некуда. Никто еще не видел старейшину в подобном гневе. С яростной горечью Силис потряс воздетыми кверху руками:

– Доверчивый лес повернулся к вам лицом, а вы! Вы!!! Неужто настолько корысть ослепила, что не видели: бежали самки с детенышами! Жестокосердные, вы убивали беспомощных детей и женщин!

Договорив последнее, старейшина крупным шагом тронулся к другому аймаку.

Первым осмелился нарушить тяжкую тишину Балтысыт. Поднеся к носу мокрый багровый рукав, понюхал и удивленно произнес:

– Э-э-э, кровь не медью пахнет. Да-а, чем-то, м-м-м, нехорошим… Э-э, ну и ну.

Другие тоже принюхались, морща растерянные лица:

– Звери перед своим походом как будто болотной жижи наглотались!

– Дух отравный, трясинный…

– Больной запах…

Молотобоец Бытык, отмывая снегом брызги крови со щек, гаркнул с вызовом:

– Нам-то что до этого запаха? Окурим – уйдет скверна!

Кузнецы оживились:

– А и впрямь! Подумаешь – запах, мясо есть мясо!

– Небось сварим – не почувствуем…

Позже выяснилось, что схожие бойни произошли во всех аймаках. Холмы меховых и мясных трофеев возвышались у каждой юрты.

Не понадобится резать скот на зиму. Хватит доверху набить мясом амбары-лабазы. На все зимние вечера достанет хозяйкам мять шкуры, шить-ладить новую справу, да следить, чтобы за пять весен моль не попортила добрую рухлядь. Славный праздник мены грядет на торгах в Эрги-Эн!

Но радости не было. Были раскаянье, недоумение и страх.

Домм восьмого вечера

Прими мой огненный цветок

– Кыш, кыш!

Олджуна суматошно носилась по юрте, взмахивая руками. Ворона, черная падальщица, залетела в юрту и невозмутимо кружилась под потолком. Тимир, не глядя, схватил со стола попавший под руку горшок, запустил им в наглую птицу. Раздался стук-звон – посудина попала в стену. Ворона глумливо заорала: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» – и не спеша вылетела.

Кузнец смятенно глянул на разбитый горшок. Ворона, несомненно, была та же самая, что лакомилась волчьими объедками в рябиновом паволоке. На зиму осталась в Элен беду ворожить… А неведомая беда, черная, как вороньи перья, и вправду будто в кольцо забирала долину.

С мунгхи началось, с карасиного схода в озере Аймачном. После – нашествие зверей, избиение их в диком угаре, прощальная песнь птиц… Сандал вопил на сходе: «Грехи наши тяжкие ослабили таежные врата! Отворили брешь – не закроешь теперь эту язву в плоти Великого леса!» Хозяйки молчали грозно.

Но все это – общее бремя, а ворона-вещунья не в чей-то чужой дом залетела. Атын, как назло, по темному утру уехал с друзьями в лес по дрова. Не случилось бы с парнем чего. Черная предвестница Ёлю так просто не заявляется. Еще и горшок раскололся, что опять-таки чревато несчастьем.

Впрочем, что с сыном может слу… Не додумав мысли, Тимир окаменел от ужаса: «Урана умрет!» На миг возможная смерть жены показалась страшнее всего. Еле унял разошедшееся дыхание, повернулся к Уране. Она поймала взгляд, дрогнула бескровными губами. Тоже, верно, о сыне подумала. Лицо серое, под глазами синь, краше хоронят…

А младшая женка, клеветница, поклепщица, оговорившая дорогих Тимиру людей? Стоит истукан истуканом, замерла посреди юрты с осколками горшка в руках. Что ее так захватило, чьей смерти ждет?

В голову кузнецу бросилась кровь, аж ослеп на мгновенье, и затрясло: у-у, баджа проклятая! Камень холодный, необъездный валун на дороге, лишний на жизни нарост! Рванув душный ворот рубахи, обратил к Олджуне багровое лицо:

– Дверь закрой!

И знал, что потом пожалеет, но не смог превозмочь натиска злобы, теснящей грудь. Прохрипел, хрустя зубами от ненависти:

– Это ты, сытыганская гадина, навлекла на мой дом свое родовое проклятье!

– С тобой залетела ворона, ты последний входил, – возразила Олджуна. Сообразив, что сказала напрасное, заслонила рукой перекошенное в страхе лицо.

От привычного, безысходного жеста ее горло кузнеца перехватило отвращение. Вовсе разъярился. Не помня себя, хватил постылую по голове кулаком и вышел, с силой швырнув дверь.

Притянутая страхом злоба сбежала, как из амбара пакостник-колонок. Оглядывалась, шипела и сверкала красными глазками, но удирала во все пятки… Жалко стало баджу. Пала без крика, чуркой глазастой, только руки взметнулись.

Кузнеца отчего-то взяла смутная досада на Урану, а уж на себя, лютого, и подавно. Как пошло чесать виною по сердцу – впору самому треснуться об стенку лбом!

Тимир сердито передернул плечами. Э-э, прав был отец: стоит поддаться женщинам, и они тебя подчинят, сам не заметишь, как окажешься под торбазком! Что баджу жалеть? Небось не впервой. Отлежится, встанет и всех переживет, этакая здоровая, молодая коровища!

* * *

Не скоро стукнутая пошевелилась. Тело на холодном полу занемело, иззябло. Голова гудела, как упавший медный котел, и уши заложило. Олджуна потерла трепещущие на висках жилки. Стало чуть легче. Увидела Урану. Та ползла к ней, держась за стенки, с чашкой в руке. И сразу вспомнилось: ворона, Тимир. Страх, обида и боль…

Что, будто раньше не было? Было и есть. От оскорблений муж нередко переходил к побоям, либо наоборот – вначале ударит, а после уже объяснит, чем заслужила. Но бросать в упрек проклятье рода – такой подлости дотоле не случалось… За что? В чем ее виноватил, гадиною назвал?!

Не властен человек над слезами. Слезы словно бы слабость кажут, а воле умеют противиться, захотят – и льются, не зная ни спросу, ни удержу. Покатились по замерзшим щекам, горячие, последнее тепло выжимая из насмерть продрогшего сердца. Дом выстудился, пока ворону гоняли в открытую дверь, а камелек некому подтопить. Поди уже прогорел…

Урана, наконец, добралась, опустилась рядом, тяжко дыша. Исхитрилась поднять голову баджи к себе на колени. Пригладила ее растрепанные волосы, поднесла чашку к залитым слезами губам:

– Настой бодрящий. Илинэ заваривала, добрые травки… Попей, дочка, и отойдет боль.

Нечаянно вырвалось – дочка. И впрямь ведь в дочери годилась младшая жена Тимира старшей.

От негаданной ласки, от нежданного слова, с детства не слыханного, горячие слезы пролились обратно в несчастное сердце Олджуны. Жаром его окатили и, круг совершив, брызнули снова. Обхватила Урану руками, и так, на полу – подняться ни та, ни другая пока не могла, – заревели обе в голос, точно отроковицы, сокрушенные отцовской немилостью.

– Бедная ты моя! – плакала Урана со всколыхнутой из самой глуби жалостью.

– Прости-и! – запоздало выла Олджуна, уткнувшись в Уранину впалую грудь. – Прости! Зачем я, дурная, вклинилась между тобой и Тимиром? Зачем счастье ваше украла и свою жизнь испортила?!

Кто бы сказал бадже пять весен назад, кто б ее надоумил: не бывает подневольного счастья, и принужденной любви не бывает! Только и нашлось горького блага за мужние годы, что выспела недозрелой душой, в муке и думах добрела до кой-каких истин и многое осмыслила в себе и людях.

Ох, люди!.. Большинство полны мелких бесов, которые мешают им самим и их же самих поделом наказывают. О бесах-то внутренних Олджуна и раньше знала, а что есть в иных людях огонек негаснущий, от которого другим хорошо, о том не ведала. Вот и в Уране горит такой огонек, ко всем будто на ладони протянутый, и всех он прощает и понимает. А ведь у самой душа не понять на чем держится…

Вспомнив мерзкую ворону, Олджуна похолодела. Пощади, смертница, не забирай Урану, лучше Тимира! И тут же осеклась в себе, тяжко ахнула в мыслях: нет, не его, меня, меня возьми, я здесь лишняя!

Олджуна едва выносила мужа, но, зная грех за собой, с некоторых пор жалела Урану, чахнущую без его тепла. Как бы ни злословил порой глупый язык, больно было видеть бадже, что кузнец смотрит сквозь старшую жену, точно она невидимка. Каждый раз, когда Тимир оказывался рядом с Ураной, не меньше ее трепетала, обмирая в ожидании: сейчас обнимет, понюхает с ласкою родное темя… В спину ему глядела с натугой, взором подталкивала: ну же, ну же! Человек ты или глыба гордыни нетающей, не способной прощать?!

Но их общий супруг отводил мрачные глаза и проходил мимо, а Урана сникала увядшим осенним цветком. И скорбно изумлялась Олджуна: как можно любить такого недоброго человека?

Жалела она и Атына, лишенного внимания отца. Ей ли не знать горечи безотцовства! Давно узрев их бесспорную схожесть, с саднящим упреком познала вину и диву далась Тимировой слепоте. Кузнец был жестокосерден с сыном почти так же, как с обеими женщинами. Правда, к женам имелись свои счеты, а бессердечие к мальчику, заметила Олджуна, было больше бессердечием равнодушия. Лишь изредка Тимир раздражался, ровно бы удивляясь: что, мол, Атын делает в его юрте, почему он здесь? Однако молчал, как молчат хозяева, мирясь с присутствием нежеланного гостя.

У Олджуны все силы иссякли терпеть. Думала, с ума сойдет, если все так и будет продолжаться. Но с недавних пор Тимир неожиданно переменился, подобрел к Уране и сыну. Словно повязку черную кто-то содрал с его глаз – любовь в них засияла…

А баджи кузнецова приязнь и отсветом не коснулась. Теперь вся злость гневливого мужа обрушивалась на Олджуну. Лучше бы он перестал ее видеть, как прежде старшую!

Урана гладила бесталанную по плечу иссохшей, почти невесомой рукой:

– Не плачь, голова сильнее будет болеть.

Да и впрямь. Олджуна сумела перекрыть выход слезам, затянула мысленный узел над плачущим сердцем. Попробовала встать: получилось. Ноги тряслись, а держали. Головой осторожно качнула – вроде на месте, не оторвалась, и гул отдалился. Ссаженное, но здравое тело жило себе, ноющую душу не слушая. Помирать не собиралось.

Олджуна помогла подняться Уране, уложила удобно. В признательных мыслях тонкою стрункой кырымпы дрожало, выпевалось тихое: «Дочка, дочка!»

Давно не вспоминалась матушка Кэнгиса, а тут вспомнилась.

– Пойду, – сказала баджа понуро.

– Куда? – насторожилась Урана.

– Так… Прогуляюсь.

Куда же было отправиться вечной сироте, как не в родной Сытыган?

От сверкания чистого снега ломило глаза. Под ним не было видно тропы, засыпанной поперек красной охрой. Темные пятна пепелищ на аласе застелил собою милосердный белый покров.

Вместе с думами о Кэнгисе память явила слышанный на сходе шепоток за спиной:

– Ее мать в год Осени Бури отравилась шляпками красных грибов…

– Натазники девственности на свадьбе, говорят, не зазвенели…

– С воинами забавлялась смалу…

Хотелось обернуться и кинуть в лица сплетницам что-нибудь веское, хлесткое. Или толкнуть. Сдержалась, не стала себя принижать. Лишь глянула, выходя, сверху вниз и бровью повела гордо. Чему-чему, а уж гордости-то научил надменный муж. Пусть эти, скудные, в заплатанных дохах, хоть слюной изойдутся от зависти, все равно им как своих ушей не видать ни дохи из темного соболя, ни дорогих серег с небесными камушками, какие на Олджуне красуются! А что Тимир с нею неласков, про то никому не известно.

– Хороша женка, да без ребенка, – шепот ядовитый стегнул по ушам больнее прута. Жестокая бабья месть за высокомерие беглого взора…

Слезы вновь подступили к глазам. Жаль, не довелось понести от барлора. Теперь большенькое бы дитя, весело лопоча, бегало летом по зеленым аласам. Не важно где – в заставе или диком урмане, где прячется племя, которое больше людей почитает волков.

Не простил, не вернулся Барро. Почему мужчины прощать не умеют? Казалось бы, то же, что женщины, чувствуют, те же три души у них, тот же Сюр вьется вверху солнечными поводьями. А природа мужская – иная, не тонкая и не гибкая, точно шкура грубая, невымятая…

С левой стороны затаились руины бывшего жилища дядьки Сордонга. Пещеристая, не прикрытая снегом дыра чернела под вздернутыми лапами-балками, словно раззявился великанский рот.

Когда-то это была добротная, ухоженная юрта, потом дядьке вздумалось переехать на берег Диринга, а в ней поселились две безумные сестры с маловёсным уродом. Олджуна ходила к ним по поручению Никсика, приносила убогим еду. В детском любопытстве украдкой разглядывала уродца, поражаясь, какой же он страшненький, и спешила выскочить вон. Гнилым, воньким был воздух в жилье, что чудилось вовсе не домом, а звериным логовищем. Сытыганские женщины судачили, будто ребенок-страхолюдина – бесовское порождение, плод блуда сестер с ночными демонами, и непонятно, кто из них мать.

Что же эленцы, по велению Хозяек Круга уничтожив тордохи проклятого аймака, забыли сжечь эту пугающую груду? А вон кто-то недавно поставил самострел… Увела ли волчица свою стаю из Элен?

С тех пор как ушел барлор, Олджуна ни разу не пела по-волчьи. Теперь хотелось завыть призывно и страстно, как воет одинокая волчица во время гона, и одинокий самец узнаёт, где ее искать.

Она вздохнула. Вой не вой – не откликнется Барро.

Барлор научил ее распознавать смысл в волчьем разговоре и песнях. Показывал, как с визгом и тявканьем голосят, призывая взрослых, прибылые щенки и высоко берут переярки от радости жизни и воли. Как матерый густо и коротко извещает жену о возвращении к логову или взрыкивает мощно, упреждая об опасности, а сам бросается навстречу врагам.

Олджуна не заметила в стае матерого, когда приходила сказать волчице про облаву, и поняла, что ее волчья сестра, с глазами точь-в-точь как у Барро, осиротела.

Люди здесь не бродят, а зверье, наверное, шастает. Обогнув самострел, женщина подобрала сухую ветку, бросила в тетиву и обезвредила насторожку.

Много нынче стало в долине зверей. Неведомо, что понудило их порвать родовые пуповины. Но, видать, ничему неподвластна великая жуть, от коей бегут даже из мест, не слыхавших человечьего голоса. Одни звери уходят на юг, другие остаются недалеко за горами. Жмутся ближе к людям, хотя эленские охотники встретили доверчивых кровавой резней. Недаром старейшина совестил. А главный жрец говорил на сходе, что побег зверей с северо-востока связан со свадьбой демонических звезд.

Олджуна зябко поежилась: ох, как она плакала, когда ее покинул барлор! Выла под звездами, холодными, точно пальцы с мороза. Орлы летели в ночное небо к Смотрящему Эксэкю…

Она тогда была глупа и безжалостна. Она убила дитя священных птиц, и Дилга наказал бесчадьем.

На спуске к сытыганскому аласу Олджуна в удивлении остановилась. Под балками в развалинах дядькиной юрты померещилось странное шевеление. Там кто-то двигался и тихонько напевал! Неужто в столь неприятное место забрела и играет досужая ребятня?

Олджуна недоверчиво прислушалась. Тонкий детский голосок старательно выводил игривую песенку:

Приспел любви горячий срок,

Открой свое сердечко.

Прими мой огненный цветок,

Чтоб вместе были вечно…

Помешкав, Олджуна решилась приблизиться и заглянула сбоку в дыру.

Спиною ко входу на провисшем бревешке сидела маленькая девочка в длинной, не по росту, дохе, сильно изъеденной грызунами. Наклонив голову, девочка что-то нежно покачивала в руках.

Олджуна возмутилась: это какая же мать одевает чадо в непочиненное, попорченное мышками? Еще и отпускает от себя так далеко. Не знает разве, что вокруг рыщут опасные звери?!

Увлеченная пением, девочка не расслышала шагов. Не заметила, как Олджуна подкралась, даже тогда, когда та заглянула ей за плечо… Ах, вот почему дитя прячется! Оно баюкает запретную игрушку! Глиняный идол был заботливо укутан в лоскут грязной ровдуги.

Олджуна вспомнила, что в детстве тоже лепила из глины похожие на человечков потешки и подолгу играла ими. Потом бабушка сказала, что играть подобиями людей – большой грех. Их-де разрешено иметь только шаманам, ибо дух идолов схож разумом и силой с человеческим Сюром.

– Открой свое сердечко, – пела девочка, простуженно шмыгая носом.

Чтобы не напугать ребенка, Олджуна легонько притопнула ногой и кашлянула. Девочка замолчала, и плечики испуганно сжались. Не обернулась.

– Разве тебе не говорили, что идолами играть нельзя? – спросила Олджуна негромко, но строго. – А ну-ка, дай сюда.

Низко наклонив голову, девочка подала игрушку. Глиняный человек кого-то напоминал. Черты лица правильные, валики бровей сурово сдвинуты, а на щеке зигзагообразная полоска… Хорсун!

Олджуна оторопела: что за бред перед нею, во имя богов? Неужели дитя впрямь зачем-то вылепило багалыка или столь потрясающее сходство случайно?

«Случайно», – постаралась убедить себя и в замешательстве вложила идола обратно в подставленную руку ребенка. Просто маленьким девочкам тоже нравятся воины.

– Зачем ты сюда забралась?

– Матушка не запрещает мне гулять, где я хочу, – пролепетала малышка.

– Кто твоя матушка?

– Ее зовут Кэнгиса.

– Кэн… гиса, – повторила Олджуна, медля и заикаясь. – Какая Кэнгиса?..

– Жена Никсика, старшого аймака Сытыган, – сказала девочка и подняла миловидное чумазое личико…

Узрев себя, оставленную в давних детских веснах, Олджуна охнула и попятилась. Оперлась на трухлявые бревна. Глаз не могла отвести от красивого, лукавого лица ребенка. Древесное гнилье с глухим треском опадало за спиной…

– Прими мой огненный цветок, – пропела девочка грубым голосом. Облизнула красные, изогнутые в хищной усмешке губы, подалась к Олджуне и прохрипела надсадно, с присвистом, словно ее душили: – Прис-спел любви горяч-чий с-срок!

Олджуна закричала и, неловко подогнув ногу, рухнула в разверстую дыру.

* * *

Отталкиваясь от земли локтями, она попыталась выкарабкаться из-под засыпавших ее обломков. Скорее, скорее выбраться из гиблого места! Но вход начал стремительно отдаляться. Дыра мгновенно превратилась в глубокую тусклую нору. Олджуна услышала позади чье-то копошение и затравленно оглянулась…

Нора оказалась жилой. Из темных извилистых углов и проломов, прорываясь сквозь вретище густой паутины и мышиные гнезда, к Олджуне ползли, лезли, тянулись подземные обитатели. Воздушная душа и во сне не смогла бы представить таких страшилищ!

Густо всхрапывали и шипели разинутые пасти на обоих концах продернутой в чешуйчатый панцирь ящерицы. Длиною она была с двух средних собак. Сквозь тройные ряды ее тонких, как иглы, зубов высовывались и исчезали раздвоенные язычки. Из бородавчатых сосцов, усеявших рыбье брюхо, капало вперемешку черное и белое молоко. Другой зверь, с лисьей мордой и росомашьим туловищем, смотрел на Олджуну насмешливыми глазками-бусинами. В оскаленной пасти вострились ряды клыков. Приседая на передние лапы, зверь бешено вихлял задом и размахивал лысым хвостом цвета дождевых червей.

В левом углу зелеными гнилушками светились безумные глаза двух косматых демониц. Одна была облачена в разорванную до пояса мужскую рубаху. Костлявые бедра второй опоясывали лохмотья натазников. Хихикая и подмигивая друг другу, они трясли тройными грудями, покрытыми заплесневелым лишайником… Олджуна едва опознала сестер, некогда живших в покинутой юрте Сордонга. Тут же белесый уродец с большой головой на тоненькой шейке беззубо улыбался вывороченными губами.

Страшилищ было всего несколько, но казалось, что наступает целая толпа. Шагу не дойдя до Олджуны, они остановились. Приподнявшись на толстых лягушечьих лапах, двухголовая ящерица издала утробный звук. Из-под брюха ее выкатилось огромное яйцо. Когда оно приблизилось, Олджуна поняла, что это не яйцо, а человеческий череп с остатками обгорелой кожи.

– Не узнаешь? – лязгнул он осколками темных зубов. Мерцая багровыми глазницами, хохотнул: – Ну и забывчива ты, родственница! Я же дядюшка твой, Сордонг!

Белые могильные черви выбились из ноздревых дырок черепа и встали дыбом, жадно разглядывая гостью.

Утренняя еда в Олджуне начала подвигаться к горлу. «Я в обмороке, – подумала женщина и для верности кивнула головой самой себе. – Да… голова болит. Тимир стукнул по ней кулаком. Я лежу на полу в юрте, а все, что вижу перед собой, – наваждение и блажь. Я не пробуждалась и не плакала. Урана не давала мне бодрящего настоя. Значит, и «дочкой» не называла…»

Олджуна всхлипнула от одиночества и разочарования. Утешало лишь то, что если эти твари – видения ушибленного мозга, их просто не существует.

– Не бойся! – подавила смешок лиса-росомаха, глядя искоса с немыслимо жуткой ухмылкой.

– Ты среди своих, – проскрипела бесовка в натазниках и жеманным жестом поправила кишащую насекомыми прядь. В подмышке ее рос мох.

– Угощайся и не думай, что мы негостеприимны, – сказала вторая и радушно протянула что-то темное.

Олджуна присмотрелась: это был кусок пористой трупной печени. Обвалянный в обрезках чьих-то ногтей, он сочился гнилой сукровицей.

– Слышишь, мы даже разговариваем по-вашему, по-человечьи!

Сдавленное горло Олджуны выпихнуло слабый вскрик. Тело съежилось и с силой притиснулось к земляной стене. Уродец забеспокоился, великоватая голова его завалилась набок. Видно, шейка не выдержала. Из глаз-дырок поперек лица потекли струйки грязи, скошенный подбородок мокро блеснул. К гостье простерлась его белая паучья лапа. Вялые пальцы-ветки едва удерживали батас в узорном чехле.

Гадливо вскрикнув, Олджуна оттолкнула лапу. Уродец не стал цепляться, кинул оружие ей на колени.

– Ты нам нужна, – булькнула демоница в мужской рубахе и, подобрав языком выпавшую изо рта змейку, быстро ее проглотила.

– Зачем?..

– Чтоб вместе были вечно, – гнусаво пропел дядькин череп. Из глазниц его посыпались искры, корявая челюсть широко распахнулась и выпустила облачко пыли. Взвихренная пыль приняла форму рыбы. «Щука», – успела подумать Олджуна, и мрак закрыл ей лицо.

* * *

Воздух был темен, как пустота в голове. Не сознавая, где находится, Олджуна бессмысленным взглядом обвела черный провал. Она чувствовала себя дырявым бурдюком из-под кумыса – все вытечет из такого, сколько в него ни лей. Тупая боль терзала виски, гулким эхом отдавалась в теле.

Бегучей стрелой мелькнула неоперенная мысль. Олджуна попыталась догнать ее, словить за порожний комель и подумала: это не Орто! Тотчас отрезвляюще острый страх шибанул в переносье, как застоялый запах коровника, и вытеснил из головы пустоту. Ужас смерти был таким сильным, что победил слабость. Женщина встала, упираясь в стену, и охнула: жгучая резь полоснула правую лодыжку. Должно быть, подвернула при падении.

Новая боль удручила, однако и успокоила: кажется, под ногами Срединная. Темень раздвинулась, и звериная нора обернулась развалинами старой юрты в трухе, паутине и струпьях сухого тлена. В отверстии уцелевшей части стены блеснул осколок каменной воды – здесь, видно, было окошко. Непуганая пыль спала на бревнах.

Налитое тяжестью тело покачивалось на неверных ногах. Где-то неподалеку дятел отбивал звонкую дробь. «Зубы мои стучат, – сообразила Олджуна. – Знать, прозябла я». Но холода она не чувствовала, только в горле переливалась странная стынь и першило, словно изнутри его щекотали сосулькой. Ступила на подвернутую ногу – полный торбазок осиных жал! Перетерпела, подождала, пока одно за другим не вынулись иглы. Кость, пожалуй, цела, просто свернутая щиколотка вспухла и оцепенела без движения.

Выкарабкавшись наружу, Олджуна зажмурилась и помотала зачумленной головой. Солнечный свет почудился враждебным, из ослепленных глаз выбились слезы. Щекочущая горло сосулька превратилась в рыбий пузырь. Душащая помеха прилипла к глотке клейкой слизью: ни выдохнуть, ни вдохнуть. Олджуна в отчаянье схватила себя за горло, сжала так, что глаза, казалось, сейчас выпрыгнут из орбит – может, лопнет окаянный пузырь… А он отвердел и ожил. Запротивился, выпустив коготки, царапая и обдирая гортань.

Борьба продолжалась до тех пор, пока носом не хлынула кровь. Препона, чпокнув, провалилась внутрь, и кашель пошел. Олджуна отдышалась, обтерла снегом доху от крови и наткнулась на что-то продолговатое, жесткое на левом боку. Нашарила батас, пристегнутый к кольцам на поясе. Боевой нож, тот самый, что бросил ей большеголовый уродец. Выходит, не померещились чудища? Она старалась не думать, кто его пристегнул. Погладила левую сторону выгнутого лезвия, повернула правой сточенной стороной, рассматривая узор с насечками. Поклясться могла бы – изделье Тимира.

Голову с листопадным шелестом заполонил ворох воспоминаний. В них по лесной тропе бежала Урана. Лучи на волнах Диринга чудились блеском клыков… Покойная бабушка сердито топтала глиняную куклу… Бешеная воронка уносила в бездну турсучок, запаянный дегтем. В нем кто-то кричал… Олджуна нахмурила лоб: последнее не было ее воспоминанием.

Все в глазах расплывалось, точно мир вокруг превратился в свое рябящее отражение. Олджуна забыла, что собиралась спуститься в Сытыган. Плелась послушно, как корова, привязанная к хозяйской руке, и с каждым шагом забывала многое, о чем хотела бы и не хотела помнить. Не удивилась, когда ноги свернули к березовой роще у холма возле Диринга.

Посреди рощи, чуть выше крон, висела тень. Ее ничто не отбрасывало. Тень жила сама по себе. Она была не плоская, а круглая, как толстый хвост исполинской змеи. Один конец ее крепился к холму, другой терялся вдали за Большой Рекой. Тень опустилась и заколыхалась перед лицом. Что-то не живое, но и не мертвое таилось внутри. Оно плавало, толкалось и, хрипло дыша, смотрело сквозь осклизлые полупрозрачные стенки.

– Матушка, – растерянно прошептала Олджуна. – Матушка, Никсик…

Потрясение было сильным, и память вернулась болезненными толчками. То, что полуживой сущностью осталось на Орто от Кэнгисы, Никсика и еще нескольких родичей, замельтешило, закричало наперебой, требуя и моля:

«Приведи сюда Хорсуна! Приведи его сюда! Приведи!!!»

Олджуна отступила. Головастиковые лица раздулись в бешенстве, заколотились с испода тени, открывая черные рты. Сюры сытыганцев, начиненные в колдовской самострел, полагали, что их проклятые души отпустит в вечный Круг выстрел в багалыка. Появись он здесь, Ёлю пришлось бы поспешить! Но Хорсун еще ни разу не прошел под тенью, несмотря на то, что чаще других ботуров проезжал рядом.

Как же было не яриться изувеченным Сюрам? Навеки остаться непогребенными – не слишком ли страшное наказание досталось им за невеликие грехи жидкой человеческой воли?

Они не ведали, что заряжены не столько на Хорсуна, сколько на далекого потомка его и Нарьяны. Этот ребенок родится, когда в Коновязь Времен лягут несметные весны и память об Элен уйдет в небытие… «Откуда мне стало это известно?» – вяло подивилась Олджуна. Начала бы задавать себе другие вопросы, но почувствовала, как проглоченный пузырь зашипел и закопошился в животе. А потом приказал: «Иди».

Она покорно обогнула холм и остановилась у жертвенника дядьки Сордонга.

Стой.

– Кто ты?!

– Тот, кто пришел за возмездием, – откликнулся голос.

– За каким еще возмез…

Олджуна не договорила – пузырь взмыл в голову. Наворачивая неистовые круги, смешал остатки мыслей в горючее варево. Она медленно озиралась, теряя себя. Налитые кровью глаза дико блуждали и ни на чем не могли остановиться. Окружающее поблекло, померкло, тени деревьев упали на серый снег, как полосы на боках сумеречного бабра. Только в кругу пепельной земли, отчего-то обойденном снегом, возвышался белый столб с шаманскими духами на шестах. Тихо реяли на ветру клочья телячьей шкуры.

Подчиняясь велению пузыря, Олджуна вошла в круг, села на землю и раскопала батасом бугорок под столбом. Глинистый дерн поддавался легко, был влажным и приятно теплым, будто недавно здесь жгли костер. Пальцы радостно вспомнили прирученную мягкость скудели. Согревая, разминая, катали, лепили, выглаживали…

Чуть больше ладони получился человечек – с валиками сурово сдвинутых бровей, сжатым ртом и упрямым крутым подбородком. Ноготь вычертил зигзаг молнии на правой щеке.

– Приспел любви горячий срок, – запела Олджуна. – Открой свое сердечко…

Вот он – ее человек-мужчина. Красивый, большой, могучий. Ее сокровище, ее идол, несбывшееся счастье в незадачливой жизни, схожей со шкурой черно-серого бабра. Жар любви еще жил в сердце, куда мерзкому пузырю, как бы он ни старался, не было доступа. Любовь к багалыку принадлежала сердцу не меньше, чем глубинная часть воли. Словно глиняные комки, выминались, разворачивались в мглистом мозгу новорожденные мысли. Никому не уничтожить эту волю. Разве что вырвать вместе с сердцем.

Она нежно прислонила идола к столбу. «Девочка вылепила багалыка. Я, маленькая дочь Сытыгана, его вылепила».

«А теперь убьешь», – молвил гугнивый голос.

– Но я не хочу, – возразила Олджуна, отводя глаза от батаса, воткнутого в землю.

«Хорсун просто счастлив, что кузнец лупит тебя, как никчемную собачонку!»

– Неправда…

«Разве он был хорошим отцом?» – спросил пузырь ехидно.

– Багалык желал мне добра. А я…

Олджуна приметила рядом какое-то движение и оглянулась. В нескольких шагах от нее сидела ворона. Тараща то один, то второй блестящий глаз, птица усердно чистила хвост.

– Сгинь, сгинь!

Пернатое лихо отпрыгнуло, но не подумало улететь.

«Из-за Хорсуна погибли твои несчастные родичи!» – взвизгнул пузырь, разбухая в груди.

– Каг-р, кар-ра, кар-р! – подтвердила черная смертница.

– Я люблю багалыка, – сказала Олджуна назло пузырю и вороне.

Виски будто в кузнечных клещах стиснуло. Привиделось – молот навис над головой, вот-вот размозжит. Рука невольно поднялась, защищаясь… Но сердце тюкнуло в грудь крепким кулачком, и Олджуна выплыла к высветленному окну внешнего мира.

Взъерошенная ворона безбоязненно увивалась вокруг. Клюв ее широко открылся, глаза-бусинки уставились вверх, на руку, которая… сжимала батас! Неведомая сила клонила нож к идолу.

Олджуна уже убила однажды. Из глупой мести крылатым родичам Хорсуна выстрелила в орлиного слетка, но радости мщения не испытала. После – дня не было, чтобы Дилга не взимал плату за убийство. Значит, орлы чуяли в Олджуне гибель не только своего птенца, но и человечьего собрата.

Она не смогла даже расслабить пальцы, не то что опустить руку. Попыталась отползти на коленях, но ворона, взлетев, обрушилась на нее. За миг до этого левая рука, откинутая от сердца, успела мазнуть по сырому лицу идола – и упали валики насупленных бровей, нос раздался, крутой подбородок стек к шее, а главное – стерлась молния на щеке.

– Это не Хорсун! – крикнула Олджуна торжествующе.

Нож под вороньей тяжестью пронзил поделку, и женщина опрокинулась навзничь. На груди глиняной куклы расплылось огненно-алое пятно.

Олджуна оглядела себя: неужели батас ее ранил? Нет, ни крови, ни боли… да и на идоле нет никакого пятна, просто смялась глина под острием… Но что это?! Измененный лик Хорсуна напоминает другого человека! Хорошо знакомого…

Ворона не дала додумать – закаркала и, хлопая крыльями, нацелилась клювом в глаза.

Ах так?! Страшная улыбка мелькнула на губах Олджуны. Визг пузыря потонул в ее вопле. Удалось поймать ворону за лапу. Убийственные когти терзали лицо и руки, но сильные пальцы трепали и выкручивали захрустевшие крылья, а зубы впились в птичью грудку.

Когда рот наполнился нестерпимо гадостной жидкостью, Олджуна выхаркнула кусок вживую откушенной плоти и захохотала. Руки разжались, выпустили падальщицу… Безумный хохот, смешанный с ужасом и горем, хлестал из горла. Залитые кровью и слезами глаза ничего не видели.

«Эй, ослепла, что ли?» – заорал пузырь изо всех своих дутых мощей. В его затею не входили слепота и скудоумие женщины. Она не выполнила задуманного – всего задуманного им в Элен.

«Ты спятила?!»

Беспокойство пузыря вызвало новый приступ хохота. Чертыхаясь, пузырь постарался открыть темя чокнутой бабы. Разгоряченный мозг охладился, и безумная сотряслась в кашле.

Придя в чувство, Олджуна выплюнула перья, умыла снегом лицо и руки. Потрогала израненные вороньими когтями щеки: не так глубоко, как больно. Ну, хоть глаза целы. Куда подевалась, злодейка? Нет нигде… померещилась.

Чудно́е творилось с мыслями. То появлялись, то разбегались в стороны, как бегут мыши из нор, чуя паводок. А тут еще подвернутая лодыжка ноет. Наступишь – и боль отдается в голень, сполохами вспыхивает в голове, аж ушам жарко.

Тени росли, росли и стали сумерками. Олджуна еле добрела до первого коровника в кузнечном околотке. Собака старого Балтысыта приблизилась к ней, дружески вильнула хвостом и, зайдясь визгливым лаем, бросилась прочь. Испугалась кого-то… да. Женщина поморщилась: еще и завыла, дурная псина! Смерть чью-то чует. Отвлекла от разговора. Ведь был разговор только что? С кем?.. Кого-то испугался пес. Знать, нехороший человек у селенья шастает… опасный. Не следовало с ним говорить. Муж узнает, может побить за то, что болтала с чужим мужчиной.

Кто ж это был? А толковал о чем? Неужто об убийстве багалыка?! Убежал, негодяй, успел завернуть за холм, не догонишь! Нога до колена распухла… Торбаз не снимешь теперь, резать придется. Жалко. Нужно найти Хорсуна и предупредить! Спасти его… да… Верно. Спасти! Она ведь к багалыку и ходила? Зачем? А просто так. Надумала проведать приемного отца – вот и ходила… Но не дошла. По дороге на нее напустилась ворона, залетавшая утром в дом. Хотела убить. Ее, не багалыка. При чем тут, вообще, багалык?

Олджуна засмеялась: кто желает смерти Хорсуну? До самого дома зажимала ладонью рот – смех прорывался. Рехнулась она, что ли? Это ж надо прийти в мысли такой чепухе – убить багалыка! Будто не только лицо исцарапала ворона, а и в голову клюнула… Да будут прокляты эти птицы!

* * *

Льдистые глыбки тревожных вопросов бились, грызли привычные берега жизни и ох как измучили Илинэ! С виду она не изменилась, вела себя по-прежнему ровно, а в душе было студено. Отчего страшного рисунка на лопатке никто не разглядел? Видели бы девчонки-болтушки, давно б проговорились. Вот Долгунча бы, может, и промолчала… Или, наоборот, тревогу бы подняла? Айана, на что приметливая, о стрелках у трещины лишь мельком упомянула. Спросить, опять же, неловко.

Откроешься людям – всполошишь зазря. Еще и виноватой окажешься, вроде как призываешь к человеку Ёлю. Не поверят, на смех поднимут, обидятся…

До сих пор у Илинэ была одна тайна – Иллэ в Скале Удаганки. Теперь прибавилось еще две – волшебный камень и предостережение огня на недоброй ворожбе. Что делать с этим – непонятно, а ничего не делать… Как дальше жить, если сбудется?

В душе любого человека прячутся всякие секреты. А у старейшины вся жизнь будто на ладони. Отменный мастер, но люди почитают его больше за то, что правитель он справедливый и сердце у него открытое. Кто же этот враг, способный убить старейшину? Эленец или чужой?

Может, рисунок подсказывал о сердечном ударе? Случился же внезапный удар у деда Мохсогола. Ходил-ходил себе, а потом взял и помер…

Никогда не видела Илинэ жизнь наперед, как Билэр, сын того же Мохсогола. В детстве, когда вместе играли, Билэр часто забавлял ребятню мелкими предсказаниями. Некоторые старики умеют толковать сны, угадывают погоду по разным приметам. Главный жрец Сандал вещает по движению звезд. Но ничего сверх естества в том нет. А нынешние гадания у Долгунчи, щедрая мунгха и звериное нашествие с языка у людей не слезают. Особо любознательные повторно духов пытали. К Билэру, говорят, с допросами подкатывали, да тот давно от ясновидения отказался. Заранее знать о неприятностях – только настроение себе и другим портить. Вот Илинэ узрела лишнее и терзается теперь.

Почему в человеческую жизнь столько никчемной околесицы напихано – разговоров праздных, мыслей и дел суетных? Гаданий тех же. Избыточный вздор прикидывается главным и в глаза нахально лезет. Прямо как дым от сырого костра…

Так она размышляла, сердясь на странности жизни и на себя, нескладную, а тяжкое предчувствие потихоньку скребло и свербило в душе.

Зимний санный путь установился, парни с утра поехали на быках по дрова, не сразу вернутся. В отсутствие Атына Илинэ собралась навестить тетушку Урану. Не встречались с братом с тех пор, как он передал Сата, лишь на мунгхе мельком. Отчего-то не хотелось попадаться ему на глаза. И волшебного камня внове не видела, не ходила в пещеру. Боялась, что кто-нибудь ненароком различит на запретной тропе ее приметную рыжую доху. Углядел же Болот…

Ой, да нечего о том думать! Лучше любоваться небом. Сегодня оно красивое. Низкое по-зимнему, все в розово-белых чешуйках, точно брюшко язя, молчит глубиной и тайной. Полог неба опускается за скалы, выгибается вверх, а за ним, верно, иной мир. Интересно, живут ли там люди? Конь Дэсегей, солнечный, ясный, вразумил бы хоть в мире Орто чуть-чуть разобраться!

Илинэ не утерпела и повернула в сторону аймака Горячий Ручей. Решила Айану позвать на помощь. Самой не тяжко тетушку Урану обихаживать, но хотелось убедиться, что старейшина жив-здоров.

Подружка вначале обрадовалась, а услышала об отъезде парней за дровами, и поскучнела. Разговаривая с Айаной, Илинэ нет-нет да посматривала на ее отца и ничего подозрительного не заметила. Здоров был старейшина. Как всегда, и поддразнить здоров, и посмеяться. Осведомился, много ли женихов сваталось. В краску ввел, а сам засмеялся весело и заразительно. Так смеются дети и чистые душой люди, не ведающие за спиною беды. Потом собрался в заставу к багалыку и уехал на буланом.

Успокоилась Илинэ. Видно, дурное на гаданиях поблазнилось ей от обвала событий. Тут тебе и Сата, и волк, и Кинтеево сватовство за один день! Нынче только успевай мозги мозолить – жизнь летит, усыпанная разными разностями, как хвоей тропа. Неудивительно, что вскруженной голове въяве чудятся сны.

Вдвоем быстро у тетушки управились. Хорошо, что пришли, а то Олджуна убежала куда-то, и коровы остались недоены. Урана уже хотела соседок на выручку кликнуть, до двери сумела дойти, за стенки держась. Сама! Кажись, к поправке дело идет. Настроение тетушкино, правда, показалось не ахти. Озабочена чем-то была, чем – не сказала. Выведывать же не будешь.

На обратной дороге Айана без конца трудила язык о платьях-нарядах. Ей, мол, четырнадцать весен, самое время готовить приданое, покуда жених калым сколотит.

«А Дьоллох рукой машет: рано семейный хомут накидывать, молод еще! – подумала Илинэ. – Верно говорят, что носящие штаны медленно растут». Поколебалась и не стала признаваться о сватовстве Кинтея.

– Не любит меня Дьоллох, – пожаловалась подружка. – А мне без него лес серый и зима ближе…

Ишь, слова какие нашла, слышал бы брат! Илинэ засмеялась.

– Смешно тебе, нелюбящей, а мне каково? – обиделась Айана.

Любовь, любовь! Что это такое? Когда смотрят такими глазами, будто съесть хотят, или что-то вроде докучного недуга Айаны? Либо когда на руки подхватывают, как ребенка, а в сердце падает снег… теплый… нежный лебяжий пух? Но чтобы это был не Болот. Другой…

– На одну Долгунчу смотрит Дьоллох, на меня не смотрит. Намертво к ней прикипел!

Вот те раз. Илинэ-то думала, что девчонка не видела. А оно, оказывается, вон как – все примечает навостренное любовью око.

– Конечно, Долгунча красивая, высокая, на хомусе играет, а я что? Ростом не вышла. Смуглая, худосочная, кому такая нужна? У меня и грудки малы, с полкулака, твердые совсем, мужчинам на них смотреть неинтересно, – сетовала Айана, шмыгая носом.

– Вырастут скоро твои грудки. Повалят сваты – считать устанешь! – от души пожелала Илинэ, и сама себе привиделась взрослой, мудрой, хотя всего на год старше.

– Правда? – обрадовалась смешная. – Может, тогда Дьоллох поймет, что не уродина я, и присватается меж остальными?

– Может, – серьезно кивнула Илинэ. – А я ему помаленьку подсказывать стану, какая хорошая ты и красивая. И что умеешь делать другим неподвластное.

– Вот этого не говори! – Айана закрыла рот рукавицей. – Пусть не знает, – пробормотала глухо.

Илинэ глянула с сочувствием. Имея сильный джогур, о котором немногие близкие ведали, девчонка могла запросто приворожить Дьоллоха. Лучше давно бы так сделала, чем страдать и надеяться, возможно, понапрасну.

Угадав мысли подруги, Айана вздохнула:

– Не хочу силком привязывать. Хочу, чтобы сам.

На том и попрощались, где тропа в разные стороны разбежалась.

Илинэ шла, улыбаясь. В ушах еще звенел отчаянный голосок: «Мне без него лес серый и зима ближе…»

Девушки, как соберутся вместе, тоже все о любви болтают, будто жизнь из нее одной состоит. Долгунча, и та обмолвилась однажды: «Люблю, когда в избраннике твоем, в тебе самой и вокруг громом гремит и волною бьется, ревет и сметает, что ни попадя, на пути!»

Отчего? Неужто столь страшна и сокрушительна любовь? Или у всех разная? А ведь и Дьоллоху, пожалуй, понятна такая – с надрывом в голосе, дрожью в теле, с шапкою оземь и безрассудством в глазах. Страсти! Бедная Айана.

Вдруг сердце стеснила жгучая боль, и дыхание зашлось. Что произошло? С кем?! Илинэ безуспешно пыталась отогнать имя, крутившееся на уме, не кликать, не связывать его с бедой… Кляла себя: знала же, зна-ала!

Задергалась по тропе: куда бежать? Догнать подружку? Но старейшина не дома, у багалыка! Без памяти помчалась в заставу, задыхаясь и плача… С лиха едва не напоролась на коня, что выехал встречь из-за кустов. Всадник успел остановить норовистого гнедка, дыбом прянувшего с перебором копыт.

– Тур-р-р! – крикнул, придерживая одной рукою поводья, другой словил слетевшую шапку. Волосы седые, а сам не старый… Да это ж багалык! Илинэ замешкалась, растерялась. Если багалык здесь, то где отец Айаны?

И отпустило: знать, уже дома. А она, глупая, мечется, измышляет скверное. Вот уж оскомину набила дурацкая ворожба! Быстро отерла слезы.

– Что, скаженная, под копыта лезешь? – Голос, понятно, сердитый, есть на что гневаться.

– Прости, не видела, – пролепетала виновато.

– В другой раз лучше смотри, не то собьют, – смягчился и, кажется, усмехнулся багалык.

Не посмела глянуть. Ноги стояли на месте, чуть подрагивая в коленях, а бег сердца все продолжался.

– Ладно, осторожнее буду, – сказала. Что еще молвить? Не отъезжает человек, ждет чего-то, гарцуя рядом на нетерпеливом коне.

– Ну, бывай, раз новостей не рассказываешь, – теперь, поди, улыбнулся по-доброму, а все равно глаз не подняла. Стыдно – заплаканные. Только кивнула в ответ.

Конь обогнул полукругом. Багалык хотел что-то молвить и передумал. Зубами хрустнул, будто перекусил слово в самом начале, чтобы назад не вернулось. Поскакал, и сердце Илинэ исполнилось смутной печали. Хотелось обернуться. Сдержалась и почувствовала – он обернулся. Стояла не шевелясь, пока скрип снега под копытами не угас вдали. Тогда она, не понимая почему, закрыла лицо ладонями и снова заплакала.

* * *

…Сон приснился под утро и был явно не пустой. Багалык полагал, что без Нарьяны тут не обошлось. От чего-то она хотела предостеречь.

Привиделась юная девушка, смутно напомнившая что-то далекое и прекрасное. В ладони ее лежал прозрачный граненый камень. Словно солнечный кусочек откололся от копыта Дэсегея и горел в руке, испуская восьмилучистое сияние. Девушка протянула камень Хорсуну. Высветились глаза-звезды, и в какой-то миг почудилось, что это Нарьяна. Тотчас испугался ливневого обвала.

Сколько же, сколько ночей из весны в весну, не сосчитать, вороненое железо ливня отсекало жену от него! Будто меч по живому, с болью острой, невыносимой… Не мог привыкнуть. Как привыкнешь к ране, если с нее раз за разом сдираются струпья?

Но не было смолы ливня, не было и жены за его липучими струями. Совсем другая показалась, не та девушка с сияющим камнем и не певица Долгунча, которая изредка являлась в стыдных грезах. В руках этой молодой женщины с тоскливыми глазами и ртом, красным, как перезрелая ягода шиповника, возвышался чорон, украшенный медными кольцами.

Хорсуна вдруг обуяла жажда. Принял чорон, собрался отпить и отшатнулся с криком – вместо кумыса в кубке красно, жирно плескалась кровь.

Пробудился в знобком поту, глянул в окно. В туманном отражении привычно возникло пасмурное лицо, обрамленное седыми волосами – точно кто-то пролил на голову белую глину. Подумалось вдруг: а он ли это? Не забрала ли Нарьяна часть его жизни вместе со счастьем?

Осерчав на вечную свою унылость – забрала, так что ж, мир не рухнул! – вынул пластину каменной воды и вставил в окно толстый ломоть зимы.

Не уходила тревога. Хорсун отправился на стрельбище и не смог пробыть там долго. Застарелая привычка спрашивать у дорогой покойницы совета погнала в горы, к могиле родных. Исповедь под крышей с вырезными лошадиными головами в углах всегда помогала ему растолковывать вопросы.

А ничего не подсказала нынче жена, не объяснила сон. Обратно багалык ехал, ощущая себя опустевшим, как зимний алас. Размышлял угрюмо, что все не может восстановиться после смерти Нарьяны, стать собой прежним. Будто неприкаянная оболочка ходит-бродит вместо него на Орто, а он, настоящий, канул с черным ливнем в каменистую почву гор. В думах не заметил человека за кустами на развилке тропы. Хорошо еще, что не пустил вскачь Аргыса.

Тоненькая девушка в рыжей дохе успела вывернуться едва ли не из-под копыт. На румяных щеках стыли слезы, в глазах плеснулся ужас, но не закричала. Отчитывая рассеянную, Хорсун с дрожью в сердце думал: а если бы конь шел галопом?

Она стояла, опустив голову в заячьей шапке, отвечала почти неслышно. Багалык вспомнил старые слухи. Говорили, будто Осенью Бури люди из неизвестного тонготского кочевья подкинули новорожденного ребенка к порогу Сандала… Да, это она. Девушка по имени Илинэ. Та самая, к которой после Посвящения собирается присвататься Болот.

На памяти багалыка Илинэ была связана с весьма неприятными событиями. Он так и не выяснил, кто пытался отравить воинов в Эрги-Эн и кто убил орленка из лука Болота.

Слетка принес тогда чужак с желтыми, как у волка, глазами. Багалык распознал барлора, но не допросил его, не стал задерживать. Только дозор усилил. Воины проведали о приходе лесного разбойника и после роптали. Тщетно Модун с ботурами обследовали место, где ребята стреляли из луков – ничего не нашли.

В разборе других недобрых дел, принесших куда меньше вреда, Хорсун был дотошен, цеплялся к каждому пустяку. А тут не раз ловил себя на мысли, что не желает разбираться. Не желает – и все. Сам не понимал почему.

Аргыс недовольно подергивал шеей. Старику не терпелось к душистому сену под навесом, Хорсун же все медлил. Девчонка не поднимала головы, на слова лишь кивала. Ему хотелось посмотреть в глаза – плакала она еще до того, как конь на нее налетел, или слезы от страха брызнули? Еле сдержался, чтобы не спросить. А на языке вертелось: Илинэ… Илинэ!

Вот ведь напасть. Зубы стиснул, не то, казалось, ненароком вырвется имя. Чего доброго, девчонка вообразит игривое… Вспотел аж. Разозлясь на себя, расслабил поводья, к радости Аргыса. Конь двинулся к дому.

Она вовсе не походила на тонготов. Что-то нунчинское проглядывало в светлом лице. Но откуда в ней взяться нунчинскому? Кроме отца Нарьяны да двух-трех торговцев, некогда заезжавших на торжища, никто в Великом лесу-тайге не видел здесь людей этого племени.

Разве что…

Багалык обернулся. Если девчонка оглянется, он сравнит ее с виденным однажды странником. Хорсун помнил его длинное, сухощавое лицо: острый подбородок, змейки насмешливых губ, глаза… В глазах белел лед, вмороженный вокруг красных зрачков.

Этот человек не был нунчином. Он не был и человеком.

Илинэ не оглянулась.

* * *

Хорсун поприветствовал плотников, строящих на окраине заставы большой амбар для лесного мяса. Посложнее Дилги изобрел нынче загадку Бай-Байанай. Жрецы объясняли ее стремлением друг к другу звездных демонов Чолбоны и Юргэла.

«Время преломилось, – каркал Сандал недавно на Большом сходе. Вбивал в головы тяжкие слова, будто общая дума могла остановить движение звезд. – Люди забыли, что чрезмерная удача хвостата бедой!»

