Ясминска Надея

Запредельность

Надея Ясминска

ЗАПРЕДЕЛЬНОСТЬ

сборник рассказов

Аннотация:

Где находится грань, которая очерчивает привычный для нас мир? И что творится за ее пределами? Быть может, она настолько зыбкая, что сквозь нее способно прорываться волшебство, тонкой нитью вплетаясь в наши будни.

«Запредельность» – сборник рассказов, смешных и немного грустных, коротких и длинных, невероятных и вполне обыденных. В них разные сюжеты и герои, но есть кое-что общее: действие происходит в нашем мире и окружающей нас реальности… простой и понятной лишь на первый взгляд.

Содержание:

КАФЕ МАГА

Рыцарь пополам

Ведьмино зеркальце

Золотой профиль

Стоптанные босоножки

Качели

Следуй за мной

Домашняя фея

Гулливеровы драконы

Крылья бабочки

Постоялец

КАФЕ МАГА

*

Эта мысль созрела неожиданно и прозвучала впервые в истории дома, улицы, всего городка:

– А не позвонить ли Дороне?

Платон Петрович даже облизнул губы, смакуя каждое слово. В самом деле, когда еще подвернется случай произнести такое? Кому придет в голову звонить этому человеку? Разве что насчет денег: попросить в долг или потребовать вернуть. Да и то вряд ли. Дороня беден, как линялый гусак, и слишком застенчив, чтобы у кого-нибудь занимать. Но сейчас он – явно то, что нужно. Серая, унылая работа для серого, унылого человека.

Номер был небрежно нацарапан карандашом в самом конце справочника.

– Доронь, дружище, не спишь?

– Рад тебя слышать, – донесся из трубки сонный, но вежливый голос. – Нет, не сплю.

Платон Петрович ехидно глянул на часы: полвторого ночи. Наверняка этот рохля уже десятый сон видел. И бодро продолжил:

– Я тут спешу тебя обрадовать. Хозяин решил открыть на заправке кафе. Мысль не самая светлая – учудить забегаловку под самым носом «Гролля». Но хочется ему косить под мировые стандарты. Так вот…

На другом конце трубки внимательно слушали.

– Так вот, я подумал: а почему бы не пригласить тебя приглядывать за этим кафе? Дело не пыльное, посетителей почти нет. На втором этаже – комната с душем. Какая тебе разница, где решать свои кроссворды?

Голос Дорони дрогнул, выдавая некоторое волнение.

– Но у меня нет опыта…

– Опыта-шмопыта, – передразнил Платон Петрович. – Головой думай! Тебе еще и платить готовы за то, что ты будешь там зевать и протирать штаны. Короче, завтра жду в десять утра. Диктую адрес…

Он назвал место на самой окраине города. Затянулось молчание, нарушаемое едва слышным потрескиванием на линии. Затем Дороня произнес:

– Спасибо, Платон.

«Ловко я все устроил, – подумал Платон Петрович, положив трубку. – Кто бы еще согласился!»

Он натянул одеяло до второго подбородка и заснул с чувством выполненного долга.

**

Дорофей Наумович – которого все кому не лень называли Дороней – был очень средним человеком. Среднего возраста (или чуть старше), среднего роста (или чуть ниже), неприметной внешности без перекоса в сторону «приятной» или «неприятной». Даже дома он носил поношенный серый костюм, а его глаза под толстыми стеклами очков казались какими-то выцветшими, неопределенного цвета. Для того чтобы стать хорошим работником, ему недоставало настойчивости, а плохим – не хватало наглости. И сейчас Дорофей Наумович стоял у невзрачной заправочной станции, перед домиком, где красовалась свежая вывеска «КАФЕ МАГАЗИН».

Свою новую должность он принял с некоторой долей обреченности. В работе Дорофей Наумович остро не нуждался, хотя она бы ему, честно говоря, не помешала. Но здесь было все так, как он привык. Пустынное, малолюдное место. Стены с облезшей штукатуркой, которые хорошо сочетались с нынешней бесснежной зимой. Внутри – одинокие столики и стулья, забывшие тяжесть человеческого веса. И если на заправку раз-другой в день еще заезжала машина, то кафе стояло точно «для галочки». Ведь буквально в двух шагах находился знаменитый трактир «У Гролля», где дорогому посетителю предлагалось все: от карманной шоколадки до запеченного гуся с яблоками.

– Чувствуй себя как дома, – заявил Платон Петрович и рассмеялся своей удачной шутке. Он не сомневался, что дом Дорони выглядел очень похоже. – Кассу сдаешь в конце недели. Кафе круглосуточное, на входе есть звонок. Не думаю, что тебя станут часто беспокоить… Вот кофе-машина. Она с комиссионки, поэтому иногда барахлит. Но старый добрый кулак это дело решает на раз. Продукты обычно поставляют по субботам, иногда могут заявиться в среду. Пожалуй, все. Зарплата – в начале месяца.

Его подчиненный хранил уважительное молчание и все еще удерживал на весу свой старомодный чемодан с вещами.

– Ну что, мой друг Дороня, засим тебя и оставляю. Не заработайся тут! Кстати, раз я оказался здесь, загляну-ка к «Гроллю». Говорят, баранья нога там – просто объедение…

Колокольчик над дверью жалобно звякнул, и Дорофей Наумович остался один. Он немного посидел за стойкой, потом взял тряпку и вытер столы. Радио не работало. Возникло ощущение, что кафе-магазин находится на краю света.

Это знакомое чувство успокоило Дорофея Наумовича. Он устроился в кресле в углу, раскрыл газету с кроссвордами и послюнил карандаш.

Прошел день, второй, третий, а к нему не заглянул ни один человек.

***

На четвертые сутки