Старушки в передних рядах подались к середке, весь сход заволновался. Одни Хозяйки Круга восседали с чеканными лицами.

Старейшина спокойно окоротил Сандала: «Сгинем так сгинем, коль суждено. Что теперь, в ожидании конца света стенать день-деньской, лежа в постелях? Дел полно, а они ждать нас не станут! Нужно изгороди для кобылиц к югу переставить и табуны отогнать южнее. Не мешало бы построить общинный амбар для лишков мяса, не то обветрится на лабазах. Полно и других забот помельче».

Люди сразу повеселели. Вздыхали, расходясь: «Прав Сандал насчет скверного знамения в небе, однако жить как-то и дальше надо. Пока живется…»

Аргыс поскакал быстрее, и в груди Хорсуна защемило то ли от ветра, то ли от неуверенности в завтрашнем дне. Неужели исполнится предсказание гибельного поцелуя звезд?

Модун не первый год твердит о великом сражении. Быгдай сообщил недавно, что ее отряд готов к Посвящению. Юнцы, дескать, стреляют не хуже молниеносных, сведущи в хапсагае и метании копий.

Оно понятно, пятую весну наставляет воительница мальчишек. Надо бы улучить время, глянуть на их умения. Видно, битва впрямь неизбежна. Что ж, оружие и боевой дух дружины всегда навостре. Знать бы еще, с кем биться придется…

Мелькнула Двенадцатистолбовая. Двое ботуров складывали поленницу, Быгдай махнул рукой. Хорсун удивился: почему отрядник не на учениях?

Буланый конь Силиса стоял у коновязи. Модун окликнула от дверей:

– Багалык, старейшина к тебе!

– Вижу.

Она подошла, глаза были тревожные. Хорсун сообразил – тихое хочет сказать, и нагнулся с седла.

– Старейшина давно приехал. Думал, ты на стрельбищах, туда завернул, и вдруг ему стало плохо. Мы с Быгдаем проводили. А у ворот Силис пал с коня на изгородь, да так неловко – грудью на жердь… Сказал, что не сильно ушибся, лег и уснул. Быгдай камелек подтопил, я мяса сварила… Силис все спит и спит… Жутко мне почему-то, Хорсун.

Багалык не заметил, как спешился и коня под навес отпустил. Опомнился у лежанки, на которой лицом к стене спал гость.

Ладонь Хорсуна медленно потянулась ко лбу друга, а сердце уже плавилось и кричало от горя. Видел – не дышит, но пальцы затряслись, встретив мертвую стынь, и сам содрогнулся, не веря.

Силис перевернулся на спину, будто только и ждал, что его разбудят. Лежал безмятежный, невозмутимый, вперив в потолок отрешенные глаза. Правая рука покоилась на сердце под распахнутым воротом.

С порога закричала Модун… В горле багалыка застрял вопль, остро толкающийся на выдохе. Невыразимое чувство огромной потери ширилось и взбухало в груди, не давая свободно дышать.

Рука Силиса выскользнула из ворота, грудь обнажилась, и потрясенный Хорсун увидел на ней цветок сарданы. А через миг понял, что это ссадина.

Домм девятого вечера

Туда, где не будет прощаний

День и ночь женщины, плача, шили Силису погребальную дорожную справу. Шили на живую нитку, без узлов. После обряда освобождения душам станет легче вылететь из тела. Когда будет готова одежда, женщины сломают и выкинут меченные горем иголки подальше, чтобы их не нашел зловредный дух, ослабляющий детородную силу мужчин.

Оцепеневшая Эдэринка смотрела на сложенные крестом перед грудью руки Силиса. Эти большие, нежные руки знали ее тело так же хорошо, как плоть любого дерева. В каждом доме Элен стояли на полках сработанные руками Силиса чороны и чаши. Все юные жители долины выросли в его узорных березовых люльках… Теперь расслабленные, тихие руки праздно лежали ладонями вниз, словно решили наконец отдохнуть.

Люди привыкли к исходящей от старейшины жизнерадостной силе. Казалось, она не может иссякнуть. А вот ведь ушла, не упредив… Эдэринка вздрогнула: Силис пошутил! Проснется сейчас, откроет глаза и весело глянет кругом: «Эх, вы! Поверили, да? А я-то живой!»

Неужто вправду ресницы затрепетали? Она нагнулась над лицом мужа, слыша в своей груди прерывистый стук. Но призыв ее сердца не отозвался ответным стуком, будничным, как бой молотка в плотницком углу. Табык жизни Силиса безмолствовал глухо и страшно.

Эдэринка заломила руки и заплакала молча, слезами внутрь. Только теперь по-настоящему поняла: любимого нет на Орто. Здесь осталось лишь его холодное тело. Оно мертво, раз лежит ногами к двери. Маленький табык уже никогда не споет Эдэринке колыбельную песнь, не успокоит, не усыпит ее. Поэтому и она больше не сможет уснуть.

Временами неподвижное лицо мужа неуловимо менялось и словно бы оживало – это тени и дымка сквозили по нему. Скорбные тени людей в отблесках камелька и прозрачные домашние духи, тоже скорбящие по хозяину.

Незадолго перед угасанием зари кто-то шепнул Эдэринке:

– Надо выйти.

Она подняла затуманенные глаза:

– Зачем?

Ей терпеливо объяснили:

– Нельзя видеть домашним, как уходящего в Круг моют и обряжают для Ёлю.

Эдэринка, конечно, знала, что иначе кости родных становятся тяжелыми, а волосы седеют. Но, тряхнув гривой неприбранных волос, воспротивилась:

– Пусть.

До последних поминок ходить вдове с распущенными косами, в вывернутом наизнанку платье и не подходить к очагу.

Старшая невестка обняла за плечи, младшая потянула за рукав:

– Пойдем, матушка…

– Я буду с ним.

Ее оставили.

Четыре старухи, вздев до локтей бычьи пузыри, начали омывать Силиса. Они мыли его, как новорожденного ребенка. Поворачивая тело во все четыре стороны, щедро лили хрустальную ледовую воду. Так же, как с ребенка смывается грязь промежуточных миров, чтобы не отринула нечистого Орто, с усопшего смывались мысли, заботы, печали, связанные со Срединной. В другой мир он придет обновленным.

Старухи хорошо знали свое дело. Двигались бесшумно и ловко, убирая старейшину в дальний путь по Реке Мертвецов.

Первая облачила в волчью доху, затянула ремни и завязала впереди рукава.

Вторая накрутила на шею шарф из неиндевеющего меха росомахи, надела шапку из шкуры, снятой вместе с рожками с головы двухвёсного гурана, лесного родича Силиса.

Третья обула в торбаза из кожи кобыльего крестца с рассеченными подошвами. Ступит старейшина на запредельную землю, и разрезы сойдутся, ровно и не было их.

Четвертая поставила на лавку над его головой чашу с ледовой водицей – пусть и души, уходя, омоются. Между рожками шапки пристроила нарядный кошель – воздушная душа соберет в него срезки ногтей и выпавшие при жизни волосы хозяина. Земная душа покажет, что на тропах Орто нет его новых следов, а материнская за две двадцатки дней примирит со смертью.

Старухи пели песнь покидающего земной Круг.

Там, куда ухожу я, долги без отдач,

А удача скитается с тщетной сумой,

Там не будет прощаний и радостен плач,

И сарданы цветут на сугробах зимой.

Человечьим умом не постичь его тут,

Мир, в котором с движеньем туда и сюда

Все студено-горячие реки текут,

На Орто возвращая людей иногда.

«В противоречивый мир уходишь ты, Силис, а мне в этом мире впервые перечишь, – подумала Эдэринка жалобно. – Почему нераздельную нашу любовь хочешь разбить? Ты – мой, я – твоя, мы – одно. Одна плоть и кровь, жизнь… и смерть. Если тебе никак не вернуться ко мне живым, то ведь я-то сумею отправиться вслед за тобой!»

Мгновенное решение тотчас же окрепло в душе, и почудилось, что Силис улыбнулся. А может, не почудилось, ведь они всегда думали одинаково и одинаково поступали.

Эдэринка сразу успокоилась и послушно дала вывести себя из юрты, чтобы главный жрец успел совершить над телом мужа обряд освобождения душ, пока еще не погасла заря.

…Просторный двор не вмещал всех, кто пришел попрощаться со старейшиной. Прослышав о несчастье, явились тонготы из ближнего кочевья. Длинный людской ручей заструился в распахнутые двери и обратно, изгибаясь печальной петлей в середине осиротелой юрты.

К полудню в доме остались родные и близкие, а все равно их было так много, что пришлось убрать лежанки. Дед Кытанах, сидя на спине у Билэра, поинтересовался у главного жреца:

– Спросил ли ты, кого уходящий желает взять с собой?

Откуда-то люди вызнали, что Силис умер с открытыми глазами. Значит, по примете, скоро еще кто-то уйдет.

– Он пока не решил, – уклончиво ответил Сандал.

– Может, меня прихватит, – вздохнул старец с надеждой. Кожа его не загорела летом в складках морщин, поэтому горестно вытянутое лицо казалось полосатым. – Почему я так долго живу? – воскликнул он удивленно, словно впервые размышляя об этом. – Наверное, потому, что кажусь смерти несъедобным… Конечно! Кости соленые, нутро горькое, лупалки никчемные. Я не вижу полузрячую перестарку Ёлю, и она усохшего старикашку не видит. А старейшина был лучший из людей – молодой, сильный, потому и положила на него свой единственный глаз…

Эдэринка перебила болтливого деда. С ночи лелея свою мысль, женщина ничего вокруг не слышала.

– Все вы любили его, правда? – спросила она, о чем вообще-то не принято спрашивать.

Люди молча закивали, утирая слезы.

– Поэтому прошу вас, ради него… Ему будет холодно без меня. Мы – одно целое. Нельзя нас разорвать. Я пойду с ним по вечному Кругу.

Грянула неловкая тишина. Не бывало еще такого, чтобы человек сам, по своей воле, желал идти с умершим.

– Я больше не смогу отдохнуть на Орто. Без него мои глаза не смыкаются для сна, – спокойно объяснила Эдэринка. – К тому же кто-то должен закрыть за ним смертные врата. А кто лучше меня это сделает? Пусть не пугает вас то, о чем хочу попросить: смастерите другую колоду, побольше, и могилу выкопайте пошире. Для нас двоих.

Хозяйки Круга склонились друг к другу, о чем-то безмолвно советуясь. Толпа зашепталась и снова заплакала.

Голова старейшины упокоилась в удобной выемке новой колоды, а для Эдэринки углубления не стали выдалбливать. Ее голова ляжет слева на груди мужа, как было все их ночи при жизни. Сандал прикрыл шкуркой соболя лицо покойного. Два соседа возрастом старше Силиса притворили колоду крышкой и увезли на санном быке. Кроме жены, никто его не провожал.

Покуда мертвое тело не зарыто, оно внушает множество страхов. Если непогребенный рассердится на что-нибудь, он может поднять метель, повредить коновязи или вернуться смертным духом Йор. Странным и опасным казалось незакрытое захоронение, но так уж просила потерявшая сон Эдэринка, и люди согласились.

Могилу вырыли на холмистом месте у Матери Листвени, по северному течению Реки Мертвецов. С веретья хорошо были видны Горячий Ручей и аймак Силиса с тем же названием. Просторная яма ярко блестела звездочками льда. В никогда не тающей земле желтел сруб из лиственничных бревен – подземная юрта супругов без окон, дверей и камелька. Колоду поставили ближе к северо-восточной стене, где полагается быть очагу. Промежутки заполнили сломанными вещами и порванной одеждой. Справа от могилы еще вчера закопали заколотого буланого коня старейшины, слева выкопали яму для любимой коровы хозяйки.

Приехали те из мужних дочерей, что жили не очень далеко. Довольно времени осталось у Эдэринки, чтобы распределить наследство и поговорить с детьми, приласкать внуков-правнуков. За старших была спокойна – все семейные жили складно. Тревожилась о близнецах и Айане.

Стоя возле лавки матери с поникшими головами, парни дивились тому, какая она красивая. Самая красивая из всех когда-либо виденных женщин.

– Осуждаете меня? – вздохнула Эдэринка.

– Нет, – замотал головой Чиргэл.

– Нет, – эхом откликнулся Чэбдик.

Братья понимающе переглянулись. Они знали, что родители безумно любят… любили друг друга на Орто. Если так можно сказать – безумно – о спокойных, сдержанных и разумных людях.

Близнецы были подобны друг другу внешне и внутренне и тоже думали одинаково, как мать и отец. Но именно это сходство сыграло с ними недавно недобрую шутку. Из-за тонготской красавицы Самоны, путающей братьев и потому в равной мере любезной с обоими, они стали ссориться. Изредка даже дрались.

– Разберетесь, – кивнула Эдэринка, угадав их мысли. – А когда будет невмочь, возьмите это, – она подала сыновьям треснувшую пополам игрушку и кожаные кошели-мешочки на тонких ремешках. Маленькую косульку Силис вырезал когда-то из сучка молодой березы. На обеих половинках сохранились следы молочных зубов Чиргэла и Чэбдика.

– Достанете и вспомните, что вы – птенцы одного яйца и дороже друг друга у вас никого нет.

– Да, – враз потупившись и заалев щеками, они одинаковым жестом подвесили на шеи лесной знак отцовского рода.

– А еще, – голос Эдэринки ослаб и задрожал, – берегите сестру.

Больше всего печалилась о младшей, отмеченной сильным и необычным джогуром. Девочка ни к какому мастерству не была особо расположена. Мать чувствовала: дар дочери в чем-то таком, чего ей не дано понять. Еще в младенчестве крохотное, на вид тщедушное дитя ухитрилось сломать несколько крепких, сработанных отцом люлек. Не было другого случая, чтобы под кем-то из детей Элен треснула хоть одна колыбель.

В раннем детстве дочка беспокоила Эдэринку снами, которые бурно и ярко переживала въяве. Айана, страшно сказать, ходила поверх кустов и травы! Скользила по лужам с сухими ногами, играючи забиралась на высоченные деревья. Она, кажется, летала… Эдэринка откровенно боялась ее джогура. Не видя в нем пользы, потратила немало усилий, чтобы веселая, открытая девочка научилась держать в тайне свои странные способности, супротивные приземленному человеческому естеству. Об этом всю следующую ночь шептались с дочкой.

Айана не переставала плакать.

– Тише, мой жаворонок, тише, – огорчалась Эдэринка. – Не заливай мой путь слезами, поскользнусь.

Девочка прорыдала:

– Скажи отцу – я любила его больше всех на свете!

– Скажу, – улыбнулась Эдэринка.

– И тебя, – спохватилась Айана. – И тебя, матушка… больше всех…

Не всплыло в разговоре имя Дьоллоха. Не решилась Эдэринка. Как любая мать, она хотела дочери суженого лучшего из лучших. А Айана с детских весен избрала калеку, да еще гордеца и безмездника. Полюбившая, говорят, идет и за тем, кто с посохом…

Молодой певец был единственным камнем преткновения в слаженных мыслях супругов. Эдэринка всегда считала, что муж напрасно к нему благоволит. Она знала, что смерть старого друга стала для Дьоллоха большим ударом. Видела его искреннее горе, но и теперь ничего не могла поделать со своей неприязнью.

Неведомо куда несла ее девочку бешеная, все на пути крушащая стремнина любви. Эта мысль саднила так, что хотелось сказать пареньку… Что сказать? А если выбор Айаны – судьба? Тогда и Хозяйки вряд ли справятся с поручением за упрямицей присмотреть.

Эдэринка поколебалась и, выкроив время, когда Айана ненадолго удалилась, все-таки кликнула Дьоллоха, отрешенно стоящего у двери.

– Если будешь с моей дочерью, не обижай ее, – молвила тихо.

– Не пришла еще ко мне любовь настоящая, – парень мучительно покраснел и не смог соврать: – Айана нравится мне, но не так, как ты, может быть, думаешь.

– Ну, докучать станет, так прогони ее… мягче.

– Л-ладно, – заикаясь, пообещал певец.

– Как можно мягче, – повторила она и, сомкнув утомленные веки, заплакала о судьбе своей младшей.

Восьмая ночь после смерти Силиса выдалась звездной и лунной. Эдэринка смотрела в окно. Старалась запомнить небо над Орто, ведь неизвестно, какое оно в другом мире и те ли звезды там светят.

По Кругу Воителя все так же скакала священная кобылица Иллэ. Длинный хвост дымно вился между созвездиями Арангаса и Колоды, в углу которой сияла восьмилучистая Северная Чаша.

– Прошу тебя, охрани детей Элен, – шепнула Эдэринка предводительнице небесных удаганок.

На заре звезды померкли, небо на горизонте посветлело. В отверстии под Коновязью Времен показалось солнце, осветило облачные ярусы. Где-то на одном из них восседал Дилга. Женщина возблагодарила его за весны ласковой жизни, пролетающей перед мысленным взором с остановками в памятных местах.

Бог-загадка одарил несказанной милостью: позволил в последний раз воочию увидеться с мужем. Кроткая, красивая косуля подошла к изголовью нар…

Утром Эдэринка попросила народ собраться. Люди с удивлением смотрели на ее светящееся радостью лицо. Она молодо улыбнулась, вдохновленная чем-то хорошим:

– С материнской душою мужа встретилась. Последнее пожелание велел передать. Он хотел бы видеть старейшиной Элен Хорсуна. Но, конечно, пусть общий сход решит.

– А вот и сход, – возгласил Кытанах, перекрывая глухое бормотанье Сандала и одобрительный гул народа. – Все согласны!

На девятый день Эдэринка умерла.

* * *

– Матушка наконец-то уснула, – вздохнула Айана. – Теперь отдохнет.

Тело жены старейшины обмыли, убрали в свадебный наряд. Теплая соболья доха не даст замерзнуть на пути к Силису, звонкие серебряные колокольца и подвески отпугнут по дороге злых духов.

Голова спящей Эдэринки легла на грудь мужа с левой стороны. Отныне безмолвие будет им колыбельной песнью. Колоду замуровали глиной, сверху покрыли погребальным берестяным полотном с вырезными знаками, оберегающими покой.

Могильщики торопились. Все инструменты, послужившие для погребения, сломали и оставили на могиле. Загородили тропу Ёлю к миру живых березовыми ветвями и поспешили к дому, не оглядываясь. А там во дворе уже горел можжевеловый костер и корежилась в нем первая колода Силиса, рассчитанная на него одного…

Бросили туда же похоронные лавки и сани, очистились огнем от щепы сокрушенного молнией дерева. Окурили священным дымком быка с санями, юрту снаружи и внутри. Теперь и за поминальный стол сесть можно.

«Замечательно справедливым старейшиной, великим мастером с джогуром в руках» величали Силиса, а Эдэринку – просто «любящей мужа», не называя земных имен ушедших туда, где яйцо не гниет и вода не тухнет.

– Почему такого дряхлого, как я, не взяла вместо него смерть? – горевал Кытанах.

Старик все не мог остановиться. Вначале говорил о старейшине, потом о Мохсоголе и тех, чьи славные имена уже мало кто помнил. Углублялся в то прекрасное время, когда яростно-веселая молодость кипела в крови и стройные ноги, бросаясь вдогон за зайцами, позволяли играючи ловить их за уши… И текли, текли из сухих глаз невидимые слезы.

Время трех варок мяса без умолку болтал старик – и вдруг, вспомнив что-то важное, встрепенулся. Белозубая улыбка озарила лицо, испещренное незагорелыми полосами морщин:

– Добрая была у меня старуха. Очень любила меня. А я-то ее как любил!

Помедлив, пропищал охрипшим, взволнованным голоском:

– Хвала любви, что сильнее Ёлю! Старейшина, всем известно, сам лишнего не говорил и не жаловал речивости других. Поэтому я, сказав коротко о главном, завершаю речь.

Люди разошлись под утро. Теперь до новолуния, пока не притупится острая скорбь, имен мертвых никто не произнесет. В юртах детей старейшины, а также тех, кто обслуживал покойников, женщины не притронутся к шитью, и мужчины близко не подойдут к охотничьим снастям. Никто из них не коснется священного кумысного кубка, не растопит очаг. Поддерживать огонь в камельках будут невинные девочки, стараясь не ступать понапрасну в северных половинах домов.

Воздушные души достойной четы, встретившись на Орто в последний раз, рука об руку полетели по любимым местам бывшей жизни. Дольше всего они витали над поляной возле речки Бегуньи.

Кроны черемуховых деревьев были окутаны пышным снегом, будто весенними цветами, как в ту первую ночь много весен назад, когда луна до розовой кромки над скалами стерегла любовь юных Силиса и Эдэринки. С небес били потоки яркого света. Сугробы колыхались на солнце белым огнем. Свободные души, усыпанные белыми лепестками черемухи, слитые в одно светлое облако, плыли туда, где у них не будет прощаний.

Двое ушли к своему исходному, глубинному смыслу. Вернулись к началу себя и созданию всего сущего в новых временах. Или в иных мирах, неизвестных людям Срединной. Ведь на самом деле смерть – это всего лишь часть вечного Круга множества разных миров.

Перекрестье земных путей

Сказание седьмое

Домм первого вечера

Йор

Утром Тимир, глядя в окно, сказал сыну:

– Нужно отвезти заказы в южные селенья.

Десяток котлов, кучка батасов и копий, еще кое-что по мелочи – все это могло подождать.

Атын удивился:

– Почему обязательно сегодня? На поездку больше седмицы уйдет, а в кузне уйма работы…

– Я скоро обещался доставить, – буркнул Тимир. Лицо его было непроницаемо.

– Ты же, не я, – дерзко кинул сын, но брови отца нахмурились, и взгляд посмурнел, как бывало прежде. Парень больше не стал спорить, вышел из-за стола, пожав плечами. Пошел собираться.

– В санях повезешь, – повысил голос кузнец.

– На быке?! – воскликнул Атын. – Так я только к новой луне обернусь!

– Много накопилось изделий – полный угол в кузне, и подарки их аймачным хочу послать. Там же в углу лежат… Нечего коней гонять, на быке сподручнее. Неморозно еще, незачем торопиться. Новости узнаешь, нашими поделишься.

Расстроенный, Атын отправился запрягать вола и укладывать в сани вещи.

– Неплохо бы спросить у соседей, не донимает ли их скот такой же злой дух, как у нас, – молвил Тимир и снова, занятый думами, вперился в окно.

– Не к чему нагружать парня плохими вестями, – осмелилась возразить Урана. – Говорят, Нивани взялся выгнать пожирателя коров.

Несколько дней назад долину облетел слух о неизвестном доселе злом духе. Одна женщина обнаружила на шее своей кормилицы ранку с сочащейся кровью, похожую на след от острых зубов. Выяснилось, что многие замечали подобное, да как-то не придавали значения – мало ли где скот мог зацепиться и оцарапаться. Духа прозвали «пожирателем коров», хотя те после укуса вроде бы не особенно страдали и выглядели вполне здоровыми. Но хворь, возможно, только начала выпускать в плоть язвящие когти, и никто не ведал, что станет с укушенными позже.

Перепуганные эленцы обкурили коровники священным можжевеловым дымом, поднесли угощение домовушке Няди, защитнице скота. Иные просиживали в коровниках ночи, карауля злостное существо с ножами и копьями. Болтали, что один неловкий хозяин, вообразив перед собой нечистую тварь, заколол со страху собственного тельца…

Кузнец сердито зыркнул на старшую жену:

– Ничего не вышло у твоего долгогривого Нивани. Вчера пытался пожирателя поймать. Рассчитал хитро, куда тот нынче явится, и впрямь едва не словил, но вывернулся кровопийца из рук. Стражей у дверей не поставили, вот и упустили. Долго ли проныре, умеючи, спрятаться ночью. Шаман будто бы сказал, что не дух это вовсе, а оборотень или просто безумный человек. И что странно: побывал во всех аймаках Элен, кроме нашего…

Тимир бросил на баджу взор, полный неизъяснимой гадливости.

«Подозревает в порче меня, – похолодела Олджуна, слепо возя ложкой в мисе с наваристым супом. – Крепкий допрос, поди, учинит, а потом вовсе убьет. Надумал избавиться от ненавистной!.. Потому и парня решил далече спровадить, чтобы возможного очевидца удалить. Скажет потом, что непутевая баджа сама померла, внезапно покончив с собою, и все поверят. А Урана, даже если будет знать о чем-то, смолчит. Себе на уме, скрытница…»

Олджуна опустила глаза, чтобы муж не узрел ее панических мыслей. Давеча он поймал баджу за тем, что она, спрятавшись за камельком, торопливо и жадно высасывала кровь из кусков сырого кобыльего мяса. Схватил за руку, вывернул вверх, и по запрокинутому лицу Олджуны потек изо рта красный кровяной сок. Только увидев изумленные глаза Тимира, его взлетевшие на лоб брови, она почувствовала: пальцы ее в крови и ворот платья влажен. Мясо упало на пол… Как же было объяснить, что не она его хотела, а пузырь, обитающий в ней! Это он давно уже орал и визжал от голода в гулком пространстве ее головы и заставил-таки подчиниться.

Холодная вода из ковша хлестнула в лицо.

– Утрись, – прошипел жестокий муж. Подобрал мясо с полу, выбросил псу Мойтуруку.

Обеспокоенный пузырь зашевелился. Вздутое живой злобой существо властно захватывало плоть Олджуны и понемногу становилось ею. Она не помнила, как оно завелось в ней. Помнила лишь ворону, вспорхнувшую из-под ног, когда однажды вышла во двор. Это была та самая вещунья, что залетала в дом. Птица едва не выклевала глаза и сильно поцарапала лицо. Олджуна оступилась и повредила лодыжку… С тех пор словно колючий снежок, невзначай залетев в душу, покатился снежным комом, наворачивая на себя дурноту, страх и волны беспамятства. Возникла блажь подолгу вдыхать острые, мерзкие запахи, с наслаждением нюхать пальцы, нарочно запачканные чем-нибудь гадким… и противоречиво приятным. Олджуне полюбилось жалобным детским голоском напевать песенку, всегда одну и ту же, о чьем-то сердечке. Забываясь в мучительной ночной дреме, женщина просыпалась из-за лютого скрежета собственных зубов. Днем чудилось, что кости черепа в висках заходят друг за друга. От невыносимой боли она глухо мычала в подушку.

Странные желания закрадывались, как воздух. Истощавшее за месяц тело почти сравнялось худобой с телом Ураны. Старшая жена кузнеца в последнее время, напротив, окрепла. Все чаще начала вставать и принималась за мелкую посильную работу. В доме стал слышаться ее смех… Однако злобные силы, видно, не сполна добрали страданий с семьи.

Этим утром, зайдя за коровник по малой нужде, Олджуна заметила, что моча ее стала черной и вязкой, точно топленая смола. Стыдясь, притоптала снегом темную, липкую лунку, а в утробе уже все стонало и переворачивалось от нестерпимой жажды, утолить которую не могли ни вода, ни молоко. Женщину точили сомнения: не она ли, взаправду, пьет кровь у коров по ночам? Ведь стоило прилечь, как цепенеющее сознание будто проваливалось куда-то, и Олджуна не помнила после, где блуждали ее несчастные души.

– Сынок, потеплее оденься, – сказала Урана снаряженному Атыну. – Еду тебе сейчас приготовлю.

– Дай я соберу, – метнулась Олджуна и с грохотом опрокинула лавку. Сжалась в грянувшей следом тишине, стрельнула в мужа испуганными глазами. Он глянул на баджу пристально и чудно́ – не с обычным гневом, а словно бы изучающе.

Голова женщины загудела, как жарко натопленный очаг. Пузырь тотчас заворочался внутри, глаза заслезились, и переносица вспучилась. Олджуна высморкалась на пол.

– Что-то ты неряшлива стала, – процедил Тимир, брезгливо отодвигаясь. – Да, вот что, разберись-ка со звериными шкурами. Ты вроде хотела смазать мездру рыбьими кишками? Который день тухнут. Не мешкай, а то в доме смердит.

Атын сдержанно попрощался. За ним вышел и Тимир. Урана, вздыхая, перемыла посуду и поставила ее кверху донцами. Когда старшая легла, Олджуна тихонько перевернула горшки и мисы – опрокинутая посуда почему-то внушала ей страх. Подошла к углу, где лежали скатанные рулонами оленьи шкуры. Сыроватый душок сохнущей кожи, против обыкновения, показался привлекательным. Еще заманчивее несло из неплотно затворенного туеса с рыбьими потрохами.

Открыв крышку, женщина замерла. Перебродившая смесь всплыла шипучей шапкой, пузырилась и обдавала лицо жуткой вонью. Олджуна отлично сознавала, что прокисшие отходы не могут пахнуть хорошо и тем более вкусно. Но это было именно так. Ноздри раздулись, рот наполнился слюной. Сил не доставало сопротивляться неудержимой прихоти испробовать потроха на вкус, убедиться, впрямь ли они столь смачны и лакомы, какими мнятся. Присев спиной к юрте, Олджуна поспешно набрала полную пригоршню. Едкая слизь оказалась столь невероятно жгучей, что из глаз выбило слезы, а гортань ободрало при первом же глотке. Стенки горла, не привычные к подобной пище, судорожно сократились, выталкивая желчную жидкость обратно, однако пузырь в животе радостно заурчал и заквохтал. Олджуна зажмурилась и проглотила содержимое туеса в мгновение ока. Наконец-то насытилось, ублажилось ее раздвоенное нутро.

Густо рыгнув, она подумала: «Кто бы ты ни был, я тебя накормила» – и выкинула на улицу так и не развернутые шкуры. Облизывая липкие пальцы, заметила, что язык обо что-то колется. Поднесла руки к свету: в середках ладоней и на подушечках пальцев, словно щетинка весенней травы, пробивались короткие, жесткие волоски. Женщина ожесточенно расчесала ногтями свербящие ладони. Лоб вспотел от усердия, но с лица сползла видимость каких бы то ни было чувств. Вместо лица проявился пустой овальный пузырь. Раздражение от несносного зуда отражалось на нем лишь мелкой студенистой дрожью.

Схватив кривой нож для снятия мездры, существо летучими движениями выправило лезвие на оттянутом поясном ремне. Проверило острие, проведя им по скрученному в трубочку языку, и слизнуло брызнувшую на подбородок кровь.

Когда Олджуна брила волосы на ладонях, ее лицо вернулось. На нем сияла хитрая лисья улыбка.

* * *

Прошло две двадцатки дней после смерти Эдэринки. На поминках изнемогшая в плаче Айана уснула на плече подружки только под утро. Илинэ просили остаться, но, отговорившись неотложными делами, девушка побрела домой.

Все эти дни были полны бесконечных угрызений. «Жизнь моя началась с гибели, – думала она печально. – Вначале, рожая меня, умерла родная матушка, ни имени, ни даже племени-рода которой не знаю. Нынче духи подали знак, а я не вняла предостережению, смолчала. Будто сама Ёлю старейшины нашептала мне: «Он будет убит, а ты никому не говори!» Потом пожелала уйти за мужем тетушка Эдэринка…»

Чужая смерть давила, пригибала Илинэ к земле. Почти уже до дома дошла, как вдруг из кустов на холме на тропу перед нею выпрыгнул Атын. Он наступал, большой, сильный, и темные глаза под насупленными бровями не сулили ничего доброго. Поймав Илинэ за руку, больно сжал ладонь. Не в силах заговорить, она в изумлении и ужасе смотрела в его лицо. Оно было злобным и почему-то грязным, будто давно не мылся.

Стояли молча, сверля друг друга глазами. Илинэ чувствовала: брат хочет сказать что-то важное, ищет слова, пробует их на языке и отвергает.

– Отдай Сата, – хриплым голосом велел, наконец, Атын, отпустил ладонь и вытер нос рукавом драной дохи.

– Но ты же сам…

Он перебил, не дослушав:

– Верни то, что принадлежит мне, и я оставлю тебя в покое.

– Не могу.

– Ах, не можешь! – воскликнул он, оскаливаясь. – Тогда я заберу камень силой, – и протянул к ее груди отвратительно грязную руку.

Девушка отскочила, испуганно оглянулась вокруг и вскрикнула.

– Никого здесь нет, – хмыкнул Атын, – никто не придет, ори сколько влезет, – но руку все же убрал.

«Это не мой брат, – подумала Илинэ в панике. – Должно быть, в него вселился Йор!»

– Кто ты?

– Я? – его чумазое лицо не очень умело выразило удивление. – Я – Атын, как видишь.

– Ты на него не похож. Атын не ходит грязным.

Смутившись, он потер лицо рукавом и стал почти прежним:

– Испачкался, когда коровник чистил.

Она снова глянула пристально:

– Кто же ты все-таки?

– Я – Атын! – крикнул он со странным тоскливым надрывом. – Разве я не такой же, как он?

– Такой же, – кивнула головой Илинэ. К ней возвращалось самообладание. – А ведешь себя совсем не как мой брат.

– Я никогда и не был твоим братом, – угрюмо засопел он. – Не был сыном Лахсы. Я – сын Ураны.

– Это чужие слова, – с нажимом сказала Илинэ. – Атын любит Лахсу и по-прежнему считает ее своей матушкой.

– Но ведь родила его… нас… меня Урана, – возразил он путано.

– Никто не отрицает, – согласилась Илинэ. – Тебя родила Урана. Но выкормила и воспитала Лахса. Ты… то есть мой брат, любит ее не меньше.

– Да, конечно, – забубнил он, опуская глаза. – Да, я обязан Лахсе и Манихаю. Я привязан к ним по-своему. А также к Дьоллоху… И к тебе… в какой-то мере.

– Если ты – Атын, пропусти меня.

– Давай по-хорошему, – устало сказал он. – Я дам тебе вещь, с помощью которой люди Элен узнают о чьей-то страшной тайне. А ты взамен отдашь мне Сата.

С этими словами он снял ремень заплечного мешка и развязал его. Вынув берестяной сверток, развернул и сунул в руки Илинэ что-то холодное, увесистое, размером с полторы ладони:

– Не порежься. И не упусти, не то упадет и разобьется.

Предупреждение не было лишним. Девушка впрямь чуть не выронила из рук темную глиняную куклу, насквозь пронзенную батасом, по виду военным. Черень торчал из смятой груди идола и выходил из спины. А лицо!.. Илинэ громко вскричала и едва сама не рухнула в снег.

– Кого-то напоминает? – ухмыльнулся Атын. – Ну что – меняемся?

Ловя воздух непослушными губами, она проговорила:

– Подожди…

Лик идола не напоминал. Он был лицом старейшины Силиса: широкие глаза со смазанными веками, крупный, немного приплюснутый нос, полные губы, нижняя слегка оттянута книзу и с ямочкой посередке. Только худощавое туловище поделки, «одетое» в кольчугу воина, не подходило к дородному лицу. Тот, кто вылепил фигурку, владел изрядным умением. Илинэ почувствовала себя так, словно ее столкнули в трясину или, того хуже, она сама залезла в болото и сидит по уши в плотоядной жиже.

– Почему?! – губы девушки затряслись.

– Что – почему? – не понял Атын.

– Почему ты это сделал? – прошептала она. Щекам стало горячо от слез. – За что навлек на него смерть?

– Дура! – крикнул он сердито. – Я нашел это возле березовой рощи у Диринга!

– Нет, – бормотала она, быстро отступая по тропе с идолом в руках, – нет, Атын, ты слепил его сам, мне ли не знать, что в долине один ты… Один ты способен на такое!

Он метнулся к ней, рванул за ворот дохи. Илинэ отбросила идола в сугроб и увидела над собой перекошенное от злости лицо. Свистящее дыхание толчками вырывалось из оскаленного рта Атына. Оно отдавало чем-то тошнотворно приторным, похожим на запах свежей крови. Девушка попыталась выдраться, но левая рука брата держала ворот крепко, а пальцы правой залезли под него, под вырез платья… Какие же они были холодные и грубые!

– Пусти, – просипела она, царапая его руки, – пусти, задушишь!

– Отдай камень и проваливай!

Атыну удалось зацепить шнур кошеля, в котором когда-то хранился Сата, а теперь лежал окатыш, пять весен служивший глазом крылатой кобылицы. Проскользнув через голову, ремешок стряхнул шапку с Илинэ. Она успела укусить черное от грязи запястье. Поздно – кошель оказался у брата.

Он вздел судорожно стиснутый кулак – костяшки пальцев белели сквозь черноту, – обрушить с маху, садануть в лицо… Но пальцы разжались на лету, рука упала, обессилев. Атын подул на укушенное запястье. Прошипел:

– Глупая девка, – ярость медленно угасала в глазах.

– Ты болен, – Илинэ закашлялась, потерла шею. – С тобой что-то случилось.

Время пробежалось вспять, они будто снова стали детьми и разодрались из-за игрушки. Атын, как всегда, победил…

– Ничего со мной не случилось, – пробурчал он, глядя в сторону. Набросил ремешок кошеля себе на шею и спокойно произнес: – Наконец-то уйду из долины, надоело мне здесь.

– Почему?

Брат сплюнул в снег.

– Започемукала… – и вдруг насторожился, поднес палец к губам: – Тс-с! Кто-то едет сюда.

Илинэ повернулась к просвету тропы. Издалека слышался стук копыт. Брата позади уже не было.

Что же все-таки с ним произошло? Загадочные слова, драка, старая одежда, грязь на коже… Таким она не видела Атына с тех пор, как в последний раз запускали лодочки-щепки в весенних лужах. Вчера помогала женщинам готовить еду для поминального дня, потом успокаивала рыдающую Айану, не знала даже, приходил ли брат…

– Ох! – Илинэ зажала рот ладонью, только тут вспомнив об идоле, подзабытом в борьбе за кошель.

Брат приманил к старейшине смерть! А за убийство… Ведь было же убийство? За это преступление эленцы непременно прикончат Атына.

– Матушка-а, – тихо воззвала Илинэ, – матушка, что делать?!

Подняла шапку, ступила в сугроб за страшной куклой, и вовремя: на полном скаку мимо промчался багалык. Снег, взметенный из-под ног коня, обмахнул лицо морозной пылью.

«Наверное, заметил, как Атын скрылся, показалось подозрительным, и решил догнать», – подумала Илинэ. Подождала – пусть всадник отъедет за холм подальше. Только протянула руку за идолом, как гнедой жеребец показался с другой стороны. Девушка поспешно заправила под шапку растрепанные волосы, откинула на спину взлохмаченную косу и приготовилась к встрече.

* * *

Хорсун возвращался из аймака Силиса. Он действительно хотел настичь сиганувшего за горушку человека. Но ни за ней, ни впереди никого не оказалось. Багалык впустую вглядывался в кусты и сугробы. Тропу нынче из-за поминок натоптали десятки ног, вычислить нужные следы не представлялось возможным. Неизвестный исчез, точно испарился… И опять эта девчонка! Объехав холм кругом, Хорсун спрыгнул с коня рядом с нею.

– С кем ты только что разговаривала?

Она промолчала, опустив голову, как в прошлый раз.

– Кто этот человек, отвечай! – повысил голос багалык.

– Я… ни с кем не говорила.

Илинэ бессовестно, нагло лгала. Хорсун почувствовал, как сердце его наливается свинцом. В руку была греза, которая привиделась в день смерти друга! Девушка или молодая женщина, подавшая во сне полный крови чорон, – она, Илинэ! Вот от кого пыталась предостеречь Нарьяна… Довольно же, пора выяснить все! Все – об удравшем человеке и о давнишних проделках дрянной девчонки.

– Да-а? – протянул багалык. – Значит, ни с кем?

– Ни с кем, – повторила она, не поднимая глаз.

Хорсун вздохнул:

– Что ж, выходит, почудилось мне…

Девушка нагнула голову еще ниже, затеребила завязку дохи, и на край распахнутого отворота закапали слезы.

– Так кто это был?

Не добившись ответа, багалык распрямился и вдруг узрел в снегу что-то, похожее на нож. Рукоять военного батаса торчала в сугробе за спиной девчонки. Отстранив ее нетерпеливой рукой, шагнул к утонувшей в снегу вещи. Поднял… и глаза залило черным потоком, а свободная рука невольно схватилась за черень собственного ножа на левом бедре. Не закричал Хорсун лишь потому, что девушка его опередила.

– Это мое, – сказала, не оборачиваясь.

Необходимо было справиться у Тимира о батасе. Ведя Илинэ к кузнечному околотку, Хорсун вспомнил предсмертные слова отшельника: «Не сомневайся, багалык, ты не спасешься. Нож великого шамана Сордонга найдет твое надменное сердце!»

Тот ли это батас? Почему он поразил Силиса вместо Хорсуна? Рассмотрев куклу как следует, Хорсун понял, что кто-то смазал лицо, отчего оно нечаянно стало похожим на лицо старейшины. Видимо, вначале идол задумывался другим. Не зря же и наряд на нем воинский.

Багалык втолкнул злоумышленницу в коровник и подпер дверь палкой. Подозвал крутившегося поблизости мальчугана:

– Эй, удалец, собери-ка приятелей! Седлайте коней, зовите сюда аймачных старшин, а кто-нибудь из старших парнишек пусть за главным жрецом сгоняет.

Смышленый малец кивнул, и только пятки торбазов сверкнули.

В кузню багалык заходить не стал, просто заглянул в дверь. Коротко поприветствовал ковалей, кинул Тимиру:

– Дело есть.

Увидев в руках гостя идола, кузнец остолбенел, но батас, кажется, потряс его еще больше. Забыл даже о заносчивом тоне, с каким в последнее время привык обращаться к Хорсуну.

– Да, моего литья нож, – поспешил подтвердить.

– Это я знаю. Помнишь ли, кому мастерил, кто владелец?

– Не помню. В том году много ножей заказывали.

Кузнец понял, что сказал лишнее, и осекся. Хорсун не замедлил полюбопытствовать:

– В каком году?

– Давно, – смутился Тимир. – Чехлы к ним наши бабы шили, у них спроси…

Не верилось Хорсуну в неожиданно ослабшую кузнецову память, но, растревоженный нехорошим предчувствием, не стал допытываться. Рассказал о сбежавшем незнакомце и предупредил:

– Никому ни слова.

Лишь тут хозяин кузни дернулся, бровь изогнул, и глаза дико сверкнули:

– Не надо мне указывать!

Домой не пригласил. Багалыка удивило негостеприимство, не присущее Тимиру. Тот снял шапку, вытер ею капли пота со лба.

– Сынка к южным соседям отправил, будто чуял недоброе, – поделился вдруг глухо. – Атын с детства склонен к Илинэ, в одной ведь семье росли, а теперь еще и влюбился. Ну, ничего, сговорим невесту издалека, выбьется дурь, – и онемел надолго, сморщив лоб в раздумье.

Хорсун прервал затянувшееся молчание:

– Олджуна здорова?

Кузнец смерил гостя неприязненным взором:

– А коль и не здоровится ей, тебе что с того?

– Воспитанница все же, вот и спрашиваю, – пожал плечом Хорсун. – Ладно, пойду я, на следы хорошенько гляну.

Усмехнулся, когда Тимир с видимым облегчением качнул головой.

В сугробах обнаружилась неглубокая впадина, прикрытая со стороны тропы снежным козырьком. Видать, незнакомец, которого упорно не желала называть Илинэ, нырнул туда с разбега и, полеживая в укроме, без помех прослушал разговор Хорсуна с нею. Подчищенный веткой след вел в подлесок за холмом. Человек разровнял снег небрежно, но легче искателю не стало – след терялся на перекрестной, крепко нахоженной тропе.

Багалык бранил себя на чем свет стоит. Вернувшись в околоток, бросил гневный взгляд на припертую палкой дверь коровника. Не мог осмыслить причины злодейства, не понимал, кто способен быть сообщником девчонки. Страшная неизвестность не вмещалась в обыденный уклад долины и растерянные мысли багалыка. Со смертью старейшины он окончательно уверился в том, что привычное бытие Элен кончилось.

Малый сход прибыл после полудня. Тимир попросил ковалей освободить кузню. Те ворчали, дивясь выбору места для высокого собрания в разгар их работы. Аймачные и главный жрец тоже вопросительно поглядывали на багалыка.

Пока кузнецы, не торопясь, складывали инструменты и одевались, нелегкая дернула Хорсуна пояснить старшинам, что случилось. Отвел их чуть дальше от кузни и, вынув из сумы пронзенного ножом идола, вполголоса повторил тяжкий рассказ. Только имени преступницы не назвал. Голову понурил, не в силах на людей смотреть, в лица их изумленные. Занятый скорбными мыслями, не распознал за спиной легких шагов. Чей-то яростный вскрик заставил вздрогнуть и обернуться…

Позади стоял Болот. Он все слышал, а теперь уставился на глиняного человека. Глаза парня напоминали два жгуче-черных озера, полных боли и гнева.

Совсем тошно стало багалыку, когда огляделся вокруг. С горы торопливо спускались шаман Нивани и травник Отосут. Высыпавшие из кузни ковали никуда не ушли, тихо переговаривались тут же. Из-за угла Тимировой юрты выглядывала Олджуна. Урана, скрестив на груди руки, прислонилась к двери, и черноглазая женщина, кажется, жена молотобойца Бытыка, приобняла болезную. Невдалеке наособь горбилась знахарка Эмчита, придерживая за поводок четырехглазого пса.

Давешний мальчишка пронесся за изгородью на разгоряченной лошади. Видно, счел незазорным поведать друзьям, что багалык запер Илинэ в коровнике. Пострелята-гонцы, в свою очередь, не одних аймачных оповестили, а сейчас, должно быть, свое доследование вершат на тропе у холма, ищут следы улизнувшего незнакомца.

Палящим жаром бросилась к щекам багалыка злость на неуемное человеческое любопытство и на себя, торопкого. Запамятовал, что перед ним не дружина.

– Все лишние – прочь! – рявкнул, взбешенный.

Как и следовало ожидать, безмолвный народ не сдвинулся с места, только разинутые рты захлопнулись. Хорсун нынче преемник досточтимого покойного старейшины по его же последней просьбе, и эленцы были не против главенства багалыка. Но, не привычные к грозному окрику, они не то чтобы ослушались, а и не поняли, кого гонит новый правитель. Немудрено: после слышанного да виденного волосы людей встали дыбом, глаза выпучились, и все мысли вылетели вон.

Бесшумно подойдя к Хорсуну, Эмчита зрячими пальцами пробежалась по идолу.

– Не поранься, – буркнул подавленный багалык.

– Батас боевой, – понятливо кивнула слепая, не притронувшись к ножу.

Гурьбой потянулись остальные.

Шрам на щеке главного жреца дергался, как за нитку привязанный. Щеки Болота были бледны. Тайный ужас рдел на лице Тимира. Кузнецы, сокрушенно вздыхая, рассматривали полукопье голубоватого железа с черненым рисунком и насечками.

– Наш батас, – молвил молотобоец Бытык и стрельнул в хозяина ошалелыми глазами.

– Э-э-э, кто мог содеять, такое, а-а? – сконфуженно выдавил старый Балтысыт. – Чья лютая рука, э-э-э, поднялась?

– Не пытай, – отрубил Хорсун. Неохотно добавил: – Малым сходом выясним, тогда и объявим, кто этот человек. Может, вовсе не та, что призналась.

Вспомнил, как Илинэ когда-то пыталась взять на себя столь же страшную вину после драки мальчишек. Подумал с дрогнувшим сердцем: «Клещами вытягивай – правды не добьешься».

* * *

Сандал раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но лишь трудно икнул, будто некая сила стиснула горло. Сквозь взвихренный ветер времени перед глазами мелькнула Скала Удаганки, и бело-золотой огонь полыхнул за валуном… Новорожденная девочка засучила ножками на заячьем одеяльце… На левой стене пещеры ярко и живо сверкнул глаз крылатой Иллэ…

Изображать имеющих души осмеливался лишь один человек в Элен. Дитя, которое явилось в год Осени Бури, в пору шевеления звезд и начала бедствий. Девочка, непростая нравом, с большим джогуром. Тезка Большой Реки…

– Илинэ, – прохрипел взмокший Сандал и трясущейся рукой рванул на шее шарф из хвостов белого песца.

– Илинэ… Илинэ? Илинэ?! – прошелестело в толпе. Словно отголосок подзабытой бури колыхнул Великий лес, на все лады перебирая изреченное имя в верхах встревоженных крон.

– Не она! – разомкнув сжатые губы, закричал Болот, хотя виски его начали гулко выстукивать дорогое имя с первого взгляда на глиняного истукана.

– Она! – взвизгнула Олджуна не своим голосом. Вырвалась из чьих-то рук, странно перебирая ногами, и гортанно пропела: – Илинэ, Илинэ-э!

– Олджуна, опомнись! – послышался слабый вскрик Ураны. – Что творишь, на кого наговариваешь!

В очумелой башке Тимира как под боем загорячел железный штырь далекого воспоминания, заставив охнуть: даром ли Олджуна сестра девчонке Илинэ! Вот оно и вызрело, ядовитыми сорняками взросло гнилое сытыганское семя проклятого рода душегубов-предателей… Морозным осколком нового ужаса оцарапало грудь изнутри: а сын-то, сын! Невинный мальчик льнет к ушлой девке, поди, давно порченой, норовит повторить страшную ошибку отца!

Рубанув воздух ребром ладони, кузнец свирепым рыком перекрыл взволнованный гомон:

– Замолчите!

Тщетно – шум, напротив, точно кувалдой с крепей сорвало. Люди еще громче завопили, заахали. Обнаружилось, что толпа умножилась едва ли не втрое.

– Злые духи подкинули Илинэ в Год Бури!

– Колдунья черная!

– Это она кровь у скота сосет! – заверещала баба, о коей говаривали, будто длинным языком может в присест собрать ведро разлитой воды.

– Пожирательница коров!

– Ой, я, кажется, видела, как она выходила из чужого коровника, утирая лицо рукавом…

– В разгар лета пропадет молоко у наших кормилиц!

Подстегнутые злобной волной, подхватили поношения те уже, кто еще днем ничего подобного и отдаленно не предполагал:

– На погибель долине явилась, бесовка!

– Надо проткнуть молочную посуду Лахсы – если закапает черное молоко, значит, тоже ведьма!

Глаза багалыка выхватывали издырявленные криком лица смутчиков и «очевидцев». Впору было взреветь во всю мощь и реветь так, без остановки, лесным шатуном, покуда не настанет желанная тишина. Не было рядом Силиса, который бы ровным голосом положил конец чреватому лихом взрыву. А люди продолжали вопить…

– Демоница!

– Старейшину убила!

– Пусть и ей в глотку набьется земля!!!

Проваландался Хорсун с лихорадочными мыслями, не поймал неистового мига. Бурливый вал покатил к коровнику, начисто подминая сугробы. Люди не слышали ни запоздалого рева багалыка, ни своих воинственных криков, слитых в один душераздирающий вопль. Хорсун бежал вместе со всеми – бессмысленно, глупо, с опаленным ужасом сердцем. Застопорился на порыве движения плечо в плечо с другими, не понимая, почему остановились за каких-то пятнадцать шагов от коровника… И увидел.

Болот заслонил собой дверь. Шапки на нем не было, всклокоченные волосы костерком вздымались над головой. Бешеные глаза и лук в руках нацелились на толпу:

– Выстрелю в первого, кто сделает шаг.

Люди сразу ему поверили. Отдувались, трезвея. Болот поводил из стороны в сторону навостренным луком. Руки его нисколько не дрожали.

Немного погодя от толпы с высоко поднятой ладонью отделилась слепая Эмчита.

– Проверяй человека долго, – сказала, повернув лицо к багалыку. – Долго, не однажды, – и хладнокровно прошла в тишине промежуток в пятнадцать шагов. Четырёхглазый Берё улегся у ног хозяйки и Болота.

– Слепая тоже колдунья, – донесся приглушенный возглас.

– А парня чертовская девка, знать, к себе присушила…

– Привороженный…

– Кто и пособил-то, как не Эмчита!

Люди качнулись: к коровнику направился Сандал. Болот устремил на него лук, но жрец не замедлил шагов. Повернулся, прямой, как коновязь, и ни тени недавнего смятения не пробилось в невозмутимом лице, прочерченном туго натянутым шрамом. Когда озаренный встал бок обок со знахаркой, на губах ее промелькнула задумчивая улыбка.

– Сам же девчонку обвинил! – ахнул женский голос.

Еле доплелась и, почти падая, оперлась о дверь коровника Урана.

Толпа снова взволновалась, заспорила… Скоро у подпертых палкой дверей стояла уже четверть собравшихся.

Не было смысла дальше что-то скрывать. Багалык выступил вперед:

– Девушка встречалась с чужаком. Может быть, это враг. А может, и скорее всего, она ни в чем не виновата. Малому сходу надо поговорить с ней.

Он вздохнул, слишком хорошо понимая, что никто не подумает уйти, пока не растолкуются невероятные события дня.

– Мы объявим имя преступника. Отыщем его не сегодня, так завтра. Предупреждаю: всякий подстрекатель, зачинщик беспорядка будет наказан.

* * *

Не понравилось аймачным, что в кузню, куда привели виновницу смуты, кроме них вошли травник Отосут и шаман ньгамендри. Но Сандал и глазом не повел. Лицо главного жреца являло все то же надменное спокойствие, и возразить против присутствия лишних людей никто не насмелился.

Илинэ от пережитого страха была близка к обмороку. Не могла разумно ответить ни на один вопрос, хотя спрашивали доброжелательно, а кое-кто даже сочувственно. Девчонка то молча мотала головой, то цепенела, уставившись в стену.

Хорсун внимательно наблюдал за лицом Илинэ. Недоверчивый ко всему, он, тем не менее, полагал, что глаза не умеют скрывать правду, как бы ни старался изменить их выражение самый отъявленный враль. Глаза Илинэ не лгали. Лгала она сама.

Отмерев в очередной раз, с заиканием и паузами начала уверять, будто не знает сбежавшего от багалыка человека. Вроде бы чужеземец. Нет, не разговаривала с ним. Неожиданно возник на тропе, и не успела ни о чем подумать, как он исчез.

Аймачные стали задавать лукавые вопросы, пытаясь застать девушку врасплох.

– На нем была заячья шапка?

Илинэ на мгновение опустила ресницы. Расчухала хитрость:

– Не помню.

– Сколько ему весен примерно?

– Не могу сказать.

– Не женщина ли переодетая?

– Не успела присмотреться.

Девушка не сумела объяснить, как возле нее в сугробе очутился идол и почему она сказала, что эта ужасная игрушка принадлежит ей. Правдивые глаза, полные слез, все так же были обращены к стене, точно там и находились допросчики. Язык лгал по-прежнему беззастенчиво.

Хорсун вновь ничего не понимал, огорошенный еще и тем, что в чертах Илинэ проглянуло нечто неуловимо знакомое, словно он видел девчонку раньше. Давно… Странное чувство возвращения в зыбкий туман прошлого тревожило и сердило, чудилось чем-то сродни колдовству.

Сандал все время помалкивал, а тут пожелал осведомиться:

– Кто вылепил идола?

Илинэ на миг подняла к жрецу осунувшееся лицо, уронила голову в ладони и разрыдалась.

Тяжкое молчание повисло в кузне, как второй, невидимый потолок. Таяли последние сомнения. Хорсун безнадежно подумал: «Что бы на моем месте предпринял Силис?» Ох, как же не хватало багалыку добродушия и простосердечия друга! Мысль о том, что девчонка подло прикрывает злодея, или впрямь сама приманила к старейшине смерть, вытеснила все мысли.

– На Илинэ нет вины, – внезапно раздался голос шамана Нивани, и аймачные раздраженно переглянулись.

– Есть, – оборвал Хорсун. – Ее вина хотя бы в том, что она говорит ложь.

Старшины дружно закивали: как думает чужак ньгамендри – одно дело, а как сход накажет лгунью – другое.

– Что ты сам, багалык, знаешь о правде? – спросил шаман, чем вызвал сдержанное негодование, но продолжил как ни в чем не бывало: – Правда для большинства из нас, к сожалению, то, что мы полагаем случившимся, поскольку склонны слушать неглубоко и видеть поверхностно, а не то, что произошло на самом деле.

Брови Хорсуна сошлись в неразрывный соболий хвост. Поинтересовался язвительно:

– Если некто столь остр слухом и прозорлив, не поделится ли он плодами собственной чуткости с ущербным большинством?

– Не стану утомлять вас догадками, – отмахнулся неучтивый. – А вот предложение свое выскажу охотно. Существует неплохой, на мой взгляд, способ выявить человека, чьи руки смастерили идола. Нужно немедля отправить кого-нибудь за одной из Хозяек Круга. Неважно, будет это Вторая или Третья. Обе они прекрасно знают почву долины в любом ее месте и могут сказать, откуда была взята глина.

– Там, должно быть, сохранились следы настоящего преступника! – вскочил с лавки Отосут.

– Может, и нет, – развел руками шаман. – Но Хозяйки умеют разговаривать с глиной и дерном. Есть надежда, что земная матерь сама укажет на человека, посмевшего использовать ее священную плоть в коварных целях.

– Добро, – согласился багалык, чувствуя великое облегчение. Медленно уходил, испарялся из сердца жар. – Пусть обе приедут.

Тимир отослал гонцов к горшечницам. Уморенную девчонку покуда оставили в покое.

* * *

Почтенные старухи пошептались с шаманом и, проделав над идолом какие-то действия, велели собрать людей. Народ частью разбрелся по домам, частью с пересудами и домыслами болтался по двору кузни, смежному с двором Тимира. Багалыка задело, что с ним Хозяйки не посоветовались, но не стал выказывать обиды – нет так нет. А скоро забыл об этом. В два счета набежала измаянная ожиданием толпа.

Вторая Хозяйка заявила:

– Мы спросили глину, из которой был вылеплен имевший душу, что за мастер не убоялся греха опасного изображения и что за смертоносец погубил одного из лучших людей Элен, либо это одно и то же лицо. Глина дала понять: она хорошо помнит умение лепящих пальцев, помнит и злодейскую руку, воткнувшую в поделку батас. Но человеческая речь не входит в способности мудрой земляной плоти, поэтому мы с шаманом Нивани кое-что придумали. Священная глина вняла нашей просьбе и благосклонно взялась помочь.

Третья Хозяйка опустила идола на небольшой снежный пригорок. Вторая чуть возвысила голос:

– Если среди нас есть этот преступник, он услышит зов слепленной им скудели, и тело его, вопреки сопротивлению разума, испытает неодолимую тягу приблизиться к идолу.

Люди отодвинулись, сжались и затаили дыхание. Каждый в душе опасался: а вдруг глина по ошибке позовет его? Все как один переводили напряженные взгляды от идола к Илинэ. Девушка стояла у двери кузни с поникшей головой, прижав руки к груди, и не шевелилась.

Но тут послышались отдельные возгласы, и по толпе точно рябь пробежала. Люди расступались, торопясь пропустить кого-то. Женщина с растрепанной косой, без шапки, мелкими шажками тронулась к пригорку…

Тимир, пораженный в самое сердце, оборвал себя на полуслове, полу-имени, испуганный собственным голосом:

– Олджу!..

То же восклицание-эхо вырвалось из уст Хорсуна… Баджа главного кузнеца, приемная дочь багалыка, ступала, едва переставляя ноги и страшно содрогаясь. Странно стершиеся черты мертвенно-бледного лица делали его похожим на дутый рыбий пузырь. Перед телом, скрючив пальцы с обломанными ногтями, влеклись безвольные руки. Длинная шея змеею ползла из распахнутого ворота дохи. Впереди реял по ветру хвост лохматой косы. Черное вервие волос, закрученное на шее удавкой, тянуло женщину за собой. Вытаращив пустые прозрачные глаза, Олджуна плыла по невидимому течению, как диковинная рыбина.

Потрясенная толпа онемела, тоже уподобилась рыбной стае, настороженно зависшей в глубине перед бурей. Ряды не смыкались там, где прошла злодейка, словно воздух вокруг нее был напитан отравой.

До идола Олджуне осталось совсем немного, как вдруг на дороге показался снежный шар. Он катился стремительно, и через миг оказался низенькой толстой женщиной, которая, видимо, часто падала и вся вывалялась в снегу. Это была Лахса. За нею спешил громко стонущий Манихай. Некие доброжелатели только что известили супругов о беде, постигшей Илинэ.

Задыхаясь и потрясая на бегу кулаками, Лахса яростно вопила:

– Наконец-то я доберусь до тебя, Хорсун! Только попробуй пальцем тронуть нашу дочь, узнаешь, как остры восемь моих оставшихся передних зубов! Ужо перегрызу твое горло, будь оно хоть из камня! Жаль, братья девочки уехали, не то бы отколошматили тебя, ты, не годный к старшинству над людьми багалык!

Сквозь тягостные приливы ужаса и стыдобы Тимир подумал: «Значит, Атын взял с собою Дьоллоха. Хорошо – все не одному…»

Лахса залетела во двор, и Хорсун невольно съежился. Ничего и никого не боялся он так, как этой буйной маленькой женщины. А она резко остановилась и, забыв о багалыке, закрутила головой в поисках дочери. Побежала, оскальзываясь, простирая к ней руки издалека:

– Что они с тобой сделали? Они пытали тебя?!

Прижала Илинэ к пышной груди, убедилась: девочка цела и невредима. Пока смущенный Манихай топтался вокруг, прыткими сметливыми глазками успела оценить любопытную обстановку. Встретив оживший взор баджи Тимира, красным червяком ползущую по ее лицу усмешку, отпустила дочь и пошла на Олджуну, стрекоча беспрерывно:

– Ах ты, подговорщица! Науськала орду на ребенка и рада?

Оглянулась кругом, призывая народ в свидетели, всплеснула ладошками:

– Гляньте-ка, эленцы, на змеюку ядовитую! А я-то, доверчивая, думала, что Олджуна – сестра Илинэ! Да разве эта блудница, выродок Сытыгана, хоть капельку похожа на мою девочку?! Все знают: Олджуна – потаскуха, даже колокольца невинности на свадьбе у нее не зазвенели!

Может, и дальше бы, к бесчестью Тимира, продолжались позорные разоблачения, но преступница прыгнула к Лахсе. Обе хищно выгнулись, уперли руки в бока и задвигались лицом к лицу с горящими ненавистью глазами. Никто не понял, в какой неуловимый миг женщины схлестнулись, рыча, как рыси, и превратились в бешеный метельный ком. В хаосе косматых волос, пинков, тумаков, ударов мелькали распаренные, исполосованные ногтями лица.

Растерянный народ, сверх меры насыщенный событиями дня, лишь слабо взвизгивал левой женской половиной. Неистовый клубок двух сцепленных тел скакал и кувыркался в середине кузнечного двора, и уже чья-то кровь пометила снег пурпурными каплями – верно, Лахса пустила в ход восьмерку хваленых зубов…

Слепая Эмчита – вот кто решился прервать постыдный поединок, который длился считаные мгновения, а казалось – варку мяса. Проворная знахарка обернулась в юрту и окатила драчуний водой из туеса. Визжащий клубок взголосил особенно пронзительно и распался, откинулся в разные стороны.

Женщины еле выдрали друг у друга мокрые, замотанные на пальцы волосы. Поднялись, шатаясь. И тут с четвертой коновязи Тимирова двора вспорхнула никем до того не замеченная черная птица! А покуда народ озирался и коченел в страхе, Олджуна замахала руками, как крыльями, закаркала по-вороньи и, кружась, подхватила с пригорка идола. Глаза ее закатились, рот растянулся от скулы до скулы в невообразимой усмешке, багряный язык отвис ниже подбородка и заполоскался, взвеялся на ветру…

– Каг-р, кар-ра, кар-р! – заполошно повторила женщина и начала вращаться на пятках.

Она крутилась лихим вихрем, сумасшедшим волчком все быстрее, быстрее и быстрее и едва не разрывалась пополам. Темную ось тела опоясали белая полоса лица, красный ремень языка и сверкающий обод ножевого железа. Острие злого батаса, высунутое из спины куклы, со свистом пластало голубой предвечерний воздух.

Из носа Олджуны хлынула кровь. Смерч обвили алые нити, на снег пало горячее кольцо, и горло лиходейки исторгло утробный вой!

– О-о-о-у-ур-руо-о-оа-а-а-руо-а-а…

Свыше человеческих сил было слышать вблизи эту волчью песнь, исполненную торжества и угрозы! Люди вскричали, зажимая ладонями уши. Эхо гулкими бусинами просыпало раскатистые коленца:

– А-а-уо-о-оа-а-а-руо-о-о-о!

Разноцветный сполох ударился о землю рядом с женщиной-вихрем – то взметнулись пестрые косицы шамана ньгамендри. Забренчал, зазвенел колокольчатый посох, вламываясь в гибельную круговерть. Кипящий смерч замедлился… ослаб… и Олджуна рухнула в кольцо, обрисованное соком ее жизни. В едва не лопнувшие легкие ринулся жгучий воздух, с сиплым присвистом занялось прерывистое дыхание. Волосы прилипли к окровавленным щекам, дикие глаза блуждали по толпе из-под косм. Народ задвигался, прикрывая лица локтями, неспособный пока что ни думать, ни бежать.

Нивани звонко щелкнул пальцами над ухом Олджуны. Отпрянув, женщина как будто очнулась.

– Где я?

С ужасом уставилась на идола в дрожащих руках и взголосила так страшно, что, почудилось, грудь ее сейчас разорвется.

Ветер вздымал вспотевшие волосы над головой Тимира, безотчетные пальцы кромсали оленью шапку. Багровый цвет не отпускал наклоненной шеи, плачущего от стыда и унижения лица. Безумная баджа сполна отплатила мужу за годы нелюбви и побоев.

Нивани осторожно потянул черень батаса из идола:

– Зачем тебе он?

– Не знаю, – прошептала она. Кукла упала в снег. Шаман отпнул ее в сторону, тронул запястье Олджуны и с криком отдернул пальцы, как если бы нечаянно сунул их в огонь. Хмурясь, встряхнул руку, с силой вытер ее о подол, словно коснулся чего-то мерзкого.

– Это… ты?

Витые шнуры вен вздулись под кожей, ходуном заходили на запрокинутой шее несчастной, глаза подернулись кровянистыми бельмами.

– Я-а-а! – ответила грубым, низким голосом…

Нивани повернулся к людям побледневшим лицом:

– Уходите! Это Йор!

Йор! Мертвое существо, проникшее в человека и движимое силой зла! Народ бросился врассыпную.

* * *

Не скоро удалось скрутить и повязать Олджуну. От изрыгаемых ею непристойных слов, летящих в чистый воздух с плевками и клочьями пены, брала оторопь. Дюжие мужики подступили к Йор с ремнями и веревками. Бесноватая применила всю силу, какая еще оставалась в ее исхудалом теле. Пустила в ход зубы и ногти, бодала головой и лягалась ногами, целилась всадить пальцы в чьи-нибудь глаза и в то же время успевала срывать с себя одежды. Напялить платье на женщину не сумели. Тогда просто стукнули ее доской по затылку и, завернув обмякшее тело в старые рыболовные сети и широкое одеяло, крепко прикрутили к лежанке.

Голова Олджуны металась по подушке, поводя красными от натуги белками глаз. Из-за сцепленных зубов рывками выплескивалась желтоватая водица – только что ей в рот силком влили отвар каменной полыни для укрепления плоти. Женщина была вне сознания, но вселившееся в нее существо бодрствовало. Оно то жутко хохотало, то выкрикивало хвастливую несуразицу скрипучим мужским голосом:

– Я – выше всего поставленный человек! Я – больше всех одаренный человек! Семь бешеных смерчей – вот мои помощники, восемь буйных вихрей – вот мои провожатые, девять грозных ураганов – вот мои спутники… да! Разве я не велик? Разве кто-то может быть выше и могущественнее меня?!

Багалык и кузнец стояли поодаль, потерянно глядя на синюшное лицо Олджуны. Общая беда как-то сразу сблизила их.

Думы Хорсуна сбились и смешались. Множество расплывчатых вопросов осталось на будущее. Когда оно придет, это будущее, он не мог сказать. Красивое молодое тело приемной дочери на глазах разрушало необъяснимое умом существо, которое невозможно было вызвать на бой. Видно, недаром голодный мертвый дух, пришедший на Орто насытиться человеческой скорбью, выбрал Олджуну. От одной мысли об этом багалыка бросало в дрожь. А он-то надеялся, что буря со временем угомонится! Но она продолжалась. Мало того, окрепла…

Память болезненно четко возвращалась в давнее: Олджуна пыталась его соблазнить, он оттолкнул ее, не рассчитав мощи. Девушка отлетела и ударилась об угол камелька. Полные слез, совсем еще детские глаза драгоценными камушками блеснули при свете луны… Неужели бедняжка действительно была влюблена в него? Все детство?! Как же не заметил, вовремя не пресек?

Хорсун запоздало корил себя, что не сумел стать отцом живому, страдающему от одиночества ребенку, мечтая об ушедших по Кругу. Будто мечты могут расти вспять! Выдал девчонку замуж не за того человека, облегчив душу от досадной ответственности, и ни разу по-настоящему не поинтересовался, добро ли Олджуне быть баджей Тимира. Не желал слышать упрека в словах Модун. Та не однажды говорила, что воспитанница вянет, как цветок, сбитый небрежной ногой, и лицо ее печально. Олджуна тосковала о жизни в заставе…

В порыве горя и раскаяния багалык впервые уповал на помощь жреца и шамана. Всеми помыслами устремился к ним, презираемым дотоле, в молчаливой мольбе содеять чудо. Если оно свершится, он даст себе зарок признавать истину в словах Сандала и видеть смысл в дурацком наряде Нивани… Хорсун готов был поверить в джогур, творящий волшебство.

Мысли кузнеца, чьи глаза опухли от непривычных слез, были схожи с думами багалыка. Прислушиваясь к бессмысленным воплям существа, он будто сам застыл где-то на заброшенном, забытом богами краю Срединной.

Две больные женщины в доме. Два несостоявшихся женских счастья. Тимир знал о своей вине перед Ураной. Не сомневался он и в том, что баджа подвинулась разумом в тот день, когда он хватил ее кулаком по голове. Не зря чертова ворона наметила их двор, зная о семейном бесчинстве Тимира. Нечего дивиться, почто бездолит злой Дилга. Поделом беспощадному мужу!

А ведь он догадывался, почему Олджуна в последнее время начала подскакивать в страхе от любого громкого звука, резкого движения, норовила с суматошным приплясом повторить пугающие ее слова и жесты. Не раз замечал, что баджа, которая всегда любила воду, стала выглядеть неопрятно, не следит за собою, плохо ест и спит. Это ли недостаточно подтверждало страшный недуг?

Всем известно, что безумные люди рано или поздно оказываются вместилищами бесов. Тимир же все тянул с просьбой к жрецам, к шаману Нивани помочь Олджуне. Только сегодня собирался. Потому и удалил на время Атына, чтобы избавить парня от неприятных хлопот и зрелищ. А если по правде, страшился, что при сыне его снова обвинят в жестокосердии – истинной причине несчастья. Больше всего на свете кузнец боялся сломать хрупкий мостик расположения, возникший недавно между ним и сыном.

Опоздал! Мертвая тварь вторглась в баджу крепко, заматерела в ее теле и перестала скрываться. Лицо Олджуны едва мерцало под бесовской личиной.

– Я собирался просить тебя вылечить мою младшую жену, – тихо сказал кузнец, тронув шамана за локоть. – Думал, самого дурного еще не случилось… Как Йор забрался в нее?

Нивани задумчиво молвил:

– Защитное сияние солнечного света, что обволакивает человека невидимой оболочкой, не так-то просто пробить. Но если человек чем-либо или кем-то терзаем и несчастен, в оберегающем слое образуется брешь, откуда начинает истекать дух.

При этих словах Тимир сгорбился и поник головой.

– Нечистая сила чует, что одна из душ открепилась от привязи, – продолжал шаман. – Йор прячет неприкаянную в гиблых корнях болезней, которые нарушают равновесие человека, и внедряется в него вместо потерянной души. Так случилось с Олджуной.

– Что дальше станет с нею?

– Существо уже наигралось с женщиной и не дорожит ее телом, – вздохнул Нивани. – Теперь оно не прочь позабавиться с нами. Повинная память о грехах и ошибках есть в каждом из людей. Она питает призрачную плоть мертвого духа. После того как Йор насытится нашими муками, Олджуне грозит гибель, поэтому надо постараться выдворить его как можно скорее. Главное – выпытать, как звучало на Орто живое имя мертвеца. Тогда и выманить станет легче.

– Скажи мне, это Олджуна… то есть Йор высасывал кровь из коров?

– Не думаю, – мотнул головой шаман. – Я видел пожирателя. Мельком, но разглядел, что он – человек-мужчина. Впрочем, кто его знает, злые духи способны на любые загадки…

Нивани ободряюще кивнул:

– Вначале Сандал попытается изгнать Йор. Если у жреца не получится, попробую я.

– А вдруг ничего не выйдет? – спросил Тимир, и глаза его невольно вновь увлажнились.

– Будем надеяться на лучшее.

Собравшихся до костей пробирал холод, точно дом погрузился на дно студеного озера. Преклонив колена у горящего очага, жрец бросил в огонь несколько можжевеловых веток и горсть сухого чабреца.

– Белый Творец! – шепотом молился Сандал на простом языке, не рискуя даже мысленно назвать подлинное Имя Бога в оскверненном доме. – Кому, как не Тебе, знать, что лучше лечить одержимость при новой луне, на восходе солнца, когда человек мягок душою… Сейчас время не то, но беззащитная женщина нуждается в моей помощи, и я, ничтожный, прошу дать мне силу Твоих озарений. Навостри мое оружие – слово! Тебе ведомо, как я чту речь, Твой великий дар людям, божественные слова, превращенные в светлых птиц! О, Творец, не позволь только вылететь последнему слову умирающей, ибо верю я – благословенные дни ее на Орто не сочтены…

По юрте поплыла млечная пелена горьковато-пряного дыма, рассеивая густеющий в углах мрак. Кузнец прибавил к трем зажженным плошкам еще две, оглянулся на баджу и вздрогнул. Облизнув растресканные губы кончиком влажного языка, она закрыла веки. Из-под правого выкатилась розовая, окрашенная кровью слеза.

– Любимый, – позвал нежный голос Олджуны, – искорка моих измученных очей! Что это, что? Какой неприятный запах!

– Всего-то чабрец… И можжевельник, – вобрав голову в плечи, пробормотал Тимир.

– Умоляю тебя, убери эту гадость, – захныкала женщина.

Подбородок ее затрясся, вдоль перекошенного рта легли глубокие складки. Она открыла темные щели глаз. Сверкающие зеницы тонули в полопанных прожилках белков.

– Ну же, Тимир, меня тошнит… Из-за тебя захворала я, из-за тебя теперь гибну! Выкинь проклятые ветки, голова болит, дым ест глаза!

Кузнец отвернулся и в тоскливом смятенье уставился в окно. Олджуна вдруг заговорила громко, со сварливым подголоском:

– О, муж дорогой, единственный мой человек-мужчина! Как можешь ты терпеть возле себя подлого багалыка? Неужто твое любящее сердце не ранило признание в том, что он обесчестил меня задолго до нашей свадьбы? Ох, и пришлось же мне плакать-страдать! Просила его во имя богов не трогать мое невинное тело – не послушал, растленный самец, силою взял… да… Руки заламывал, бил-колотил головою об угол камелька, едва осталась живая!

Зажав крик ладонью, кузнец отшатнулся от помертвевшего Хорсуна.

– Убей его! Убе-ей! – пронзительно завизжала Олджуна, с ненавистью таращась на багалыка. – Он глумился над тобой, мечтал унизить тебя, мой бедный муж! Поносил, хаял страшными словами! Проклятье беспутного воеводы надорвало мою горемычную душу, навлекло на нас бессилье! Да, Тимир, да! И ты простишь ему надругательство надо мной и собою, гордый кузнец? Неужто в тебе, как в нижнем, бесчадном отсеке твоем, не осталось ни капли человека-мужчины?!

Между глухо стонущим кузнецом и безмолвным багалыком вклинился Нивани:

– Вы забыли: это не Олджуна! Это Йор, его нельзя слушать!

– Йор лжет! – крикнул Сандал. – Он только и ждет, чтобы люди, внимая ему, озверели и наделали непоправимых бед!

Глаза женщины ехидно сверкнули, по распухшему лицу судорогой пробежала лукавая лисья ухмылка:

– Ой, кто это отозвался? Никак сам Лучезарный, вожделеющий с помощью восхода очиститься от кучи дерьма, накопленного в черной душонке? Наклонись ко мне, красавчик, я оближу твою хорошенькую правую щечку, так удачно порезанную тогда, когда ты был мальцом, не наученным прятать постыдные тайны!

– Выйдите, – просипел вспотевший у камелька жрец, разматывая на шее белый песцовый шарф. – Я поговорю с ним наедине…

– Эй, Хорсун! – проорало существо вслед багалыку. – Невеликая честь была слыть твоей дочерью! – И, лихо свистнув, завыло протяжно: – Убейте порочного жеребца! Ай-и-и-и-и-и! Убейте, убейте его! Ай-и-и-и-йа-а-а!

Как только захлопнулась дверь, Йор заговорщицки подмигнул Сандалу и промурлыкал:

– Ты правильно поступил, разумный жрец, выпроводив доверчивых глупцов.

Стараясь не смотреть на Олджуну, хотя взор неизменно притягивался к ней, Сандал уселся в изножье.

– Ну же, не стесняйся, Лучезарный! О чем жаждешь побеседовать со мной откровенно, начистоту? Я могу рассказать тебе столь ужасные секреты, по сравнению с коими легкий блуд багалыка с приемной дочкой покажется шевеленьем ростка в материнском чреве… да! А если в твоем полудохлом стручке проснулась любострастная тяга, знай: тело дуры, в котором я нахожусь, способно доставить тебе такое наслаждение, какого твоя заскорузлая плоть, дрючимая твоими же тряскими пальцами, допрежь не ведала в самых приятных грезах!

Существо шаловливо захихикало. Тело женщины красноречиво задвигалось, стараясь дотронуться высунутым пальцем ноги до седалища жреца.

Сандал сделал вид, что ничего не слышал, а теперь и не видит.

– Кто ты, говорящий на человеческом языке?

– Я – Йо-о-ор!

– Нет такого имени. Йор – название множества мертвых духов, сотворенных злом.

– Верно, – существо проникновенно улыбнулось. – Нас много, и всех нас зовут Йор. Собственного имени у меня нет.

Сандал подумал: может, тварь порой говорит правду? Ведь не всегда есть смысл лгать. Что, если, прежде чем начать заклинания, он задаст один личный вопрос… или два? А лучше три для нечетности. Вряд ли случится страшное от трех вопросов. И ответов.

– Откуда ты знаешь, что мое лицо было изувечено в детстве?

– О-о, мне столько всего известно, озаренный!

Сверкая плутовскими глазками, существо приподняло голову:

– Развяжи проклятые ремни, и я скажу!

Жрец замешкался: стоит ли принимать игру? Пожалуй, опасно… Но ведь это всего лишь игра! Люди всегда хитрят с духами. Злой дух мучает людей, так почему его не помучить вопросами? Если составить их хитро, легче будет выудить имя. Если оно действительно имеется у Йор. Вреда, по крайней мере, никому не будет, а заклинание никуда не денется, подождет.

Сандал оглянулся, словно кто-то мог подслушивать у двери, и прошептал:

– Освободил бы, да боюсь, попадет мне.

– Притворись, будто я тебя заворожил. Слово даю – лишь избавишь меня от ремней, как на духу выложу все, что есть… что было и будет. Уж найдется за что благодарить… да!

– А после?

– После я сразу дам деру в Преисподнюю, и больше вы меня не узрите на Орто, как бы ни просили.

Йор коротко хохотнул и посерьезнел:

– Клянусь матушкой духов, исчезну, никому зла не учинив! И тело бесчувственной бабенки оставлю в покое.

Жрец покачал головой:

– Хорсун не поверит, подумает, что я с тобой заодно.

Существо скривилось, наморщило лоб, усеянный каплями липкого пота, и заканючило капризно:

– Развяжи-и, Лучеза-арный! Тогда я не скажу Хорсуну, как ты обошелся с его ребенком…

– С его ребенком? – повторил, подавшись вперед, Сандал. – С каким ребенком?..

Йор сокрушенно зацокал языком:

– Це-це-це! С дочкой Хорсуна, конечно. Вот уж не предполагал, что у тебя окажется жидкая память!

– У багалыка нет дочери, – промямлил жрец.

– Да ладно, – ухмыльнулось существо. – Уж кому-кому, а нам-то с тобою прекрасно известно, что пташка Илинэ, которой ты самолично дал имя Большой Реки и сам, из рук в руки, передал на прикорм толстухе Лахсе – дочь Хорсуна и Нарьяны. Не так ли?

Душный ком страха пополз вверх по горлу жреца и замер в глотке.

– Нет, – произнес он сдавленно, – ты не можешь этого знать!

– Но ведь знаю, – пригорюнилось существо и запело жалобным, дрожащим голосом: – Бурей застигнутая в горах, я открыла двери миров… Я отдала Срединной дитя, найденное коварным жрецом…

– Ты – Нарьяна?!

– Да! – взревел Йор радостно. – Я – Нарьяна! Я – покойная жена багалыка! Нарьяна, погребенная во льду и камне так поспешно, что безутешный супруг не успел попрощаться со мною!

В ужасе и изумлении склонился Сандал к вытянутому в скорби лицу – в нем, показалось, мелькнули черты Нарьяны – и натолкнулся на взор существа, полный издевки и жгучего любопытства. Жрец поздно сообразил, что продул в игре, нагнувшись слишком низко – тварь харкнула ему в лицо и оглушительно заржала.

Сандал с воплем откинулся к стене. Будто не плевком угодил в щеку Йор, а ядреной крапивой хлестнул, задев правый, полузакрытый увечьем глаз. Злополучное око тотчас взбунтовалось, возгорелось, точно жгучей щелочью окаченное…

Прижав к лицу ладони, крича и спотыкаясь, Сандал выбежал на улицу. Глумливый крик толкнул в спину, вылетел за жрецом за дверь:

– Такой-же-как-все!

– Что, что?! – подскочил Тимир, но Сандал вывернулся из его пальцев и ничком повалился в ближайший сугроб. С размаху врубил пылающее лицо в спасительную студеную глубь, готовый сквозь землю провалиться.

* * *

Только Хозяйки Круга могут без вреда для себя проходить мимо столбовой горы с девятикратным несчастьем – вотчины бесов Йор. Хозяйки, да еще шаман, если к доле его волшебства добавлено столько же хитроумия.

Изгонять злого духа из человека Нивани не приходилось. Не близок путь в Джайан с девятью остановками для отдыха и превращения. В облике рыбы шаману придется переплыть Реку Мертвецов, пауком переползти через топкие болота и, обретя крылья, взлететь на гору Йор. Там в каменистую почву опущены черные корни человеческих болезней и напастей. Духи этих корней сводят людей с ума, вредят глазам, посылают недуги внешние и внутренние, разжигают распри и похоть, разъединяют супругов…

В одном из корней спрятана похищенная материнская душа Олджуны. Если посчастливится отыскать щуку, зверя-предка женщины, Нивани поместит ее в ухо своего волшебного зверя. Главное, не потерять душу на обратном пути и, возвратившись на Орто, вытряхнуть душу в темя больной. Да не забыть сжать время, чтобы не опоздать ни на мгновенье… Сможет ли он, уязвимый, смертный человек, совершить стремительное путешествие туда и назад? Не затонет ли его собственная воздушная душа в каверзных хлябях-трясинах Нижнего мира, оставив в юрте Тимира свое бездыханное тело?

Развернув голову под немыслимым углом, Йор увидел Нивани у порога и весело возопил:

– О-о, я искренне счастлив лицезреть моего славного мальчика! Ты не жрец, не тот криводушный притворщик, что едва не разочаровал меня в людях! Были б не пленены руки, я бы с радостью обнял тебя, мой гривастый друг!

Квохчущий голос существа словно бы плавал в отсветах камелька клоками морозного пара. Несмотря на то что очаг жарко пылал, в юрте стоял собачий холод. В воздухе ощущалась странная зыбь: какие-то неуловимые движения, словно невидимые пальцы ощупывали Нивани, умудряясь не касаться тела. В шамане нарастала тревога, сердце бухало и толкалось у самого горла.

– Рассказывай скорее новости, желанный гость мой, я весь нетерпение! – резвился Йор, пуская пузыри. Слюна тонкими льдинками осыпа́лась с треснутых губ.

– Вряд ли есть что-то, о чем ты не знаешь, – спокойно сказал Нивани и выдержал настороженно следящий взор духа.

– Это правда, – согласился Йор с застенчивым смешком. Длинные ресницы Олджуны легли на щеки стрельчатой тенью. – Я знаю все. Я поистине мудр, как вместе взятые росомахи в Великом лесу… да… Хочешь, стану твоим учителем и научу тебя такому ведовству, какого не видывали на Орто? Хочешь, открою тайну Долины Смерти и расскажу о снадобье, способном излечить сковывающий недуг тех, кто побывал в Бесовском Котле? И не говори, что ты не желал бы выведать у меня о лучшем из лекарственных растений! А хочешь… Эй-эй, – вскричал он дребезжащим голосом, заметив, что Нивани держит в руках вязанку багульника, – только не бросай в очаг вонючие ветки!

Шаман тотчас же это сделал и, выхватив одну задымившуюся ветку, принялся окуривать ею себя и посох с колокольцами.

Существо запрокинуло голову и выгнулось, насколько позволяли путы. Прищуренные глаза продолжали следить. Нивани протянул над головой Олджуны руку и поводил ею, прислушиваясь к ощущениям. Пальцы уловили над теменем женщины две струйки теплого воздуха, натянутые туго, как струны кырымпы.

Солнечные поводья целы. Задержав вздох облегчения, шаман придвинул к лежанке скамью, поставил на нее берестяной турсук с откидной крышкой и деревянную чашку с лиственничным настоем.

Наблюдая, как Нивани откручивает с посоха навершие, а снизу навостряет оленье копытце, существо буднично поинтересовалось:

– Так что тебе нужно от меня, гривастый?

– Твое имя.

– Пы, пы-ы, как неинтересно, – Йор скорчил скучающую гримасу и подавил зевок. – А я-то, наивный, считал тебя ученым человеком, для которого нет ничего главнее знания. Временем примерно полварки мяса назад я признался долгополому лицемеру, что мое имя – Йор. Можешь плюнуть мне в глаза, если я ему соврал.

– Не имею привычки плевать куда бы то ни было, – Нивани усмехнулся. – Примерно полварки мяса назад я догадался, как тебя зовут. То бишь звали.

– Ай, умница! – багровые глаза, не мигая, распахнулись во всю ширь. – Зачем тогда спрашиваешь? Сказал бы сразу – выходи, такой-то, сразимся по-честному! Я бы, может, и вышел… Ты, конечно, мастак сочинять, но почему бы нам не сыграть в горячо-холодно? Называй всякие имена и, если тебе взаправду удалось кое-что вызнать, то я, так и быть, достойно приму поражение и верну материнскую душу Олджуны… Чем черт не шутит! – рассмеялся Йор.

– Нет у меня времени играть с тобой.

Шаман сосредоточенно глянул в отверстие пустотелого посоха и резким выдохом прочистил его от пыли.

– Что ты делаешь? – тревожно заелозило, засучило лодыжками существо.

– Сейчас узнаешь.

Стараясь не задеть невидимых солнечных поводьев, Нивани утвердил трубку посоха на макушке женщины и сильно дунул с противоположной стороны. Звонко качнулись-тренькнули девять волшебных колокольцев над свалянными в колтуны волосами Олджуны.

– Мне тяжко, мне больно, – проверещал Йор, заволакивая глаза вверх и мелко трясясь. – Твой воздух горяч, он жжет мне нутро!

Посох впрямь раскалился, точно был железным, а не деревянным, колокольца зазвенели громче. Нивани дунул снова и быстро прикрыл отверстие ладонью.

Одеяло на сдавленном ремнем животе больной заходило волнами. У шамана занялся дух: Йор так дико завопил, что языки огня в камельке взвились, будто от ветра, а дрова расстреляли шесток горящими углями.

– Ай-и-и-и-и-и-и! – сорвались на визг два голоса, мужской и женский. – Ай-и-и-и!..

Нивани выдохнул, сомкнул губы на трубке и, медленно вдыхая, вобрал в себя жаркий воздух.

– Ай-й! – звук оборвался. Стало видно, как кверху, вспучивая горло женщины, под кожей движется какой-то комок. На миг глаза Нивани сверкнули зеленым огнем. Стиснув пальцами рот и нос, он зажмурился, подхватил посох и вслепую нашарил скамью.

Щеки шамана то раздувались, то втягивались, лицо раскраснелось – не мог вздохнуть, а сглотнуть ему нельзя было ни в коем случае! Дрожащая рука нащупала турсук, натужное горло с силой сократилось, и из вытянутых в трубочку губ, барахтаясь и шипя, вылетел сгущенный клочок красной дымки. На миг зависнув над посудкой, дымка приняла очертания объятой горячим паром ящерицы с головами о двух концах. Чудище ощерило обе пасти, полные игольчатых зубов, отчаянно изогнулось и зацепилось коготками за край турсука. Скользя по его стенке, попыталось улизнуть, но грозный медный идол на нагруднике шамана был настороже. Правая ладошка-ухо взмахнула оленьей лопаткой и столкнула внутрь чешуйчатые лапки дымного создания.

Ящерица начала расти! Над краем показалось сверкающее перламутром брюхо, но левая ладошка идола успела выметнуть кабарговую кость и захлопнуть крышку. Две капли черного и белого молока, выдавленные из сосцов на брюхе твари, вслед за нею втекли в турсук.

Тяжело дыша, Нивани выполоскал рот очищающим лиственничным настоем. Достал из продольной щели на боку платья кусочек мягкой глины и тщательно залепил ею окружность крышки погребального туеска. Колокольца посоха удовлетворенно звенели вместе с серебряными и железными подвесками на подоле одеянья.

– Ну и что? – зловеще заскрипел мужской голос из глубины тела Олджуны. – Признаться, ты ловок… да… Сумел-таки вытащить и заточить в темницу моего духа-помощника. Однако меня тебе нипочем не извлечь наружу твоей жарящей трубкой!

– Есть другие способы, – пожал Нивани плечом, ввинчивая в посох навершие и копытце. Поставил рядом с закупоренным второй турсук, с откинутой крышкой.

На лице женщины отчетливо проявились посторонние черты. Голова ее прежде напоминала рыбий пузырь, а теперь походила на обтянутый кожею череп.

– Чего немотствуешь? Какие способы? – клацнуло челюстью существо.

– Можно просто сразиться, как ты предлагал. Если не боишься.

– Я? Боюсь?! – загоготал Йор. – Это тебя-то, замухрышка?

– Не боишься – открой свое имя.

Существо выпрямилось, изо всех сил задирая голову, и загромыхало:

– Сордонг! Великий и непревзойденный Сордонг! Да!..

– Я так и полагал, – кивнул Нивани. – Слыхал о тебе. Ты – черный чародей проклятого аймака Сытыган, который сгинул в год Осени Бури. Правда, о величии своем привираешь. Твой волшебный зверь, как мне известно, – щука. Предок у вас с Олджуной один. Но ты предпочел извести родичей, а теперь собираешься прикончить последнего человека из бесталанного рода щук. Что ж, выходи, и схлестнемся.

Послышался приглушенный грудной хохот. Он был налит такой плотной злобой, что ее, казалось, можно потрогать. Над телом Олджуны поднялась мрачно блистающая фигура старика в истлевшем шаманском платье, с бубном и колотушкой в руках.

Будто сквозь воду, в которой суетливо копошились пухлые личинки, сквозь Йор проглядывали стены над лежанкой. В лохмах дымно-седых волос роились насекомые, из бахромы вретища высовывались головки могильных червей.

Огонь в сальных плошках ярко вспыхнул. Воздух наполнился запахом подземной грибковой прели, смешанным с гнилым душком рыбьих потрохов. Олджуна дернула головой и слабо застонала.

– Приятно будет прихлопнуть тебя, гривастый, а после задушить никчемную бабенку, – прошипело видение, ползучей пеленой стекая на пол.

Студенистым облаком взмыв кверху, старик вознес над собой расплывчатый круг бубна. Колотушка стукнула раз, другой; с каждым новым звуком облако на шаг приближалось к Нивани. С нарастанием барабанного боя усиливался и звон колокольцев на посохе.

Широко разинув рот, призрак икнул, зевнул и начал попеременно то зевать, то икать. По коже молодого шамана побежали мурашки. Он ждал, пикой выставив перед собою посох. А в юрте происходило невероятное. Левый восточный столб качнулся и затанцевал, в берестяном ведре на лавке закипела вода, со стола взлетел и ударился о стену котел. Куски мяса вывалились из него и воспарили к потолку, остатки супа морожеными каплями повисели в воздухе и, как бусы, со стуком попадали на пол.

– Тебя призываю, о, зверь-госпожа, подруга моя колдовская! – завыл Йор исступленно. – Покуда костяк твой не выела ржа, приди, тяжкий смрад испуская! Прапредков моих потревоженный дух, вонзи в желторотого когти, в проворное зренье, внимательный слух, раздергай колени и локти!

Нивани не замедлил кликнуть своего пособника:

– Зову тебя к бою, мой зверь-господин, сияющий, ветвисторогий! Грозить мне тут вздумал Йор глупый один, застряв посредине дороги!

Старик подступил к посоху почти вплотную и внезапно разлился зловонной лужицей. Вместо него тотчас восстало обросшее чешуей страшилище с туловищем человека-мужчины и рыбьими плавниками вместо рук. Огромная щучья морда венчала бесовское творение. Посох Нивани грянулся оземь и обернулся в серебряного оленя с высоким кустом рогов на гордо вскинутой голове.

С потолка доносились совиный хохот, посвист куликов и пронзительные стоны чаек. Дом словно забился в припадке – вещи вертелись, пускались в бешеный пляс, вода бурлила и брызгала, хрустели балки и покряхтывали стены. Очаг затаил дыхание огня, страшась плюнуть угольком и ненароком попасть в Нивани.

В середине юрты клубился темный вязкий столб. Из него вырывались, мелькая, плавники с когтистыми пальцами на концах, острия копытец, копья рогов… Высовывалось, нюхая воздух, оскаленное рыбье рыло, показывались тучные бедра, крытые обветшалой броней… В порывах морозного ветра во все стороны летели клочки серебристой шерсти и ошметки ржавой чешуи.

Когда из глубины топкого столба раздался могучий рев, каким могла бы реветь, имей она голос, щука в полтора человеческих роста, битва кончилась. Матовый туман рассеялся. Пошатываясь на нетвердых ногах, Нивани возник ниоткуда и прижал к себе все еще воинственно поющий посох. Молодой шаман знал, что повредил чародейский Сюр щуки удачным ударом копытца. Где же она?

И яростный стон вырвался из груди! Нивани стремительно прыгнул к лежанке, но юркий щучий хвост уже просквозил в безвольно раскрытый рот Олджуны. Губы женщины плотно сомкнулись, и тело зашлось в отрывистом раненом смехе:

– Ты не смог победить меня! А Сюр свой я вылечу остатками сил полудохлой бабы! Их хватит!

Несмотря на причиненное увечье, злой дух и сам был еще силен.

Олджуна невнятно забормотала и напряглась. Доски лежанки затрещали. Стягивающие ремни натянулись, стали тоньше веревок, вот-вот порвутся… Лопнули со свистом! Женщину изогнуло до позвоночного хруста, подбросило к потолку, будто сорванный лук, и выкинуло на ноги. На пол стряхнулись клочья ремней, одеяло и драные сети.

Не успел потрясенный Нивани удержать ее, как Олджуна подхватила охапку сложенной в изголовье одежды с обувкой, проделала в воздухе кувырок вперед и, вышибив голыми ногами кусок льда в окне, с поистине нечеловеческим воплем пропала в ночи.

Домм второго вечера

Изгнанники поневоле

Олджуна не слышала ничего, кроме шумных приливов крови к вискам. С опаской потрогала дрожащую голову. Слава богам, не раскололся горемычный череп. С натугой приподнялась на локтях, оглядела сумрачную нору и застонала. Удивляться не приходилось: только сюда и мог привести Йор ее неподвластное разуму тело.

«Еще не сдохла, – проворчал он. – Могучее здоровье у бабы, а все слабенькой прикидывалась. Я-то думал, что силенок твоих едва хватит на то, чтобы вернуть меня в отчий дом».

– Рано умирать, – выдохнула она, то ли огрызаясь, то ли оправдываясь.

Под толстым земляным спудом сказанное вслух прозвучало невнятно и глухо, мучительным гулом отдалось в тяжкой голове. Женщина облизнула пересохшие потрескавшиеся губы. Добраться бы как-нибудь до выхода, снега поесть.

«Все равно под корень изведу, – злобно прошипел Йор. – Никчемная».

Лежа на слое сенной и еще какой-то ветоши, Олджуна ощущала неимоверную слабость. Неумолимо движется время скудного Сюра. Дыхания его, верно, осталось немного. Она бы давно слегла вместо Ураны, если б не Йор, который изредка вливал в жилы свою темную мощь.

Надо перебороть себя, надо двигаться вместе со временем жизни, покуда оно совсем не иссякло. Олджуна заставила себя сесть, перебирая руками мерзко липкие глинистые стенки. Охнув, сцепила зубы: будь бережливей, не расходуй остатки сил на стоны и слезы! Медленно ощупала побитое тело, все в ссадинах и синяках, но целое. Исследовала свое логовище и обнаружила, что находится в просторной норе с лазом наружу, хитро упрятанной от взоров в руинах юрты Сордонга. Посидела с закрытыми глазами, привалившись к стене.

Промежутки обморочного мрака стали накатывать реже, а скоро вовсе прошли. Йор перестал беспокоить, свернулся внутри холодным комком и засопел. Или, наоборот, затаился. Ждал с любопытством, выживет ли бесполезная, прикидывал, не выловчить ли из нее еще толику злой выгоды, хоть немного кому-нибудь навредить…

На выходе из-под развалин Олджуна крепко сомкнула глаза. Веки изнутри заалели, не сразу решились отвориться в ослепительно щедрое утро.

Светлыми красками вспыхнул Великий лес, мир почудился как никогда красивым. Не тратя драгоценных мгновений, она полной грудью вдохнула пронизанный солнцем воздух. Заставила себя улыбнуться и твердо повторила:

– Рано умирать.

Она не ведала, куда бредет. Отдалась на волю наитию, тихо радуясь, что Йор помалкивает. Отдыхала от дерева к дереву, прислоняясь к куржавой коре. Маленькое счастье собственного бытия и движения потихоньку росло и подзабытым ликованием наполняло изморенную плоть.

На еловой, смутно знакомой опушке женщина остановилась. Она полагала, что зашла за Сытыган, – но нет, заброшенный алас пустынно белел по левую руку. Отуманенный усталостью взгляд привлекло большое темное пятно за кустами. Без страха тронулась к нему. Пятно зашевелилось, и в выморочной дымке перед глазами возникло невиданное доселе животное. «Экий великан», – подумала Олджуна в нахлынувшей оторопи.

Огромный зверь, по виду вроде бы лось, прямыми рогами-пиками поддевал красные веревки из мехового тюка на земле. Ловко подбрасывал, хватал и громко клацал зубами. Увидев Олджуну, чудовище прекратило диковинную игру и повернуло к ней окровавленную морду с хищно встопорщенной верхней губой. Лютые глазки, крохотные для такого гиганта, но яркие, зеленоватые, как могильные огоньки, вперились в женщину. Она же в крайнем изумлении и ужасе уставилась на тюк под ногами зверя. Это была тушка косули! Красные веревки оказались кишками… Супротивное естеству непотребство творилось в Великом лесу – лось пожирал подобного себе!

Неизвестно, какую невидаль углядел в Олджуне пряморогий, но явно испугался – развернулся круто и потрусил прочь. Кусты трещали и крушились под грузными копытами, будто обломки торосов в ледоход на реке.

Все то время, пока Олджуна волокла кинутую странным хищником тушку к развалинам, Йор бесновался и алчно квохтал:

«Кровь, кровь, кровь! Вкуси ее, вкуси!»

Не раз женщине мучительно хотелось поддаться наущению и прильнуть ртом к мясу. Оно так соблазнительно сочилось свежей кровью! Однако предвкушение пищи, приготовленной по-людски, подхлестывало человеческое сознание.

Где-то в норе покоился идол. Пришла пора разбить страшную куклу и вынуть нож. Им можно освежевать косульи останки. Как только Олджуна раздобудет другой нож, она сломает преступный батас. Сожжет в огне со священными ветками черень и вложенную в него частицу черной души дядьки Сордонга.

Хорошо, что на поясе сохранился кошель с кресалом и костяной чашечкой, налитой горючей серой. Олджуна больше не станет есть сырое.

Здесь, в преддверии тучных болот, не найти сосны, которая дает крепкий огонь без лишнего дыма. Но и сухая костлявая ель занялась споро. Бойкий костерок ударил вверх резвым лисьим хвостом, затрещал-запел искристую песнь. Огненный зной охватил шматки скворчащего мяса, воткнутого в пруты по краям. В свернутом берестяном корце растаял снег. Загребая в рыхлом сугробе ближе к земле, Олджуна добавила пригоршню зернистых ледяных крупинок.

По телу пробежала горячая зыбь. Приятный жар дул в омытое снегом лицо, покалывал пальцы и будил к расторопности руки.

Олджуна была очень голодна, но приструнила себя и назло существу не стала торопиться. Отрывала хрустящую корочку от чудесно поджаренных румяных ломтей и долго жевала с давно не испытываемым удовольствием. Дивный вкус мяса мешался с запахом елового дыма, чистой снеговой воды и легкого морозца. Все это вместе ощущалось как невыразимое блаженство, радостное чувство охранного духа долины. Время стремилось вперед, в нерастраченные, незавершенные весны. Жизнь продолжалась вопреки гибельным пророчествам Йор.

Теперь существо почему-то не спешило покидать Олджуну… А ей было хорошо. Вспомнились пенные молочные струи, бьющие в берестяной подойник. Атын нес полные ведра осторожно, но молоко все равно расплескивалось по обеим сторонам тропы. Летом по обочинам над сухими белыми струпьями вилась мошка…

Пока Олджуна рвала можжевельник, Йор издавал невнятные визгливые вопли. Не обращая на него внимания, она окурила нору священным дымом. Набросала кучу пышных еловых ветвей, забралась в них и тут же уснула.

Она спала долго и безмятежно, без снов и видений. Проснулась только на восходе следующего дня. Пожарила косулье мясо и пошла охотиться на рябчиков. Птицы с утра успели полакомиться почками и сытые, сонные нырнули в снег. Одну повезло выловить голыми руками. Женщина обошла пробитые зверьем тропы, проверила настороженные мальчишками жердки на снегирей и заячьи петли. Добычи было довольно.

Посчастливилось и на погоду. Олджуна не помнила такой теплой зимы. Первый рог на голове Быка Мороза так и не отрос. Не пришла стужа, что заставляет навершия коновязей выпячиваться и громко трещать. Казалось, вместо Месяца кричащих коновязей прежде срока явился Месяц рождения, хотя коровы, как положено по времени, ходили стельные и недавно перестали доиться.

Синева неба сияла, воздух наполнился отраженным светом. Иней перистыми хлопьями повис на деревьях, прикрывая звериные следы узорными, нежно-голубыми тенями. Олджуна вспомнила: мальчишки уже встали на лыжи и говорили, что собаки подают голос по белкам. Белки стригли почки в верхушках елей. В глубине тайги слышался смех куропаток, которые хохочут только весной…

Олджуна весь день много двигалась и наслаждалась одиночеством. Пила кипяток, настоянный на березовой чаге, прикладывала к груди горячую золу в бересте, чтобы выгнать из тела отголоски простуды.

Но за ужином она вдруг перестала чувствовать вкус мяса, и погасший взор ее уперся в никуда. Захотелось приникнуть к земле, забыться и больше не видеть безмолвного леса, бесцветного неба с жидким облачным подшерстком. «Опять началось», – успела подумать с тоской и поползла на четвереньках в сугробах. Взвыла волком, затявкала по-собачьи, и существо в ней восторжествовало. Выкрикивая из плененной глотки хвастливую песню, Йор забултыхался и бешено заскакал внутри, чем довел женщину до рвоты и опустошения. Она была готова в кровь разодрать лицо, без того поцарапанное Лахсой во время драки, но просто сильно пошлепала себя по щекам под ожесточенное хихиканье существа.

Припадок удалось подавить вовремя: с сытыганского взгорья в низину направлялся человек. Очевидно, узрев дым, какой-то охотник решил поглядеть, кто дерзнул развести костер в запретном месте за красной чертой.

Зоркие глаза беглянки издалека уловили знакомую походку.

«Ты была права, рано умирать, – прошипел Йор. – Вот в кого я теперь войду».

– Не посмеешь! – гневно вскрикнула она.

Существо так удивилось, что не нашло достойного ответа и грязно заругалось, но лишь человек подошел ближе, заткнулось и присмирело.

Олджуна колебалась: юркнуть в нору или остаться сидеть на бревне перед костром? Выбрала второе, уж больно соскучилась по человеческому общению. К тому же Атын противен ей не был. Парень, случалось, растапливал камелек вместо нее промозглым утром, прибирался дома и доил коров…

В тот день, когда из Олджуны на людях полез подлый Йор, Атын отправился к южным соседям и ничего не видел. Но ему, конечно, рассказали об ужасе и позоре, в который она ввергла семью.

Да, но почему он так быстро вернулся? Вроде бы должен был приехать через двенадцать дней. Знать, Тимир послал гонцов вслед сообщить о побеге младшей жены.

– Это ты! – воскликнул парень с ходу, опуская приветствие. – Что делаешь в проклятом месте?

– Я – сытыганка, – ответила Олджуна с вызовом. – Мне здесь бояться нечего.

В разговоре она убедилась, что Атын ни о чем не ведает, и сама немало подивилась тому, какую парень несет околесицу. По путаным его словам выходило, будто он, посланный Тимиром в южные селенья, решил не возвращаться. То есть никуда не уезжал, а смылся из дома после чистки коровника.

– Потому и одежда на мне рабочая, – пояснил, пряча глаза. – Нет больше сил терпеть унижения…

– Но ведь Тимир носится нынче с тобой, как с белым жеребенком, едва пылинки не сдувает, – возразила Олджуна настороженно.

– Да? – растерялся Атын. – А… с чего это?

– Ты, должно быть, лучше меня знаешь.

– А-а! – он хлопнул себя по лбу. – Верно! Как я мог забыть, что отец изменил худое ко мне отношение!

– Что ж ты тогда удрал-то? – с усмешкой спросила она, ловя его скользкий взор, и парень надолго замолк.

* * *

Украдкой оглядев Олджуну в быстро густеющих сумерках, он лишь сейчас заметил угрюмо приспущенные уголки ее рта, истаявшее, точно после болезни, исцарапанное лицо. Не понравился лихорадочный блеск ее глаз, подернутых красными прожилками, да и привычки то и дело облизывать растресканные губы у нее прежде, кажется, не было. Какая-то другая, незнакомая женщина в измятой дохе, испещренной бурыми пятнами, сидела перед ним. Он невесело усмехнулся: словно то была не она сама, а ее невезучий двойник.

Вспомнилась осенняя встреча с отцовской баджей за березовой рощей у Диринга. Именно эту Олджуну, похожую на сумасшедшую бродяжку, Соннук увидел тогда. Женщина плелась, приволакивая ногу, гнусаво напевала себе под нос и жутковато похохатывала. Соннук прятался за кустами совсем рядом. Потом, перебегая от дерева к дереву, расхрабрился и коснулся рукою ее плеча. Она не почувствовала, не обернулась. Шла и шла напролом, как в бреду, не разбирая троп. Валилась, вставала и снова шла…

Проводив женщину до края леса, он помчался назад к роще, уверенный, что где-то там кроется разгадка ее странного поведения. Беспорядочные следы привели к жертвеннику черного шамана. Близко к темному кругу бесснежной земли Соннук заметил блеснувшие насечки батаса, а следом и остальное.

Чуть стертое лицо старейшины, четко очерченные зерна военной кольчуги на груди, пробитой боевым ножом, только прибавили вопросов. Парня поразило высокое мастерство Олджуны в лепке имеющих души.

Соннук свободно разгуливал ночами по Элен. Следил за людьми, подглядывал и подслушивал. Теперь он находил сладость в своем несчастье. Никто, кроме него, не мог бы скользить по долине так осторожно, ловко и незримо. И так долго…

Пронюхав о смерти Силиса, Соннук не удивился и наполнился гордостью. Одному ему, никому не известному, но всех вокруг знающему невидимке, было ведомо имя преступницы! Соннук прыгал и задыхался в веселом злорадстве, ощущая нечто вроде сладкого исполнения мести. Пусть же людишки поломают недогадливые мозги! Пусть трусят и трясутся за дыхание цельных Сюров, которые на поверку обнаруживают плачевную уязвимость!

Во время похоронной кутерьмы повезло разжиться хорошими шкурами, новым охотничьим котелком с наспинным обручем, ведерным туесом, топором, двумя ножами, кой-какой едой и даже рыболовной сетью. Вдоволь всего натаскал к шалашу, выстроенному в густом еловом укроме у Диринга. И коров хозяева тогда плохо охраняли – впрок напитался соком жизни бесценный ущербный Сюр… Жаль, старую одежу сменить не довелось. Похищенные в суматохе доха и торбаза на утреннем свету оказались ветхими.

Да о том ли тужить! Как только удастся раздобыть волшебный камень, все поменяется. Соннук уведет двух-трех коней и уедет на север, а оттуда вернется в Элен побеждать и властвовать…

Он долго не мог подкараулить Атына. А однажды пришла сметливая мысль: брат отдал Сата на хранение Илинэ! Невысокого мнения о девчонке, Соннук не понимал, что особого нашел в ней Атын. Илинэ была красива. Среди носящих платья Соннук не назвал бы ни одной умной красавицы.

Вначале она догадливо засомневалась: Атын, не Атын… Потом выказала себя истинной дурой. Вообразила, будто он, то есть Атын, и сделал глиняную игрушку. Едва не прокусила его запястье и напугала своей прозорливостью. Почудилось, от жгучего взгляда Илинэ кожа сей миг возгорится. Проницательная девчонка чуть не разоблачила Соннука!

Парень признал: не глупа. Позже выяснилось, что она обвела его вокруг пальца, подсунув в обмен на идола кошель с обманкой. Соннуку не хотелось помнить о том, что ему пришлось применить силу, зато живо представлялась насмешка на лице девчонки.

Он еле успел скрыться от багалыка. Тот его увидел, проехался по тропе, но не заметил Соннука под снежным надувом. Потом багалык спрашивал у Илинэ о чем-то недолго, но грозно, идола подобрал. Наверное, она все-таки выдала имя брата, неспроста Хорсун погнал ее к кузнечному выселку, точно предательницу. Соннук смел следы веткой и был таков.

Поделом Атыну! То-то станут пытать-унижать высокомерного! Еще лучше вышло: всем известно о рисовальных умениях братца. Его, а не Олджуну, припрут к стенке за идола…

Ненависть к брату едкой горечью окатила сердце. Соннук на миг закрыл глаза и внезапно понял, что Олджуна тоже ушла из дома. Видимо, багалык потребовал объяснений у Тимира. Боевой батас – с первого взгляда было ясно, – изделие здешних ковалей. Как бы дурно Тимир ни относился к сыну, он отлично знал: Атын неспособен украсть. Кузнец, скорее всего, заподозрил в воровстве баджу. Вот она и улизнула, пока муж кулаками не допытался до страшной правды.

Сердце вновь обдало томительным жаром. Соннук, когда мог, всегда старался помочь обойденной мужней любовью Олджуне, хотя она не ведала о его существовании. Сейчас он не просто сочувствовал несчастной – он ей сострадал. Соннуку ли не знать, как трудно привыкнуть невольному изгнаннику к жизни отшельника!

Женщина не спускала с него печальных, вопрошающих глаз. И у Соннука накопились вопросы, да не сразу отважишься спросить…

Погодив немного, он решился и заговорил. Не о пролетевших только что воспоминаниях. Выложил, как на духу, все о себе, начиная с сознательных дней.

Раньше Соннуку не приходила в голову мысль о малости собственной жизни. Вложенная в речь, жизнь не заняла и полварки мяса. Большинство событий касалось Атына или принадлежало ему. Соннуку не хотелось даже произносить имя брата, но и лгать не хотелось, поэтому о том, что связывало с Атыном, рассказал честно. Впервые довелось глянуть на себя со стороны. Явленное в словах бытие разительно отличалось от дум.

Соннук засомневался: стоило ли откровенничать с Олджуной? Кто она ему? Он не знал ее нрава, души и желаний, хотя жили в одном доме несколько весен. Была замкнута и угрюма, боялась Тимира. Соннук жалел баджу отца, но она его не интересовала, по крайней мере, до этой осени. Пока не нашел идола.

– Близнец! – верила и не верила Олджуна. – Такой же, как Атын!

Она вдруг по-птичьи склонила голову набок, к чему-то прислушиваясь. Углы рта стремительно заходили вверх-вниз, зрачки глаз странно вспыхнули.

Соннук опешил, а через мгновение лишился дара мысли и речи. Воочию узрел, как в выпученные глаза женщины, точно в чаши черный чаговый взвар, проливается смертный ужас. Губы ее скрутил и вывернул беззвучный вопль, лицо превратилось в звериную морду – дьявольская лисья ухмылка проявилась сквозь туго натянувшуюся кожу.

Подрагивая головой и скалясь, Олджуна проговорила хриплым, сорванным голосом:

– Это я, Сордонг, исхитрился, чтобы жена кузнеца Урана зачала вас с братом! Это мое семя в снадобье передало тебе шаманский джогур, которым воспользовался другой… Вот так-то, сынок!

Голос явно не принадлежал Олджуне. Жуткая ухмылка тотчас же исчезла, и женщина закричала:

– Не верь, все ложь! Это Йор, он хочет войти в тебя!

Толкнув онемевшего Соннука в грудь так сильно, что он гвазданулся затылком о мерзлую землю, Олджуна схватила себя за горло обеими руками и, будто перед какой-то неизбежностью, на пределе яростного отчаяния, просипела:

– Уходи! – и злобно, ликующе заржала.

Соннук подхватился и с силой развел в стороны судорожные руки женщины. Существо затолкалось было у горла, но словно о чем-то задумалось и, притихнув, отпустило несчастную.

Олджуна дышала, как загнанная лошадь. Вспухшее, синюшное лицо ее не скоро обрело человеческие черты и цвет.

– Не бойся, я тебя не покину, – голос Соннука звучал ласково.

Она всхлипнула – с ней давно уже никто так не говорил.

– Выйдет новая луна, и все изменится, – он мягко поднял пальцами ее подбородок. – Йор исчезнет из тебя… Веришь?

Вместо ответа она горестно мотнула головой, и в этот миг стала похожа на заплаканную девочку.

– Верь мне, – улыбнулся Соннук. – Должна же ты доверять хоть одному человеку.

Он осмотрел развалины и нору.

– Когда-то тут жил Сордонг, – безучастно сказала Олджуна.

– Лучше уйти отсюда. Здесь ты будто заживо похоронена.

Женщина зябко поежилась:

– Да… Но куда идти?

– Недалеко, к Дирингу.

– Я не люблю это озеро.

– Мой шалаш стоит в гуще леса, озера совсем не видно.

Он взял ее за руку и повел к себе.

* * *

Ночной человек, днем Соннук больше привык отсыпаться, поэтому спали по очереди, что оказалось удобно. Так легче было стеречь костер и сон друг друга.

Йор, похоже, впрямь задумал переменить свое «жилье», переметнуться к более здоровому телу, но не силком. Когда он возникал вместо Олджуны, Соннук не подходил близко и старался не соприкасаться взглядами. Казалось, глаза существа пронизывают насквозь и проникают в глубь мыслей.

Соннука потрясали мгновенные изменения, происходящие с женщиной. То она была тиха и смотрела спокойно, то со злобой пялилась исподлобья. Щеки надувались, губы с немыслимой быстротой складывались в пчелиный хоботок или растягивались в лисью ухмылку, исполненную жестокости и коварства. Олджуна рвала на себе волосы, сбрасывала верхнюю одежду и начинала с ужимками прыгать по снегу. При этом она оглушительно визжала, отчего сама едва не глохла. Соннук отворачивался.

После кривляний, лая и безудержной похвальбы бесноватая страшно рыдала и выла, сжимая ладонями всклокоченную голову, что означало завершение припадка.

Женщина боролась как могла. Недовольный Йор замолкал, надеясь наверстать упущенное во время ее отдыха.

Соннук кипятил для Олджуны бодрящий настой с березовыми почками. Укутывал в нагретые шкуры, помогал умыться, расчесывал и переплетал ей косы. Впервые приходилось опекать кого-то. В новинку было и то, что сердце странно, беспокойно и нежно теплело от неустанных забот.

Он все чаще отгонял думы о походе на север. Недосуг стало помышлять об этом. Порой, изумляясь себе, Соннук готов был вобрать Йор в собственное тело, лишь бы освободить Олджуну от мучений.

Ночью она металась и задыхалась во сне. Выкрикивала неразборчивые слова или пела, а Соннук, сидя у костра, был вынужден слушать.

– Я родился особым чадом, – орал Йор, – рок мой был предначертан свыше! Дух свирепый с глазами, как ртуть, наделил языком разящим, приобщил к проклятиям древним, жизнь велел мне доставить в залог. Я отдал себя Посвященью, не жалея плоти и крови, бесы долго глодали меня! Так, грызя, они укрепляли, изводя – они закаляли, истязая – к величью вели! Восемь дев и парней отборных – были души их непорочны – в жертву огненным духам принес, и, усвоив в числе несметном волшебство, превращенья, чары, стал шаманом блистательным я! Все незримое ясно видел и беззвучное четко слышал, с каждым днем становился сильней! Как седлал я прозрачный бубен, начинал хитрым зверем рыскать, рыбой плавал и птицей летел! Если ж люди меня сердили и казалось – почтенья мало, мой ужасен был праведный гнев! Смех вокруг сменялся испугом, а и песня кончалась плачем, сеял страх я и смерть навлекал!

Вслушиваясь в слова выжившего из ума старца, коим на самом деле был Йор, парень потерянно думал: нужен ли ему, Соннуку, такой джогур?

А существо продолжало:

– Сокрушил багалык проклятый подневольное праху тело, сжег шамана несчастную плоть. Пепел мой развеял по ветру, поместил в турсук мою душу и отправил в трясины Жабын!.. Но я возродился – бессмертный! Но вернулся – неутоленный, несгибаемый мститель Элен! Про великих, что трижды гибнут, на Орто возвращаясь трижды, никогда не забудет народ! Обо мне сложат славные песни, олонхо бесконечного доммы, и Сордонга прославят века!..

Иногда Йор был не прочь позлословить, будто какая-нибудь кумушка. Сплетни болтливого старика прорывались в голову Олджуны и гневили ее. Кроме тайны Ураны, укравшей смертоносный нож ради зачатия, Олджуна, не чая того, вызнала и другие.

Ох, как несладко, должно быть, спится озаренному Сандалу! Жрец, оказывается, солгал багалыку о мертворожденном ребенке, а сам отдал живое дитя на воспитание прощелыгам Манихаю и Лахсе! Верно, молится ежедневно, чтобы тайна не открылась. Да и как не молиться – Хорсун в гневе прикончить горазд, я-то знаю!

Олджуна опомниться не могла: Илинэ – дочь багалыка! Воистину загадочен Дилга! Жаль, ничего не известно Сордонгу о том подлеце, который двадцатку и пять весен назад обрюхатил матушку Кэнгису ею, Олджуной…

Не так давно она видела пленников призрачной тени – шаманского самострела над березовой рощей. В отчаянной надежде жаждали горемычные избавленья от мук. Свободу от полужизни могла дать им только кровь Хорсуна либо его потомков.

Теперь Олджуна поняла, почему лучшие люди аймака превратились в жалких головастиков. Страшная подлость открылась ей из похвальбы старика… Это он, алчный дядька Сордонг, совершил чудовищное вероломство над родичами и кинул их в пасть позора, чтобы отомстить багалыку за свою смерть! Это он, окаянный душегуб, уничтожил Сытыган, рассчитывая вернуться на Орто великим шаманом!

Слыша, как бахвалится существо, которое и при жизни не имело права называться человеком, душа женщины на части рвалась от ярости и бессилия. Не находилось слов в языке народа саха, что сумели бы выразить всю ее горечь и боль! О-о, ненавистный Йор! Будь Олджуна на месте багалыка в ту пору, когда он убивал гнусного старикашку, она бы не дала ему умереть так просто! Прежде чем казнить, помучила б негодяя, насыпала бы в его раны песок солонцовой земли и мелко нарезанный конский волос!..

Давясь слезами, она возвращалась в себя и приникала к теплой груди Соннука. Не было ужаснее мысли, что Йора невозможно изгнать. Неужели суждено умереть с несвободной душой?!

Мысли о смерти вызывали новые слезы… и робкую ласку юноши. Соннук осторожно обнимал Олджуну и тихо целовал в темя.

Позже она, к потаенной радости, обнаружила, что существу не по нраву ее добрые думы о людях, и начала извлекать из корней памяти милые сердцу воспоминания.

Олджуна удивилась, как их много. Радостные и светлые, они выпархивали из подзабытых весен одно за другим, ссыпались и схватывались звеньями прочной цепи. В гнездо не больше горсти, обнесенное оберегающей цепью и омытое горячей кровью, злобному существу не было входа. Йор в бешенстве шипел и плевался, не понимая, как в прирученном теле возник схорон, куда спрятался от его посягательств раненый Сюр Олджуны. В отместку дух стал еще больше донимать ее припадками.

Женщина быстро слабела, прекращала борьбу и погружалась в мрачное забытье. Чудилось, будто не пузырь Йор плавает в ней, а она сама щучьей икринкой бьется в мягкотелые стенки, задыхается внутри безвоздушной среды и отчаянно взывает к людям. А они равнодушно проходят мимо, мимо… Мимо.

«Проклинают меня», – думала Олджуна подавленно.

– Люди лживы и подлы, – в стык ее мыслям говорил Соннук. Он не подозревал, что его слова приятны и желанны существу. – Люди не стоят ничего, кроме презрения. Как только Йор оставит тебя, мы уйдем из долины. Уйдем, чтобы вернуться сильными, богатыми и господствовать над Элен!

Соннук замолкал и мечтательно смотрел на северо-восток, где горизонт обрывал край неба у предела Орто.

Олджуна устало закрывала глаза. Сюр тихо трепетал в гнезде-укроме каплей живого солнца, но как знать, сколько времени сумеет продержаться маленькая сердечная крепость?

Женщина ни о чем не спрашивала невольного спутника. Она готова была идти за ним куда угодно, лишь бы отвязался источивший ее душу и тело злой дух.

Рассказывая Олджуне о забредшем к Дирингу лесном старике, чьи следы пометили снег на берегу, Соннук тщательно подбирал слова, боясь ненароком вызвать любопытство Йора.

Она не испугалась сообщения о шатуне. Отрешенно уставилась на деревце перед собой и отвечала кратко: да, нет… Соннук внимательно смотрел на ее лицо и гадал: с нею он все-таки говорит или с существом? Всего раз отвернулся – и на тебе, пропустил миг явления твари. Ноздри Олджуны раздулись, задышали хищно и шумно. Позвала голосом слезливым и скрипучим, как несмазанные тиски.

– Сынок!

По коже Соннука поползли мурашки.

– Подойди ко мне, сынок! Неужто не послушаешь старого отца? Видишь, я не хочу брать твое тело насильно. Я хочу все объяснить по-доброму…

– Что ж, попробуй, – вздохнул Соннук.

Пусть бормочет. Откажешься слушать – Йор начнет мучить Олджуну.

– Ты, как все люди, наверное, думаешь, что Землю создал Белый Творец. Но поразмысли хорошенько: мог бы Он это сделать, имея под руками сплошное ничего? Разве Земля построена из воздуха? Да полно – существует ли на самом деле Творец, или люди выдумали Его?

Йор выдержал несколько торжественных мгновений.

– Знай же: Орто – это просто крыша Нижнего мира! Люди на самом деле – вместилища обитателей Преисподней, высоко возомнившие о себе… да! А демоны, как их ни назови – злые духи, нечистая сила, бесы, черти, Йор, различие только в возможностях, – вот истинные властители Вселенной!

Соннук неопределенно хмыкнул в сторону.

– Попробуй доказать, что я не прав! – уязвленно воскликнул Йор. – Не люди обладают волшебными свойствами, а демоны. Не люди питаются чувствами демонов, а демоны кормятся их болями и страхами. Не человек входит в демона, а тот в человека. Демоны не боятся людей, играют ими, используют их. Разгуливают по Срединной, сколько им возжелается, а людям доступ в Нижний мир заказан… Так кто, по-твоему, подлинные хозяева, а кто слуги?

– У демонов нет настоящего Сюра, – разомкнул Соннук неприязненные уста.

– Что такое Сюр? Это жизнь человека… да… – Йор облизнулся и причмокнул. – Не стану отрицать: она прекрасна. У нее солено-сладкий, мягко-жесткий, молочно-железистый вкус крови. У нее звук бьющего ключа и огненный цвет. Жизнь разнообразна и смачна и похожа на длинный стол, полный лакомых блюд. На одной мисе – юношеская жажда познаний, на второй – ласки красивых женщин, на третьей – богатство. На четвертой – зависть врагов, на пятой – власть, на шестой – поклонение… И все это вкусно, бесподобно, несказанно вкусно! Но срок человека на Орто слишком короток. Пока едок дойдет до середины стола, о первых яствах остаются жалкие крохи воспоминаний, а сам он уже исчерпан демонами. Спустя десяток весен, скудных ощущениями и обильных недугами, бренный человеческий прах растворяется в дерне. А бытие демонов вечно! Их желания всегда свежи и способности не утрачиваются… да. Живя на Орто, я был шаманом, ближником демонов, но и человеком был тоже, поэтому мне милы радости людского существования. Теперь, став Йором, я познал величие демонического бытия. Каждый из нас волен применить в своих целях любого человека. А есть люди, которые избраны для определенных целей… Скажу честно: ты изначально создан как сосуд для пребывания моего духа. Это не значит, что я буду помыкать тобой, истязать припадками и подвигать к Ёлю. Напротив, я вдохну недостающую силу в твой неполноценный Сюр. Ты воспрянешь к жизни настоящим человеком!

– Я и так настоящий человек, – угрюмо покосился на женщину Соннук. Ее налившиеся кровью глаза – глаза беса – блеснули ярко и лукаво. Йор не сумел скрыть кривой усмешки, но кроткого голоса не изменил:

– Не спорю. Но станешь еще сильнее… да, время пришло! Пойми, мой мальчик, я предлагаю тебе бессмертие и могущество! Прожив чудесную человеческую жизнь, полную страсти и огня, ты не умрешь. Дух твой по моему примеру найдет приемлемое обиталище и продолжит бытие, во всем схожее с жизнью. Пока же ты, вдобавок к своему юношескому опыту, получишь мои знания, мой ум и навыки. Ты обретешь подлинный шаманский дар! Мощь его куда выше джогура, опрометчиво отданного тобой сыну кузнеца.

– Тебе жаль, что я его отдал?

– Жаль, конечно, ведь я думал, что наследный джогур достанется тебе! В долю отцовского участия в твоем зачатии тоже вошла крупица моего дара.

– Видно, ты пожалел и этой крупицы, если я не родился по-настоящему…

– Ах-ах! – злобное лицо беса изобразило скорбь. – Нет моей вины в том, что сильный кузнечный зародыш оказался кровопийцей и высосал твой сок жизни еще до рождения! А после, если б ты не торопился со своим воссозданием, все бы произошло иначе. Сюр твой бился б сейчас гордо и громко, не нуждаясь в подпитке коровьей кровью! Но я не корю моего мальчика в спешке и прочих ошибках. Ты не знал, что впереди у тебя вечность и владение великим джогуром. Плоти твоей не грозят изощренные пытки шаманского Посвящения, я их давно перенес. Поверь, ты выиграешь, если мы сделаемся одним. Ты будешь – я, я буду – ты. Наступит пора, и ты сам не поймешь, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Сверху или снизу, в середке или с боков, твой это Сюр или сила моего духа… Вместе мы подчиним себе Орто, а Элен поставим на колени! С презренными человечишками ты сможешь делать все, что захочешь. Тебе будут повиноваться звери, земные духи и низшее сословье чертей. Если пожелаем, страну озер превратим в непрерывные болота, рощи – в дебри, горы – в песок, изменим течения рек и времен, взорвем землю ураганами, бурями, смерчами!

Соннук выдавил сквозь сжатые губы:

– Я тебе не верю.

– Почему? – искренне удивилось существо.

– Йор – известные обманщики.

– Обманщики, говоришь? – подзадорился пузырь, перекатываясь под кожей лица женщины, будто ожившая опухоль. – А хочешь, я покажу, на что способен Йор? Хочешь, я, вольный повелевать стихиями, вызову пургу?

Дрожащие пальцы медленно расплели косы и распустили тесемки дохи. Закатив глаза, Олджуна страшно задергалась, вскочила и забегала вокруг шалаша.

Во все стороны развевались драные полы. Длинные пряди волос вздымались над головой нимбом черных лучей и стелились по ветру, как диковинные блестящие змеи. Проносясь возле костра все быстрее и быстрее, женщина изгибалась в поясе вверх лицом так, что почти касалась затылком земли. Скрючив пальцы, протягивала руки к Соннуку и выла:

– Иди ко мне, сыно-ок… Иди же, иди ко мне-е! Ай-и-и-и-а, ай-о-о-о-о!

Поднялся хрусткий ветер. Над землей, точно студенистые хлопья в незамерзшем омуте, взвилась жгучая поземка. Олджуна с размаху вспрыгнула на руки и с невероятной скоростью покатилась колесом. В сквозном пятнистом круге мелькали черные кольца волос, оскаленное бесовское лицо и вываленные из разорванного ворота груди. Сугробы взметались за спиной с хлопающим звуком и тучами снежной пыли, словно кто-то выбивал и отряхивал вслед женщине белые лошадиные шкуры.

– Я – вселенский жеребец! – вопил Йор, веселясь. – Я – Бык Мороза!

Неотвратимой вьюгой летел к Дирингу страшный вечер. Обхватив голову ладонями, бессильный помочь несчастной Олджуне, сидел Соннук у бушующего на ветру костра. Сил недоставало выносить ужасное зрелище.

Вспомнилось, что ей давно хотелось молока. Может, Йор боится белой человеческой пищи, хранящей запах солнца и лета?..

Соннук решил во что бы то ни стало добыть молоко в Элен. Он постарается быстро обернуться. Вряд ли существо успокоится скоро.

Домм третьего вечера

Поединок стихий

Двенадцать дней прошло с тех пор, как убежала Олджуна. Мужчины поискали бедняжку по лесам, да так и не нашли. Наверное, замерзла где-нибудь под кустом. Смерть предпочтительнее для человека, чем жизнь в виде ходячего логовища мертвечины. Обнаружится тело страдалицы весною, тогда и похоронят. Или сжечь придется. Только бы женщина сама, непогребенная, не восстала новым Йором.

Идол с ножом, забытый в сумятице во дворе, исчез вместе с Олджуной. Люди шептались об этом, опасаясь произнести вслух имя черного шамана. Хорошо, что бесноватая унесла с собой страшную угрозу.

Жрецы совершили обряд отведения зла. Особенное заклятие с применением самых мощных молитв и оберегов объяло жертвенник отшельника, куда никто и раньше-то не стремился, а нынче и подавно не сунется. Долину озаренные окурили священным дымом и лучинами битых молнией деревьев. Окружили аймаки лучистым заклинанием из невидимых коновязей божественного жеребца Дэсегея, отгородили от рокового сытыганского аласа и хищного озера Диринг. Но чуток перестарались: невзначай напугали, выгнали из берлоги лесного старика. Крупные следы его многие видели на подступах к болотам. Рассерженный, ушел в мари. Еще и этот неспокойный звериный дух угрожал теперь безопасности Элен.

Кто-то пустил слушок, будто не Олджуна пила кровь у скота, и не она, а некий мужчина встретился девчонке Лахсы. Дескать, это он, живой человек, перерождался ночью в плотоядного зверя и мучил животных. Строились всякие догадки, перетряхивались старые толки, поминались сказки об оборотнях.

Болтали, что Илинэ знакома с пожирателем коров, поэтому и не хочет открыть его имени. Большинство осуждало скрытную, но были и заступники. «Девчонка жалеет оборотня, потому что он эленец, – говорили они. – Может быть, вовсе не пропащий человек».

Порой души прадедов возвращаются обратно, и родятся дети, обличьем, нравом и умениями схожие с теми, кто давно ушел по Кругу. А пожелай возродиться в человеке материнский зверь-пращур? Такое, хоть и редко, может случиться, если неосторожная женщина, будучи в бремени и чистя свежую шкуру добытого зверя рода, порежет палец и прольет на нее кровь. Оборотню не всегда ведомо о недуге, который выворачивает его тело во сне изнаночной стороной и выпускает на Срединную землю звериного предка. Оборотень – не Йор, он просто человек со зверем внутри, что в первую очередь бедствие для него самого.

Один из жрецов обмолвился, что вредоносный отшельник Сордонг стряхнул в боевой батас частицу своей свирепой материнской души, оттого нож и обернулся орудием мести и зла. Йор, говорят, возник перед шаманом Нивани в образе зверя сытыганского рода – зубастой щуки в три ручных взмаха.

«Кто знает, – рассуждали обвинители Илинэ, – какие недобрые звери зачинали иные роды? Не в белку же, не в зайца либо кабаргу превращается этот человек-зверь, а в хищника, коли предпочитает багровый сок жизни сену и веткам? Неужто мало принесенного зла? Пусть оборотень не Йор, но все равно способен наворотить страшных дел в долине. Чего доброго, нападет на кого-нибудь из людей, не довольствуясь скотской кровью. Людоеда не хватало для полной чаши напастей! Лучше бы поймать оборотня, да спустить с него двоякую шкуру. А заодно с тех, кто покрывает нечистых!»

Между тем пожиратель коров прекратил донимать хозяев. Знать, и до него донеслись суды-пересуды. Аймачные отстали от Илинэ, но Лахса не обольщалась и ждала вызова на очередной Малый сход, куда вознамерилась пойти с дочерью. Опасаясь наговорщиков и любопытных, не дозволяла дочери водить животину на водопой. Боялась расспросов о том, что с пылу с жару невзначай вылетело из собственных несдержанных уст:

«А я-то, доверчивая, думала, что Олджуна – сестра Илинэ!» Дотошные сплетники, поди, тотчас припомнили, что в год Осени Бури жена старшого аймака Сытыган Кэнгиса ходила брюхатой.

Вот и сегодня Лахса хотела сама вести коров, но пришла в гости Айана, и женщина рискнула отпустить дочь с подружкой. К тому же полдень разгорелся погожий.

Жалость и тревога бередили материнское сердце. Илинэ давно что-то угнетало. Утрами жаловалась на головную боль и, светлоликая, стала еще бледнее обычного. Подступишься с вопросами – замыкалась или начинала тихонько плакать. Уже и Манихай попенял жене: чего зазря донимаешь девчонку, без того ей худо…

Снег шаловливо взвизгивал под ногами. Илинэ сняла с проруби соломенную крышку и обнаружила, что лед за ночь нарос нетолстый, колошматить пешней не придется. Легко проломила полынью, выкинула льдинки решетчатой лопатой. Коровы опустили головы, задышали шумно, втягивая взблескивающую солнечным крошевом воду.

Айане любопытно было выпытать, что да как, но не смела впрямую спросить. Илинэ обходила трудный разговор, точно запрет.

Через раз прислушиваясь к болтовне подружки, Илинэ думала: отчего при взгляде на багалыка ее сердцу становится больно? Представила его вечно хмурое лицо. Высокий лоб, внимательные глаза под сенью сурово сведенных бровей. Багалык продолжает подозревать в ней плохое…

Оказывается, тем утром братья отправились в южные селенья по заданию главного кузнеца. Значит, Илинэ видела Атына перед поездкой. Он был грязен и вел себя так ужасно, что она в смятенье решила: в него вселился Йор. А Йор, как выяснилось, проник в душу Олджуны.

Атын был снаряжен не для дальнего похода, в старую, залатанную одежду. Сам признался, что только что из коровника. Когда успел умыться-переодеться и отъехать, если багалык почти сразу потащил Илинэ к кузнецам? По дороге она брата не видела… Почему ушмыгнул, приневолил ко лжи?

Обида выступала в глазах слезами, но сказать правду сложно было даже Лахсе. Не давали покоя матушкины странные слова перед кровожадной толпой о родстве с Олджуной, а спрашивать не хотелось. Спросишь дурного с каплю, узнаешь с пригоршню.

Слава богам, брат – не убийца, не его руки смастерили имеющего душу. Идола, вылепленного Олджуной в беспамятстве, Атын, видно, впрямь нашел в березовой роще у Диринга. Зачем-то шастал в нехорошем месте… А что значит его оговорка об уходе из долины? О нынешней поездке молвил или о чем-то другом? Не примется ли, вернувшись, снова пытать, куда подевала Сата? С Атына станется и поколотить, как раньше, по-братски, за нечаянный обман. За подсунутый в кошель камешек из пещерной стены.

Атын начал напоминать своего крутонравого отца, подтверждая присловье: «Живущий с кузнецом делается кузнецом». Горн и наковальня священны, с ними связано столько всяких примет! К примеру, кто посмеет сесть на наковальню, у того на седалище выскочит чирей. Стука-бряцанья кузнечных инструментов и шума раздуваемых мехов боятся не только злые духи, а и люди с худыми помыслами. Но не скажешь, будто огненное ремесло пробрало кузнецов до грозного жара. Все они веселы, любят пошутить и не кажутся грубыми, как железо. Все, кроме дядьки Тимира.

– С воздухом разговариваю, – раздался обиженный голосок Айаны. Она уже отгоняла скотину на берег. – Кличу тебя, а ты не слышишь.

– Прости, о своем задумалась, – Илинэ вернулась на лед озера из путаных мыслей-дорожек.

Подружки привели коров в загон для кормежки, вырубили для них шмат сена с южного бока ближнего зарода, откуда реже приносит вьюги и снег. Пока то да се, справились с дворовой работой не скоро.

Надвигалась метель, в горах засвистели ветра. Илинэ уговорила Айану переночевать. Близнецы знают, где сестренка, а если встревожатся, придут и убедятся, что с ней все в порядке.

Возле дверей юрты сидела четырехглазая собака Эмчиты. Дома в гостях, кроме знахарки, были Отосут и Нивани.

– Пурга близится, – подтвердил шаман опасения Илинэ.

Отосут засуетился.

– Переждем, – успокоил Нивани. – Недолгой будет.

Эмчита, помедлив, продолжила начатый ранее разговор:

– Кроме огненных поводьев Сюра, у женщин есть еще один сокровенный луч. Он тоже солнечный, но вместе с небесной силой в нем горит сила материнского духа Земли.

– К чему женщине лишнее? – обронил травник.

Уловив оттенок пренебрежения в его голосе, знахарка молвила все так же серьезно и ровно:

– Конечно, не у всякой ярок этот дополнительный луч. Сила его щедра лишь у тех, кто отмечен любовью.

– Ты говоришь так, будто мужчина неспособен любить, – усмехнулся Отосут.

Эмчита повернула лицо к окну, словно узрела за ним, как пурга взметает сугробы:

– Небесный дух любви открыт всем душам. Светел любящий человек. Но только любовь женщины способна наяву воспламениться священным огнем.

Отосут недоверчиво вздернул плечами:

– Ни разу такого не видел.

– И не дайте боги увидеть, – спокойно сказала Эмчита. – Женщина, обладающая джогуром любви, призывает небесный огонь лишь в том случае, когда тем, кого она любит, грозит беда.

– Такая женщина – удаганка? – спросил Нивани.

– Каждая, в душе которой силен луч матери-Земли, – по-своему удаганка, – улыбнулась Эмчита.

Нивани пробормотал:

– Вот почему удаганки считаются сильнее шаманов…

Лицо знахарки насторожилось: сквозь вой ветра донесся лай Берё.

– Впущу пса, – Лахса направилась к двери.

– Погоди, – остановила Эмчита и прислушалась. – Он лает на человека.

– Мальчики приехали! – Лахса снова кинулась к выходу.

Слепая на удивление прытко изогнулась, поймала хозяйку за рукав:

– Постой же! То другой лай…

– Опасность? – встрепенулся Отосут.

Знахарка качнула головой, и все замерли в испуге.

«Мальчики! – заполошно вскричало сердце Лахсы, отдаваясь болезненным стуком в висках. – Неужто четырехглазый пес почуял дурное?» – и беспокойная память ее побежала назад, в день отъезда Атына и Дьоллоха.

…Вгорячах залетев в кузнечный двор, Лахса увидела на снежном пригорке глиняного болвана с лицом старейшины. Нечего было сомневаться: Атын слепил! Он один умел так достоверно изображать имеющих души. Никто не убедил бы Лахсу, что мальчик способен на преступление, и она ахнула про себя: «Двойник!» Потом узнала, кто сделал идола. А до того успела подраться с виновницей, одержимой злым духом…

Вечером, терзаемая сомнениями, понеслась с пешней к ели о двух кронах, под которой пять весен назад закопала кошель с неживым человечком. И что было напрасно долбить мерзлую твердь? Ведь уже поняла, что в ямке под корнями давно нет кошеля.

В последнее время Атын стал скрытен. Реже навещал семью, не делился с Лахсой переживаниями, как прежде… Захотелось спросить у Эмчиты: не ожил ли двойник? Может ли он навлечь на ребят беду, как пытался навести порчу на Атына когда-то?

Берё заскребся в дверь с неистовым лаем и визгом. Слепая встала и сама пошла открывать. Торкнулась в тяжелую колоду, обитую бычьей шкурой: дверь не отворилась!

– Сугроб намело, – сказал Манихай.

– Палкой приперли снаружи, – Эмчита принюхалась: – Дым идет!

Все увидели, что в дом ползут струйки дыма.

– Огонь за окнами! – закричала Илинэ.

Куски льда в окнах, несмотря на пургу, закраснели так, точно рядом с ними возгорелись костры. Мужчины вышибли дверь и, едва она распахнулась, как в юрту со снегом и ветром ринулись языки бушующего пламени. Вслед за тем снежным колобом вкатился Берё. Пес с рычанием вцепился зубами в подол хозяйки и, пятясь к выходу, потянул ее за собой.

Нивани выплеснул за дверь воду из подхваченного с полу ведра. Отшатнулся, ожегшись шипящим паром. Яркий огонь за порогом, как ни странно, почти сразу потух.

– Кто-то привалил к двери копну сена, – пояснил хладнокровный голос Эмчиты, невидимой в дыме и паре. – Это поджог.

Надвинув на лицо шапку, Отосут выскочил на улицу. За ним, на бегу напяливая что попало под руку, выскочили остальные.

Серо-сизая пурга ревела и выла во тьме. Вихри взрезали пласты сугробов, как ломти молочных пенок, и рассыпали кипенной пылью. Метельную круговерть раздирало буйное пламя. Знахарка была права: тут и там вокруг юрты полыхали придавленные дровами пуки сена. Горящий дом вырывался из мрака, словно вывернутый наизнанку очаг. Так казалось, но огонь не порушил мазаных стен. Рыжие змеи только-только вырвались из подожженных досок. Люди заметались вокруг юрты в клубах вьюги и дыма, лупцуя жар дохами.

Внезапно сквозь гул и вой раздался вопль Лахсы, вскрикнула Илинэ и залаял пес. Мужчины поспешили к ним. Запрокинув голову, Нивани приметил вверху чьи-то пляшущие торбаза и тоже закричал: в растрепанной трубе смерча кружилась Айана! Подошвы торбазов вертелись, будто две рыбки в омуте… Мгновение – и девочку поглотил клокочущий мрак.

А еще через миг, не успели потрясенные люди пошевелиться, с неба бурливым потоком хлынула вода.

* * *

В яростно взыгравшей пурге не было видно ни зги. Свернув с заметенной речной дороги, утомленные путники добрались до леса. Встречь мчались тучи ураганного снега, ветер бил по щекам. Жгучие ледяные копьеца становились все злее, жалили веки и впивались в одежду.

Шквальные порывы донесли далекий собачий брех. Парни взбодрились: где-то впереди жилье! Но бык, бредущий из последних сил, завяз в сугробе. Пришлось остановиться. Дьоллох прокричал, что рядом холм. Атын обрадовался – кажется, тот самый холм, который рядом с Дирингом. Значит, до дома близко, не больше половины варки мяса в горшке… Если бы не пурга! Быка уже заносило сугробом.

Чудилось, смерчевые коловороты вот-вот подхватят и унесут в перевернутую пропасть неба. Дышать стало нечем, рты забивались мелким градом. Задыхаясь и потея в тяжелых дохах, парни кое-как сняли с быка ярмо и отсоединили санные постромки. Атын споткнулся и нашарил в снегу у бычьего бока толстую подстилку из елового лапника. Раскидали сугроб и без сил рухнули на мягкую лежку, похоже, оставленную шатуном. Сверху скоро намело оглаженный ветром бугор.

Вихри пели надрывные волчьи песни. Исколотые пургой веки горели, слипались. Рой белых мушек мельтешил перед глазами и превращался в видения.

Пурга коварна, просто так от нее не спрячешься. Найдя задремавшего под снежной крышей человека, норовит закрасться в него быстротечной горячкой. Человек впадает в беспамятство, терзается жаром и жадно глотает снег. Но жар мучит все сильнее, велит раздеться донага, а пурга манит наружу. Голый человек выбирается в бреду из-под снега и замерзает.

Парни взопрели в оттаявших дохах. Внутри надува запарило, на стенках закуржавел иней. Нестерпимо хотелось спать. Страшась не проснуться, разбудили друг друга, растолкали быка. Растормошенный бычина вдруг громко и тревожно взмычал. Сна как ни бывало. В стоны ветров вмешался хруст веток под чьими-то ногами… и хриплое дыхание зверя! Хозяин лежки разгребал сугроб! Непрошеные гости слаженным рывком прошибли головами остатки покрова и сиганули в разные стороны.

Буран и белесая мгла! Захлебываясь ледяной крупкой, Атын ринулся в безумную ночь и, запнувшись о лежачее дерево, кубарем покатился по гребням заснеженной тропы. Ни о чем не думая, кроме главного – бежать! Еле поднялся с корточек. Доху мгновенно облепила ледяная броня, шагу не ступить, да и поздно: перед лицом выросла косматая громада. Мощная пасть знойно пыхнула и взревела, погасив штормовые звуки кругом.

За пределом испуга человека может хватить смертельный удар. Атын был к тому близок. Горло перехлестнуло на вдохе – зловоние медвежьей глотки оглушило не меньше, чем рев. Защемленные ужасом мысли, как зайцы, попавшие лапами в птичьи жердки, прыгали и верещали в голове. В иссеченной вихрями тьме мерцали тесно поставленные глаза…

Атын не трогался с места, уверенный, что лесной старик сейчас обдерет его кожу с темени на лоб. Зверь всегда срывает скальп с охотника, встретив его лицом к лицу. Никуда не денешься, все одно настигнет.

Но медведь раскатисто, утробно рыкнул и оцепенел. Неподвижно стоя на задних лапах в шаге от жертвы, он как будто забыл о ней. Старик затаился и чего-то выжидал.

В грудь Атына больно садануло – между ним и зверем вломился кто-то третий! Слитая волна пурги и удара отшвырнула парня в сторону. До оглохших ушей едва донесся яростный вопль:

– На! Жри!!!

Не помня себя, Атын пополз.

…Дьоллох тряс брата, крича:

– Ты жив? Жив?!

Невнятный хрип вырвался, наконец, из Атынова горла.

– Жив! – выдохнул Дьоллох с облегчением.

Атын довольно далеко отполз от ужасного места. Разум медленно возвращался из беспросветных кругов, но парень отказывался понимать, почему человек, бросившийся в гибельный промежуток, вопил его собственным голосом. Его, Атына, голосом.

Братья с трудом поднялись, поддерживая друг друга, а спустя мгновение их плашмя прибило к земле. На лес обрушился ливень!

* * *

Большая и шалая, пурга заскакала в вершинах деревьев, перемахнула к горам и скрыла их за матово-сумеречной завесой. Когда Соннук добрался до окраины леса, лохматое небо опрокинуло на землю студеное варево с клочьями пены. Окутанные метелью, неподалеку выступили серые пятна юрт.

Неожиданно, как из-под земли, перед Соннуком поднялось невидимое заграждение. Недоумевая, он ощупал стену. Она была хоть и ребристая, но плотная, без щелей… Ах, вот как! Вот как! Значит, жрецы заключили долину в кольцо заклятия! Имеющим темные мысли не протиснуться сквозь защитный забор из призрачных коновязей…

В груди закипела слепая ярость. Выходит, отверженные причислены к нечисти, недостойной ходить по священной земле? От них хоронятся, ими брезгуют, их боятся и ненавидят?!

Обдирая кулаки о незримую твердыню, Соннук закричал в невыносимом отчаянии:

– Я хотел принести ей молока!

Парень объяснял это, сам не зная кому. Ряды коновязей, могучих, как воины в латах, молчали.

– Всего лишь молока!!!

Потом он смотрел в бурлящее небо и кричал без слов.

Очутись здесь сейчас Олджуна, Соннук бы, не задумываясь, принял Йор в себя. Умчался б на шаманских крыльях на северо-восток к таинственной зовущей стране. Вернувшись карающим владыкой, он бы потоками зла затопил ничтожных людишек!.. А что? Так и сделает! Камня на камне от Элен не оставит, уничтожит всех и вся!

…Кроме любимой матери и ненавистного брата.

Набрав воздуха для нового крика, Соннук опомнился: он тут спихивает гнев на ветер, а беззащитная женщина в лесу одна! В голове всклокотали видения одно жутче другого: медведь раскидывает шалаш… дьявольский лось нацелил на Олджуну рога-копья… замерзшая, она застыла нелепым деревцем на берегу…

Если с Соннуком не будет той, которую он в прежнее время редко замечал в родной юрте и с кем его, играя волей-случаем, связал в изгнании Дилга, что ему делать? Как быть без нее?!

Оказывается, умереть – не страшно… Страшно, когда тебя никто не любит. А еще страшнее, когда тебе самому некого любить!..

В лицо жахнуло ледяными шипами, и парень заметил, что пурга усилилась. Йор продолжал терзать душу Олджуны. Соннук побежал наперерез ветру.

Одержимая злым духом стихия взяла небо и землю в полон. Тропы в тайге завалило снегом. Отталкиваясь локтями и коленями от полосующих метельных плетей, полуослепший Соннук шаг за шагом, наугад, пробирался к Дирингу. Шел, пока мог, пока ноги несли через топкие сугробы. Наитие простертых рук подсказывало: вот березка-кривуля – тут надо немного свернуть влево; вот знакомый пригорок – в десятке шагов за ним роща.

В какой-то миг бешеные вихри взревели, как потревоженный шатун, едва уши не заложило. Э-э, да пусть и впрямь медведь выскочит на тропу, Соннук не повернет назад! А руки на самом деле коснулись неизвестного препятствия. Он удивился: снова стена? Сняв рукавицы, нащупал что-то, похожее на забитые снегом лохмотья. Вспомнил: у жертвенника Сордонга на шесте висит шкура черного тельца. Должно быть, она и есть, просто заледенела. Захватил пальцами клок шерстистой ветоши со снежным ошметком, дернул… и как обухом по голове грохнул сверху лютый рык! Путь взаправду перекрыл лесной дед!

Живая преграда подавилась не то ветром, не то изумлением и замерла. Соннук тоже окаменел и понял: шатун тут не один. Рядом сипели и задыхались две глотки – звериная и человечья… Олджуна?!

Сбылось ужасное видение! Хищник шевельнулся… Больше не мешкая и не думая ни о чем, парень прыгнул и приземлился ровнехонько между медведем и женщиной. Нечаянно задел ее локтем. Олджуна отлетела, как перышко…

– На! Жри!!! – завопил Соннук, взвился снова и что есть силы врубил правую руку в разинутую медвежью пасть.

Пальцы судорожно вцепились в слюнявый язык. Соннук повис, левой рукой схватившись за мокрый мех на огромной морде. Клыки чуть прикусили человечью плоть… Лесной старик почему-то не сомкнул страшных челюстей. Испугался, что неведомый враг успеет вырвать язык с корнем? Но – миг, половинка мига, четверть… все! Острые зубы немедля сомнут, изжуют, измолотят десницу в кашу, а лапы тем временем распотрошат тело!

Зверь отпрянул и выхаркнул руку, так и не размозжив.

Соннук очнулся, когда кто-то пролил на него ведро воды. Прежде чем сообразить, что никого над ним нет, кроме самого настоящего водопада, он подумал: «Олджуна жива.

Я – жив».

* * *

Соннук без конца окунал ее голову в воду. Олджуна не могла отдышаться, не могла крикнуть парню, чтобы он перестал выгонять Йор таким странным способом. Разве щуки когда-нибудь боялись воды? Не тотчас выяснилось, что Соннука нет ни с нею, ни поблизости, а купание все не кончалось. Вода хлестала толстыми струями сверху и со всех сторон. Олджуна пришла в себя: ох, да это ж ливень!

У кого нынче помраченье – у нее или у неба? Будто хоровод года заплясал по обратному кругу, или взялись кого-то оплакивать небесные удаганки. Шальной ливень был сильный и нехолодный, а чуть погодя показался приятно теплым. Женщина сбросила взбухшую одежду в кусты. Она уже не думала о том, почему времени заблагорассудилось повернуться с зимы на лето. Всем благодарным телом принимала отвесную стремнину, кружилась в ней легко и празднично, как белая березовая ветка в стрежне горной реки. Наклоняла голову, торопливо вдыхала подныривающий к лицу воздух и вновь поднимала лицо встречь поцелуям дождевых брызг. Остро пахло талой землей…

Небесные воды омывали тело не только снаружи. Чистые воды струились в раскрытый рот, обтекали нутро живительной влагой. Олджуна старалась дольше, до тесноты в легких, продержаться с запрокинутой головой. Испуганно икая, Йор съежился внизу живота и провизжал:

«Соннук тебя бросил!»

– Неправда, – пробурлила она.

«Бросил, уехал! Опять мы с тобой, бедолажки, остались вдвоем!»

Женщина восполнила занявшееся дыхание, возразила как можно тверже и громче:

– Соннук не уедет без меня, – и с горечью подумала:

Йор прав.

Еще со времен любви к Хорсуну она предчувствовала в мужчинах, которые ей нравились, беду и потерю. А Соннуку Олджуна была благодарна. Ни о чем не хотела его просить. Печалилась, но не корила за то, что он, оставив ее, отправился в места, куда стремилось сердце. Никому не нравится долгая возня с одержимой. Вот и правильно, пусть уйдет подальше от опасной безумицы. Да и зачем, скажите на милость, юноша взял бы с собою баджу отца, хоть и говорил ей об этом? Может, найдет там, в северо-восточной стране, хорошую девушку. Женится и заживет, как настоящий человек…

Олджуна вздохнула и пожелала парню безраздельного Сюра и счастья.

Йор запищал, заохал по-стариковски, точно разнедужился. Олджуна вспомнила: а ведь он так же противно пищит и стонет, когда крохи тепла из корней ее памяти высекают горячие искры приязни к людям. Существу не нравится, что она вспоминает людей добром. Даже тех, кто ее порою отталкивал.

Человек, сам того не замечая, становится полем сражения, если наполняет себя мусором мелких обид. Обиды влекут мстительные мысли и нарушают равновесие в человеке. Безделицы непонимания и себялюбия в лукавый миг превращаются в глыбу матерого льда. Его трудно потом растопить. Великие войны народов, как ссоры соседей и несогласье с собой, чаще всего вспыхивают из-за мелочей. Из-за гордыни и гнева, неумения прощать и видеть свою вину…

Разверстая душа Олджуны утоляла с живою водой жажду любви и тепла. Плавился застарелый лед. Холодная, темная почва встряхивалась по-весеннему. В ней дали ростки ожившие семена. Вознеся руки к небу нежной былинкой, женщина стояла посреди Орто, а дождь ливмя лил, обильный и парной, как молоко. Сугробы неслись суматошными ручьями, обжигая ноги студеными потоками. В ушах звенело от неумолчного гула и плеска. Шумы леса, словно бусы, продергивал хрустальный звук небесной лавины.

Олджуна не поняла, отчего, будто подрубленная, плашмя полетела наземь. С головой погрузилась в бурный поток, еле вынырнула и забарахталась, чувствуя себя перевернутым на спину жуком. Пока удалось подняться на колени по грудь в быстрине, нахлебалась до глухоты и рези в носу. Тело сотрясал душащий кашель. Внутренности немилосердно полоскало, выкручивало и подбрасывало к глотке. Казалось, утроба сейчас вывернется наизнанку. Из горла толчками выхлестывало едкую жидкость, как если бы кто-то взялся промыть нутро и целыми туесами выливал грязную воду.

В миг передышки, сморгнув ресницами, женщина приметила, что от нее отделилось темное продолговатое пятно. Приставив ладонь козырьком ко лбу, она увидела дымчатую щуку. Тело рыбины, подхваченное буйным разливом, язвилось и разлагалось на глазах. С истошным воплем существо кануло в пучине…

Ливень прекратился. Олджуна лежала на ворохе мокрого лапника – остатках сваленного шалаша. Перед тем как впасть в забытье, она услышала прозрачную тишину леса, витающую над чистыми звуками хлопотливой воды, и поплыла в высоких волнах блаженного покоя.

* * *

Мужчины переоделись в сухое и осмотрели юрту снаружи. Крепкие стены не пострадали, но Манихай почему-то не особенно радовался и тяжко вздыхал. Удрученный хозяин втихомолку загибал пальцы, скорбно подсчитывая: придется наново сколотить порушенные завалинки, поменять горелый мох конопатки, подлатать лопнувшую обмазку. Дел – край непочатый… Некстати вернулась весна! Лахса теперь покою не даст – вари рыбий клей, смешивай навоз и глину, мажь-выглаживай – ни сесть, ни прилечь.

Ах, несовершенно созданы люди! Почему боги не сделали так, чтобы вещи при мысленном мановении с готовностью сами трудились во славу властителя-человека? Страшные и странные события дня – пурга, пожар, ливень – померкли в глазах Манихая от приступа мучительной лени перед неволей-работой. Даже вознесение Айаны его уже не удивляло. Чему удивляться? Смерч на крышу девчонку забросил, только и всего. После дождя она, как ни в чем не бывало, окликнула людей сверху. Спрыгнула на руки Отосута… Эх! Будь Манихай молодым и сильным, как Отосут, разве недужил бы от забот? Махом привел бы юрту в прежний вид, а то б и новую построил.

Чтобы утешить сокрушенного хозяина, шаман с травником убрали с окон талые куски льда, вставили взамен летние слюдяные пластины. Вечернее солнце разыгралось, разбросало по дому яркие пятна. В камельке закраснел трудолюбивый огонь. Погнал дым в сырую трубу, согрел котел с мясом для угощения людей. Огонь очага стыдился за недоброго брата, едва не сожравшего береженую юрту.

Восемь братьев у домашнего духа-хозяина: огонь жертвенный – благодарственный; волшебный шаманский и скорбный погребальный; жаркий солнечный и прохладный звездный; огонь высоких джогуров из священного горнила Кудая; огонь небесной любви и студеный пламень костров Преисподней…

Сидя у камелька, Эмчита рассеянно почесывала за ухом Берё. Пса подранили: над левым глазом запеклась кровь. Видно, кто-то из поджигателей стукнул палкой. Мокрый Берё радостно поскуливал и пытался лизнуть хозяйку в лицо. Он, как люди, был счастлив, что переполох благополучно завершился.

Отосут смешал с маслом порошок из сушеных тычинок желтого подснежника. Хитро глянув на Айану, сказал знахарке:

– Ошиблась ты, Эмчита. Ливень, а не огонь умеют вызывать удаганки!

– Я что – похожа на волшебницу? – нахмурилась девочка. – Не видели разве – смерчем меня унесло.

– Что ты чувствовала, находясь в нем? – полюбопытствовала Лахса.

Айана пожала плечами:

– Ничего. Просто полетела вверх, упала на крышу и переждала ливень за трубой камелька. Добро хоть далеко меня не унесло, не шарахнуло оземь где-нибудь в другом месте.

Девочке вовсе не улыбалось, чтобы в Элен поползли слухи об ее чародействе. Матушка, умирая, велела никому не показывать опасных умений.

…Когда стало ясно, что пожар и ветер недолго будут пировать деревом юрты, Айана в отчаянии посмотрела вверх и увидела в небе перевернутый омут. Вокруг него пурга клокотала пуще. И что-то случилось с Айаной. Она… уснула.

Раззявленная воронка напоминала гигантскую пасть и была не праздной – в стремительных стенках среди скверны и мусора бешеным волчком крутилась большая рыбина. «Щука, – поняла Айана, приметив хищно ощеренные челюсти. – Пурга не обошлась без черной воли Сордонга. Опрокинуть бы омут и выплеснуть на пламенеющий дом!»

А что, неужто Айана не сможет? Никто не знает, на что она способна! Айана насквозь видит, как движутся тени людей за стенами юрт. Летает на журавлиных крыльях вне спящего тела. Умеет изменять свойства воды, делать ее быстротекущей и медленной, чистой и вкусной… Она, да не сможет?!

Как только об этом подумала, из лопаток вырвались крылья. Айана кружилась, кружилась, кружилась… И с лету врезалась в омут! Подкараулила щуку, бросилась наперерез и оседлала – крепко-накрепко обхватила замшелые бока. Перепуганная рыбища понеслась шибче, и пурга на земле, наверное, взлютовала сильнее…

В кипучих водяных кругах едва удавалось высунуть голову и набрать воздуха. Чуткие руки Айаны, скользя по липкой кольчатой шкуре, нащупали щитки жабр и погрузились в пещеристые скважины. Острые края жаберных крышек резали пальцы, в щелях всполошенно двигались веера с мохнатыми ресничками. Щука пыталась закрыть вход к хрящевому углублению с жижею мозга. Там прятался лживый Сюр… А вот и он, сгусток бесовского зла! Скользкая, крупная икринка, как чье-то лютое око. Не упустить бы. Айана вцепилась в злой «глаз» пальцами и ногтями, сдавила изо всех сил.

Щука яростно задергала костистым носом, выгнулась упруго и сообразила – не сбросить гибельный груз. Заметалась, ударяясь о водные стенки… Поздно – лопнул дьявольский Сюр! Капли едкой, обжигающей слизи обрызгали пальцы Айаны. Кажется, все… Выпростав из щелей клейкие руки, оттолкнулась ногами от щучьего хребта и воспарила. Уф-ф, воздух! Омут мощно содрогнулся и остановился. Волшебная зверь-рыба вошла мордою в стенку, как нож в масло, вильнула ржавым хвостом…

Черная туча недвижным куполом зависла над горящим домом. Тут бы и ринуть ее вниз ливнем, но Айана пресекла щучью хитрость: взбаламученные потоки скверны могли натворить худших бед, чем простая пурга. Взмолилась всем сердцем:

«Дилга, сожми время!»

Недосуг славословить бога-судьбу – не захочет, так и на пышную речь не откликнется.

Должно быть, ему понравилась дерзость девчонки. Кто поймет загадочные прихоти повелителя рока? Внял просьбе, вынул из Коновязи Времен горсть радостно трепещущих младенцев-мгновений. С их помощью Айана очистила воду от мерзости, подхваченной Сордонгом в какой-то больной земле. Освободившись от вражьей тяготы, вода сделалась легкой, прозрачной. Туча от благодарности разбухла и родила дождливые облака…

Вот тогда и пал ливень, а Айана проснулась.

* * *

Глядя в смеющиеся лица, девочка вздохнула. Кто поверит, что она боролась со зверем-щукой и процеживала тучу от скверны? Ох, и чудной же сон от страха приснился! Правда, видение освежалось всякий раз, когда начинали саднить пальцы, порезанные краями щучьих жабр… То есть острыми кромками трубы камелька.

Отосут смазал болючие царапины подснежниковым снадобьем:

– К завтрему заживет.

Берё, смышленая псина, жалобно тявкнул и ткнулся Отосуту в колени. Подставил раненый лоб: меня-то полечишь? Вот и пригодились снадобья и травы из душистых мешочков, которые жрец повсюду таскал с собой в сумке.

Зашел с улицы Нивани в грязных торбазах и с грязными же руками.

– Вот, – раскрыл ладонь с клочком заячьего меха и пояснил: – У зарода нашел. Человек зацепился шапкой за сучок на изгороди, когда сено к юрте носил, и порвал немножко. Теперь ясно, какого роста один из поджигателей. А у завалинки в пепле сохранился след подошвы. По нему нетрудно вызнать рост второго.

Эмчита пощупала заячью шерсть, и лицо ее стало задумчивым:

– Один приземист, а другой худой и высокий…

– Да, – кивнул Нивани.

Лахса ахнула:

– Кинтей и Топпот! – Растерянно оглянулась на дочь: – Отомстили за сватовство.

Манихай засуетился, суматошно размахивая руками:

– Что ж мы стоим! Надо скорее в заставу бежать, сообщить багалыку! Пусть ботуров снарядит к мерзавцам, тепленькими их взять!

Знахарка покачала головой:

– Заранее готовились к побегу. Нет толку искать по размякшей земле.

За ужином, пылко порицая преступных «женихов» Илинэ, Манихай громогласно обзывал их дармоедами, разгильдяями и никчемными лежебоками. Так разошелся в праведном гневе, что еле расслышали веселый лай собаки на улице. Дьоллох с Атыном вернулись!

Парни кое-как доползли по грязи, волоча быка на поводу, и встали у изгороди, потрясенные видом опаленной юрты. Слава богам, навстречу выбежали люди – хозяева и гости.

Матушка кинулась обнимать, Атын мягко отвел ее руки:

– Грязные мы.

Наотрез отказался остаться и отдохнуть. Не хотелось показываться чумазым на глаза Илинэ. Но ее среди встречающих не было.

Присел на сани спиною к окнам – отдышаться, новости послушать. Даже во двор не зашел. Дьоллох уселся рядом, как бы ни борола охота поскорее переодеться в сухое, поесть горячее. Лахса всхлипнула:

– Цветы твои сгорели, сынок…

Атын не понял, о каких цветах она говорит.

– Об узорах ли плакать, – досадливо крякнул Манихай.

Огонь, оказалось, не сильно повредил юрту, но обмазка стен почернела, и рисунчатая охристая полоса исчезла под копотью.

– Другие наведу, лучше прежних, – рассеянно пообещал Атын.

Перебивая друг друга, супруги принялись выкладывать новости: о следе под окном и кусочке заячьего меха от шапки, о предположении, что дом подожгли Кинтей и Топпот.

– Они это, они, и думать нечего! – кипятился Манихай. – Подлецы, негодяи!

– Нивани их рост-вес вычислил, и Эмчита подтвердила зрящими пальцами, – тараторила Лахса, – а я сразу смекнула: Кинтей за сватовство отомстил!

Осеклась, да поздно, и, чего уж теперь-то скрывать, помянула об отказе сватам.

Дьоллох вопросительно поглядывал на гостей – что интересного скажут? Гости скромно помалкивали. Манихай доложил, спеша опередить жену:

– Айану смерч на крышу унес!

– После ливня оттуда сняли, – кивнула Лахса.

Айана покраснела, спряталась за спину Отосута. Дьоллох бровью в ее сторону не повел и сообщил:

– А на Атына лесной старик напал!

Лахса ахнула, схватилась за сердце. Атын ткнул брата локтем в бок, поспешил ее успокоить:

– Не съел он меня, видишь – живой.

Парню пришлось повторить то, что Дьоллох уже слышал. О том, как медведь почти что набросился, да, к счастью, упавшее дерево помешало…

– Ох, сынок! Бедный мой сынок! – качалась матушка.

– Люди Илинэ чуть не пришибли из-за незнакомца, – пожаловался Манихай. – А это Олджуна…

Он не договорил. Лахса оборвала причитания и наступила мужу на ногу. На лице Атына выступила смертельная бледность, все даже сквозь грязь заметили.

– Из-за какого незнакомца?

Манихай выпучил глаза, завертел руками, силясь что-то сказать. Лахса накинулась на него:

– Ты тут стоишь, болтаешь без конца, а сынок весь в грязном, мокром! Простудится. Езжай скорее, Атын, небось, Урана заждалась.

Развернула онемевшего мужа и погнала тычками во двор…

Гости тоже собрались. Шаман с травником возились-тащили уморенного быка, Атын с Эмчитой молча брели за санями.

– Дай-ка руку, – попросила знахарка. – Тяжко идти, скольжу.

Прощаясь перед домом, задержала ладонь Атына в своей. К чему-то прислушалась и сказала тихо, туманно:

– Человек лепит себя как некое изображение, и не всегда образ оказывается верным. Трудно дается человеку открытие, что был создан всего лишь образ, а не он сам.

А в пасмурном доме, где как будто витал призрак смерти, Урана рассказала все. Об идоле, Олджуне, Йор… О незнакомце, встретившемся Илинэ, имя которого девушка так и не открыла Малому сходу.

* * *

Позднее солнце пробудилось и, дивясь, озарило перевернутый с ног на голову лес. Там, где по праву осуохая времен меньше полдня назад искрился снег, весело бурлила, звенела и щебетала самая настоящая весна.

Соннук боялся выкрикнуть имя Олджуны. Осматривался кругом, заглядывал под кусты. Должно быть, напуганная лесным стариком, женщина добрела до шалаша. Здесь уже близко.

Но шалаша не было. Соннук забыл о ноющей руке, углядев разбросанную поверх кустов одежду. Рукав дохи лохматой косицей крутился в течении ручья… А на груде веток, безвольно раскинув руки, точно подстреленный на лету стерх, простерлось обнаженное женское тело.

…Она умерла. Соннук зажмурился и потряс головой. Не мог, не хотел поверить: она умерла. Не он, а отчаяние исторгло тягучий стон: умерла!

Талые льдинки крупной чешуей взблескивали в потревоженной луже. Или это отражения облаков? Соннук с пристальным вниманием всмотрелся в водную рябь, и колени подломились. Лужа обрызгала лицо, холодом пробрала горящую руку.

Йор победил. Нет той, к которой шел Соннук, ради которой он еще оставался в долине. Жить больше не хотелось. Незачем было жить. Не для кого. Богатство и сила, а главное – Сюр, обещанные в снах правителем зимней страны, потеряли смысл. Зачем Соннуку роскошь и власть, если он не может сложить все это к ногам Олджуны?

Йор убил двоих.

То, что с давних пор угнетало душу, и то, что смертельно ранило теперь, вырвалось из Соннука в раздирающем вопле. Обмяк в луже, опустив в ладони лицо. Ничего не видел, не слышал вокруг, поэтому не сразу уловил движение на ветках, не успел ни обрадоваться, ни испугаться.

– Чего кричишь? – безмятежно спросила женщина и села, притиснув колени к груди.

Она проснулась не столько от его крика, сколько от холода. Озябшее тело покрылось гусиной кожей, в подмышках больно потягивало, и сосцы встали дыбом. Но сердцу было тепло. Сердце пело и ликовало: он не ушел, он ее не бросил!

На искаженном горем лице Соннука отразилось недоумение. Казалось, забыл что-то важное и никак не может вспомнить. Он снова не мог поверить: живая! Взаправду, въяве – живая! Дрожащие губы раздвинулись в улыбке… и сердито поджались. Опустив глаза, парень мотнул головой:

– Зачем разделась?

– Было тепло, – смутилась Олджуна.

О, эти мужчины! Как же стремительно они переходят от скорби к гневу!

Он желчно полюбопытствовал:

– Жарко стало в пургу?

– Разве была пурга?

Соннук прикусил губу: она ничего не помнит.

– Костер на холме разведем, согреешься…

Снял с себя рубаху, кинул на лапник. Прикрикнул:

– Двигайся же, одевайся!

Женщина повиновалась. Рубаха объяла влажным теплом, подол опустился ниже колен.

– Что у тебя с рукой?

– Лесной старик не докушал, – Соннук поторопился вытянуть из-под ветвей волглые шкуры. – Разве ты его не встречала?

– Нет…

– И я не ударил тебя локтем? Нечаянно?

– Когда? – глянула жалобно.

Пурга, лесной старик… Соннук шутит? Хотя рука его впрямь в кровоподтеках до локтя, в двух местах верхний слой кожи содран.

– Где ты была во время ливня?

Олджуна задумчиво кивнула, размышляя о своем:

– Ливень… Дождь очищающий. – Шагнула ближе. – Ты можешь не бояться ме…

Парень вздрогнул.

– …ня, – договорила робко. Хотела сказать, что Йор уплыл, может быть, совсем сгинул, и не смогла. Соннук закрыл рот поцелуем.

Сначала она ужаснулась: что подумает Тимир? Что скажет Тимир?! Тимир прикончит обоих!.. А потом, закинув руки парню на шею, уже не думала ни о чем.

Они целовались долго, отчаянно и безудержно.

* * *

Соннук настоял, чтобы Олджуна забралась ему на закорки, не то ноги в студеных ручьях совсем закоченеют. Ноша была на удивление легкой, хотя он, пережив за малое время мощные сотрясения гнева, страха и горя, полагал, что силы его на исходе. Видно, тело подчинилось сердцу, отдалившему усталость. А сердце пламенело от противоречивых чувств! Одновременно крепло и таяло, стучало, как маленькая кузня, и обмирало. Соннук казался себе взрослым человеком и растерянным мальчишкой, трепетал в смятении и наполнялся счастьем.

Он испытывал так много всего и сразу, что почти не удивился, когда увидел людей. Один высокий и худощавый, второй небольшого роста и тучный, выйдя из-за холма, замешкались, затоптались на месте. Худой развернулся и собрался юркнуть обратно за холм, однако толстый остановился и невольно загородил ему путь.

– Кинтей, Топпот, – вспомнила Олджуна их имена. – Опять натворили что-то и прячутся в запретном лесу.

Смущенный Соннук поставил женщину на ствол лежащего дерева. Она была полураздета, и парни изумленно застыли, но широкое лицо толстяка разгорелось, и глазки умаслились. Топпот не смог бы обойти вниманием и пень, облаченный в женскую одежду, а тут баба в одной мужской рубахе, с голыми ногами!

Через миг приятели узнали в тех, кто им встретился, сына кузнеца и Олджуну. С воплями: «Йор, Йор!», поднимая тучи брызг, приятели без оглядки бросились в ближнюю рощу.

…Внизу сонно журчала вода. Тяжело и длинно падали капли-звуки. Огонь служил добросовестно, сушил одежду, шкуры и согревал двоих. Огонь костра, как домашний дух-хозяин, тоже привык заботиться о людях. За прозрачно-сизой пеленой спокойного дыма сквозила вопросительная бровь новой луны.

Соннук вертел над пламенем прут с нанизанными тушками снегирей и поглядывал на Олджуну. Окутанная распущенными волосами, она сидела на бревешке напротив. Горячий воздух костра играл концами распушенных прядей, глаза мерцали, как вечерние звезды в речной зыби. Это снова была совсем не та Олджуна, которую знал Соннук. Не та, что ходила по юрте с испуганным и настороженным лицом, не та, что после припадков страшно рыдала и ждала новых каверз Йор. Женщина наслаждалась покоем. Она и сама излучала покой – доверчивый и благодарный.

На губах Соннука ярко жили податливость губ Олджуны и холодок ее ровных зубов. Даже в раненой руке осталось больше возбуждающей памяти о нежном изгибе женской спины, чем о медвежьих клыках.

Разморенная теплом, Олджуна лениво потянулась. Томное движение приподнятых рук выпростало из черных прядей крепкие груди. Облитые золотистыми отблесками огня, эти округлости напоминали крутые бока праздничных чаш. Темные ягоды сосцов выступали из колец цвета юной сосновой коры.

Соннук отставил прут с недопеченными снегирями. Ему вдруг захотелось попробовать, каковы на вкус ягоды смуглой груди, если охватить одну ртом и притиснуть к нёбу… потом вторую… попеременно. Парень больше ни о чем не способен был думать. Близость грудей Олджуны дразнила, манила и обещала что-то такое… сладкое, нежное, для чего не были придуманы слова. Потрясенный, Соннук почувствовал, что его плоть болезненно напряглась и отвечает зову женского тела.

И то ли волна ударила в берег, то ли вновь ливень соединил небо и землю, или, может быть, забушевало пламя… В мире случилось то, что случается часто, но всегда будто однажды: двое соединились в одно, и огнедышащая стихия унесла гнездо жарко сплетенной плоти в зыбкое запределье.

Откуда-то доносился упругий звон капели. Они лежали на подсохших шкурах расслабленные и умиротворенные и смотрели в небо. Звонкая ночь кружила их в звездном хороводе.

Соннук услышал, как выровнялось дыхание Олджуны, и понял, что она уснула. Тогда он заплакал. Слезы скатывались по вискам, а взгляд продолжал бродить в вышине. Соннук тихо плакал светлой частью своего существа, которая любила матушку Урану. Теперь светлое в нем увеличилось еще на одну любимую женщину.

Он вдруг подумал, что с тех пор, как Олджуна с ним, его половинчатый Сюр не просит багрового сока жизни. А ведь и впрямь, Соннук совсем забыл о нужде поддерживать Сюр! Дыхание жизни не убавилось, не исказилось. Напротив, словно возросло – нечаянно, незаметно… Может, он, обретя вначале тень, затем крепость костей и непроницаемость тела, сделался, наконец, настоящим человеком?

Соннук придержал взволнованный вздох. Так и есть! Этой осенью к нему пришла взрослость. Он стал смелее, мужественнее и научился жить без брата. Им уже не сойтись. Вот и прекрасно. Кончилось мучение. Интересно, по-прежнему ли одна у них Ёлю?

Исполнилась главная мечта: он – настоящий! Сегодня он довлел над женщиной, как положено мужскому естеству. Должно быть, скоро родится ребенок. Ведь после того, что совершается между мужчиной и женщиной, рождаются дети… Живой Сюр на мгновение замер, и Соннук содрогнулся: Олджуна – младшая жена отца. Все, все на свете успел забыть!

Сердце сжалось от стыда и боли. Звезды кололи глаза, и он упрямо сжал губы.

«Ну и что? – с вызовом сказал звездам. – Надо будет еще посмотреть, кого она выберет – меня или Тимира!»

Мрачный кузнец чуть до смерти не довел обеих жен и дурно обращался с Атыном. Он никогда не был близок сердцу Соннука. Тимир не сумел отдать бадже непустое семя.

Чтобы в глазах богов-покровителей быть истинным мужчиной, мало им родиться. Мало иметь суровую внешность, крутой нрав и мужеское ремесло. Ведь, несмотря на то, что у Тимира на первый взгляд есть все необходимое, он лишь благодаря шаманскому снадобью исполнил основное предназначение мужчины – продолжение рода. А у его сына, пусть никому не известного и вынужденного скрываться, жизнь получится цельной. Достаток – дело наживное, и надо, конечно, о том позаботиться. Но главное – род свой – Соннук начнет с себя. Сыновей у них с Олджуной будет много! Потому что он, некогда затерянный между мирами и не принятый Орто, нынче полноправный человек. Он – настоящий мужчина и знает любовь.

Начало светать. Соннук осторожно высвободил плечо из-под головы Олджуны. Поправил на запястье раненой руки тесемку из черного конского волоса. Олджуна повязала, чтобы скорее прошла ломота. Подкармливая огонь ветками, смотрел на спящую женщину и думал, как же сильно он ее любит. Было ли такое еще с кем-нибудь в пределах и временах? Обеспокоился: не замерзла бы, не заболела. Бережно перенес ближе к костру.

…Только он и Олджуна, только Олджуна и он, они одни на Срединной. Она – его единственная, отныне и навсегда. У них один Сюр, один Дилга, одна жизнь. Сата, Атын, северо-восточная сторона с обещаниями щедрот – все это так далеко и ничтожно по сравнению с огромным счастьем: маленькой, слабой Олджуной в сильных руках Соннука.

Человек-мужчина тихо баюкал свою жену-женщину.

Я без тебя – бесплодный солончак.

Я без тебя – стоячая вода.

Я без тебя – разрушенный очаг.

Я без тебя – дорога в никуда…

Домм четвертого вечера

Ледоход

Видно, поединок стихий крепко встряхнул Коновязь Времен. Мировой столп пошатнулся и нечаянно вовлек в себя остатки зимних месяцев. Великий лес проснулся от короткого снежного сна, расправил занемелые плечи предгорий. Вешние соки забродили в оживших деревьях. Тальник посмуглел кожицей, почки на ветках припухли, как нежные сосцы двенадцативёсных девчонок. Весна шла весело и мощно. Страшась ее нежданного натиска, люди смиренно заготавливали сосновую заболонь и ловили сачками рыбу в озерных прорубях, словно в Месяце, ломающем льды. А тут и впрямь начался ледоход.

Вскрытый покров застрял в узком русле Бегуньи и больно распер ей бока. Свободолюбивая речка не потерпела насилия, вытолкала затор в устье и понеслась к реке-бабушке, вспарывая подол ее зимнего платья. С верховий Большой Реки приволокло торосы величиной с юрту. Лед с оглушительным треском раскалывался вдоль и вскоре ощетинился гигантскими мечами, подъявшими вверх точеные солнцем клинки. Сверкающие лезвия играючи срезали ломти земли и стесывали мшистый камень в подножиях утесов.

Провожать зиму на север вместе с жителями долины вышло соседнее кочевье. Тонготы бросали в звонкие ленты шуги кусочки вяленой оленины, просили реку не заливать половодьем надежные тропы. Эленцы потчевали великую воду вареной жеребятиной, хлопоча о травяных всходах… Но когда они взойдут? В конце этого Месяца кричащих коновязей, в следующем или, по правилам времен года, в Месяце земной силы? Никто не знал.

Старики толковали о конце света. Зрелые мужи хмурились, сердца матерей исходили тревогой, а юным неслыханное потепление казалось подарком богов. Всякая весна чудесна, когда не думаешь о ней, а в ней живешь.

Девушки кидали в реку венки из вербы, увитые прядями белых конских волос с двумя узелками. Один узелок – свое имя, второй – имя возлюбленного. Исполнится вплетенная в ветки мечта, и сама любовь уговорит Дилгу замедлить время. В зеленую пору жизни бог-загадка видится баловнем вроде младшего брата, с которым о чем хочешь можно столковаться. Неиссякаемым бурдюком свежего кумыса представляется будущее молодым. Откуда ж только потом берутся бесталанные женщины и невезучие человеки-мужчины?

С грустной улыбкой смотрела на детей долины Урана. Илинэ привела ее на берег, а вернуться Урана уговорилась с соседками, спровадила помощницу к подружкам. Теперь пристроилась к березке у обрыва, держа на коленях берестяную лодочку – подарок реке-бабушке. Игрушечное суденышко было полнехонько: впереди пара тальниковых лошадок, ближе к корме бык с коровкой.

В юности и Урана бросала в воду венки, хотя замужем считалась с малых весен. Нецелованными губами шептала дорогое имя, приманивая любовь. А когда пришла первая жаркая весна, сталкивались с Тимиром в юрте и отскакивали друг от друга как ошпаренные. Обменивались скорбными взглядами, будто жить им осталось всего один день. Вместо печали Урана тогда испытывала глухое отчаяние, вместо радости – задыхающееся счастье. Юное чувство всегда чрезмерно. Двое переживают маленькие события бурно и страстно, точно река ледоход…

Река подхватила и закачала-взлелеяла лодочку в своих ладонях. Приняла подарок – значит, согласилась довести молитву до ушей богов. Урана молила о доброй судьбе для эленских детей. Себе испрашивала простого – ласковую невестку и внуков. А еще просила дать удачи Олджуне. С тех пор как пропала баджа, ни слуху ни духу о ней не было. «Видно, сожрал Йор злосчастную», – шептались жены кузнецов. Но Урана верила, что Олджуна жива и освободилась от бесов. Жалела ее… Жалела! И ждала.

С громким скрипом и шорохом терлись друг о друга льдины. Не прерывалось движение, беспокойное, как бытие, невероятное, как вечность. Неустанное течение не могли изменить ни зимняя стужа, ни сумятица времени, ни жадный бег мимолетных человеческих жизней. Весну и рождение, жизнь и смерть каждого человека – все это вкупе и любой миг в отдельности знала и видела Большая Река, отражая в себе столько радостей и печалей, сколько было в ней капель.

Всколыхнутая льдиной волна едва не поглотила венок Айаны. Охнув, девочка в безмолвной мольбе прижала руки к груди. Нарядная плетенка вынырнула, поплясала на месте и заскользила между торосами по извилистым водяным тропам. Унесла с собой горячую просьбу и узелок с именем, в котором ни для одной из приятельниц не было секрета. На их глазах росла маленькая Айана вместе со своей любовью, платя за нее высокую цену недетской выдержкой и ожиданием.

Рядом Илинэ о чем-то задумалась и неловко обронила венок. Айана нагнулась над крутояром: не застряло бы «грядущее» подружки в высунутых из обрыва корнях!

А оно и не застряло. Упругое кольцо, все в пушистых звездочках почек, ударилось о корень, подпрыгнуло и мягко легло на воду, а там побежало вдогонку за остальными.

Айана простодушно поинтересовалась:

– На кого загадала?

– Ни на кого. На удачу.

– Странная ты, – со скрытым превосходством вздохнула Айана. – На целый год меня старше, а все еще не знаешь любви.

Плечи Илинэ остались приподнятыми, будто озябла. Наверное, вправду в чем-то она ущербна, ведь все знакомые девушки в кого-нибудь влюблены, иные и не впервой…

Стало жаль веток, оборванных для безымянного венка. Пока украшала его белой прядкой, несколько раз повторила имя Болота, но не дождалась в душе отклика. Расстроилась, вот и выпал из рук веночек, унес тайну безъязыкого сердца.

Поодаль, свесив ноги с обрыва, сидела Самона, дочь тонготского старейшины. Она разглаживала на колене берестяной обрывок. Пышный венок нависал над ее красивым лицом. Вынув из чехла на поясе женский нож, Самона провела лезвием по желтой стороне бересты прямую прерывистую линию. С боков пририсовала еще две косые, без разрывов, с «ножками» снизу. Все три линии сошлись сверху. Увлеченная своим занятием, Самона ничего вокруг не замечала. Илинэ ненароком подсмотрела не предназначенное для сторонних глаз. Хотела отойти, но тут лицо красавицы поднялось из тени венка и улыбнулось.

– Судьбе посланье пишу, – призналась она.

Илинэ знала, что Дилга помечает знаками Круг жизни человека, а чтобы люди сами отправляли богу знаки-посланья, впервые услышала.

Самона пояснила:

– Понимать рисунчатую речь научила меня в детстве покойная мать. Она была одулларкой. Ее народ умеет так сообщаться с богами и между собой.

Ткнула пальцем в прерывистую линию на бересте:

– Видишь, коса? Это я. А эти две линии – Чиргэл и Чэбдик. Трудно мне их различить… Знаю, не можно так-то, но что делать, если оба любы?

Громко шлепнулся в воду, плеснул брызгами венок со скатанным в трубку посланьем. Не потонул, выровнялся и поплыл, серебристой гривной мелькая в гребнях бурно дышащих волн.

Чуткий слух Айаны уловил последние слова Самоны. Фыркнула возмущенно: Илинэ никого не выбрала, а любвеобильной тонготской красотке одного мало. Разъединила братьев, неразлучных до встречи с нею!

…Раньше близнецам нравилось носить одинаковую одежду и делить все поровну. Привыкли, что притягивают взгляды необыкновенной схожестью. А теперь это начало их тяготить, и проявилось угрюмое соперничество. Они упрямо продолжали ходить повсюду вдвоем, но так, будто стерегли друг друга. Когда Самона гостила в Элен, братья дрались каждый день. По уговору право на вечернюю прогулку с девушкой получал победитель, а второй не мешал. Два прошлых свидания отвоевал Чиргэл.

В этот раз, шагая по берегу вслед за Чиргэлом к тальниковому перелеску, Чэбдик решил во что бы то ни стало восстановить справедливость. Собрался биться до тех пор, пока кто-нибудь, он или брат, не сможет подняться. Надеялся, что это будет не он, а в глубине души…

Глубина души редко ошибалась. Впрочем, мужественно думал Чэбдик, если Чиргэл и нынче возьмет верх, то пусть по-честному отлупит, как враг лютого врага. Пусть не щадит ни мякоти, с которой еще не сошли синяки предыдущего боя, ни даже костей. Добросовестно поколоченному человеку-мужчине легче превозмогать боль сердца при виде счастья соперника.

Отыскали подсохшее, ровное место без пней и кустов, словно кто-то радетельный заранее позаботился. Не успел Чэбдик кулак занести, целясь в левую скулу брата, как в его собственную правую щеку саданул железный боёк…

В голове взорвался пучок молний! Ослепительный день на мгновение лишился всяких теней и тайн и без перехода превратился в звездную ночь. Ночное небо кувыркнулось, и неудачливый воитель рухнул на твердь земли.

В глазах возгорелись белоснежные венки созвездий. Они уплывали и вновь вспыхивали до тех пор, пока небо не сделалось пугающе глубоким и черным. А потом под правым веком стало горячо и мокро. Чэбдик очнулся. «Слеза из глаза вытекла», – подумал с тупым безразличием. Но слеза не вытекла, а наоборот, втекла снаружи, сверху. Пришлось приоткрыть веки, тяжкие, будто на них обронили по грузилу. Оказалось, над Чэбдиком плачет Чиргэл.

– Ты живой!

Чиргэл схватил безвольную руку брата и принялся хлестать ею себя по щекам.

– Вот тебе, бык безмозглый! Вот тебе за то, что чуть не разбил лицо Чэбдику! Вот тебе, ревнивый глупец!

Чэбдик кое-как отнял руку, приподнялся на локтях и тронул онемевшую челюсть. Скула и подбородок одеревенели, правое ухо оглохло. Из неведомого мозгового закутка вылетела горстка заполошных звезд. Стараясь не обращать на звезды внимания, Чэбдик проговорил:

– Мы забыли снять обереги…

Одновременно, одинаковым жестом близнецы вынули из-под воротов кожаные мешочки на тонких ремешках с половинками березовой косули. Матушка Эдэринка, умирая, вручила сыновьям лесной знак отцовского рода.

– Слава богам, целы, – пробормотал Чиргэл. Привычно нащупал на своей половинке вмятинки от молочных зубов брата.

Выплюнув на землю осколок разбитого коренного зуба, Чэбдик растянул рот в кривой ухмылке:

– Жаль, что не передний сломался. Вот когда б Самона начала нас различать. Поняла бы, наконец, кто ей нравится больше.

Чиргэл вздохнул:

– Мы с тобой как кремень и огниво. Не можем друг без друга, но и вместе нам быть опасно – искры высекаются.

– Да, по крайней мере, у меня из глаз, – засмеялся Чэбдик, придерживая ладонью вспухшую челюсть.

Братья обнялись.

– Знаешь что, – сказал Чиргэл смущенно, – пусть Самона сама решит. А нам лучше… ну, гулять с нею обоим.

– Обоим, – отозвался Чэбдик без раздумий.

– Если она согласится.

– Она согласится.

Близнецы дружно вздрогнули: из веток высунулось смеющееся лицо Дьоллоха.

– Секретничаете? – ухмыльнулся певец. – Давайте кликнем ребят, тальника надерем?

– Зачем?

– А спрячемся за кустами, как за утиным скрадком, и девчонок напугаем!

…В кои-то веки совпали мысли Дьоллоха и Айаны! Она в это время тоже думала о скрадке. С досадою думала. Будто сидит она в нем, охотница терпеливая, держа наготове лук со стрелой, навостренной на желанного селезня.

Неужто всю жизнь суждено бежать за Дьоллохом, звать-умолять, плача и задыхаясь? Мимо прошел! Самоне кивнул слегка, а ту, что его имя весенней завязи шепнула на счастье, не заметил… Опять промахнулась Айана в скучном своем выжидании. Сло́ва молвить не успела – пропал в кустистом леске, где до того скрылись братья.

Девочка оглянулась и озадаченно сдвинула брови. Разве стояла позади молодая тальниковая поросль? Вроде не было ее только что. Попеняла себе: совсем рассеянной стала, точно без Дьоллоха и солнце не светит.

А рощица-то – ой! Шевельнулась… дрогнула… придвинулась ближе! Айана взвизгнула. Девушки обернулись и, в страхе вцепившись друг в друга, заверещали весело и отчаянно. Молодайки неподалеку тоже вначале взвопили, потом засмеялись, углядев за сквозистой купиной шапки парней. На берегу, как на гусином озере в пору линьки, поднялся многоголосый гвалт.

Парни побросали кусты в кучу, руки проказливые раскинули – и ну гоняться за визгливыми девками! Красавицу Самону, изнемогающую от смеха, окружили семеро. Едва оклемалась, глядь – двое остались, других след простыл. Только и слыхала сквозь галдеж, как охал кто-то, спасаясь бегством от болючих тычков. Кулаки у близнецов не мягче двух пар чекмарей. Отвердели в боевой учебе воительницы Модун…

Айана сама в толк не взяла, как очутилась в объятиях Дьоллоха, да и он не понял. Глянули лицо в лицо, красные, встрепанные, глаза сумасшедшие у обоих. Отпрыгнули в стороны – и бежать!

Летела Айана вдоль берега счастливой птицей и думала, что настоящей охотницы из нее не вышло.

Дьоллох мчался, не зная, зачем и куда. Не судьба ли столкнула его сегодня с малявкой? Впервые смуглое лицо ее, темной звездою посередь лба меченое, почудилось красивым и дорогим. Будто наконец-то воссоздалось в мыслях то, что давно и безуспешно силился вспомнить.

Остальным некогда было о чем-то думать. Веселая гурьба с визгом и хохотом повалилась на тальниковую груду… Отчего же не пошалить всласть, не посмеяться безрассудно и вольно от распирающей радости жизни? Большая Река простит, она сама в ледоход такая – сумасбродная да гулливая!

* * *

Атын оказался в гуще потехи. Тоже смеялся, кричал, барахтался, а глаза привычно выискивали рыжую доху Илинэ. И не находили. Не было здесь Илинэ. Веселье сразу ушло, как вода в песок. Атын подавился остатним смешком, раскашлялся и насилу вырвался из кучи-малы. Пестрый мир еще скакал и кружился, но на тропке, огибающей мыс, выделилось рыжее пятно. Сбрасывая весенний хмель, Атын помотал головой и кинулся вдогон. На бегу прощупал засунутое за пазуху глядельце – не погнулось, не треснуло ли?

Из ума не выходил рассказ Ураны о встрече Илинэ с незнакомцем, из-за чего люди до сих пор смотрели на девушку косо. Атыну ли не знать, кто этот «незнакомец»! А он-то надеялся, что Соннук не догадается, кому Сата отдан на хранение! При всей зыбкости жизни, или именно поэтому, двойник упорен и несгибаем. Он превратился в опасного и коварного врага. Скоро уйдет из Элен, чтобы вернуться сюда с белоглазым. Говорящие грани волшебного камня когда-то показали, как за их спинами горит и рушится Земля!..

Близнец уже не нуждается в искусственном вливании жизненной силы. Нашелся другой, простой и ужасный способ. Выяснилось, что поделенный Сюр может жить надвое. Но смерть-то надвое не разделишь! Ёлю у них одна. Выходит, раз Атын жив, лесной старик не задрал Соннука.

Тогда, в лесу во время пурги, Атын не сразу понял, кто спас его от медведя. Как двойник очутился рядом? Почему кинулся на помощь? Если ради спасения своей жизни, то зачем он ею так страшно рисковал, всегда для него драгоценной? А если рисковал, чтобы спасти брата, значит, тот ему дорог? Не верилось в такую привязанность близнеца.

Атын знал: Илинэ не отдала Соннуку волшебный камень. Двойник до сих пор не покинул долину потому, что не добыл Сата. Он, видно, обязался унести его белоглазому.

Илинэ не пожелала открыть людям имя того, кто встретился ей у Крылатой Лощины. Обезумевшая толпа едва не растерзала ее… Измаянную душу Атына точила вина, которую бессилен был унести с собой ледоход, а все же он был рад, что Сата у Илинэ. В руках хорошего человека волшебный гранник способен на чудо. И оно произойдет! Чистая душа Илинэ подскажет, как избавить Орто от демона. Атын очень надеялся.

А не получится – что ж… С осени готов честный меч. Юный кузнец заговорил его на смерть белоглазого. Если у него вообще есть смерть.

Может, стоит поискать Соннука в лесу? В последний раз попробовать сделать его настоящим человеком? Поговорить с ним по-доброму? Привести, в конце концов, к отцу-матери, признаться во всем?

…Нет. Раньше надо было решиться, а теперь поздно. Крепко утвердился в Соннуке злокозненный нрав. После, потом, когда Сата и заговоренный меч уничтожат черного странника, Атын постарается убедить близнеца в его неправоте. Или заставит мечом явиться их общую Ёлю… Девятый кузнец не опорочит честь славного рода. Люди Элен никогда не узнают, что сын Тимира едва не обрек их на гибель.

Атын догнал девушку и остановился позади, не смея вслух имя назвать. Илинэ оглянулась на звук шагов. Попятилась – страх метнулся в глазах:

– Ты?!

Как смущение перебороть, что ответить? Язык стал косным, будто у старого коваля Балтысыта.

– Э-э, домой, вот, иду.

О том, что в леске дожидается привязанный Дайир, напрочь забыл.

– Ты? – спросила снова. – Или не ты?..

«Не я, близнец мой!» – чуть не крикнул в горечи. Илинэ думает, что Атын – Соннук. Вернее, думала, что Соннук – Атын… Полагает, что это он бросил ее на потраву толпе! Или о чем-то догадалась? Ей с детства известно о маленьком идоле Атына. Об Идущем впереди.

Едва удержался от соблазна выложить все о близнеце, без пощады к себе, без оправданий. Вздохнул обреченно:

– Да я это, я…

Торопясь, суетливо вытащил из-за пазухи глядельце. Девушка в смятении вздернула брови. Отражатель выскользнул из дрожащих рук и пал на тропу осколком солнца.

– Подарок тебе, – пробормотал Атын, поднимая свое творение.

Срез чистейшей воды, с ладонь Илинэ величиной, ожил от ее благодарной улыбки.

– Как же сумел изготовить такое? – прошептала, не отрывая от вещицы изумленного взора. – Растопил горный хрусталь? Воду заставил окаменеть?

Глянула на юного мастера. Глаза чудесные, искристые. Звезды-глаза. Парень, близкий к обмороку, голову опустил. Тело, казалось, сейчас воспламенится. Стыд снедал за откровенность сердца – громкий стук его возвещал мир о великой радости.

Девушка шагнула близко-близко. Атын почувствовал на шее легкое дыхание. Замер, не способный ни двигаться, ни думать. А Илинэ быстро привстала на цыпочки и прижалась теплыми губами к его безответным губам.

* * *

Сандал поднялся на утес, чтобы с высоты птичьего полета окинуть взглядом побежденную зиму. Старая злыдня не сумела удержать власть на Орто, а блеснула-таки остатками величия. Яростной белой змеею ползла зима из одного горизонта в другой. Вздыбливала и раздирала тяжко дышащую речную грудь, стиснутую меж скалами двух берегов. Покорная, но не покоренная, тянулась в угрюмую вотчину – сумрачную страну на краю Йокумены.

Зима пела в полный голос. Проказливое горное эхо подолгу играло в ущельях каждым скрипом, всплеском и грохотом, из которых слагалась гулкая песнь. Ледяная чешуя зимы, цвета кипенной раскаленной полуды, лопалась и отслаивалась кусками, крошилась и таяла. Но упрямые обломки вновь и вновь цеплялись друг за друга, вылепливая собою скользящее по течению змеиное тело. Только хвост, раскидывая по сторонам струпья омертвелой кожи, разветвлялся в верхах почти уже вольными веселыми речками.

Ворожа ветреную погоду, летели легкие облака, и мысли Сандала сплошным потоком неслись в будущее.

О том, что мысль, не высказанная вслух, течет в будущее, говорил когда-то верховный Ньика. А высказанная либо возгорается делом, либо гаснет в небесном озере потухших слов.

Слова Эдэринки, которая пожелала следовать за мужем в инобытие, не погасли – превратили Хорсуна в старейшину. Шаманские заклятия Нивани изгнали из Элен Йор. А он, Сандал, не сумел применить против нечисти божественное слово. Дух зла, сведущий в чужих тайнах, перехитрил слабого жреца…

Горечь, горечь! О, непостижимая Орто, где власть имеет страдание сердца, перед которым меркнет телесная боль!

Сквозь шум ледохода донесся чей-то хохот. Глянул вниз – и тотчас волна ярости подкатила к горлу. Без толку упреждают звезды о конце света беспечных детей Дэсегея! Вон они, косяками необъезженных стригунков ржут и бесятся на берегу. Путаница времен для них – повод для гульбищ! Весна-озорница запустила в кровь преждевременный солнечный ток! Смутны, неуправляемы, как ледоход, влеченья весны!..

Щеку ущипнул порыв ветра. Стараясь обуздать раздражение, жрец отвел глаза от берега и в замешательстве потер веки. Почудилось, что в Диринге мелькнул черный торос. Всмотрелся внимательнее – нет никакого тороса. Шутить изволит старое зрение… Но тут странный звук, похожий на могучее рычание, докатился с Диринга.

Надо же, как искажаются, грубеют звуки, пока летят вверх сквозь воздушные толщи! Видимо, с треском переломилась и рухнула в воду сухая отжившая ель. Лес вокруг озера старый, по всему побережью торчат скрюченные пальцы коряг… Так успокаивал себя Сандал, а глаза в тревоге устремились к шаманскому жертвеннику. На лиственничном столбе все еще трепыхались лохмы шкуры черного тельца.

Пятнадцать весен назад жрецы погребли обугленный череп и кости Сордонга под пеплом его сожженного тордоха. Прах сердца, печени и почек поместили в тюктюйе и бросили в воду, привязав камень, небольшой размером. А волны плеснули, будто со скалы верхушка сверзилась. Вот когда Сандал в первый раз услышал этот жуткий рык, что прошил землю, как током. Испуганный Малый сход словом не заикнулся о гигантской ящерице Мохолуо, якобы обитающей в озере. Кто-то высказал предположение о Водяном быке. Водяные быки бродят под землей и любят спать возле больших озер.

Силис, мир его душам, убедил всех, что голос подал дух шамана. Мол, жертвенное мясо почуял. Черный телец ускакал в ад адов Жабын на краю Преисподней. Шаманские духи благосклонно приняли угощенье. Вкусили поминальной пищи и люди, отдавая дань последнему гостеприимству отшельника. Подневольному и поминальному… Но как показали последние события, несмотря на предостережения, душа Сордонга вернулась на Орто духом Йор. Видно, все же велики были его чародейские силы. Убежала куда-то одержимая Сордонгом Олджуна. Идол с батасом тоже пропал бесследно. И когда успела их подхватить-унести? Трупа женщины так и не нашли. Увлекло, верно, с ливнем в далекие дебри…

Натворила-таки бед схватка стихий! Совсем сбила с толку время. Уничтожила оберегающую стену призрачных коновязей, с трудом и усердием возведенную жрецами вокруг долины. Поглотила сильнейшее заклятье у жертвенника, освободила Диринг и Сытыган от невидимого заслона, замкнувшего зло.

Сандал усмехнулся, вспомнив, как Лахса кричала, что Илинэ – сестра Олджуны. Надо думать, кумушки Элен до сих пор обсасывают сладкие косточки вести.

Абрыр как-то обмолвился, будто племянник его Кинтей сватался к Илинэ и получил отвод. Потом слух прошел, что Кинтей с дружком пытались поджечь дом Манихая и Лахсы. Отомстить хотел несостоявшийся жених, да не вышло. Словно нарочно ливень выпал. А разоблаченные поджигатели двинули на север к родне.

Стало быть, не всем страшна темная дыра, что распахнулась на северо-востоке, точно зияющее жерло чудовищной дымоходной трубы. Из тех мест бегут на юг звери, птицы и даже рыбы. А люди куда как храбры! Не верят, что Джайан ощерился провалом, из которого на Срединную рвется вечно голодное зло.

До великого затмения осталось шесть звездных щелчков пальцами. А лишь небо, вспыхнув, погаснет, бури, смерчи, ураганы – какие ни есть стихии – обрушатся на Орто. Брешь, уже и название обретшая, засосет в себя Срединный мир, выворачивая наизнанку, ведь перед вратами в Джайан бесы перекручивают навыворот все, что туда попадает… Но если сумасшедшее время поскачет быстрее, восьмигранный мир съедет с опор раньше.

Не напрасно Модун готовит к битве молодой отряд. Хорсун разрешил заказать непосвященным мечи. Мальчишки, говорят, справляются с оружием не хуже ботуров.

Сандал вздохнул. Жрецы, бесконечно занятые чьим-то здоровьем, так ничему и не научили тех, кто имеет джогур. Провели два-три занятия, и все заглохло. Ребята находятся в витке Впередсмотрящей мечты, а скоро окажутся на пороге Творения жизни. Надо бы снова собрать этих «странных» детей. Пусть они, самовольные, самолюбивые, дерзающие изображать в пещерах души существ, подумают о своем жребии спасения Орто…

Кинув рассеянный взор на северные горы, Сандал встрепенулся в новой тревоге.

Соседнее тонготское кочевье нынче вроде бы приютилось в южном конце долины за Полем Скорби. А что же тогда за дым клубится в противоположной стороне за горами? Не заметил сразу! Ого, да там оленьи стада, а людей-то, людей сколько! Снуют, копошатся, как муравьи, чумы ставят. Многие в белом… Неужели жрецы? Ох, нет, в белое рядятся тонготские воины сонинги! Значит, враги?!

Сандал невольно вскрикнул, усмотрев еще одно неизвестное стойбище за прикрытием лиственничного колка. Здесь также гуляло несколько оленьих стад. Олени показались очень крупными. Через мгновенье, сообразив, что это лошади пришлых саха, жрец бросился к лестнице.

Домм пятого вечера

Неведомое грядущее

Воительница торопила багалыка с Посвящением, доказывая, что ее подопечные готовы к нему как нельзя лучше. Хорсун же не помышлял ломать издревле заведенный порядок, по которому выучеников принимали в молниеносные к осени. А Модун настаивала. Эту женщину не свернуть, если что втемяшит себе в голову…

Багалык знал, чем подпитана поспешность воительницы. К исступленному карканью Сандала он относился с прежним презрением, но теперь и Модун принялась неустанно твердить о неизбежности сражения с демонами.

Ботуры, бывало, нет-нет да напрашивались поглядеть на ее занятия. Потом сдержанно хвалили наставницу и рассказывали об успехах ребят. А Хорсун еще не видел их в учениях. Нет нужды поощрять безудержное рвение парнишек и чересчур настойчивое раденье Модун. Во всяком случае, до времени. Достаточно и того, что разрешил непосвященным заказать болоты.

Вчера он в очередной раз отказался проверить готовность юного отряда к испытаниям, и женщина оскорбленно сказала:

– Дилга пожелал оставить нам тени памяти вместо родных. Мы оба прикованы взорами к прошлому, и мне, как тебе, иногда кажется, что бремя яви тяжелее сна, в котором живут Кугас, Дуолан и Нарьяна. Но хочешь ты или не хочешь, жизнь продолжается, и она не бесцельна. Пристало ли идти к грядущему пятясь, багалык?

– Это мое дело, как я к нему иду, – вспылил он.

– А ты и не идешь, – зло усмехнулась Модун. – Ты заживо похоронил себя Осенью Бури.

Воительница резко повернулась и вышла. Не успела узреть изменений в лице Хорсуна, чему он был рад. Горячая кровь с силой прихлынула к щекам, лицо и уши разгорелись, как у наказанного мальчишки.

– Нарьяна, – позвали непослушные губы.

Слабая тень колыхнулась на ровдужной занавеске в левой половине юрты.

– Нарьяна, – повторил Хорсун и отчаянно прислушался к звукам.

Объяло обманчивое ощущение сна. Неправды, неяви. Безотчетная рука достала меч из ножен. На миг захотелось отречься от настоящего, отказаться от будущего. Отдаться на волю блаженному забытью. Безымянный палец легонько провел по лезвию, надавил сильнее… Багалык смотрел на тонкую струйку крови и медленно приходил в себя.

Модун права. Он не подлинно жив. У его судьбы не только глаза беркута, но и клюв орлиный. Слишком глубоко было позволено запустить в сердце язвящее острие клюва. Сам беспристрастный судия Дилга вложил слова в уста воительницы. Перед лицом Хорсуна изобличено лукавство сегодняшнего его бытия. Не могла любящая жена желать мужу и воину неполноценной жизни. Нет вины Нарьяны в том, что он живет памятью, предпочитая сущему миру уход в воспоминания. Слабовольная душа багалыка выбрала этот путь, потому что… так легче.

О, зачем Силис, покидая Срединную, доверил ему Элен?! Ему, не способному подчинить мгновенные прихоти воле! Только ли потому, что нрав Хорсуна не извилист и язык не раздвоен? Лучше бы покойный направил свой указующий перст на Сандала. Время явило: главный жрец прав чаще воеводы. Старейшиной должен был стать человек, который действует осмотрительно, а не скоро! Силису ли, искушенному во власти, было не знать, что решения правильных поступков полезнее прямолинейных?

…Но, может, мудрый Силис, одною ногой ступив в инобытие, узрел со стороны начертанье грядущего Элен и багалыка? Или он видел в нем то, что тот сам в себе не видит?..

Всю ночь размышлял Хорсун над словами воительницы.

– Отпусти меня, Нарьяна, – попросил устало под утро и уснул так спокойно, как не спал давно.

Известив Модун о своем согласии установить боевую пригодность ребят, багалык немного растерялся, когда она тотчас же отозвалась:

– Идем. Отряд ждет.

Развернулась круто, как вчера, и Хорсун молча пошагал за ней, словно конь на поводу. «Иду не пятясь – вперед, как ты, наставница грядущего!» – говорил с Модун не вслух, улыбаясь глазами.

На поляне за крепостью и Полем Скорби, где вздымались к небу два сросшихся кронами кедра, воеводу впрямь ждал дружный строй новых ратников. Все были одеты в короткие ровдужные кафтаны без опушки и украшений и легкие торбаза. Несколько бойцов в плетенных из конского волоса шапках, остальные без головных уборов.

Хорсун удивился числу желающих пройти Посвящение. Они стояли в два ряда, не меньше пяти с половиной двадцаток человек. На памяти багалыка подобного еще не бывало.

Модун командовала немалым отрядом без тени самодовольства, четко и хладнокровно, будто Илбис на роду заповедал ей повелевать. Подчинялись наставнице беспрекословно и смотрели на нее с немым обожанием. Рослые и плечистые парни во втором ряду почти на голову возвышались над первым. В нем багалык приметил приземистых тонготских ребят из соседнего стойбища. Оно не имело своих сонингов… Ох, не в этой ли учебе крылась причина нынешнего кочеванья тонготов в непременной близости от Элен?

Хорсун пожалел, что не позвал с собой Быгдая и еще кого-нибудь. Вместе стало бы интереснее начальные пробы вести. Поистине изумительного мастерства добилась воительница от мальчишек. Звонким языком стрел рассказывали луки о меткости своих хозяев. Ни одна стрела не улетела за темный столбец на подставке – мишень высотою с человека-мужчину.

«Двадцать двадцаток шагов, – прикинул багалык, – приличное расстояние для желторотых». А мишень отодвигали все дальше и дальше. На макушке ее красовалась изодранная шапка, на прибитой поперек палке болталось рубище старой дохи. «Грудь» с черной пометиной сердца даже издали смотрелась впалой и чахлой. Видно, не одна весна упорных занятий выщепала, изрыла острыми жалами выбоину на столбце.

Пришел черед копий и ножей. Будущие ботуры неплохо владели и этой наукой, метательной в дальнем бою и колюще-режущей в близком. Багалыку особенно понравился один малорослый паренек, наверное, самый младший. Он орудовал сразу двумя батасами. Яркими молниями мельтешили они в ловких руках. Для того, кто понимает в этой опасной игре, подлинным наслажденьем было следить за вкрадчиво-рысьими движениями, ударами прямыми и обратными, с растяжкой и засечкой. Ножи чудились не орудием, не чем-то отдельным от гибкого тела, но продолжением рук.

Разрумяненный мастер-поножовщик запустил верткие батасы в черное сердце мишени, остановился и весело тряхнул головой – словно праздничный танец завершил. Тут с него слетела шапка и по спине скользнула длинная, вся в разноцветных бусах, коса…

– Девочка! – ахнул, забывшись, Хорсун.

– Мне четырнадцать весен, – звонко сообщила дерзкая, глядя на него лукавыми глазенками, – и у меня есть жених!

Посчитав мелькающие тут и там шапки, багалык присвистнул:

– Да тут двенадцать девчонок!

– Двенадцать, – подтвердила Модун с вызовом. Ноздри ее тонкого носа воинственно трепыхнулись. – Их немного, но они хороши! Я отсеяла многих, и мальчишек тоже. Всех, кто оказался негоден к ратным трудам.

Багалык полагал, что увидел лучшее, но показательный бой с мечами сильнее поколебал его сердце. Болоты были старые, вероятно, отцовские или даже дедовские, лишь десяток мечей сверкал новым железом.

Ребята превосходно знали истоки движений, что роднят орудие с человеком. Рукояти вливались из ножен в руки с неуловимой быстротой. Клинки били вверх безудержно и в то же время мягко, как яркие струи восставшей воды. Юные воины изучили простые удары как свои пальцы. Пальцы же отлично усвоили, что расстояние, измеренное даже кончиком ногтя, вольно решать, подарить воину жизнь или передать ее Ёлю.

Каждый боец управлял мечом властно и нежно. Каждый чутко улавливал мгновение, в которое клинку дозволялось повести хозяина за собой. Ни один меч не зрел острием землю. Все были готовы атаковать и обороняться – сверху, снизу, с боков, с какой бы стороны ни подступил противник. Упругие тела свободно и плавно текли из одной стойки в другую, точно легко гнущиеся весенние плети.

– Гляди в оба, вояка с мечом! – с досадой крикнула Модун жилистому тонготскому парнишке. – Чужой нож и стрела спешат к тебе с разных мест!

…Из далекого времени до багалыка донесся голос отца:

«Следи за стрелой! Видишь? Хорошо! А теперь приметь вместе с нею бутон цветка в траве и тучу в небе!»

Сколько весен было тогда Хорсуну? Он запамятовал. Осталось только эхо непереносимого детского страдания из-за того, что не мог видеть все одновременно.

«Вмести во взгляд свой всего одну стрелу… всего одно небо и одну землю! Разве это много?» – «Не могу!» – «Сможешь!»

Когда проверка завершилась, Хорсун сказал негромко:

– Они еще дети, Модун. Их тела, бесспорно, резвы, но души неопытны и некрепки.

Воительница ответила:

– Что ты знаешь о тех, кто наступает тебе на пятки? Они не похожи на нас так же, как мы на наших отцов, а те на дедов… Воины моего отряда, в отличие от некоторых других, сведущи в победах предков и вольны без запинки перечислить имена героев былых сражений. В красках распишут тебе битву Элен с гилэтами, поведают о Смеющемся левше, доблестном человеке с орлиной судьбой. О твоем отце, багалык! Старец Кытанах рассказывал нам о нем. А о твоих подвигах в стычках с барлорами и хориту говорили наши отрядники.

– Пусть так, но ребята слишком юны для тяжелых боев, – смущенно хмыкнул Хорсун.

– Они считают себя настоящими воинами. Они и есть настоящие, – страстно заспорила Модун, – и с гордостью станут носить звание молниеносных! Я верю: о предстоящей битве люди будут петь олонхо и сказывать легенды через множество множеств весен!

– Мальчишки… и девочки могут погибнуть.

– Ты забываешь, багалык, что может погибнуть вся Орто! Столь ли важно, в этом случае, кто из нас в каком возрасте и кто какого племени-рода? Все мы – жители одной Земли. Угроза ее гибели – наша общая беда. В сдвинутые времена людские судьбы, словно реки, сливаются в перекрестьях живых путей. Нам дан выбор: трусливо прятаться по углам или попробовать выстоять вместе… Выстоять – и победить! Высокий жребий моего отряда начертан вызовом всесокрушающих звезд. Тебе известно: Круг Воителя начинается с маленькой звездочки, что спит ночами в заливе. Круг нарастает и густеет по закону ытыка – от малого к большому, проходя по всему ночному небу. А заканчивается той же звездочкой у берега Большой Реки… Мне ли напоминать багалыку о древней вере ботуров в путь, исходящий из начала дорог, куда эти дороги вернутся?

– Ведом ли детям закон ытыка?

– Они знают, что смертны, что могут погибнуть, но сложить оружие к стопам врага они никогда не смогут! Любой из них думает о своей Ёлю ежедневно и жаждет умереть достойно воина, когда бы и где ни грянул его срок – на поле боя или на старческом одре… А коль скоро удастся возвратить Срединной прежнее спокойствие, то разве плохо, если не только их руки, но и головы останутся верны сокровенному воинскому духу? Этих людей всегда будет тянуть туда, где несчастные нуждаются в помощи. При всем том не в одной лишь безумной отваге видят они смысл жизни человека на Орто. Уж тебе ли не знать, багалык: дурные помыслы выжигаются в бою, как окалина в кузнечном горне! Те, что прошли Посвящение битвой, неспособны на ложь и предательство. Нет людей совестливее, честнее и преданнее их.

Хорсун молчал. Ему нечем было возразить. Помедлив, он отстраненно заметил, что новые мечи очень хороши, и спросил, кто их ковал.

– Сын Тимира с помощниками, – сказала воительница. – Наследник не посрамил отца, вырос серьезным мастером. Придумал добавлять при сварке клинков небесное железо.

– Небесное железо? – подивился Хорсун.

– Парень нашел богатый кладезь синих рудных камней подле скалы, в которую ударила молния. Старые кузнецы говорят, будто в залежь попали крупицы небесного огня. В мечах Атына великое число отливных слоев из железа, взятого в разных местах. Иные пласты так тонки, что почти прозрачны. Многослойность придает клинкам необыкновенную остроту, а верхний покров лезвий, приправленный небесным железом, обещает веками не знать другой ржави, кроме текущей во вражеских венах.

– Способен ли такой меч на лету рассечь надвое охапку листьев? – заинтересовался багалык, с восхищением проведя пальцем по отменно отполированному, голубоватому телу клинка.

– А ты попробуй! – засмеялась Модун и попросила кого-то из ребят собрать листья.

Мокрые кучи осенней листвы слежались, но не успели сопреть за короткую зиму. Взмах-молния меча – и подкинутый ворох разделился ровно на два. Ни один волглый лист не прилип к льдисто гладкому клинку. Хорсун подобрал и осмотрел те, что попали под лезвие, и впрямь изощренное необычайно. Срезы были чисты и прямы, как сам клинок.

– Мы показали тебе слабое отражение нашей сноровки, – заявила воительница. – Отряд изучил бескровные приемы хапсагая лучше, чем ты потолок над собственной лежанкой в тоскливые дни. Ребята готовы сровнять врагов с землей, стереть их в пыль под ногами коней, а скачут так, что завидует ветер! В воде как рыбы…

– …а в небе как птицы, – улыбнулся багалык. – Ты убедила меня, Модун. Испытания проведем… ну, скажем, раньше обычного. – Кивнул ободряюще: – Думаю, Посвящение пройдет бо́льшая часть твоего отряда.

– Пройдут все, – твердо сказала женщина.

Сразу после проверки юные воины побежали к Большой Реке. Хорсун тоже отправился отдать дань почтения уходящей зиме. Наблюдал за игрищами юнцов и снова сомневался в необходимости скорострельных испытаний. Что ж, у взыскательного Камня Предков наверняка выявится неосновательность затеи. Старики не дадут неоперенным вольничать, и Хозяйки Круга посмотрят на них опытным оком. Неизвестно еще, как народ воспримет пополнение дружины новыми воительницами. Если уж вправду замаячит битва, ботуры хоть сегодня примут удар. Отряды, испытанные годами и стычками с воинами чужих племен, соберутся в полном вооружении, не успеет табык три раза стукнуть. Не понадобится кидать в бой зеленую молодь.

Багалык вдруг подумал, что мысли его стали ворчливыми, точно у брюзги, который завидует юной весне… Перед глазами всплыло высокомерное лицо главного жреца с искривленным от вечного недовольства ртом, оттянутым шрамом. Да-а, еще двадцатка весен, и лицо Хорсуна, пожалуй, станет таким же брезгливо-надменным. Аж передернуло от отвращения.

Заходя за мыс, багалык отпрыгнул в сторону: какой-то паренек с шальными глазами несся на него. Даже не остановился глянуть, кого едва с ног не сшиб. Вряд ли и человека-то заметил, промчался с шумом и ветром, словно мгновенье назад бед натворил.

«Атын, Тимира сынок», – узнал опешивший Хорсун. Х-м-м… Вот тебе и «мастер серьезный»! Кузнецы-то, по сути, должны быть еще суровее ботуров, ведь корни их мастерства старше воинских. Вспомнилась старая песенка ковалей.

Воин однажды сказал кузнецу:

«Высоконравье тебе не к лицу!

Счастлив будь слышать воителя речь,

если велит – делай нож или меч,

ведь мастерство знаменитых бойцов

старше, чем рукомесло кузнецов!»

Меч свой из ножен небрежно достал

и в наковальню без страха вогнал.

Было взмахнуть и ударить легко,

но не извлечь, что вошло глубоко

в пень сквозь железо почти на ладонь –

тут хоть на палец, попробуй-ка, стронь!

Воин старается, воин пыхтит –

меч в наковальне, как мертвый, сидит!

Глянув на это усилье, кузнец

с тихим смешком произнес, наконец:

«Чьи старше корни, воинственный брат,

скажет тебе мой правдивый булат».

И хладнокровно умельца рука

вынула меч, не шатая клинка!

Раньше, чем обидная песенка перестала звучать в голове, опрометью бегущая девушка слепо ткнулась в грудь багалыка на изгибе тропы. Хорсун близко увидел ее залитое зарею лицо, сияющие глаза и отступил. Она опомнилась, охнула и, бросив на него полный ужаса взгляд, скрылась.

Илинэ! Отчего бог-загадка постоянно сталкивает его с этой девчонкой? О чем предупреждает?

…Сандал нашел новорожденную девочку в год Осени Бури у себя на пороге и осмелился назвать сытыганку истинным именем Большой Реки. Если Хорсун правильно понял вопли Лахсы, Илинэ – родная сестренка Олджуны. Младшая дочь Никсика, покойного старшины Сытыгана… Зачем жрец, всегда столь опасливый, дал подкидышу имя, открывающее душу матери рек?

Олджуна, принеся крохотную сестренку к жрецам, сказать о том не смогла или не посмела, как не говорила о многом, что угнетало ее душу… О, если бы вернуть весны обратно, услышать доверчивый детский голос: «Отец»! Отцом называла Хорсуна бедная девочка, к смерти которой он, бессердечный человек-мужчина, приложил свою могучую руку. Так же, как пустоголовый Тимир, который поверил омерзительным россказням Йор…

Плечи заставил дрогнуть приглушенный оклик. Нет, не почудилось. Назвали по имени. Голос был женский. Низкий, упругий и одновременно очень нежный. Он сулил страсть и смирение, и готовность принять телом любые причуды любовного пыла. По крайней мере, подобные мысли вызывала у багалыка владелица этого голоса.

Ничего хорошего не сулила Хорсуну встреча с Долгунчей. Не так давно он был еле способен сопротивляться приливам мужской жажды. Желание любви несло его к чаровнице с дикой силой. Теперь багалык с тою же силой возненавидел свое влечение. После повинных мыслей о злой судьбе Олджуны в душе поднялась волна неприязни к Долгунче. Певунья навязчиво продолжала попытки внушить ему постыдное любострастье. Сердце багалыка топил страх перед отступлением, мучительно-сладкой неволей под властью женщины, в чьих мягких, обволакивающих движениях столько же коварства, сколько в зыбучей трясине…

Долгунча ждала, прислонившись к скале. Хорсун медлил и тянул мгновенья. Глупо было бы сделать вид, будто что-то забыл, развернуться и удариться в бегство. Еще глупее пройти мимо, скроив холодную мину… Глупая весна! Лицо ожгло внутренним жаром. Не иначе нечистое это место, если все, кто по нему проходит, краснеют и мечутся, как саранча, прыгнувшая на горячие угли!

С другого края скалы, со стороны Элен, раздались шаги, стук посоха и позвякивание колокольцев. Человек спешил и задыхался. Беспорядочный день еще не устал преподносить багалыку встречи с неожиданными людьми: на сгибе тропы показалась прямая, иссушенная, точно жердь, фигура главного жреца.

– Да будут благословенны дни твои, – молвил он, переводя дух.

Хорсун обернулся. Долгунча испарилась, подобно утреннему сну. Сандал и предположить не мог, как багалык в этот раз был рад видеть его, единственного на тропе. Старого человека с тревожным лицом, обезображенным шрамом.

Беспокойно перебирая посох, жрец сказал:

– Я искал тебя, багалык, чтобы известить о нашем неведомом грядущем: с севера Элен окружают враги.

Домм шестого вечера

Брешь

Малый сход расположился в Двенадцатистолбовой юрте. Решили послать на разведку мальчишек из отряда Модун. Это было их первое задание. Вскоре часть группы вернулась с донесением, а часть осталась на Пятнистой горе следить за чужаками.

Пятнистая гора, сбитая из красного песка и светлого камня, что дало ей название, возвышалась чуть дальше лиственничного колка. Она предваряла собою правую гряду островерхих утесов, которые загораживали долину с севера. Слева начинала свой разбег левая гряда гор. На сплошной, без перешейков, вершине темнел редкий сосновый лес. Пятнистая была удобна для наблюдения и охраны, но выставить на ней стражу пришельцы почему-то не догадались.

Разведчики доложили, что в стане смешаны люди нескольких племен и олени у них разномастные. Среди невеликих в росте оленей тонготов и ньгамендри бродили большие рыже-бурые одулларские и совсем мелкие, едва ли крупнее гуранов. По-видимому, олешки племени луорабе – обитателей берега Мерзлого моря. Судя по меткам на ушах, животные принадлежали разным хозяевам, хотя находились в одном стаде. На боках лошадей тоже красовались разные тавра. Табун пасся в березовом придоле у Пятнистой горы.

Люди ставили чумы. Перед опрокинутыми нартами сидели ездовые собаки тундровых одулларов. Народу, не считая детей, было на удивление много. Лазутчики выделили около двух двадцаток сонингов, облаченных по-военному в белое и при полном вооружении.

Присутствующие на сходе обменялись тревожными взглядами. Если сонинги ходят в боевой справе, значит ли это, что их намерения недобры? Тонготы и ньгамендри, как известно, недолюбливают друг друга. Что могло объединить давних недругов? Да и вообще, зачем в долине собрались разные племена и роды Великого леса?

– Спасаются от Бреши, – вздохнул Сандал. – Ищут новые земли, нас хотят выжить отсюда.

Возбужденно сверкая глазами, отрядник Быгдай спросил у багалыка:

– Будем ждать или выступим первыми?

– Погоди выступать, – отмахнулся Хорсун. – Разберемся сначала.

Дверь хлопнула, и точно огонек вспыхнул – забежал Болот. Рыжие косицы от скорой езды встали торчком, лицо в гневе цветом сравнялось с волосами.

– Что случилось? – вскинулась воительница.

Виновато глянув на мать, Болот повернулся на запятках к Хорсуну и выпалил:

– Мы поступили дурно, багалык!

Произошло вот что.

Рядом с чужим табуном собак не было, стражей всего трое. Чиргэл и Чэбдик предложили обогнуть березовый придол, бесшумно подкрасться к табуну и привязать к хвостам пары-тройки лошадей ветряные трещотки.

Такие трещетки охотники используют во время волчьих облав. Деревянные вертушки начинают вращаться от малейшего ветерка, поднятого движением. Лучинки, прикрепленные к осям вертушек, задевают наружные ребристые бока трещоток и оглушительно гремят…

Друзья зажали рты, чтобы не захохотать громко. Предвкушали, как здорово будет наблюдать с высоты за перепуганным табуном. Ох, и порскнут же лошади во все стороны от внезапного стука и треска, а кто шумный гонится – не видать! Мигом разлетятся, попробуй, поймай!

Пока трещотки не сломаются, не успокоятся лошади. Чужакам покуда станет не до нападения на кого бы то ни было. Старшинам походников ничего не останется, как явиться в Элен подобру и мирно побеседовать со сходом аймачных. Тогда и выяснятся помыслы, приведшие незнакомцев в долину.

Возмущенный Болот пытался доказать бессмысленность и преступность опасной затеи. Кое-кто его поддержал, но большинству ребят она понравилась. Как ни уговаривал Болот, близнецы не хотели слушать и сумели настоять на своем.

– Не трусь! – смеялся Чиргэл.

– Все удастся, как надо, – улыбался Чэбдик.

Отряженный за трещотками гонец обернулся скоро и привез целых пять. Болот предупредил, что доложит о самоуправстве сходу.

– Докладывай, – весело сказали ему.

Парни были уверены: их потешная задумка принесет удачу. Не то что ругать – похвалят за смекалку багалык и Модун…

Когда Болот садился на коня, Чиргэл бросил вслед:

– Предатель!

Этого Болот, разумеется, не рассказал. Поделил вину на всех. Неприятная весть вместилась в несколько слов.

В Двенадцатистолбовой воцарилась тягостная тишина. Аймачные прятали глаза, стыдясь кинуть взор на поникшую воительницу.

«Пусты годы занятий, – горько думала Модун. – Посвящения отряду не видать как своих ушей».

Молчание нарушил Сандал.

– Как могли твои сорванцы этакое натворить! – напустился на женщину. – Теперь чужаки непременно обрушатся на нас с оружием!

– Может, получится так, как ребята задумали, – тихо сказала она.

– Поглядим, – процедил сквозь зубы багалык. Встал с лавки – грозный, угрюмый, и сход понял: слов больше не будет.

Отправились на конях к северу Элен. Открыто взошли на взлобок Пятнистой горы у стана пришельцев.

Ждать долго не пришлось. Наверх поднялись пятеро в одежде сонингов – белых кафтанах, обутые в короткие торбаза, с белыми ременными обмотками на икрах. На голове самого рослого, по виду человека саха, блестел железный шлем. Мужчины выглядели изможденными, но шаги их были тверды.

– Зачем вы разогнали наших коней? – опустив положенное приветствие, с ходу спросил воин в шлеме, очевидно, старшой.

– Вы не повестили о своем приходе, – уклончиво ответил Хорсун.

– Мы хотели переговорить с вами после укрепления стоянки.

– Глупые мальчишки напугали лошадей, с озорников и спрос, – поторопился вставить Сандал.

– Как разогнали ваш табун, так и соберем, – багалык бросил хмурый взгляд на жреца.

Человек в шлеме вскинул подбородок:

– Соберите.

В слове и движении его Малому сходу почудилась угроза, но Хорсун спокойно сказал:

– Лучше переселить женщин и детей в долину. Там безопаснее. В этой стороне вы не одни, недалеко еще два неизвестных лагеря.

– Знаем, – кивнул старшой.

– Распорядитесь, пусть ваши люди идут к заставе. Она закрывает долину с юга. За крепостью большое поле – хватит разместить десяток стойбищ. А вас приглашаем на ужин в воинскую юрту. Расскажете новости и потолкуем сообща, как всем нам дальше быть.

По дороге в заставу заехали в кузнечный околоток за Эмчитой. Знахарка ведала в языках всяких народов лучше Сандала. Среди старшин гостей был человек луорабе, чей говор жрец не разумел.

Дружинный мясовар Асчит накрыл стол в Двенадцатистолбовой. Насытившись, гости расслабились и почувствовали себя свободнее. Новости они рассказали страшные.

Старшой сборного кочевья начал издалека.

Его родовое поселение состояло из трех крупных аймаков, которые издревле жительствовали в шести ночлегах к югу от Долины Смерти. Мрачное было соседство, но до сей поры не досаждало. Долину загораживали высокие горы. Никто не ходил в опасную сторону, куда ведут гиблые дороги назад-вперед. Предвестие беды приспело в прошлом году с появлением на свет двухголового теленка. Аймачный шаман наказал умертвить уродца, а хозяйка пожалела корову – уж очень нежно та его облизывала. Теленка скрыли. Он быстро подрос, вовсю жевал сено обоими ртами, был игрив и здоров. Бычок как бычок, если спереди не смотреть…

Узнав о том, что приказ не выполнен, шаман разгневался, но упрямые хозяева забили двухголового только в Коровьем месяце. Хотели принести тельца в жертву на празднике Ублаготворения духов. А вскрыли брюхо, и выползла из него небывалая гадина. Змея не змея, ящерица не ящерица – нечто рогатое в чешуйчатой коже, с игольчатыми зубами… Женщины с криком разбежались с праздника. Чудище куда-то подевалось, тело дьявольского бычка сожгли.

Немного погодя с хозяином сотворилось странное. Бедняга стал прятаться от людей, двигался скользом, извиваясь по-змеиному. Потом вовсе обезножел, уполз в тайгу и сгинул. Жена его осталась на сносях. Родился ребенок – вроде мальчик, но вместо того, что положено быть у мальчика в промежности, торчал загнутый коровий рог. Да не это оказалось жутко, и даже не чешуйчатая кожа новорожденного, а то, что глаза его были глазами жестокого и коварного старца.

Не успел сход посовещаться, как выяснилось: сбежала женщина со своим страшным младенцем. В тот же день над горами прямо в воздухе показалось тавро. Оно метило бок неба, как табунщики метят кобыл.

– Брешь в таежных вратах! – воскликнул Сандал.

– Мы назвали это Тавром дьявола, – сказал старшой. – Тогда-то и повалились на наши аймаки несчастья, точно Дилга им время назначил.

– Холод рухнул неслыханный – кровь стыла в жилах, – поежился молодой ньгамендри. – Мороз хищным зверем бродил по земле. Он застал наше кочевье у знакомой реки. Лед на ней треснул, вода ударила вверх и протянулась столбами от берега до берега. Ветки на деревьях ломались со звоном, шкуры оленей выморозились до сухости и стали осыпаться. По краям Пасти – так мы нарекли то, что вы зовете Брешью, – выступили клыки. Люди вначале принимали их за сосульки. Чумы пришлось поставить друг к другу вплотную. Мы день и ночь жгли костры вокруг. Но холод был сильнее огня и выжимал слезы из глаз, и слезы застывали, не добираясь до щек. Лютая стужа гнала нас из родных мест, а мы все мешкали из-за стариков. Те не хотели уходить, но и остаться один на один с хищной Пастью боялись. Просили, чтобы мы их сами убили. По приказу моего отца я порезал наше стадо и созвал гостей. Три дня пировали. Сидя в почетном углу, отец принимал подарки, а на третий день сломал и разорвал их все. Затем он сказал, чтобы мы взяли только самые необходимые вещи и налегке откочевали туда, где в Великом лесу находится пуповина Земли – Перекрестье живых путей. Себя же распорядился задушить ремнем и сразу, без поминок, подвесить на макушку лиственницы в кожаном мешке. Тщетно допытывался я, как найти дорогу к этому перекрестью, отец не ответил, будто уже умер. Тогда я исполнил его желание, и мы ушли.

– Вонючий черный дырка на небо я ранше всех смотрель, – сказал луорабе. – Мой жена – шамана, он показаль.

Луорабе заговорил на своем языке. Эмчита переводила.

Приморские жители обитают намного севернее Долины Смерти, поэтому Смердящая Прореха развернулась к ним с юго-востока. Тяжко дыша, она с каждым днем становилась все плотнее и гуще. Порою из нее дули ветра с дурным запахом. Они наносили студеную серую пыльцу. В домашнем тепле пыльца превращалась в илистую зеленую слизь, и скоро все кругом пропиталось болотным смрадом. Карликовые деревца рядом со стойбищем покрылись пыльцой, как дымчатым мехом, и стали напоминать безобразных животных.

Осенью сбоку от Смердящей Прорехи вылезло кривое морозное солнце. Лучи его были ледяными и язвили открытые места на теле. Звери ушли из моря и тундры, добычи не стало. Голодная смерть не обошла ни одну семью, всюду взяла свою дань. Многочисленные стада – богатство и опора луорабе – частью убежали, частью стали угощением на поминальных столах.

Однажды исчезли люди соседнего стойбища. Непонятно было, то ли на них напали враги, то ли Смердящая Прореха съела. Ни следов кровопролития, ничего. Шаман велел двигаться на юг вслед за зверями, огибая пагубную дыру.

Через четыре ночлега пути наехали на подобное же пустое стойбище, где еще теплилась зола в очагах, а вокруг бродило бесхозное стадо. Отобрали в нем молодых оленей. Потом наткнулись на стоянку чужого племени. Семь чумов были полны мертвецов. Они сидели и стояли так, как застала их гибель. На выстуженных лицах застыл бесконечный ужас… Луорабе умчались оттуда, даже не глянув на жалобно мычащее стадо.

– Это была стоянка моего рода жаворонков, – глухо произнес тонгот и едва справился со слезами. – О, Создатель всего сущего, не дай ни мне, никому другому узнать, что же такое беспредельно страшное до смерти испугало моих несчастных родичей!

…Жаворонки уходили по берегу родной реки. Трудно было расстаться с рекой, где они всю жизнь рыбачили, охотились и пасли стада. Но чудилось, что Лик Страха, то есть Брешь, смотрит на них, хотя жаворонки отошли далеко. Они были вынуждены забраться в незнакомые дебри. Забрели в путаную глушь, закопались в нее, как хвоинки в мох. А мертвящее дыхание Лика Страха и тут их нашло.

Сноха старшины после ужина последней влезла в полог и сказала, что видела кого-то. Человек, если это был человек, быстро проехал мимо на олене с красной шерстью и мельком глянул на женщину. Лицо его издали показалось снохе старшины розовым искрасна, цвета сырых оленьих легких.

На другой день неизвестный недуг начал сбор людских голов. Смерть завладевала волосами и ногтями больных еще до их кончины. Священные олени не могли забрать в себя хозяйские хвори. В чумах, бывших прежде гнездами счастья, стоял неумолчный крик. После каждой следующей стоянки по краям аласов на ветвях деревьев повисали похоронные мешки. От рода жаворонков, который некогда гордился своим множеством, осталась жалкая горстка.

– Нам с сыном повезло подстрелить огромного лесного деда, – продолжал тонгот. – Шерсть зверя была совсем белой. Может, попался медведь с побережья Мерзлого моря. Мы благословили нежданное везение и поволокли тушу к стоянке. А ноша была тяжела. Мой мальчик, – ему исполнилось всего двенадцать весен, – поспешил за нартовыми оленями, а я остался ждать. Но вот он вернулся, и я… не узнал сына! Поседевшие волосы его были белее шкуры убитого нами медведя… А лицо… Оно напоминало Лик Страха! Перед тем как черное дыхание замкнуло сыну горло, он прохрипел, что все погибли и чтобы я не возвращался…

Последний человек из рода жаворонков сгорбился над столом и спрятал в ладонях лицо.

– Когда над тундрой заколыхалось Пятно, а из наших котлов улетучился аромат жирного мяса, с утесов спустились чучуны, – приступил к рассказу пожилой одуллар. – Мы поразились, как их много. Должно быть, и у них в горах кончилось съестное. До Пятна эти дикие существа жили в потаенных пещерах гольцов и нас не тревожили. Охотились на снежных баранов. Сдирали с них шкуры целиком, натягивали на плечи и бедра, а как ссохнутся, заводили новые. Незнакомые с огнем, разрывали зверей на куски и пожирали сырыми – так утверждал мой знакомый охотник со слов своего знакомого, а тому говорил приятель, слыхавший еще от кого-то. Наши знания о соседях с утесов были ничтожны и праздны. Кто бы поднялся вверх по немыслимой крутизне ради слежки за ними? Не имелось в том надобности, и дышать в высях тяжко – воздух там скупой, несмотря на близость неба.

– На кого похожи чучуны? – спросил Сандал. О недочеловеках, что водились в пещерах северных гольцов, он слышал от торговцев нельгезидов очень давно.

– На людей, благородный жрец, – невесело усмехнулся одуллар. – Ростом они с шаялов, но лица их темны, глаза красны, а тела сплошь покрыты грубой темно-рыжей шерстью. На спине волосы длинные и развеваются на бегу. Говорят, сердца чучун столь же волосаты, поэтому они не знают жалости. Человеческим языком изъясняться не умеют, только кричат и свистят… Мы узнали нравы и привычки дикого народа. Стало известно, что они проворны и метки, но трусоваты. Не смея приблизиться к стаду, эти ловкачи плевались издалека, целя в глаза оленям. Плевок замерзал на лету, превращался в камешек и увечил животных. Лишь тогда чучуны осмеливались подкрасться и поймать раненых. Позже они сообразили, что мы боимся их не меньше, чем они нас. Твари расхрабрились и стали красть женщин прямо из чумов, откручивали головы собакам, грабили остатки припасов в лабазах… Невозможно было ни выследить, ни догнать чучун. Не в силах терпеть засилье, мы забили двадцатку оленей, чтобы отвлечь дикарей, разделились на две половины и уехали на собачьих упряжках. Моя группа, обремененная большей частью стада, сильно отстала. Время от времени мы находили на берегах рек и озер шесты с крылом птицы – так передние указывали нам направление. Но как-то раз ветер повернул птичье крыло в другую сторону. С той поры мы их не видели. После сталкивались с метками, оставленными людьми разных племен. Не передать нашу радость, когда посчастливилось обнаружить у ручья корец с посланием на бересте.

– На бересте? – жадно подался вперед Сандал.

– Да, наш народ – единственный в Великом лесу, кто знает берестяную речь, – гордо сказал одуллар. – Она называется Знаки-на-коже-дерева. Если тебе интересно, я могу потом показать, как это делается… Так вот, в послании было начертано птичье перо, нацеленное острым концом к кресту, а возле него поставлен отпечаток испачканного углем пальца. В детстве я бывал на великих торжищах, видел через реку Каменный Палец и сразу все понял. Мы пустились за птицами и на следующий же день нагнали сородичей, которые до страшных времен жили в двух ночлегах от нас. Это они оставили Знаки-на-коже-дерева в надежде встретить одноплеменников.

– Но почему они стремились именно в Элен?

– Их Мертвый шаман подсказал внуку правильный путь.

– Во сне? – удивился Сандал.

– Не во сне, – в глазах одуллара мелькнули веселые искорки. – Я думаю, скоро ты увидишь Мертвого шамана, благородный и любознательный жрец…

– Шаман моего аймака, тот самый, что велел уничтожить двухголового теленка, упомянул о Перекрестье живых путей еще в начале нашего побега, – сказал старшой.

Один за другим гости рассказывали о своем долгом пути. Он был полон слез прощания с теми, кто покинул жизненный Круг. Но меньше смешанное кочевье не становилось, потому что взамен умерших примыкали все новые и новые люди.

С северо-восточным ветром долетало зловонное дыхание Бреши. Почуяв человечий дух, она возникала издали в виде сумрачной тучи. Словно стая голодных зверей гналась Брешь за людьми по пятам. Она обрела голос – слова ее слышались в порывах ветра то громко, то шепотом. Как брошенная женщина, она звала и манила мужчин, суля неведомое блаженство. Как строгая бабушка, упрекала матерей в жестокосердии к детям и упрашивала вернуться к пути, что ведет назад-вперед.

Шаманы племен тщетно пытались отвадить Брешь. Люди залепили уши вареной смолой, но гнетущее беспокойство не проходило. Человек с узорным лицом, всего один из племени хориту, всю ночь метался в дурном сне и не проснулся утром – перерезал себе горло… Без того истерзанные тяготами, скитальцы вконец пали духом, но кто-то приметил, что на возвышенности голоса Бреши не слышно, а сны легки.

Путники поднялись в горы. По нижней дороге со стадом и табуном ехали глухой шаман луорабе и смены сонингов. Если ночью снизу доносился стук – это означало, что вблизи стада появились волки и пастухи отгоняют хищников, ударяя в котлы. Больше ничего постороннего не слышалось. Брешь отступила от беженцев.

Иногда дорогу преграждали сопки. Приходилось забираться на них, подтягивая на ремнях нарты с малышами и утварью. На подъем уходил целый день. Не имея сил поставить чумы, спали в окружении собак. Просыпались, покрытые изморозью, как ворсом.

Солнце засияло ярче, снег сверкал нестерпимо. Тем же снегом люди промывали опухшие веки и глаза, будто присыпанные песком. Одуллары сетовали, что не прихватили серебряные наглазники, что защищают зрение от снежного блеска. Тогда шаман саха сплел наглазники из конского волоса и спас всех от слепоты.

Прибитый лучами снег быстро слежался и превратился в грубый наст. Он словно зубами кромсал и грыз подошвы торбазов. Собаки успели порезаться до того, как лапы им обмотали обрывками шкур.

Скуля и поджимая израненные лапы, собаки едва тащили тяжело груженные нарты. Вяленая рыба, обычная их еда, давно кончилась. Ежедневно в несытые собачьи глотки уходила половина оленьей туши. Пришлось отправить в нижний отряд все вещи, без которых как-то можно было обойтись. Оставили одну упряжку. Мужчины сами впряглись в постромки.

А внизу мхи, оленью еду, покрыл гололед. Сонинги без конца долбили наст копьями, помогая стаду добывать корм. Лошадям было легче – их привычные к тебеневке копыта рубили наст, как тяжелые пешни.

Простуженных детей изводил беспрерывный кашель. Женщины отпаивали их отваром тальниковой коры с топленым собачьим жиром. Шаманы пробовали кровопускание из нижней жилы языка – не помогало. Издержанные в борьбе с Брешью силы чародеев еще не восстановились для камлания.

Мало у кого сохранились священные олени – защитники от хворей. В спешке и панике люди не успевали извлечь из-под кожи на шее погибающих животных чудодейственные волосяные колтуны. Кто-то просто потерял особые кошели, в которых эти обереги хранились. Некому было взять на себя больное дыхание малышей в бренном мире, некому увезти на небо души, если бесу простуды случалось навредить матерям. Ведь не столь приятен злобному духу детский плач, сколь сладостно материнское горе…

Но олени все-таки помогли. Шаман луорабе велел сонингам отделить от стада десяток животных и доставить их наверх. В течение нескольких дней женщины обкладывали грудки и спины детей теплым распаренным ягелем из желудков только что забитых оленей, и кашель понемногу утих.

Ох, сколько же беженцы ехали и шагали без передышки! Сколько сделали остановок в дороге к благословенному Перекрестью живых путей! Сойдя с гор, добирались по изрытому ручьями лесу, густой каше дорог, по равнинам, покрытым водяной зыбью…

– И вот мы здесь, – завершил старшой.

…Словно призрачная птица со страшными очами, пролетело до вечера время. Много еще не досказали гости, познавшие за несколько месяцев горести всей жизни.

Хорсун поднял наклоненную голову:

– Рядом с полем, где вы, надеюсь, хорошо устроитесь, протекает чистая речка. Ягеля в тайге довольно. За горами есть любимые оленями солонцы. Наши подвалы ломятся от мяса. Будем вместе готовиться к войне.

Луорабе понятливо кивнул:

– Мой жена казаль: большая враг придет.

Северных саха разобрали по домам. У кого-то нашлись родственники, кто-то узнал о потере родных. Не повезло Долгунче. Таинственно исчезли куда-то все семеро помощников-хомусчитов певуньи.

Знакомый человек Модун видел через реку людей и дружину ее аймака. Ветер едва донес слова багалыка Бэргэна, отца воительницы, о том, что они идут в Элен. О дальнейшей их судьбе знакомый не знал.

Напрасно Лахса с Манихаем расспрашивали о семьях старших детей – северяне то ли впрямь не ведали, что произошло с селеньями, в которых те жили, то ли, жалея родителей, предпочли умолчать о страшной правде.

Ньгамендри были рады встрече с Нивани, но с прискорбием сообщили, что очаги его стойбища погасли…

Эленцы пришли на Поле Скорби помочь гостям. Тут и там, где одна из сторон знала язык, вступали в беседы. Беженцы рассказывали о Бреши. Лишь одуллары обходили упоминание о ней в разговорах. У них был силен запрет на произношение всуе имен и названий. Дети откликались на прозвища, взрослых звали по прозвищам старших чад: Отец-того-у-кого-быстрые-ноги, Мать-ушедшей-в-горах. Недаром в слове «одуллар» кроется широкий смысл, что означает «могучий, но осторожный народ».

Одулларские подростки, не обращая внимания на почтительную толпу эленских мальчишек, снимали с собак диковинные ремни и шлеи. У ездовых, как и у здешних промысловых псов, были остроконечные уши, и также задорно закручивались кверху пушистые хвосты. Но вид у чужих, несмотря на худобу, был свирепый.

…Ох, и здорово, должно быть, мчаться на нартах с собачьей упряжкой, крича: «Тэх-тэх – направо! Тадах – налево!» Жаль, не получишь потомства от упряжных, оскопленных еще щенками.

А вот покататься на оленях совсем не хотелось. Изможденными выглядели даже олени-талисманы, на которых не ездят и не кладут вьюки, что уж говорить о рабочих животных! Шерсть на них висела клоками, словно не успели сбросить осеннюю. С одного верхового забыли снять берестяную зыбку. Грустно звякая колокольцем на шее, он плелся по полю в поисках хозяйки. Вожжи его отвязались от костяного крючка на боку и путались в ногах.

Местные женщины удивлялись тому, как невозмутимо гостьи развьючивают оленей, складывают, развешивают рыбацкие и охотничьи снасти. И без всякого смущения переступают через них! Общая охота в обычае у кочевых народов, у них и женские лодки есть, легкие в ходу.

Эленки рассматривали вещицы, ловко вырезанные из оленьего и бараньего рога, переметные сумы, пошитые из рыбьих кож, кошели из утиных перьев и гусиных лапок. Девицы ревниво поглядывали на парней. Те старались услужить хорошеньким кочевницам, чьи голоса нежны, как птичье воркованье. Тонготы не ограничивают свободу своих девушек и не считают позором рождение досвадебных детей. Вот станет молодая хозяйкой очага – не до гуляний ей будет…

Ворота крепости уже не закрывались. Переселенцы ставили за нею новые и новые остовы урас, столбы тордохов, шесты чумов и яранг. Разные по виду, цвету, величине жилища заполонили расстояние от крепостных стен до аласа двух кедров.

Теперь все знали: в Элен сосредоточились пути-дороги Земли. Как кровеносные жилы, текли они к Матери Листвени, набирались от нее целебных сил и, сделав круг по всей Орто, возвращались обратно.

Одни утверждали, будто эта высокая лиственница и есть Древо мира Ал-Кудук, невидимая крона которого уходит в звезды, а корни опираются на крышу Преисподней. Вторые называли лиственницу Божественным Ытыком вечного Круга. Третьи соглашались с теми и другими: чем бы ни считалась Матерь Листвень, она – пуповина Земли и поддерживает равновесие миров.

Домм седьмого вечера

Подарок щедрых господ

Подростки помогали пасти оленей за горами жрецов. Дети помладше дружными ватагами носились по внутренним лескам и у горных отрогов. Поджаривали на кострах снятых с тальниковых плашек снегирей, пекли в горячей золе вкуснейшие беличьи желудки, полные орешков и семян. Попадающих в петли зайцев несли домой.

Взрослые не охотились. Несмотря на прилив гостей, подвального мяса должно было хватить надолго. Но в будничном разговоре старшина пришлых тонготов, скроив безразличную мину, сказал багалыку:

– Щедрые господа подарок нам отправили.

С охотничьего языка сообщение можно было перевести так: «Мои люди обнаружили поблизости медвежьи следы, предупреди своих».

В отличие от других животных, у которых одна душа, медведь, как человек, наделен тройною душой. Она подвластна Творцу и лишь после Него – таежному духу Бай-Байанаю, поэтому благодарность за подобный «дар» возносится обоим. К дедушке-медведю относятся с почтением, охотятся на него с почтением и с не меньшим почтением едят его мясо.

Хорсун сделал вид, будто не расслышал весть или пропустил мимо ушей, как незначительную. Не прерывая беседу, вроде бы невзначай коснулся лба ребром ладони: «Понял, утром будем готовы». Непосвященные не заметили бы знака. Да и незачем. Вот когда увидят тушу зверя, тогда пусть и ликуют.

Эленцы добывали медведей не больше двух двадцаток в год. Кто бьет их слишком много, тот, по поверью, от звериной лапы и погибает. «Дедушка осудил», – говорят раненные лесным стариком. О медведе, бродившем вокруг Элен, Хорсуну уже говорили, но не хотел обижать гостя. Пусть думает, что багалык был рад узнать о «подарке».

Вообще-то, люди не едят мясо шатунов. Оно обычно прогорклое, а внутренности червивы. Зимою нет растительной пищи, добычи мало. Этого же спугнули недавно, не успел похудеть. Да и не похудел бы в изобилии нынешнего зверья.

На рассвете ко двору багалыка подошли тонготский старшина и трое его людей. Их уже ждали. Старшим среди эленских охотников был Быгдай, младшим – Болот. Никто никого не приветствовал. Тронулись, как положено, молча. Гуськом друг за другом, с рогатинами на плечах. Позади бежали, петляя, три опытных пса-медвежатника. Видно, лесной старик залег где-то близко, если тонготы решили отправиться пешком.

К немалому удивлению и тревоге Хорсуна, в лесу старшина прошествовал к заброшенной тропе. Внизу расстилался некогда жилой алас, чей очажный дым перестал куриться пятнадцать весен назад. Тонгот спокойно ступил через размытую охристую черту. Непонятно – видел ли ее, да не спросишь. Быгдай замешкался и оглянулся на багалыка. Тот сокрушенно развел руками: что поделаешь, идем. Эленцы не без опаски перешагнули еле заметную линию. А дальше старшина свернул в сторону и уверенно двинулся… к останкам юрты Сордонга.

Наверное, медведь поленился уйти из долины и спрятался от людей под развалинами. Даже вырыл под ними подобие берлоги. Место выбрал удобное – никто его тут не беспокоил. Оно находилось выше сытыганского аласа и водой нору не заливало.

Дед мирно спал, как ему и положено по настоящему времени года. Лесные старики просыпаются в Месяце, ломающем льды, вместе с рекой, а тут, хотя ледоход только что прошел, зверь спокойно почивал в ожидании Молочного месяца, предвкушая погоню за самками.

Болот привязал молчаливых собак к самой дальней, устойчивой балке. Тонгот сделал ладонью ныряющий жест, и охотники бесшумно углубились под бревна. Четверо встали с рогатинами у прикрытой ветками берлоги, разом воткнули острия в устье крест-накрест – заперли выход.

Внутри не слышалось никакого шевеления. Медведь дрых крепко. Тонгот мотнул головой: надо разбудить. Охотники громко закричали:

– Кух-кух!

Старик должен понять, что сражаться с ним будут не люди, а хищные птицы.

– Ку-ух!

– Эй, вставай! Мы пришли драться с тобой!

В ответ послышался яростный рык, перемеженный свирепо сипящим дыханием. Хорсун протянул руку к крайней ветке «крыши»: пусть зверь увидит свет – быстрее очухается от сна. Не успел отдернуть, как мелькнула огромная лапа – хвать! – зацепила когтями рукавицу и утянула к себе.

– Лапы твои никак замерзли? – засмеялся Хорсун и выкинул в дыру вторую рукавицу.

Берлога взрокотала, задвигалась. Заполняя дыру целиком, изнутри выползла беспроглядная туча! Ветки взмыли всполошенными птицами, мазнули по лицам охотников, но тотчас тяжелые острия рогатин дружно ударили в огромный ком черной шерсти. Неистовый рев раненого зверя заложил уши, прокатился по всему Великому лесу!

Псы в ответ взлаяли, захрипели исступленно, до предела натянув готовую лопнуть привязь. Балка шатнулась, треща…

Болот держал батас на взмахе. Если что, острое лезвие мгновенно разрежет ремни. Уж тогда-то беснующиеся собаки бросятся к тому, на ком сосредоточен их охотничий дух! Будут рвать, кусать, трепать в великом наслаждении долгожданной бойни, не чувствуя, как летят клоки их собственной шерсти и взрывается кровью плоть.

Одно копье сломалось, два застряли в медвежьем теле. Зверь рухнул на дно. Раздался глухой стук, и земля ощутимо дрогнула. Обманутые надеждой собаки сообразили, что сегодня им пира не будет, перестали рваться, закружили у ног Болота, горестно скуля.

Люди переглянулись. Спуститься в логовище мертвого зверя, а если он еще жив, добить его там, по древнему обычаю обязан младший. Багалык помрачнел: страшное испытание! Случись, что старик ранен и решил затаиться, он шутя прикончит молодого охотника. Такое бывало… Но перечить обычаю не стал.

Мужчины помогли Болоту обвязаться веревкой. Едва она дернется сильно, смельчака немедля вытащат. Подбадриваемый напутствием охотников и завистливым лаем собак, парень начал спуск.

В нос шибанул могучий звериный смрад. Нора оказалась на удивление глубокой и просторной. Ноги ощутили почву и встали твердо, пальцы левой руки дотронулись до холодной влажной стены. Вспотевшая правая рука судорожно сжала древко копья. Болот насилу подавил крик: в жгучей темноте, в самой ее середке вспыхнули два красных уголька. В голове заскакали, замельтешили тщетные мысли, но одно воспоминание все-таки помогло – глаза любого зверя одинаково светятся во мраке. Именно любого, живого и мертвого…

Стараясь дышать ртом, Болот медленно приподнял руку с копьем и прислушался. Настороженная тишь, стиснутая нестерпимым зловонием, взгустела под спудом земли. Ни сверху не доносилось ни малейшего звука, ни рядом. Копье опустилось, – не пронзая, а, скорее, прокалывая, но достаточно крепко, чтобы подъять к нападению остатнюю силу зверя. Медведь шелохнулся, как туго набитый оленьей шерстью мешок для кулачного изощренья. Медведь был мертв.

Парень в изнеможении откинулся назад и тут же, недовольный собою, выпрямился в нетесном лазе почти в полный рост. Если веревка дернется, люди могут подумать, что в берлоге неладно. Но колени тряслись, и взмокшая спина щекоталась, льнула к стене, и так хотелось всласть почесаться. Он мысленно прикрикнул на себя: держи хребет клинком, ты, именем Меч! Еще раз ткнул в зверя копьем. Поворошил безжизненное тело, чем вызвал новые приливы волн ужасного запаха. Красные угольки метнулись из стороны в сторону, древки засевших в плоти копий стукнулись друг о друга. Не без труда вынув их, Болот притворил мерцающие стариковские глаза.

Пальцы скользнули ниже, нащупали теплую, слюнявую пасть… Ого, зубки какие немаленькие! Достал из-за пояса толстый кусок палки, расплел скрученную ременную связку. Продев палку между клыками, еле захлопнул пасть и крепко-накрепко затянул медвежью морду концом ремня. Дед был добросовестно снаряжен к вознесению. Теперь можно дернуть веревку. Болот испытал предельный страх, когда мохнатое чудище вдруг начало вздыматься. Выставил вперед ладони, отталкивая от себя восстающее, как из Преисподней, кровавое тело, чтобы не дать ему мстительно проехаться по себе напоследок.

«Подарок» извлекали из норы мучительно долго. Мгновенья с ленивым шорохом волоклись вместе с медведем. Наконец ожидание съежилось и убралось. Трудно сглотнув, Болот понял, что выход из берлоги свободен…

Но это еще не всё! Нужно взять копья и найти Хорсуновы рукавицы в смердящей звериной постели. Обвязать их выброшенным обратно ремнем и подать наверх, откуда уже просочился жидкий, призрачный свет.

Лежалого елового лапника было неправдоподобно много. Будто не спать здесь хозяин намеревался, а шалаш строить. Дух от прелых ветвей вдарил такой мощный, что Болот сильно пожалел о ломте мяса, наскоро съеденном перед выходом на охоту. Желудок гнал прочь содержимое, точно отраву, кашель колом застрял в горле, из глаз выбивались слезы. Но руки – спасибо матушкиным занятиям! – проворные руки двигались послушно и не поддались сознанию, гаснущему от омерзения… Ох-х! Копья и рукавицы покинули нору.

Торбаз едва не прорвало что-то острое. Отдернув ногу, Болот осторожно пошарил внизу и поднял к свету черень батаса с осколком лезвия. Длинная рукоять, военный нож… Так вот где скрывалась Олджуна! В этой норе отлеживалась несчастная женщина, которая носит в себе Йор! Видно, лесной дед выгнал ее отсюда. Не жила же она с ним… Или злой дух превратил Олджуну в медведя!?

Черень выпал из руки.

Не может быть. Медведь настоящий. Олджуна просто ушла. Наверное, замерзла в пургу, а потом ручьи ливня унесли тело далеко.

Парень нагнулся. Надо взять мертвую вещь, показать багалыку. Пальцы обхватили холодный черень… Подержали его и выпустили. В третий, и последний раз, на исходе терпения, Болот дернул веревку. Взлетая к небу, поперхнулся от избытка свежего воздуха. Будто бы, голову запрокинув, чорон прохладного кумыса вылил в иссушенный рот.

– Кух-кух! Суох-суох! Ка-к-кар! – клекотали, каркали охотники.

Зверь лежал, чуть раскинув здоровенные лапы, мирно и доверчиво, как спящий человек. Он был черный. Черные лесные старики обычно мельче бурых, ниже на полголовы. А этот, молодой, невиданно крупный, едва ль не на голову превышал среднего бурого.

Старшие завалили нору бревнами и притоптали землей. Болот выстругал ворона из палки, вынутой у зверя из пасти. Подобрав все обломки развалин, охотники разожгли костер. Хорсун бросил в огонь куст можжевельника – пусть уйдут бесы, снующие в этом гиблом месте. Уговора не было, но каждый из эленцев знал: не он будет тем, кто скажет людям, где был добыт черный медведь.

Быгдай подрисовал углем глазки деревянному ворону, клюв и грудку обмазал кровью. Поставил фигурку над головой лесного старика: гляди, друг, вот он – виновник, вот твой убийца!

Тушу окурили священным дымом. Старшина тонготов совершил обряд освобождения душ. Угощая духа огня, негромко запел благодарственную песнь господам, подарившим зверя. После и ему самому: «Пусть вскинет твоя воздушная душа чистый взор к вышине, дедушка, перед тобою небо. Пусть возродится твоя материнская душа в живой капле, дедушка, перед тобою Великий лес. Пусть возрадуется твоя земная душа доброму пути, дедушка, перед тобою вечный Круг. Мы позаботились о тебе. Уходи спокойно».

– Вспотел старик, надо бы помочь ему раздеться, – заботливо сказал Быгдай и надрезал шкуру.

Старшина «предупредил»:

– Осторожнее двигайся, дедушка, острые сучья кругом!

«Раздевали», стоя с правого медвежьего бока. Говорят, если снимать шкуру с обеих сторон, следующий старикан побьет охотников сразу двумя лапами.

Заплетенная в тугие мышцы, выпростанная из шкуры туша столь разительно напоминала ободранное человечье туловище, что к горлу Болота снова подступила тошнота. Он отвел взгляд. Не на человека-мужчину походил освежеванный зверь, а на женщину – уж очень высоко выступали мышцы на его груди. Недаром, видно, советуют ягодницам: «Встретив медведя в тайге, обнажитесь до пояса и поприветствуйте: «Новости есть, сестрица?» Тогда не обидит…

В голове Болота билась назойливая мысль о находке в норе. Сказать багалыку?.. Но зачем? Что это изменит?

Собаки чуть слышно повизгивали. Гневались, а может, стыдились, что не допущены к радостной суете. Привязанные псы сидели прямо, поводя острыми ушами. Смотрели в огонь и отворачивали от охотников оскорбленные морды.

Болот принялся мастерить волокушу из гибких молодых берез. Он тоже был разочарован. Совсем не такой виделась ему когда-то в мечтах первая медвежья охота.

– Неплохо бы пир устроить, – сказал Хорсун, когда разделанное мясо и голову зверя укрепили на волокуше. – Завтра соберется общий сход, вот и объявим о нежданном подарке богов. Праздник птиц – добрый повод для дружественного стола и погашения чрезмерных тревог. Жизнь ведь продолжается.

Весело и как будто оценивающе глянув на Болота, багалык внезапно передумал:

– Нет, пожалуй, торопиться не будем. Придержим угощенье до воинского Посвящения.

Домм восьмого вечера

Слово рождает речь

В полдень горы стараньем табыка и эха уведомили о сходе. Эленцы разъяснили приезжим, куда надо идти. Прибавилось ботуров в воинских рядах – к великой радости Модун, утром явилась отцовская дружина.

Людей на Суглане собралось не меньше, чем рыбы в озере Аймачном. Было много детей. Старшины Элен и чужаков встали на взгорье посреди аласа.

– Зачем малышей привели? – ворчал главный жрец. – Начнут шалить и мешать!

Глава тонготов возразил:

– Все они старше пяти весен. С этого возраста человек вполне самостоятелен, умеет думать и может дать дельный совет.

– Дети не поймут важности сегодняшнего разговора! – возмутился Сандал.

– Мы всегда совещаемся с ними, – прищурился тонгот. – У кочевых народов такой обычай. Ты хочешь поменять наши обычаи, жрец?

В спор вмешался одулларский старшина:

– Память ребенка прозрачна. На сходах дети запоминают, как слово рождает речь.

– Они останутся здесь. А если нет – мы покинем Суглан, – пригрозил тонгот.

– Беда у нас одна. Придет и не пощадит ни взрослых, ни детей, – вздохнул одуллар.

Сандал был вынужден согласиться, но недовольство его только усилилось. Жрецу не нравился новый состав Малого схода, в который вошла куча незнакомых людей. Не нравилось, что переводит Эмчита. Эта слепая старуха была как глупое эхо, что болтает на всех языках…

Чтобы отвлечься и унять досаду, Сандал начал разглядывать шаманов, сидящих впереди со стариками. Волшебников было нетрудно различить по волосам – нарочито косматым или убранным в многочисленные косицы.

В плотном ряду зияло никем не занятое место. К нему пробирался вихрастый паренек, таща на закорках шумного старичка. Сидя на спине преданного друга, дед Кытанах, а это был, разумеется, он, помахивал ручкой и весело отвечал на летящие отовсюду приветствия.

– Верно говорят: «Хочешь иметь совет на все случаи жизни – носи дедушку с собою в суме», – расчувствовался одулларский старшина.

Толпа начала поспешно расступаться: следом за Билэром шел молодой мужчина, по виду одуллар, также со стариком в руках. Только это почтенное бремя было безгласно. Их со всех сторон обтекали волны всполошенного шепота и опасливой пустоты. Мужчина прошагал к тому же месту.

Что-то шепча другу в ухо, Билэр торопливо его подвинул. Лицо Кытанаха вытянулось в изумлении и любопытстве. Мужчина удобно примостился рядом, все так же держа на руках свою молчаливую ношу, разодетую в богатые меха. Бледно-желтый цвет лица одулларского старца говорил о том, что со здоровьем у него неважно. Несмотря на тесноту, люди почему-то старались отодвинуться от этих людей подальше.

– Мертвый шаман пришел, – улыбнулся старшина. – Помнишь, благородный жрец, я говорил тебе, что ты его скоро увидишь?

Сандал вгляделся в старика пристальнее и с ужасом понял, что это не человек…

– Его зовут Хойл, – сообщил старшина. – Он давно умер, поэтому не скрывает свое имя. Да что его скрывать, если оно и означает то, что есть – Мертвый шаман. Хойл большой чародей, он знал свое будущее. Я знаком с ним с детства. Когда мне исполнилось всего семь весен, а Хойл был в живой мощи, он меня вылечил.

– Вылечил?.. – пробормотал жрец. Казалось, прямо на него из глубоких глазниц черепа, обтянутого искусно выделанной кожей, сердито уставились ярко-голубые каменные глазки.

– Мой нос страдал недержанием, – принялся рассказывать словоохотливый старшина. – Каждый день кровь капала из него, как из дырявого бурдюка, и портила одежду. Я воевал с носом, даже тальниковые пробки стругал. В нашем роду не было сильных лекарей. Матушка позвала шамана родичей. Он приставил к моему переносью кусок полого оленьего рога, подул в него. Так легко стало, чудилось, будто взлетаю. Хойл убрал рог и быстро вытряс что-то в левую ладонь. Потом мать угощала шамана, разговаривала с ним. Он ел, шутил, смеялся и не разжимал левый кулак. А рука, я видел, тряслась… Хойл ушел и унес с собой в кулаке маленького беса моей болезни. С тех пор прошло столько весен, что я устал считать, но мой нос больше ни разу не развязывал со мною кровавые бои. Три весны назад, узнав о смерти Хойла, я огорчился. Ведь пока бы он опять появился на свет, вырос и заново выпестовал свой дар, родичам и нам пришлось бы довольствоваться врачеванием простых знахарей. Позже мне сказали, что Хойл стал Мертвым шаманом. Я был рад услышать счастливую весть.

– Мертвец… Да это же Йор!

Одуллар укоризненно глянул на Сандала:

– К чему упоминать вслух тяжелое имя недобрых душ? Такие имена грязнят воздух, без того издырявленный Пятном.

– Но ведь и ты без опаски назвал имя того, что мы зовем Брешью в таежных вратах!

– Пятно – прозвище, не имя. Настоящего имени тебе никто из наших не назовет, пока оно не канет в Страну теней.

– Почему же Хойл не отправился туда?

– Он ушел, – кивнул старшина. – Ушел воздушной душой, но не в Страну теней, а в инобытие. Двумя другими душами Хойл остался в своем костяном доме и внуке. Шаман нас не бросил. Внук любит его, как самого себя, одевает в лучшее, возит на лучших нартах и лучших оленях. В большей своей части он сам и есть Хойл.

– По поверьям людей саха мертвые люди приносят несчастья…

– У нас разные поверья.

– Но жизнь невозможна на Орто, если в человека вошла Ёлю!

– Жизнь – это всего лишь одно из человеческих состояний, – пожал плечами одуллар. – Наш народ не боится смерти. Он ее почитает. У каждого свое предназначение в мире живых и за его пределами. Жребий великих одулларских шаманов – помогать своему племени на Земле даже будучи мертвыми. Дух Хойла – добрый дух. Он выполняет все, что касается наших живых душ – испрашивает детские бесчадным, возвращает украденные бесами, освобождает почившие. Предсказывает, очищает охотников, наделяет обереги волшебной силой…

– Как он все это делает?

– Думаю, у тебя достанет времени самому увидеть его камлания, благородный жрец, – одуллар заозирался и переступил с ноги на ногу. – А пока, прости, придется нам завершить беседу. Сход начинается.

Сандал тоже осмотрелся и заметил, что детей в последних рядах стало больше. Разноцветной каймой окружали они коновязи Суглана. Младших подсадили на ветки окраинных берез. Знать, чуткие к любым изменениям эленцы позвали своих ребят…

Вторая Хозяйка Круга дозволила слово. Первым заговорил Хорсун.

– Дружина исстари несет стражу вокруг аймаков, но опасность всегда подстерегала нас с юго-востока, поэтому застава и крепость находятся в южном конце Элен. Теперь неведомый враг угрожает с северо-восточной стороны. Там долину защищают утесы, которые обступают ее вплоть до берега Большой Реки. Только за лиственничным колком, как вы знаете, гряда размыкается и образует вход. Или выход – смотря откуда и куда направляться. Хорошо бы мастерам по дереву, железу и камню собраться вместе и потолковать, как закрыть этот прогал. Может, стоит сузить его стенами из каменных плит и врезать железные ворота. После чего без досмотра и опроса стражи никто ни сюда, ни обратно носа не высунет. На всех горах мы поставим караульные посты, на обращенной к северо-востоку гряде умножим втрое и усилим окружной дозор. Все дружины объединятся и будут действовать сообща. Семьям из селенья Горячий Ручей, расположенного на севере долины, нужно помочь переселиться в заставу.

Поднялся гул недовольных голосов. Жители Горячего Ручья не желали оставлять очаги отчих юрт. Призывая к спокойствию, Хорсун поднял руку ладонью к сходу:

– Разве я сказал «навсегда»? Вы вернетесь в родное селенье, как только будет можно. Подумайте о том, что вас ждет, если явится враг! Уж он-то не станет покашливать и шаркать торбазами за порогом, предупреждая о своем приходе. К тому же, покуда еще угроза невнятна, бойцы должны разместиться поближе к северной окраине Элен, дабы прикрыть собою мирный народ. Жаль, не перекинешь Двенадцатистолбовую оттуда сюда, как мяч из руки в руку. Придется строить воинский дом где-нибудь возле юрты Хозяек Круга. Причем не один. Справно нас нынче прибыло, и есть подозрение, что не предел. Прошу сегодня выбрать тех, кто будет отвечать за каждое поручение, данное сходом. Они возьмут себе столько помощников и исполнителей, сколько им потребуется. Следует позаботиться об укрытиях в южных горах для женщин, детей и стариков, где есть рядом вода. Станем наготове держать продовольствие и все, что им понадобится на длительное время. На всякий случай… Пусть пастухи и табунщики поищут, куда отогнать и упрятать стада. Багалыки же постараются как можно скорее снарядить войско к битве.

Хорсун все же не сумел сдержать сомнения:

– Если она действительно грянет.

– Она неминуема, – послышался незнакомый Сандалу басовитый голос. – О неотвратимости сражения звезды сказали давно.

Седоусый человек в боевом шлеме на голову возвышался из воинских шеренг. У плеча ботура мелькнули косы Модун, закрученные на макушке узлом. «Отец воительницы, багалык Бэргэн», – понял Сандал.

– Демонические звезды движутся друг к другу с небывалой скоростью, корча и корежа самоё время, – подтвердил из первого ряда старый шаман со спокойным открытым лицом. – Сын Черного бога обрел зрелость и жаждет сколотить мир, которым мог бы повелевать отдельно от отца. Он думает воспользоваться волнением стихий, чтобы нанести удар по людям. Во Вселенной и в бесконечном времени существует не одна наша Срединная. Просто она, к сожалению, ближе всех к миру демонов. Орто стоит на пути к другим мирам, поэтому молодой дьявол начнет с нас. Но мы – не стада, уготованные для бесовского потребления, и не сдадимся так просто! Мы хотим жить по-человечески, как было заповедано предками, а до того – богами.

– Выходит, драться нам предстоит с демонами?

– И да, и нет. Отпрыск Черного бога давно собирает заложников в свою необъятную рать. Его наместники обещают, искушают, совращают тех, в ком живут страсти. Этих злополучных – грешников, преступивших божьи законы; глупцов, видящих в создании нового мира нечто лучшее, чем имеют; наивных людей, одураченных разными посулами, – поведет за собою демон. Случись им победить – наступит хаос! Жизнь истончится, все вокруг и внутри нас начнет погибать по частям. Орто превратится в исполинскую, изрешеченную горем Брешь… Но вернемся к разговору о звездах. Последние расчеты показали, что ночные светила столкнутся раньше, чем мы думали.

Сход настороженно осмысливал сказанное.

– Нам вместе с Землей придется пережить великое затмение, ураганы и брожение почв. Вряд ли затем мы, ослабленные, выдержим битву. Великий лес тоже не сразу придет в себя, не найдет сил противостоять… Шаманы наших племен решили задержать встречу звезд. Мы побьемся с ними на общем камлании. Для этого необходимо как можно быстрее построить волшебную юрту с восемью входами. Если получится отдалить звездный поцелуй, воины успеют подготовиться к сражению. После этого нам только вспышку стихий превозмочь.

– Когда мы шли сюда, ваших волшебных сил недостало даже на лечение простуженных детей. Моя маленькая дочь умерла, – всхлипнула какая-то женщина.

– Прости, если можешь…. Мы – люди, и мы не всемогущи, – вздохнул шаман. – Нашу мощь подточили тяжелая дорога и борьба с Брешью, но в недрах, воде, воздухе и небе этой долины заключена особая сила. Она всех нас исцелит.

– Сумеет ли Элен победить?

Шаман развел руками и улыбнулся Сандалу:

– Может, озаренные знают?

Люди вопросительно уставились на главного жреца. Он молчал.

– У нас не хватило времени посовещаться, – пришел на помощь костоправ Абрыр. – Мы были заняты осмотром ослабших в дороге людей и животных.

– Да и прорицателей среди нас нет, – добавил жрец Эсерекх.

– Озаренные показали высоту своих врачебных умений, – кивнул шаман. – Мы не сомневаемся, что благодаря их светлым молитвам к людям приблизится вера в победу… Но мне бы хотелось знать: согласен ли сход на строительство юрты для камлания?

– Согласны! – гаркнул второй ряд.

– Нашим древним оберегам нужна починка. Неплохо бы и новые к камланию выковать. Есть ли здесь кузнец высшего уровня?

– А как же! – гордо сказал Тимир. – Несите в кузню своих идолов, мой сын починит!

– Вопрос о кузнечном мастерстве не меньше касается воинов, – заявил багалык Бэргэн. – Обученный ботур способен уложить вокруг себя горы врагов, но участь его зависит не только от воинского умения. Если на мече ратника имеется хоть одна зазубрина, а в броне – прорешка, эти вроде бы безделицы могут решить судьбу отдельного человека и даже исход сражения.

Тимир встряхнул заправленными за ремешок волосами:

– Наш горн всегда горит! Обсудите очередность: кому – скорее, кому – позже, и все, что нужно поправить, несите в кузню.

– Оружие для армии – все равно что когти для рыси и клыки для волка, – продолжал Бэргэн. – Но так же, как птице для полета важна нерушимость крыльев, воину для битвы требуются крепкая снасть и удобное облачение. Все самое добротное, чтобы вооружить, одеть-обуть пехоту и конницу. Это относится к работе швей, плотников, лучников и прочих умельцев.

«Не успел приехать, а уже вовсю командует, – с неприязнью подумал Сандал. – Вот в кого Модун такая властная и напористая». Бэргэн между тем предложил сосредоточить всех мастеров в одном селенье.

Тимир, помедлив, сухо обронил:

– Что ж, в Крылатой Лощине много места…

– Детям тоже бы, э-э-э, поработать, да, вот так – поработать, – старый коваль Балтысыт для пущей понятности рубанул воздух рукой.

– Нам нужно будет очень много древесного угля и руды, – пояснил молотобоец Бытык. – Дети могли бы жечь уголь, а также мыть пески в горных речках.

– Я согласен! – известил маловёсный бутуз и едва не свалился с ветки.

Взрослые засмеялись.

– Каждое поколение ведут за собой сильные люди, – победно взглянул на Сандала тонготский глава. – Не всегда они понимают друг друга, но в тяжелые времена общий дух сплачивается!

– Согласны, мы все согласны! – кричали дети. Их никто не прерывал.

– Название места, отведенного нам для житья, неприятно для слуха, – высказалась от имени беженок бойкая молодая женщина.

После недолгих споров Поле Скорби стало именоваться Селеньем Братьев-Кедров.

– Когда будет новое Посвящение, багалык? – спросила воительница, привстав на цыпочки.

Лицо Хорсуна поморщилось, выдавая досаду.

– Обговорим после схода. Пока одно могу сказать: девиц посвящать в молниеносные не будем.

Шум усилился.

– Девиц?!

– Воительница девчонок убивать учит!

– Где ж видано, чтобы девки поперед мужиков на рожон лезли?

– Эти отроковицы и тебя, слабак, за пояс заткнут, – заметили из ряда ботуров.

– Как Модун – тебя! – огрызнулись в том же ряду, и выяснилось, что в воинской среде царят разногласия.

– Пять бравых витязей можно назвать дружиной, но если к ним затесалась девица – дружина не лучше косяка стригунов, в который попала кобыла, – громыхнул отрядник Быгдай.

– Ах, любезный дядюшка Быгда-ай, – протянул девичий голосок, – то ли ты пел мне, когда намедни звал меня пострелять по мишени на поляне Братьев-Кедров?

Народ разразился хохотом и вытянул шеи, высматривая насмешницу. Самона, дочь старейшины здешних тонготов, улыбнулась с ходу так ярко и дерзко, что смех оборвался.

В тишине отчетливо послышалось скорбное бормотание старца Кытанаха:

– О, где ты, мой ясноглазый друг Мохсогол! Твой несносный сын никогда не рассказывает мне о красоте девиц, коих человеки-мужчины готовы избрать мишенью своих жгучих сердечных стрел!

Полыхнув лицом, отрядник спрятался за спинами товарищей. Раскраснелись и одинаковые лица Чиргэла и Чэбдика. Близнецы стояли бок о бок с Самоной справа и слева.

Хорсун нахмурил брови:

– Понятно, воительница, что ты обижена за всех, кому предки заповедали долю, далекую от всякого железного бряцанья, кроме стука непустого котла о столешницу. Эленцы знают, почему тебе одной было дозволено в свое время пройти Посвящение. Ты одолела испытания блестяще. Более того, оказалась даровитой наставницей. С твоими ребятами мы в скором времени, возможно, исполним песнь Элбисы. Не сомневаюсь, что они хорошо споют… Но прости, Модун, мне придется повторить старую истину: война – не женское дело. Я не хочу воодушевлять мысль противника о нашей слабости появлением девушек на поле битвы. Пусть враг не думает, будто у нас не хватает ботуров. Цель воина – истребление врага. Как бы подвиг ни возвеличивал эту цель, она груба, страшна и глубоко противоречит женскому естеству. Я не пойду на то, чтобы в победу, если Илбис будет к нам благосклонен и даст нам ее одержать, влилась девичья кровь. Я не допущу, чтобы навек замкнулись ключи чрев, которые еще не выполнили своей женской цели – продолжения жизни. А если мы потерпим поражение… Что ж, в юртах врагов тоже есть левая половина.

Не мастер выступлений, как и Силис прежде, Хорсун выдохся.

Сандал впервые ощутил созвучие своих мыслей с его словами. В уме быстро вызрела емкая, достойная ушей схода речь. Жрец торопился поддержать Хорсуна, пока не начала прекословить острая на язык Модун, и уже чуть выдвинулся вперед… В памяти почему-то всплыли слова верховного Ньики: «Не разбрасывай истин перед теми, кто знает правду жизни не хуже тебя».

Именно так, разбрасывая истины, говорил багалык. Будто поменялся местами с Сандалом. Ведь обычно с подобными назиданиями выступал он, главный жрец… Задуманная речь сразу осеклась и смялась. Заложив руки за спину, Сандал сделал вид, что вовсе не собирался выходить, а просто покачивается с пятки на носок. И тут раздался голос, который он менее всего ожидал услышать.

– Наделен ли ты, старейшина Хорсун, столь высокой властью, чтобы без согласия и права выбора тех, кто живет на левой половине, распоряжаться их судьбами? – негромко молвила Эмчита, и взгомонивший было Суглан сразу притих. – Можешь ли ты понять, что и носящая платье, как человек-мужчина, способна чувствовать боль за свой род и за свою землю?

Никто еще не видел знахарку в подобном гневе.

– Погляди на меня, Хорсун! Погляди внимательно… Я слепа, но когда-то мир в моих глазах был полон красок и движения. Я бездетна, но когда-то я родила ребенка, о котором за долгие весны поисков и страдания ничего не узнала. Я одинока, но когда-то я была любима и любила сама… Никому еще не говорила я о том, что лютый враг выколол мои глаза, что ненавистный враг оставил меня без сына, что проклятый враг разлучил меня с мужем! Я б и дальше не обмолвилась о враге, если бы не твои слова, Хорсун. Ты как будто не веришь в приближение лиха. А оно таково, что по сравнению с ним редкие и мелкие стычки молниеносных с воинами соседских племен – отдых и блажь! Вспомни: ты видел странника и знаешь, что это был – демон! Демон, чья мечта – превратить Орто в кашу беды и горя, замешанную на крови… Черный странник бессмертен, багалык, и он возвращается!

По обеим половинам Суглана, правой и левой, прокатился испуганный вздох. Закрыв нежилые глазницы лепестками коричневых век, Эмчита сжала в кулаки сухощавые руки.

– Я не знаю, чего ждет Дилга от старой, незрячей женщины, уставшей жить. Но на сей раз я постараюсь причинить демону если не боль, вряд ли он ее ощущает, то хотя бы малую помеху в его кознях. Я не хочу, чтобы демоны безнаказанно ослепляли нас, отбирали детей и разлучали с любимыми. Я буду счастлива нанести вред черному страннику, насколько смогут помочь мне в этом мой гаснущий дар, остатки воли и ярость сердца! Моего материнского сердца, которое все еще продолжает ждать и надеяться, багалык… И я никому не дам решать, мое ли это дело!

Хорсун, казалось, искал, за кем бы спрятаться, как до того Быгдай, и побагровел, будто Эмчита плетью его исхлестала…

Никто не переводил речь знахарки на языки племен, но Сандал мог поклясться: каждый человек понял всё, что она сказала. Откуда появилось это убеждение, он не знал. Почудился мимолетный взгляд багалыка – непривычно смущенный. Сандал поспешно опустил голову.

Это был первый сход, на котором главный жрец не произнес ни слова. Не шли из головы страшные признания Эмчиты, перед глазами неотступно стояло ее слепое, гневное… красивое лицо. Обрывки незначительных речей едва долетали до слуха: «Правила боя… наступление… Отвечать за… более опытный в баталиях…» Повышались и опадали шумные приливы схода. Люди выбрали полководцем чужого воеводу Бэргэна, а Хорсуна оставили старейшиной Элен. Потом еще кого-то кем-то выбирали, кричали и спорили…

«Все стараются помочь Орто, – думал Сандал. – Помогут ей и жрецы. Но я?.. Что могу совершить для своей земли я – жалкий грешник, самозванец, присвоивший себе лучезарное имя? Тот, у кого нет джогура, даже малого, каким обладает любой из моих подчиненных? Человек, который дожил до глубоких седин и до сих пор не знает своего жребия?!»

Ряды пришли в движение и разомкнулись. Сход завершился. Жрец затесался в толпу и вместе со всеми зашагал с Суглана.

– Нам оставят хорошие куски сала, – радостным хозяйственным шепотом выдохнул над ухом Абрыр. Дикий взгляд Сандала был ему ответом.

– …для пе-перетопки, – смешался и, запинаясь, договорил костоправ. – Желчь дадут. Быгдай говорит, она не темная, здорового желтого цвета. Лесной старик был молодой.

– Медведя завалили, – сообразил Сандал. – Добрый знак.

– Скоро будет воинское Посвящение, а после – общий пир, – доложил Абрыр. Он догадался, что главный, уйдя в собственные думы, прослушал празднично-охотничью весть.

Домм девятого вечера

Звездный сон

На краю Селенья Братьев-Кедров поставили шаманскую юрту – восьмигранную, с широким дымоходом, без окон, но с восемью округлыми дверями. Они выходили во все стороны света. Лучистые коридоры углублялись от входов к середине дома. Там ждали огня камлания восемь глинобитных очагов.

– По числу чародеев, – сказал Сандалу Нивани.

– И ты с ними?

– Без меня не обойдутся, – улыбнулся Нивани, – я из шаманов ньгамендри единственный.

– Эта удаганка тоже среди восьми? – спросил жрец, кивая на женщину с плоским, сонным лицом. Сидя у костра, она время от времени взмахивала гибкими руками, как птица крыльями, и громко икала. Спутанные лохмы ее мешались с нашитой по всей длине рукавов бахромой и птичьими костями, на спинке темного платья выделялось изображение чайки. Выше лопаток блестел медный круг, с них вольно ниспадали поводья.

Позади жреца послышались шаги и возмущенный голос:

– Какой-такой удаган? Ры́ра – большой шамана!

Оглянувшись, Сандал увидел старшину приморских луорабе. Женщина устремилась ему навстречу.

– Разве она… он – мужчина? – шепнул жрец на ухо Нивани.

Старшина неожиданно взвизгнул:

– Плохой слов шептаешь?! Рыра – мой любимкий жена!

Сандал испуганно закрыл рот ладонью: ох, кажется, людей обидел!

Нивани спокойно объяснил:

– Видишь кости на шаманском платье? Это останки чайки – птицы рода, а значит, память предков. Шаман носит в себе память и опыт предков обоего пола. Невозможно удержать столь огромное достояние, если ты просто мужчина или просто женщина. Поэтому избранник духов Рыра, что на языке луорабе значит «плоская вершина», не считается ни мужчиной, ни женщиной.

– Кто же он тогда?

– Высший человек. Ему нельзя охотиться и рыбачить.

Ошеломленный, Сандал вдруг подумал, что ему никогда не приходила в голову мысль об особенностях жрецов. С весен послушания в селенье Ньики он как данность принимал запреты озаренных, их быт, занятия, одежды… А ведь и жреческая жизнь, должно быть, кажется странной людям.

– Следует ли понимать, что высший человек занимается женскими делами?

– Нет, он не шьет и не готовит, хотя ему не запрещено выходить замуж, – едва заметно усмехнулся Нивани. – Рыра замужем за старшиной рода. Жаль, детей в семье нет.

– Почему?.. – в полной оторопи вопросил жрец.

– Потому что Рыра – глухой.

От необычности и невероятной глупости услышанного Сандал потерял дар речи. Старшина с досадой зыркнул на него и велел Нивани:

– Скажи: у нас был дети! Он умер.

Тот послушно повторил:

– У них было дитя. Оно умерло… Великие шаманы рожают до трех раз. Рыра сделал это всего однажды. Роды были трудные. Дочь – морская чайка – оказалась слабенькой и прожила, бедняжка, несколько дней.

Сандал понемногу пришел в себя и заподозрил, что лукавый Нивани втайне смеется над ним, поэтому не без ехидства поинтересовался:

– А ты когда-нибудь сподобишься стать счастливой женою и матерью?

– Шаманы ньгамендри не умеют рожать, – сокрушенно вздохнул Нивани, – хотя мы не лишены некоторых женских чувств и достоинств. Чуткость нашего ума изощрена и пронзительна, как у женщин. Нам не зазорно носить много кос, – он потряс своей роскошной гривой, перевитой кучей цветных ремешков. – Но во всем остальном мы – обыкновенные мужчины, и если имеем детей, то вполне человеческих. К тому же не от подобных себе…

– От кого же? – опешил Сандал.

– От женщин, – засмеялся Нивани, а старшина громко захохотал.

Рыра властно шикнул на супруга, подошел к жрецу и ткнул пальцем в его пластинку для счета дней, засунутую за пояс. Улыбаясь, легонько ударил себя кулаком в правое колено, пробежался пальцами вверх и, смешно крутя ими, стукнул по плечу и голове.

Нивани терпеливо растолковал:

– Приморские луорабе, как многие племена Великого леса, исчисляют год-весну по своему телу. Новое время начинается с макушки головы. Следующую луну обозначает левое ухо – значит, год опускается на двадцатку с половиною дней, то бишь на месяц. Плечо – еще месяц, и так далее. Совершив круг по частям тела, хоровод времени вновь поднимается к голове… Кажется, шаман хочет сказать тебе, что нынче, когда все смешалось, твоя пластинка ни к чему.

– Я отмечаю собственные дни, а они пока не кончились, – буркнул Сандал.

Рыра нежно погладил ладонью у сердца свой нагрудник из перьев гагары и, плавно разведя руками, повел взглядом вокруг.

– Теперь он говорит, что в Элен находится сердце Земли, – «перевел» ньгамендри.

Гибкие руки с растопыренными пальцами поплыли слева направо, словно расчесывая волосы, и медленно скрестились на груди. Зазвенели колокольца на подоле платья – Рыра неожиданно задрал его. Скроив страдальческую мину, дернул спереди мотню кожаных штанов. В том же «расчесывающем» движении двинул пальцы справа налево. Затем снова скрестил руки, на миг скорбно закрыл глаза и ребром ладони сделал быстрый рубящий жест.

Нивани понятливо кивнул:

– Сюда ведут живые пути, но и Долина Смерти притягивает дороги к себе. Там находятся мертвое древо Куду́к-Ла и перекресток иных путей – искривленных, недужных путей назад-вперед. Попадая в тупик, они обрываются.

– Вот почему люди желают врагам пасть на перекрестке дорог! – воскликнул жрец.

– Да, имея в виду совсем не Элен.

Рыра вдруг угрожающе поднял кверху руку, поджав пальцы, как когти. Поднес к лицу раскрытую ладонь и зачем-то вгляделся в нее.

– Брешь, – догадался Сандал. – Мне тоже показалось странным, что она вначале распахнулась в таежных вратах, а потом очутилась в небе.

– Рыра не то показал, – задумчиво проронил Нивани. – Он утверждает, что Брешь – это отражение.

– Отражение? – удивился жрец.

– Да, изнанки Бесовского Котла. Луорабе прав, никакой Бреши в небе нет, это зрительный обман.

– Но как может Бесовский Котел отразиться в чистоте неба?

– Зримым в воздухе Котел, скорее всего, делает отражательная пластина. Это плод чьего-то большого мастерства.

– Нет на свете такой громадной отражательной пластины, – возразил жрец и вспомнил об отражателях орхо.

Однажды на торжищах кузнец орхо пел песню о чудесном самоцвете, который светился сквозь волны моря. Люди ныряли за камнем, но его не было на дне Ламы. Самоцвет лежал в гнезде орла на скале. Ныряльщиков обманывало отражение.

Люди в Эрги-Эн говорили, что великий город орхо Черная Крепость превращен неведомыми врагами в руины. Вот и на месте вотчины нельгезидов, по слухам, простирается пустыня… Что-то случилось в мире, о чем не знает северная Йокумена. То ли страх вынудил благоденствующие народы, бросив все, уйти в неизвестность, то ли их уже уничтожили демоны.

Рыра тронул отвлекшегося Сандала за локоть и ломким голосом произнес на чистейшем языке саха:

– Ты думаешь о неизвестности, поджидающей нас?

– Да, о грядущем, – рассеянно отозвался Сандал.

– Грядущее – это всегда неизвестность. Но человек надеется на лучшее. Он так устроен. А если бы человек не был так устроен, то умер бы от страха до прихода неизвестности. Человек жив надеждой. Не бойся, нам не придется уходить из Великого леса.

– Так ты умеешь разговаривать! – вскричал жрец. – Зачем же голову морочил?!

Шаман не ответил. В его взгляде было нечто необъяснимое. Проницательные черные глаза притягивали и одновременно пугали. Рыра улыбнулся:

– Ты найдешь то, что ищешь. Потом она тебя найдет.

Взволнованный этими загадками, Сандал ни о чем не успел спросить. Плоское лицо шамана снова стало сонным и равнодушным.

– С мой жена такой бывает, – вздохнул старшина. – Сам Рыра глухая и немой. Дух живет в Рыра. Дух молчит-молчит, потом есть голос, потом опять нету.

Высший человек Рыра уселся у костра на корточки, взмахнул руками, как крыльями, и широко зевнул.

* * *

С рассвета Нивани возился со своими длинными волосами. Купал в травяном настое, прочесывал и опять вплетал в них разноцветные ремешки. Лишь когда солнце ушло вбок и засияло в полную силу, обновился удивительный плащ из многочисленных косиц.

Нивани выглядел необычайно торжественно, когда пригласил Сандала в кузню благословить выкованные для камлания амулеты.

– Как я могу? – сопротивлялся жрец. – Я же не шаман!

– Мне нужен человек, чье слово доходчиво до слуха богов, – заявил Нивани.

Кузнечный околоток издалека клубился облаками горячего пара и дыма. Черные, как головешки, мальчишки жгли у ручья сложенное решеткой сухое дерево. Гордые поручением, поздоровались степенно и, против обыкновения, даже не слишком пялились на принаряженного Нивани.

Потолок просторной кузницы плавал в голубоватой дымке. В воздухе носились терпкие запахи железной окиси, можжевельника и пота. Кузнецы ковали оружие. Придерживая клещами брызжущий искрами слиток, Балтысыт вытягивал его головкой ручника. Молотобоец Бытык махал двуручной кувалдой. Старый коваль поприветствовал гостей, но за громом ударов ничего не было слышно.

Не раз еще черновой кусок прокалится в горне, согнется, отожмется и расплющится на ложе наковальни, пока не превратится в железо, послушное под боем, как глина под пальцами горшечниц. Боевые сердца клинков должны быть гибки и тверды. В кузнечном ремесле, как в Кудаевом холме о трех поясах, все противоречит природе простых вещей: что твердо – текуче, что вязко – упруго, что многослойно – тонко. Полупрозрачным пеленам железа, обертывающим оси оружия, нет счета, поэтому узор дымчатого булата причудлив и неповторим.

Обычно кузнец мастерит один болот долго, но ковалей прибавилось. Покрывали сердечники оружия тончайшими оболочками, калили после каждой обмазки, наваривали лезвия из высокородного небесного железа. Синими, как вода в глубине, смертоносными, как душа Ёлю, были лезвия. Такие мечи не наносят ран – убивают сразу.

За дверцами закрытых горнов грозно гудел хозяин-огонь. Плавильщик Кирик бегло кивнул гостям. В изготовлении идолов сын главного кузнеца Атын, как заповедано предками, применял девять сплавов, а всякое железо требовало собственного, только ему угодного жара.

В чане из-под рудного песка желтела горка окатышей самородного золота. Сандал глянул и усмехнулся: люди, живущие в краях за Великим лесом, подивились бы беспечности хозяев. Золото прекрасно солнечным цветом, не ржавеет от влаги и времени, не теряет веса при переплавке, оттого и ценят его высоко. Если б знали здешние искусники, как могли бы они разбогатеть благодаря этим самородкам!

Весь обвитый душистыми струями, Тимир окуривал дымом священных растений починенные шаманские амулеты. Уговаривал кузнечных духов не сердиться на то, что пришлось поправлять вещицы, изготовленные неизвестными ковалями. Мастеровая снасть не любит иметь дело с древней справой кудесников, впитавшей в себя уйму жертвенной крови.

Кузнец шептал заклинания духам, а глаза его, устремленные на сына, не уставали им любоваться. Опорожнив раскаленные тигли, Атын опустил их в чан с холодным молоком и улыбнулся жрецу и шаману.

В дедовской кузне юный мастер выглядел совсем взрослым. Взгляд его был уверенным, влажная копоть красиво обрисовала мышцы обнаженного торса. Мягкие волосы, по обычаю ковалей заправленные под ремешок, черными волнами опускались на широкие плечи. А еще гости впервые поразились необычайному сходству отца и сына.

Нивани подошел к верстаку в углу, на котором громоздились новые амулеты. Шум в кузне чуть стих, и Атын сказал:

– Твои штуковинки готовы. С теми, что заказали остальные, еще вожусь. Скажи, пусть приходят за ними завтра.

Нивани прикоснулся к золотому ободку солнца с лучистой резьбой и с восхищением произнес:

– Ну, ты кузнец-шаман!

Лицо Атына вдруг исказилось и побледнело.

«Всем известна надменность ковалей, – подумал Сандал. – Не терпят, когда их с кем-то сравнивают, особенно с соперниками шаманами».

Нивани ничего не заметил. Он не отводил от подвесок восторженных глаз. Две двадцатки амулетов! Золотое солнце и серебряная луна по бокам главного медного идола осветят темень шаманских дорог. Неколебимой броней сойдутся на груди и спине ряды духов зверей, кости и крохотные орудия. Если начнется борьба – кости воспрянут гневливыми предками, поднимут к бою мечи и луки. На плечах встанут стражей фигурки людей, чтобы существа иных миров знали: волшебник – человек. Половинчатые браслеты предохранят от дыхания Преисподней. От него они, бывает, скрежещут и гнутся, но спасают запястья от ран. Батас с двойным лезвием защитит печень. Таким ножом шаман прорезает проруби в своем теле и вытаскивает проникших в нутро незваных гостей. Круглый щиток прикроет «глаз спины» от вредоносных взоров. Ниже укрепится сиденье для отдыха на остановках в пути. Когда все обереги найдут свое место, Нивани вдохнет душу в каждый из них.

Но и теперь они блестели живо и таинственно. Размеры и вес амулетов были выверены с точностью до семечка чабреца, а вместе весили, пожалуй, с ребенка восьми весен.

– Как ты будешь прыгать с этакой прорвой побрякушек? – вырвалось у жреца.

– Я не прыгаю. Я еду на священном олене, – холодновато ответил Нивани.

Снова оглушительно застучали молоты, и Сандал подосадовал, что его красивую молитву никто не слышит. Оставалось надеяться на острый слух богов и чуткость самих благословляемых талисманов.

Атын вынул из ножен прислоненный к верстаку меч и принялся полировать его кусочком замши, добиваясь от наружного слоя благородного матового свечения. С первого взгляда было ясно: это оружие – дитя молота молодого хозяина кузни. Прихотливый рисунок булата уходил вглубь, к сердцу оружия, как в туманную даль. Волнистый узор клинка напоминал наведенный инеем сказочный лес на оконной пластине в предзимнее утро.

Нивани сгреб амулеты в суму. Благодарить вслух не стал, все равно не слышно. В сопровождении барабанной песни молотов гости покинули кузню.

Неподалеку, на поляне у ручья, мастера по другим ремеслам построили невиданно длинный сарай с большими окнами. В нем и устроились, а некоторые работали на улице. Запахи кузни мешались здесь с кисловатым дымом из прикрытой сосновыми ветками ямы, где над тлеющими углями томились кожи. Подростки по очереди вертели рукояти огромной деревянной кожемялки. Ее тупые треугольные зубья пережевывали-проминали сразу три шкуры, свернутые рулонами шерстью внутрь.

Три старухи с суровыми лицами сшивали из девяти конских шкур, выдержанных в суорате, новый табык войны. Рядом горбился холм таких же шкур. Грядет великая битва! В этот раз греметь с гор будут три громовых табыка.

В сарае пахло продымленной кожей, клеем из осетровой вязиги и свежей древесиной. Мастера расположились кругами друг за другом по древности корней ремесла. Незавершенные вещи передавались от одних к другим и дополнялись нужными деталями. С сыромятом возились ременщики и шорники, с теплой парной кожей – красильщики. Крашеные кожи и ровдуга переходили к швеям и превращались в воинскую одежду и обувь, чехлы и колчаны, конские переметные сумы и чепраки.

Пока словоохотные швеи разговаривали со жрецом, Нивани отыскал среди них мастерицу девятого наследного колена. Она согласилась приделать амулеты к платью. Оказалось, не впервой, не пришлось объяснять, что за чем следует в рядах шаманских доспехов. Женщина отвечала за шитье мягкого слоеного облачения лучников. Эти латы с тонкой железной простежкой не грузны, да и кони стрелков скачут налегке.

Другое дело – защитная оснастка тяжелой конницы. Особые умельцы проклеивали части конского снаряжения из трехслойных ремней с бычьего хребта. В четыре слоя складывали наборные кожаные пластины для мощной брони витязей. Такую крепость стрелой не пробить, а лиственничные щиты, крытые с обеих сторон дубленой кожей и проклепанные железом, не проломить и копьем.

Косторезы вытачивали из конских копыт щитки панцирей пехотинцев. Плетельщики вязали легкие щиты из тальника на округлых каркасах. Плотники выпиливали-вырезали из дерева всё – от укладок для ратной справы до черней батасов. Седельники окантовывали железом обтянутые кожей дуги седельных лук. Гости заметили на седлах и медную окантовку. Мужскому седлу – железо, женскому – медь… Значит, новый багалык Бэргэн дал добро к Посвящению девушек в ботуры.

Искусные в стрелковом оружии гнули кибити лучных рогов. Подклеивали к хребтовым березовым слоям бересту для защиты от сырости, к лиственничным подзорам – костяные накладки, предохраняющие рога от расщепа. Завязывали влажные крученые шнуры узлами-туомтуу. Высохнут тетивы – станут звонкими, глянцевитыми; снять-одеть петли можно легко, а сами ни за что не слетят.

Парнишки-помощники прицепляли к воинским поясам кольца колчанов и маленьких кошелей. В каждый кошель укладывали роговую пластинку на ремешках, защищающую большой палец левой руки от рикошета тетивы. Оснащали комли стрел орлиными перьями и насаживали жала. Наконечники были разные: костяные с граненым острием, что раздирают плоть как клювом, и железные, острые и тупые – для нанесения глубоких ран и крушения костей.

Ближе к сражению и шаманы потрудятся над стрелами. Над одними пропоют заклинания, другие окунут в яд. Заговоренное копьецо выберет уязвимое место в теле врага, а напоенному ядом довольно кожу проткнуть – и врагом меньше. Смесь из секретных отваров и весеннего яда гадюки приготовят люди, сведущие в зельях.

Сандал вздохнул: стоит ли допускать своего травника к коварному делу? А пока договорился отправить его сюда на благословение готовых вещей. Малоречивому Отосуту необходимы подобные поручения для словесных упражнений.

Главный жрец мог бы и сам благословить изделия, но подумал, что больше не придет к мастерам. Здесь, где всякий искусник любил свое ремесло, как живое продолжение души, Сандал чувствовал недовольство собою и странную щемящую печаль.

…Будь человек волен повторить жизнь сначала, Сандал изменил бы в ней только детство. Путь озаренного он предпочитал любому другому. Какие бы постыдные тайны ни хранила его мятущаяся душа, жрец был уверен: он приносит людям пользу. Он знает свое дело настолько, насколько дозволил Белый Творец, а это немало. Но когда поднимались с Нивани в гору, Сандал поддакивал шаману, не слыша его беспечной болтовни. В ушах стоял звон молотов, глаза застилал влажный туман. Сквозь тонкую дымку Великий лес казался призрачной росписью инея на осеннем окне.

Невнятная мысль царапала сердце. Смутная догадка о том, что ему, Санде-Сандалу, помимо обретенных умений и знаний было свыше дано нечто важное, главное в жизни. А он не заметил. Проморгал, рассеял по ветру… потерял навсегда.

* * *

Чародейская броня и платья были готовы. Шаманы ждали звездной ночи. И вот округлые двери их безглазой юрты распахнулись во все части света, как огромные рты. Над каждым входом раскинулось по девять молодых лиственниц – столько остановок предстояло шаманам на небесном пути. В глубине дома ярко горели восемь очагов.

Густой белый дым валил из дымохода. Дым не поднимался коновязью – пушистым песцовым хвостом стелился по дерновой крыше, пророча завтрашнему дню солнечную погоду. Но люди, предупрежденные, что на камлании будет холодно, оделись в зимние шапки и дохи.

Спиною к дому расселись ведуны. Кто-то умел разгадывать сны, другие чувствовали духов, слышали неуловимые обычным ухом звуки, видели незримое человеческим глазом. Народ разместился лицами к ведунам: с западной стороны – мужчины, с восточной – женщины. Хотя шаманы еще не показались, люди разговаривали почтительным шепотом. Детей в этот раз не было. Битва волхвов со звездами – зрелище не для маловёсных.

– Едут, едут! – зашелестели взволнованные голоса, и донесся звон колокольцев.

К юрте подъехали всадники на белых конях и священных оленях. Большие одулларские олени подвезли к северо-восточной двери нарты с колодой. Вскоре восемь шаманов в полном убранстве встали у входов. Двигались они с величавым достоинством и вели себя так, словно вокруг никого не было.

Одетый во все черное внук Мертвого шамана открыл крышку колоды и вынул деда из зловещего ложа. Скрывшись за его спиной, вдел свои руки через прорези в наплечниках его оленьей дохи, и почудилось, будто дед проснулся. Каменные голубые глазки заблестели оживленно и празднично, разве что туда-сюда не забегали. В крепких пальцах, вылезших из рукавов под безжизненными кистями, незаметно очутились изогнутая колотушка и овальный бубен. Смуглая кожа бубна матово сияла. Сквозь нее из открытой двери просачивался очажный огонь.

– Эту кожу содрали со спины Хойла, – пояснил Сандалу сидящий рядом старшина одулларов.

Предводитель шаманов, человек народа саха, поднял вверх круг своего бубна с трепещущими на тетиве орлиными перьями. Унизанные бахромой рукава платья взлетели крыльями. У северного входа переминался с ноги на ногу высший человек Рыра. Его плоское лицо плотно занавешивали спущенные с шапки кожаные полоски: для камлания есть внутренние глаза, наружные тут бесполезны. Бубен был прост, без перьев и погремушек, зато в полом бойке перекатывались позвонки морской чайки. О секретах шаманской утвари луорабе рассказывал Сандалу Нивани…

А вот и сам он у восточной двери. Тени глаз глубоки и загадочны, лик медного идола полон вдохновения. Лопатки из голеней оленя и кабарги нетерпеливо подрагивают в ушах-ладошках. Жрецу очень хотелось глянуть на всех волшебников, но остальных загораживали стены.

По знаку предводителя шаманы повернулись лицами к входам и одновременно шагнули внутрь. Двери захлопнулись, и дом ослеп. Унылый курган возвышался теперь посреди затаившего дыхание людского круга. Тени взгустели, народ зашептался громче… И вдруг ослепительно вспыхнуло пламя в очагах! Расстояния и величины потеряли силу, юрта словно приблизилась, стала шире и выше. Прямой огненный свет выдернул ее из мрака, и происходящее внутри сделалось ясным, четким, как отражение в спокойной воде. В коридорах бешеными столбами кружились шаманские смерчи.

Коленопреклоненные, шаманы стояли перед очагами на белых шкурах с узорами по каймам. Блики огня играли на лицах, золотили упругую кожу бубнов. Число рогов на бубнах говорило о том, что чародейская мощь их владельцев взращивалась в гнездах на девятом суку сухой исполинской сосны на волшебном острове. Нивани оказался единственным, у кого вместо бубна был посох.

Составленные из амулетов железно-костяные латы свидетельствовали о воинственности их обладателей, а спокойная уверенность – о могуществе их джогуров. Здесь собрались воистину великие шаманы!

Человек с малой чудесной силой отвечает за участь рода, со средней – за жребий племени, с великой – за судьбу народов Орто. Быть шаманом – значит навек распрощаться с простой человеческой жизнью и постоянно быть начеку. Имеющий дар повелевать духами искушаем демонами чаще, чем любой другой мастер, и устрашить его стараются сильнее, чем жреца или воина. Случается, шаман падает замертво от одного только вида высших существ зла, которых отважился вызвать на бой.

Внук Мертвого шамана взял деда на руки, покачал его на вытянутых руках и передал Рыре. Высший человек потряс бойкие мощи, как младенца, и вручил следующему. Казалось, скелет мертвеца невесом. Совершая круг из рук в руки, он живо посверкивал глазками и улыбался.

Огонь в очагах на мгновение замер, затем свернулся кольцами и, наконец, вымахнул кверху. Это был хороший знак. Когда дед вернулся к внуку, старшина одулларов испустил радостный вздох.

– Они гадали! – возбужденно зашептал в ухо жреца. – Слава богам, не свалился Хойл! Видел, каким был легким? Как подушка лебяжья! Благоприятный, видно, будет исход!

Высший Рыра снял шапку с кистями. Обычно сонное, лицо его теперь было подвижным и сердитым. Потрясая кулаками, Рыра бросился в угол, опустился там на четвереньки и зашарил пальцами по полу, будто что-то потерял. К очагу он вернулся с чем-то серым и пищащим в руках.

«Зверек какой-то в юрту проник, – подумал Сандал. – Сосредоточиться мешает».

Но это был не зверек, а тень Рыры. Она просто испугалась предстоящего сражения со звездами и сбежала. Луорабе успел ее поймать. За время камлания тень могла ускользнуть далеко и заблудиться. Потом самой бы трудно пришлось без хозяина.

Не обращая внимания на стенания тени, Рыра отшлепал ослушницу и водворил на место – швырнул на пол и придавил ногой.

Пока высший человек разбирался со своей трусливой тенью, предводитель шаманов тоже что-то нашел, никуда не отлучаясь, в собственной ладони. Раскрыл ее, и все увидели круглый белый камешек. Шаман сжал находку, стиснул так, что на кулаке побелели костяшки, но камешек выпрыгнул на пол… А следом вылетел точно такой же! Один за другим восемь одинаковых кругляшей покинули кулак предводителя. Отскакивая от него, они резво катились к другим очагам. Когда выпал последний, камешки стали увеличиваться. Росли, росли и выросли за спинами шаманов быки-валуны.

Руки волшебников несуетливо вывернулись из плеч и расправились задом наперед. Развязали поводья, крепленные к кольцам у лопаток, и крепко обмотали ими белые валуны. «Чтобы от земли не оторваться», – сообразил Сандал. По мере того как оплетались камни, ремни растягивались и удлинялись.

Духовитый можжевеловый дым окутал бубны и посох Нивани. Дым курился в юрте, а люди за пределами стен чуяли его аромат. Огонь горел в очагах, а люди снаружи ощущали его тепло. Отблеск пламени отражался на лицах.

Кожа бубнов зарделась, тетивы натянулись как струны. Шаманы поклонились сторонам света. Замелькали трепетные колотушки, взрокотали бубны, забряцал и зазвенел посох. Властители духов чутко прислушивались к бою снастей, настраивали к нему голоса и сердечный стук. Внук Хойла держал деда перед собой и гнусаво гудел вместо него. Шаманы просили милости у богов, помощи у хозяина дороги и защиты у покровителей. Заклинали идолов стать им надежными заступниками, умоляли духов молчать о звездном сражении. Нижний мир не должен был о нем вызнать. Слова и звуки сливались в гул, похожий на песнь ветров в горах.

Со всех сторон начали откликаться призрачные голоса. Захлопали двери, в коридорах раздался топоток легких ног, невидимые помощники слетелись-сбежались спереди, сзади, с боков. Предводитель закашлялся и чихнул, словно поперхнулся ветром. Наверное, в его горло нырнули шаманский дух Кэлманна и сгусток силы Дьалынг. Ноги оторвались от пола, ровдужные полосы на рукавах и подоле платья взмыли в воздух. Казалось, перед очагом парит белый орел.

На «кольчугах» шаманов, взмахнув крыльями, заклекотали четырехголовые орлы – небесные вестники, и сыны неба – во́роны белые, с красными полосами на спинках. Вскрикнули чайки, хохотнули совы, курлыкнули стерхи, подали голоса куропатки, кукушки и другие птицы. Посвистывая, завертели шеями кулики, чьи слух и зрение острее их любопытных носов. Кулики сидят на плечах хозяев и сообщают им об опасности. Молчаливыми и неподвижными оставались только гагары. В вознесении от них нет проку, обязанность гагар – помочь спуститься.

На мерцающих углях полыхнули прядки белых конских волос и клочки оленьей шерсти. Восемь смерчей раскрутились со свистом, как огромные плети, подхватили своих повелителей на вихревые загорбки. Стены дрогнули, из очагов взметнулись тучи золы и пепла, присыпали угли, и юрта погрузилась во тьму. Снова черный продолговатый холм проступил в темно-синем воздухе ночи.

Но тут дымоход выстрелил кудрявыми клубами, возгорелся языками огня. Просторный раструб содрогнулся, загудел и превратился в великанскую глотку, раскрытую в небо. Из жарко искрящего жерла снежными хлопьями вылетели орлы, вороны и стаи поющих птиц. Взвились вихри; в первом на белом скакуне вырвался предводитель, за ним на крылатых конях и оленях вынеслись остальные. Последним с восточным ветром выскочил серебристый олень. Держась за пояс Нивани, за спиной его сидел некто с круглым медным лицом и подгонял верхового костяными лопатками, втиснутыми в уши-ладони…

Люди на поляне запрокинули головы. В недоступные выси устремились шаманы, сделались крохотными, не больше светлячков. Путь в ночное царство озаряли им подвески-светила. Копытца оленя ньгамендри отстучали вдали, и летучая ватага растворилась в звездной россыпи Круга Воителя.

– Кончат ли до утра сражаться? – Сандал не сумел подавить вздох разочарования.

– Погоди, кое-что увидим еще, почтенный, – старшина запахнулся в доху поплотнее. При свете звезд жрец заметил, что глаза соседа закрыты. Одуллар всхрапнул и засопел носом. Он уснул!

Сандал вскоре поймал себя на том, что дыхание его стало глубоким. Сильно дернул мочку уха и, к удивлению, не почувствовал боли. «А ведь и я сплю, – догадался жрец. – Сплю и небывальщину вижу. Не зря же лицом к нам сидят колдуны. Сговорились с шаманами и всех усыпили». Над полем колыхалась безмятежная дрема. Сандал ощутил незнакомый нежный запах. Народ вокруг блаженно принюхивался и вздыхал. Откуда-то плыло неземное, ни с чем не сравнимое благоухание.

– Вот какой в небесах воздух! – воскликнул одулларский старшина. Полуприкрытые глаза его блеснули упоением и восторгом.

Жрец тоже испытывал благоговение. Шаманы постарались передать людям необыкновенный дух звездного мира. Вдруг пронзительно засвистели ветра. Волосы под шапкой Сандала поднялись дыбом, затылок заломило от холода. Ураганный посвист, птичий грай, перестук копыт смешались с ударами бубнов и разнеслись по небу раскатами отдаленного грома.

Под звездами, точно заснеженные ели в туман, проявились восемь дымчатых великанов. В них трудно было распознать шаманов Срединной земли. Они шли пешком. Огромные следы оставляли на поверхности пешего неба их невероятные торбаза. В хрусткое крошево раздавливались под тяжкими подошвами подвернувшиеся звездочки. Пухом и перьями взмывали всполошенные облака. Ньгамендри снял с посоха каповую обкладку. Острое копытце протыкало в небесном ярусе прозрачные дыры.

Бубен в руках предводителя дрожал и переливался в руках, как круглое озеро. Идолы вымахали до размеров отгульных кобылиц.

Мглистыми ручьями струилась к дымоходу земная привязь. Возле дверей восьмигранной юрты уже не было ни одной лиственницы. Пока люди спали, шаманы успели девять раз остановиться, и чистые духом деревья отдали им свою спокойную силу.

Малыми лунами сияли два тонготских бубна, изжелта-млечные. В одном фыркала начертанная кровью рысь, в другом скалился полосатый бабр. На платьях тонготов не болталось ни одной подвески, но все одеяние, вплоть до перчаток, было расписано ветками кровеносных жил. Особенно ярко проступала, прошивая сердце, вена джогура, которой нет у обычных людей. По такой вене шаманский дух-предок легко отыскивает на земле преемника, где бы тот ни находился.

Величественный вестник-орел подлетел к предводителю и сел ему на плечо. Наклонив все четыре головы, защелкал горбатыми клювами. Чародей кивнул и отдал отряду какие-то распоряжения. Шаманы заволновались и насторожились. Лица старых заметно помолодели, животы дородных втянулись, плечи худощавых раздвинулись.

Народ внизу громко ахнул: идолы спрыгнули с волшебной одежды! Загораживая собою хозяев, зарычали, взвыли, заржали, захоркали шаманские звери. Ощерились железные клыки, выставились когти и рога, забили копыта. Птицы навострили клювы, и даже на рыбах встопорщилась серебряная чешуя!..

И тогда что-то заскрипело, затрещало с оглушительным хрустом и скрежетом, словно под ногами немыслимого исполина в пыль стирались целые страны. Ночь расступилась, редкие облака поспешно отхлынули к небесным кромкам. Из верхней обители хлестнули лучи слепящего света. Затмевая собою звездочки пешего неба, сквозь его матицу продрались шесть невообразимо громадных, пышущих холодом звезд.

– Юргэл, – сдавленным голосом назвал кто-то на поляне имя звездного демона.

Сандал глянул туда, где в последние месяцы сияло студеное тело Юргэла, сбитое из многих светил. Оно побледнело. Видно, на битву вышли главные его звезды.

Из ноздрей предводителя шаманов повалил красный дым.

– Эгей! – крикнул он. – Люди не целились в звездные чрева, не собирались вам пальцы рубить! Демон, за что хочешь справа налево солнце отправить, Орто погубить? Звезд поцелуй мир нарушит единый, вызовет хаос на нашей Срединной!

Гневным морозным огнем полыхнули очи звезд.

– Эгей! – откликнулась одна из них. – Чей голосок разжужжался тут грозный, что за лихая мушиная рать? Кто запретить вознамерился звездам свадьбы на собственном небе играть?! Видно, и впрямь надо шапку из дерна преподнести вам, народишко вздорный!

Шаман заржал, будто разъяренный жеребец! Подстегивая себя колотушкой, взбрыкивая ногами, воспарил под самую матицу и закричал оттуда:

– Не растоптать тебе, демон надменный, солнцерожденную нашу судьбу, избранный род за покой во Вселенной в честную вступит с тобою борьбу!

Звезды захохотали:

– Избранный род? Земляные оглодки с вервием на подъяремных хребтах?! Смехом ты мастер почесывать глотки, гордый орел – человеческий птах!

Самая большая звезда весело выщелкнула пальцем из-под века слезу-сосульку.

– Что ж, коли бой неизбежен небесный, мы принимаем его без затей, после пусть гонят вас нижние бесы к чертовой дюжине мертвых путей!

Шаманы зашумели. Со звоном и лязгом слетели к ним в руки военные подвески – мечи, батасы и копья. Звери, еле сдерживаясь, зацарапали небо когтями.

Предводитель спросил:

– Это твое безвозвратное слово?

– Звездное воинство к бою готово! – был ответ.

…А-ах, как загрохотали бубны! Как громозвучно загремели щиты, неистово затряслись колокольца! Поднялся такой несусветный шум, словно во всех восьми сторонах подлунного мира забили множество множеств военных табыков!

Звери храбро бросились на врагов, и те не замедлили ощетиниться морозными иглами, длинными, как мечи. Свирепая рысь полоснула незащищенный бок звезды тройными рядами чудовищных когтей. Ледяная плоть взорвалась светящейся кровью. Из дырок, прорванных посохом Нивани, на нижнюю поляну плеснули капли студеного дождя. Белый в серую полосу бабр с ножами вместо клыков разодрал второй бок раненой звезды. А на макушку ей запрыгнула самка неизвестного зверя с лисьей мордой и телом медведицы! Затопала лапами, втиснутыми в копыта, завизжала заливисто…

Дики и страшны животные-двойники! В них, особых зверей волшебной силы, превращаются после шаманского Посвящения материнские души волшебников.

Зубастые прокусывали мерзлые звездные пальцы, когтистые драли их с мясом, рогатые бодали куда придется. Клювастые кромсали, круглокопытные пинали, острокопытные резали… Призраки родовых предков орудовали каменными топорами и костяными батасами. Холодная желчь изумления и злобы клокотала в горлах струхнувших звезд!

Растрепанные волосы над гордо откинутой головой предводителя вихрились конской гривой. Каждый взмах шаманского меча лишал звезду иглы, и всякий раз на Срединную падала снежная кровь. Высший человек Рыра, раскрутив над головою собственную тень, раздавал звездам ею жгучие оплеухи. Мертвый шаман Хойл ловил звездные лучи костями цепких пальцев и ломал об колено, как лучинки для растопки очага. Внук не успевал следить за вертлявым дедом. Череп покойника, радостно скалясь, так и крутился, так и посверкивал во все стороны голубыми глазками, рискуя сверзиться с шейных позвонков. Медный идол Нивани высекал из звезд огонь и дым костяными лопатками. Хозяин его неподалеку рубился посохом, как копьем.

«А когда-то говорил, что только корешки им копает», – вспомнил во сне Сандал.

Худо пришлось звездам! Но тут подоспело подкрепление – явился весь Юргэл.

…И все спуталось в густой звездной пыли: дымные тела, железные лапы, рев смерчей и звон амулетов. Задрожал-зашатался восьмигранный дом. Порушив загородки коридоров, заколотились в углы быки-валуны, едва удерживая сражающихся в небе шаманов. Не понять было, кто отчаянно вопит, кто дико кружится, поет, прыгает, пляшет, потрясая снизу доверху саму ось мироздания. Недаром тонготское слово «шаман» означает «неистовый человек»!

Сквозь хлещущий звездопад били молнии слепых лучей. Валы схватки бурлили бешеной пеной звездной и человеческой крови, белой ярости, стонов и воплей…

Народ тоже кричал в страхе. Но этого крика никто не слышал. Может, потому, что кровь застыла в жилах? Люди проклинали себя за то, что пришли сюда потешить досужее любопытство. Лучше бы им не просыпаться! Всем становилось ясно: звезды берут верх. Уже взяли…

Созвездие Арангаса накренилось, Колода встала боком, точно собралась опрокинуться… Сорвалась, полетела над Кругом Воителя. Он гудел мощно и грозно. Из Колоды высунулась чья-то голова. Древняя бабка склонилась над Орто. Высокое чело, черные провалы глазниц, сурово сжатые губы… Сандалу почудилось, что он видел ее раньше. Чем-то неуловимым небесная старуха напоминала знахарку Эмчиту. Жрец усомнился: вот уж пришло на ум спящему!

Звезды между тем вели себя странно. Смотрящий Эксэкю белым костром вспыхнул на вершине Ал-Кудук. Перья блестели, как боевые болоты. Четырехглавый орел устремил на Юргэла восемь яростных очей. Вслед за летящей Колодой тревожно пронеслась Крылатая Иллэ. Звездная пыль, крепко взбитая ее пышным хвостом, взвилась по нижним ярусам.

Беспроглядная наступила бы мгла, если б не Северная Чаша. Восемь лучей путеводной звезды осияли притихшее поле боя. Скользнули по ледяным завалам, потухшим светилам, остановились на побежденных шаманах… Их фигурки уменьшались и таяли.

Звезда быстро отвела лучи, но те, кто видел, застонали. Послышались горестные рыдания старшины луорабе. Во сне он оплакивал Рыру, любимую жену. С шеи Мертвого шамана Хойла, пожалуй, самого живого среди людей в небе, свалился череп. Печальной глазастой болванкой прокатился череп по пешему ярусу, провалился в одну из дыр и, увлекая за собой обломки льда, ухнул вниз.

«Все кончено, – обреченно подумал Сандал. – Громыхало камлание, как прибой на Ламе, да обернулось пустой пеной». Сон сном, но душа болела и страдала ничуть не меньше, чем наяву.

А битва не завершилась! Созвездия догнали Юргэла, и скрестились другие мечи… Светила начали биться друг с другом! Девять небесных ярусов заходили зыбью, как черно-пятнистое бесовское молоко в туесе. Искры посыпались снизу доверху!

С каждым ударом звездный демон отступал, разбрасывая догорающие угли. Сияние его из белого стало голубым, затем сиреневым и, наконец, багровым. Звуки отдалились – эхо, видно, остыло. Слишком уж было холодно.

Из того, что Юргэл прокричал, валясь на свое прежнее место, Сандал расслышал только «…три щелчка».

Успокоилось небо. Прежде чем звезды снова мирно осветили свои владения, Северная Чаша чуть помаячила над недвижными шаманами. Нагнулась и плеснула на них что-то белое, воздушное… Или померещилось?

Не подвела восьмилучистая! Чародеи задвигались, помогли встать друг другу. Указывая путь домой, гагары полетели перед отрядом. Две маленькие луны тонготских бубнов рассекали темень. Обессиленного Рыру вез чей-то вол. Вместо черепа Мертвого шамана из ворота его нарядной дохи свешивалась голова утомленного внука. Позади всех на ничуть не уставшем серебристом олене скакал Нивани. Медный идол на груди ньгамендри весело склабился. Уши-ладошки удлинились и, хлопая на ветру, на ходу закапывали лопатками оставленные в небе следы. Двухлезвийные батасы пробили проруби в сквозистом небесном грунте, усеянном осколками льда. Шаманы поторопились нырнуть вслед за гагарами в родной воздух Орто.

В очагах восьмигранной юрты выбились из-под золы язычки золотистого пламени. Дом радостно ворохнулся, по стенам закачались бусины отсветов и бликов. Тут и там валялись переломанные загородки коридоров и белые валуны. Привязь на некоторых порвалась.

Шаманы, вытянувшись во весь рост, лежали у очагов, будто белые куропатки… Шаманы мчались в воздухе! По мере приближения они делались все прозрачнее, а их бренные оболочки на земле обретали плоть и цвет.

Из глубины дымохода донеслись порывистые, смачные звуки. Жерло вздыбилось и расступилось, хлопотливо подставляя гортань. Потускневшие олени и кони рассеялись в дыме. Воздушные души волшебников всмотрелись из-под ладоней в свои тела. Примерились точнее, чтобы, не дайте боги, не промахнуться в зыбком туманце вихрей, в горящий очаг не пасть…

Сандал очнулся. Заиндевелый ворот дохи неприятно льнул к подбородку. Жрец страшно замерз. Закутанные в дохи люди просыпались вокруг, стуча зубами от холода. Колдуны, сидящие лицами к рядам, устало зевали, будто им-то вовсе не довелось вздремнуть. Наверное, всю ночь завораживали, опутывали народ чарами сна.

В юрте стояли, пошатываясь, едва живые шаманы. Протягивали руки огню. Лица вернувшихся с неба были мертвенно белы, волосы взялись куржаком, с одежды падали иней и снег. Бубны, облепленные блестящей ледяной коркой, лежали на шкурах, как круглые отражатели.

Ночь грез дрогнула и отдалилась. В подрумяненном на востоке небе насилу высветилось бледное, подурневшее лицо демоницы Чолбоны. Было тихо. Духи, видно, ушли отдыхать.

Внук Мертвого шамана успел приладить голову деда на место и уже шнуровал кожаный мешок для хранения бубна. Каменные глазки Хойла потемнели, запали в набрякших глазницах.

Кто-то по-детски всхлипнул. Послышался шепот говорящего духа Рыры. Не зная языка луорабе, Сандал почему-то прекрасно все понял:

– Все не можешь отойти от страха? Ничего, скоро придет солнце, и ты поспишь.

– Я и во сне буду бояться, – пискнула трусливая тень. – Я же сплю одна, а ты где-то ходишь…

Голос шаманского духа ласково утешал:

– Когда мне страшно спать одному, я думаю, что ладонь моя полна медвежьей шерсти. Я прячусь в ней. Кто увидит, где я сплю? А если и заметят, то устрашатся медвежьего рычания. Ты же не забыла, как жутко рычат белые старики, живущие возле нашего Мерзлого моря?

Шаманы обкурили себя ветками можжевельника и крест-накрест перепрыгнули через огонь: с восхода на закат, с юга на север. Камлание подошло к концу. Волшебники выполнили задуманное. Правда, не будь в звездном мире разногласий, им, может, не удалось бы задержать поцелуя Юргэла и Чолбоны, грозящего бедами Срединной земле. Но теперь демонические звезды сыграют свадьбу через три щелчка пальцами, в Месяце рождения. До того остерегутся торопить время. Достанет дней подготовиться к сражению с демонами. Даст Бог, судьба людей не перевернется…

Белые быки-валуны, тяжело переваливаясь с боку на бок, подкатились к середине юрты и начали быстро уменьшаться. Превратились в груду мелких камешков у ног предводителя шаманов и втянулись в самый проворный. Последний камешек взобрался по обуви хозяина вверх, как юркая белая мышь, и шмыгнул в его кулак.

Сандал видел этого человека на сходе, слышал его речи и ничего необыкновенного в лице шамана не находил. А тут оно, высветленное огнем, ошеломило. Жрец невольно подался назад: предводитель чародеев обернулся и прямо в него уставил прозорливые очи. Они оказались разного цвета: один – черный, другой – светло-карий.

Мудрый, чуть насмешливый, взгляд легко проник сквозь старшину одулларов, за которого Сандал спрятался. В груди кольнуло – на пустячную обиду отозвалось глупое сердце.

Жрец прислушался к себе и удивился: вовсе не обида уязвила его ядовитым жалом. Зависть, жгучая зависть к шаманской удачливости, к вожделенному и недоступному волшебству мучительно дернула шрам на щеке!..

Подняв локоть, Сандал заслонил краснеющее лицо… и опустил. Его словно обдало живительной теплотой. Медленно отдалялась, отступала остро поддевшая боль. Сочувствие, понимание и какую-то целебную силу источали всевидящие разноцветные глаза. В проницательном взоре бесследно таяли смутные печали Сандала, опадали увядшие листья тревоги.

«Ты найдешь то, что ищешь», – твердо пообещал шаман глазами, вселяя равновесие в неустойчивую душу жреца. Сжатый миг взгляда был короче мелькания мысли. А может, поблазнилось. Но, так или иначе, Сандал почувствовал облегчение. Точно долго нес на спине груз, к которому привык, и забыл о нем, а тот вдруг упал, и стало легко.

…Выслушав сбивчивый рассказ друга о звездном бое, виденном с земли, Нивани ухмыльнулся:

– Ох, и роскошный же сон приснился тебе!

– Разве ты не бился с Юргэлом своим посохом? – спросил Сандал, с подозрением оглядывая шамана, с косиц которого все еще свисали сосульки.

– Колдуны рассказывали сказку, пока вы спали. А ты и поверил, – растянул Нивани в усмешке обветренные губы.

– Тогда почему твои обереги оцарапаны, а иные даже иссечены?

– Разве? – удивленно захлопал глазами ньгамендри. – Ну, порушились немного, так в кузне починят, – и, беззаботно махнув рукой, зашагал к шаманам.

Толковник

* Айма́к – род, селенье, в котором живут люди, связанные обширным родством.

* Аймачный (старшина) – глава аймака.

* Ала́с – луговая низина в обрамлении тайги, обычно с озером, удобная для поселения, сенокоса, проведения праздников и собраний.

* Ал-Куду́к – мировое дерево Матерь Листвень, ось Вселенной.

* Аранга́с – могильный помост с колодой – «колыбелью» покойника.

** Арангас – созвездие Большой Медведицы.

* Багалы́к – воевода, глава дружины посвященных воинов.

* Бабр – тигр.

* Баджа́ – младшая жена.

* Бата́с – якутский нож с прямой спинкой и выгнутым, сточенным с правой стороны лезвием. Батасы подразделяются на боевые, охотничьи, хозяйственные. Величина, ширина клинка и длина черня зависят от предназначения. Самый большой – боевой, полукопье. Длина клинка – локоть с ладонью, ширина в середине – четыре пальца, длина рукояти – около двух с половиной локтей.

* Бешеная погремушка – музыкальный инструмент: полое бревно с колотящими подвесками снаружи и сыпучей мелочью внутри.

* Бо́лот – якутский меч. Клинок с кровостоком, длиною до двух локтей и больше, рукоять деревянная, с желобками для пальцев.

* Большой сход – общее собрание населения. Малый сход – собрание, на которое собираются облеченные властью: старейшина, воевода, главный жрец и аймачные старшины.

* Бородач – глухарь на языке охотничьих оберегов.

* Бо́тур – воин, прошедший ратное Посвящение.

* Вбирающий запахи камень – так называли эленцы гигроскопичный минерал цеолит. После очистки воздуха камень легко избавляется от неприятных запахов и влаги при нагревании.

* Джогу́р – высшее мастерство, талант. Дар делать то, чего не умеют другие.

* Домм – сказание, история, книга.

** Домм – небесный звук, издаваемый изжитыми на Земле отрезками времени (мгновениями, минутами, часами, сутками и т. д.), когда они падают в вечность.

* Домм-ини-домм – ключ-присловье к молитве.

* Дэйби́р – конский хвост на рукояти, махалка от гнуса и оберег от нечистой силы. У жрецов – белые, у мужчин – светлые, у женщин – темного цвета.

* Заболонь – подкорковая мездра сосны. После кипячения в нескольких водах и сушки заболонь перетирали в муку и использовали для заправки различных блюд.

* Земляная сметана – рыхлая студнеобразная глина. В свое время эта «съедобная земля» (переотложенная пемза, смешанная с остатками диатомовых водорослей) спасала от голода людей, живущих или кочующих там, где находились ее залежи.

* Каменная смола – мумие.

* Кёрчэх – свежие сливки с добавлением ягод, взбитые в пышную массу.

* Кёс (көс) – мера расстояния и времени пути. Равен приблизительно десяти километрам верхом на коне, семи – на быке и трем-четырем километрам пешего хода. Время пешего кёса – чуть более тридцати пяти минут, что соответствует времени варки жеребячьего мяса в глиняном горшке на умеренном огне.

** Кёс (күөс) – глиняная посуда.

*** Кёс – Посвящение в Хозяйки Круга.

* Колода – созвездие Малой Медведицы.

* Круг Воителя – Млечный Путь.

* Кый – обряд с белыми лошадьми, обычай на весеннем празднике жертвовать (отгонять) лошадей далеко в тайгу божественному коню Дэсегею.

* Кылы́, ыстанга́, куо́бах – состязания по прыжкам в длину, спортивное национальное троеборье.

* Кырымпа́ – музыкальный инструмент, напоминающий домбру.

* Лесной старик, лесной дед – так на языке охотничьих оберегов северяне называют медведя.

* Лоншак – жеребенок до года.

* Люлька Ветра – музыкальный инструмент, напоминающий свирель.

* Мунгха́ – подледный лов рыбы неводом и сама эта снасть.

* Обро́т – узда-привязь к длинному общему ремню для жеребят.

* Олонхо́ – якутский героический эпос, а также отдельное эпическое сказание. В старину сказители выпевали олонхо, изображая персонажей, и часто разнообразили повествование игрой на музыкальных инструментах. Олонхо могли длиться изо дня в день в течение нескольких суток, самые длинные сказания – до девяти дней.

* Олонхосу́т – исполнитель олонхо.

* Орто́ – Срединная земля или Срединный мир (людей) между Верхним миром богов и Нижним, населенным нечистью.

** Орто – вообще все среднее, находящееся посередине.

* Осуо́хай – праздничный обрядовый хоровод.

** Осуохай – хоровод времени, обозначение недель, месяцев, времен года.

* Праздник Новой весны – кумысное торжество, по-якутски называемое Ысыа́х, что означает «кропить, брызгать». В старину новый год у якутов начинал исчисление со дня весеннего равноденствия в марте. Праздник Новой весны – вершину года – справляли во второй половине июня, когда было много кобыльего молока и накапливалось необходимое количество кумыса. Во время главного праздничного обряда в честь богов и грядущего плодородия жертвенным кумысом окроплялись огонь и земля. Ысыах и теперь самый большой и любимый национальный праздник в Якутии.

* Праздник ублаготворения духов – наступление Нового года-зимы в Нижнем мире. Праздник отмечали в Коровьем месяце (октябрь) только женщины. Рогатый скот считался выходцем из Нижнего мира. Во время торжества в каждом большом дворе (или нескольких дворах) выбиралась Матерь коров, за которой весь год ухаживали те, кто присутствовал на праздновании.

* Рата́эш – воевода дружины гилэтов.

* Раскол – место, обнесенное изгородью, для отбора лошадей из табуна.

* Рыжелапчатые – название гусей на языке охотничьих оберегов.

* Северная Чаша – Полярная звезда.

* Сими́р – кожаный бурдюк с березовой втулкой, в котором настаивается кумыс. Симиры разнятся в размерах, вмещают от полутора до девяти десятилитровых ведер кумыса.

* Сковывающая болезнь – вилюйский энцефаломиелит, загадочное наследственное заболевание. Распространение ограничивалось ранее только вилюйской группой улусов и больше нигде в мире не встречалось. Теперь эта болезнь редка. Ученым до сих пор неизвестна причина ее происхождения.

* Смотрящий Эксэкю́ – орел, звезда Денеб в созвездии Лебедя.

* Со́нинг – прошедший Посвящение тонготский воин.

* Стригун – жеребец по третьему, реже – по второму году.

* Сугла́н – алас с взгорьем посередине, место летних собраний большого населения.

* Суо́рат – молочнокислый напиток.

* Сюр – дыхание жизни, жизненная энергия.

* Табы́к – род бубна, конская или бычья шкура (в местах с большим населением – несколько шкур) специальной выделки, натянутая на раму. Табыки различаются по величине, звучанию и виду. Одни оповещают народ о сходе, другие – о празднике, третьи – о смерти известных людей, общей рыбалке и других событиях.

* Тар – молочная заправка особого приготовления для разного рода блюд.

* Тары́н – выпотевание воды на поверхности льда в водоемах горных речек.

* Тебенёвка – зимняя пастьба лошадей.

* Тойу́к – песня-импровизация со славословием.

* Тордо́х – жилище на столбах, собранное из жердей, коры и пластов дерна.

* Туомту́у – оригинальный якутский узел.

* Тусулгэ́ – общее название большой поляны или местности, где проводятся народные праздники.

* Удага́нка – шаманка, жрица небесного огня. Берет телесную силу от земли, силу чар – от солнца, силу духа – у неба. Магия удаганок считается выше колдовства кузнецов и шаманов-мужчин, эти волшебницы летают на крылатых конях.

* Ураса́ – летнее пирамидальное жилище, шитое из берестяных пластин.

* Уру́й – торжественный возглас на празднествах и обрядах.

* Хапсага́й – якутская национальная спортивная борьба. Имеет древние корни, некоторые приемы применялись в рукопашном бою.

* Хозяйки Круга – почтенные горшечницы, хранительницы девяти основных заповедей человеческого бытия, жрицы и врачевательницы триединой души Земли: ее почвы, воды и воздуха. Достигая в своем мастерстве волшебных высот, проходят специальное Посвящение кёс (по названию глиняной посуды).

* Хому́с – музыкальный губной инструмент, род варгана. Якутский хомус признан самым музыкальным варганом в мире.

* Хомусчи́т – музыкант, играющий на хомусе.

* Чолбо́на – звезда Венера.

* Чоро́н – священный кубок амфорной формы, символизирующий голову лошади. Предназначен исключительно для питья кумыса. Украшен узорами, каждый из которых имеет определенное благопожелание.

* Чороннохвостый – тетерев на языке охотничьих оберегов. Птица названа так из-за хвоста, напоминающего форму чорона.

* Ыты́к – круглая волнообразная мутовка для взбивания молочных продуктов. Имеет священный смысл, символизирует равновесие (гармонию) мира в человеке и человека в мире.

* Юргэ́л – Плеяды.

Боги, духи, волшебные существа и предметы

* Айи-Си́та – богиня, покровительница женщин. Дарит семьям детей, приходит на помощь к женщине во время родов. Представляется в виде богато одетой, смеющейся женщины в развернутой назад шапке, с расплетенными волосами и развязанными тесемками торбазов.

* Алахчи́на – дух-матушка, Хозяйка Земли. Описывается в олонхо как высокая улыбчивая женщина с обнаженной для кормления грудью. Одета в платье из зеленой лиственничной хвои. Живет в сердцевине мирового древа Ал-Кудук.

* Бай-Байана́й – дух леса и охоты. Веселый рыжеволосый старец-исполин, разъезжает по тайге на гигантском олене, может перевоплощаться в любое лесное животное, птицу. Волен подарить охотнику добычу или наказать за нарушение таежных законов.

* Бык Мороза – муж старухи Зимы, ледяное чудовище, нагоняющее мрак и стужу. К середине Месяца мунгхи (ноябрь) отрастает первый ледяной рог Быка, в начале Месяца кричащих коновязей (декабрь) – второй рог, и мороз крепчает. В середине Голодного месяца (февраль) первый рог начинает шататься, в начале Месяца рождения (март) он ломается и падает, а к концу месяца падает и второй.

* Водяной бык – мамонт. По преданиям, младший брат Быка Мороза. Живет в земле, преимущественно в крутых берегах рек. Прорывает рогами (бивнями) русла рек и озер. Если люди его беспокоят, навлекает на них несчастье.

* Дербе́ – домовой, дух-покровитель жилья.

* Дилга́ – божество, управляющее судьбой племени и каждого человека. Помечает рождение ребенка отдельной тамгой на бесконечной пластине входов и выходов. В обязанность Дилге также вменяется запуск в миры новых Кругов времени – времени седмицы (недели), месяца, года.

* Дьалы́нг – чародейская сила, входящая в шамана при камлании. Кровяной сгусток размером с кулак, с глазами и ртом.

* Дэ́ллик – Странник (имя на якутском языке), демон лжи, посланец Черного бога, чьи имена не произносятся вслух.

* Дэсеге́й – божественный конь, отождествляемый с Солнцем, прародитель народа саха.

* Ёлю́ – дух смерти. На Орто показывается в облике высокой тощей старухи, одетой в лохмотья, с одним подслеповатым глазом посреди лба и одной левой ногой.

* Железорогий лось – дух-прародитель кузнецов.

* Златоглазая волчица – праматерь волков и племени барлоров (людей барро).

* И́лбис – божество войны и мести. Витязь с красным гневным лицом, в полном воинском обмундировании, на убранном в латы коне.

* Йор – ущербный дух мертвеца, либо бес, вселившийся в живого человека. Существует благодаря ложному дыханию жизни, вдохнутому злом.

* Коновязь Времен – прозрачное навершие мирового древа Ал-Кудук на девятом ярусе небес. Боги привязывают к нему своих лошадей. В Коновязь Времен со звуком «домм» падает отжившее время, из которого слагается вещество вечности.

* Крылатая Иллэ́ – волшебная кобылица с лебяжьими крыльями, мать летучего табуна удаганок.

* Куда́й – божественный мастер-кузнец, кентавр с тремя лицами – ангельским, человеческим и бесовским. Изготавливает и дарит людям великие умения, покровительствует мастерам.

* Кэ́лманна – дух-помощник темных шаманов, закутанный в лисий хвост хромой старичок с лисьими глазами.

* Мохолу́о – дух озера Диринг. «Рыбоящер», гигантская клыкастая ящерица, продернутая в чешуйчатый панцирь. В Якутии есть несколько озер, в которых якобы до сих пор водятся реликтовые чудовища. Самое известное из них – озеро Лабынкы́р – находится в горах Оймяконья.

* Няди́ – дух коровника, покровительница рогатого скота.

* Сата́ – безоаровый камень, образующийся в желудках некоторых животных и птиц. Волшебным становится только в том случае, если в его носителя во время грозы ударит молния. Тогда камень получает власть над природными стихиями той местности, где живет зверь. С помощью Сата человек, нашедший его во внутренностях убитого зверя, получает возможность повелевать ветрами, вызывать дождь и снег. Самой большой магией обладает великий Сата – «дитя молнии и грома», который рождается в гнезде орлов. Этот кристалл с восемью гранями имеет разум и душу. Орлиный Сата способен изменить жизнь на Орто, сделать ее доброй или злой в зависимости от того, какому человеку достанется.

* Тюктюйе́ – обрядовый берестяной турсучок с плотной крышкой, имеющий несколько священных значений. 1. Чашей тюктюйе называется люлька, в которой душа ребенка плавает в небесном озере, ожидая очереди рождения на Орто. 2. Тюктюйе называют и смертную колыбель, висящую в пограничье между мирами на ветвях Ал-Кудук до времени перехода умершего человека к вечному Кругу. 3. В тюктюйе предают земле «детское место» (послед) – «мертвого двойника» новорожденного ребенка, что символизирует освобождение ребенка от инобытия и приобщение его к миру людей. 4. Злых пойманных духов заключают также в тюктюйе.

* Хахха́й – лев. Священный зверь, детский оберег (до семи весен). Символизирует Солнце, изображается на медной гривне.

* Эксэкю́ – божественный орел, беркут с четырьмя головами и восемью крыльями. Следит за происходящим в четырех сторонах света и осведомляет богов о важных событиях. Приносит на крыльях весну на Срединную землю.

* Элби́са – дочь бога войны Илбиса, дух сражения. Дева разящего клинка и слова, покровительница воинов, музыкантов и певцов.

* Э́реке-дже́реке – духи трав и цветов, дети Хозяйки Земли Алахчины. Крохотные человечки со стрекозьими крыльями, в одежде из лепестков и листьев.

Народы

* Алахчи́ны – просвещенный, владевший письменностью народ, живший на юго-востоке. Алахчины исчезли с лица Земли внезапно, по неизвестной причине, оставив память о себе книгами – доммами.

* Барло́ры – самое разбойничье племя в Великом лесу, «люди волчьего ветра». Самоназвание барлоров – «ба́рро», они считают себя потомками Златоглазой волчицы. Опасны тем, что угоняют и продают людей других племен в рабство.

* Гилэ́ты – воинственный народ, живущий на юго-востоке за Великим лесом. Имея развитую армию, склонны к захвату чужих земель и собирают дань с соседних племен.

* Йоку́ды – название народа саха на языках других племен.

* Луора́бе – народ, обитающий на берегах Мерзлого моря. Часть луорабе оседлая и существует за счет охоты на морского зверя, вторая часть кочует с оленями в тундре.

* Ма́ндры – сельскохозяйственный народ юго-восточного преддверия Великого леса. Мандры платят дань гилэтам и переправляют к ним пленников из числа северных народов, пригнанных барлорами.

* Нельгези́ды – известное в Великом лесу торговое племя. Обменивая товары, купчие нельгезиды дальше всех путешествуют по морю и суше из страны в страну. Населяют восточный край моря Ламы.

* Нунчи́ны – западный желтоволосый, синеглазый народ. По слухам, селенья нунчинов крупны, а сами они воинственны. На торжищах в Эрги-Эн бывают очень редко.

* Ньга́мендри – оленные люди, кочуют по северо-востоку Великого леса. Родственны тонготам, однако не знаются с ними, полагая, что те развращены общением с другими племенами. Предок у тех и других один – ньгамендри (медведь).

* Одулла́ры – рыболовецкий и оленный народ, осевший на берегах северных рек. Олени одулларов самые крупные в Великом лесу.

* О́рхо – народ, живущий на востоке в долинах Семи Рек. Славится воинственностью и умением мастеров, особенно кузнечным.

* Саха́ – самоназвание якутов (саха-ураанхаи).

* Тонго́ты – оленное племя, кочующее крупными группами по всему Великому лесу. Ведут свой род, как ньгамендри, от общего предка-медведя, но не признают родичей, находя их «дикими». Имеют свои воинские дружины.

* Хо́риту – пришлое племя, «люди с узорными лицами». При любой возможности стараются доставить неприятности оленным кочевникам, несмотря на то, что в свое время отвоевали у них немало женщин и, можно сказать, породнились.

* Чучуны́ – дикие, волосатые «недочеловеки». Прячутся в пещерах северных гор, ведут полузвериную жизнь. К людям относятся враждебно, но встречи с ними редки.

* Шая́лы – самые рослые люди в Великом лесу, остальные называют их великанами. Немногочисленное племя долгое время жило обособленно, поэтому ум и нрав шаялов сильно затронуло вырождение.

Топонимы

* Большая Река – река Лена.

* Белю́й – река Вилюй.

* Горячий Ручей – селенье в Элен. Рядом с ним по восьмигранной поляне, где растет большая лиственница – Матерь Листвень, – течет незамерзающий родниковый ручей.

* Джайа́н – Преисподняя, Нижний мир.

* Дири́нг – Глубокое, название озера.

* Долина Смерти – местность Елю́-Чёркечё́х (Долина смерти) тянется вдоль правого притока реки Белюй (Вилюй). Люди не подходят к завалам мертвого леса, окружающего долину. В ней находятся дверь в Преисподнюю и врытый в землю гигантский Котел демонов – Бесовский Котел, или Котел Самодвига. В древних олонхо говорится, что раз в столетие Котел выползает из земли и «едет», как длинный гигантский обоз, по Великому лесу, сея ужас и смерть… Современными исследователями до сих не раскрыты загадки Елю́-Чёркечё́х.

* Жабы́н – трясина на краю Джайан, куда после смерти отправляются на вечные страдания черные шаманы.

* Йокуме́на (Ойкумена) – предел Земли. Здесь – северный.

* Крылатая Лощина – селенье кузнецов в Элен. Названо так из-за того, что расположено между двумя горами, похожими на крылья взлетающей птицы.

* Кыта́т – Китай.

* Ла́ма – озеро Байкал.

* Мерзлое море – Северный Ледовитый океан.

* Перекрестье земных путей – второе название долины Элен.

* Сытыга́н – селенье рода щук в Элен, проклятое и сгинувшее. Сытыганом – Вонючим (аймаком) – было прозвано из-за того, что во время рождения черного шамана на деревню выпал дождь из щурят.

* Хо́кколидел – Спрятанное Гнездо. Крупное поселение барлоров.

* Черная Крепость – город мастеровитого народа орхо, закрытый черными воротами. Находится в долине, известной под названием Семь Рек.

* Эле́н – долина, в которой расположились несколько аймаков народа саха. Элен – «щеки» реки, скалистые берега. Подразумевается, что долина находится в укрытии за скалами.

* Эрги-Э́н – место проведения всенародного базара, торговое кружало.

Месяцы

* Месяц рождения – март. Отсчет нового года в старину у якутов начинался с марта.

* Месяц, ломающий льды – апрель.

* Молочный месяц – май.

* Месяц белых ночей – июнь.

* Месяц земной силы – июль.

* Месяц прощания с урасой – август.

* Месяц опадания листвы – сентябрь.

* Коровий месяц – октябрь.

* Месяц мунгхи – ноябрь.

* Месяц кричащих коновязей – декабрь.

* Месяц водяных духов – январь.

* Голодный месяц – февраль.

Значения имен

* Абры́р – Благодетельствующий.

* Айа́на – Путь.

* Ара́гор – Дар богов (на языке гилэтов).

* Асчи́т – Готовящий пищу.

* Аты́н – Другой.

* Балтысы́т – Человек с молотом.

* Билэ́р – Знающий, сведущий.

* Бо́лот – Меч.

* Брахса́нна – Бедняжечка.

* Быгда́й – Широкоплечий.

* Быты́к – Усатый.

* Бэргэ́н – Меткий.

* Вала́х – Носатый (на языке мандров).

* Гельдия́р – Коршун (на языке гилэтов).

* Гуо́на – Второй шейный позвонок. Позвоночник отождествляется с коновязью, и именно ко второму позвонку крепятся солнечные поводья, связывающие человека с Верхним миром.

* Долгунча́ – Волнующая.

* Дуо́лан – Крупный, большой.

* Дьолло́х – Счастливый.

* Дя́ба – Озорница.

* Или́нэ – Восток, вперед.

* Кинте́й – Заносчивый.

* Кири́к – Робкий.

* Кубага́й – Белый, бледный.

* Ку́гас – Рыжий.

* Кыта́нах – Твердый, крепкий.

* Кэнги́са – Ненасытная утроба.

* Кюннэ́йя – Солнечная.

* Лахса́ – Пухлая, небольшого роста.

* Маниха́й – Неравнодушный к нарядам, желающий уважения.

* Моду́н – Могучий.

* Мохсого́л – Ястреб.

* Мэника́ – Шаловливая.

* Намыче́й – Тихий, спокойный.

* Нарья́на – Нежная.

* Не́рми – Отмеченная роком (на языке тонготов).

* Нивани́ – Сильный Человек (на языке ньгамендри, эвенск.).

* Никси́к – Затхлый.

* Нургову́ль – Кочующий (на языке тонготов, эвенск.).

* Ньи́ка – Кающийся (на языке гилэтов).

* Нюкэ́на – Застенчивая.

* Олджу́на – Шагнувшая вкось.

* Отосу́т – Знахарь, травник.

* Пача́ки – Имя собственное (эвенск.).

* Ры́ра – Плоская вершина (на языке луорабе, чукотск.).

* Само́на – Особенная (на языке одулларов, юкагирск.).

* Са́нда – Такой же, как все (на языке гилэтов).

* Санда́л – Лучезарный.

* Сарэ́л – Сияющий.

* Сили́с – Корень.

* Со́ннук – Точно такой же.

* Сордо́нг – Щука.

* Сюрю́к – Бегун.

* Терю́т – Основательный.

* Тими́р – Железо.

* Топпо́т – Прожорливый.

* Торула́с – Говорливый.

* Уми́хан – Бестрепетный (на языке барлоров).

* Ура́на – Искусница.

* Ха́ллердах – Веселый (на языке барлоров).

* Хойл – Мертвый шаман (на языке одулларов, юкагирск.).

* Хорсу́н – Храбрый, мужественный.

* Чиргэ́л – Здоровый.

* Чэбди́к – Бодрый.

* Ыллы́р – Певец.

* Эдэ́ринка – Юная.

* Эмчи́та – Лечея.

* Эсере́кх – Остерегающий, осторожный.

* Я́нгвард – Упрямый (на языке барлоров).

Значения кличек животных

* Аргы́с – Спутник.

* Берё – Волк.

* Дайи́р – Парящий.

* Мойтуру́к – Светлый ошейник.

* Хара́ска – Черныш.

Сноски

1

Толковник переводных слов и определений со сведениями о народах, населяющих северо-восточную часть Орто, о божествах, духах и др. находится на последних страницах книги.

2

Лоншак – жеребенок до года.

3

Тебенёвка – зимняя пастьба лошадей.

4

Тары́н – выпотевание воды на поверхности льда в водоемах горных речек.

5

Раскол – место, обнесенное изгородью, для отбора лошадей из табуна.

Content

Ариадна Борисова
Перекрестье земных путей

Брешь в таежных вратах Сказание шестое

Домм первого вечера Есть ли тень у призрака

Домм второго вечера Снадобье от холода

Домм третьего вечера С молотом рожденный

Домм четвертого вечера Когда падал снег

Домм пятого вечера Недобрая ворожба

Домм шестого вечера Мунгха

Домм седьмого вечера Запах страха

Домм восьмого вечера Прими мой огненный цветок

Домм девятого вечера Туда, где не будет прощаний

Перекрестье земных путей Сказание седьмое

Домм первого вечера Йор

Домм второго вечера Изгнанники поневоле

Домм третьего вечера Поединок стихий

Домм четвертого вечера Ледоход

Домм пятого вечера Неведомое грядущее

Домм шестого вечера Брешь

Домм седьмого вечера Подарок щедрых господ

Домм восьмого вечера Слово рождает речь

Домм девятого вечера Звездный сон

Толковник

Боги, духи, волшебные существа и предметы

Народы

Топонимы

Месяцы

Значения имен

Значения кличек животных

Сноски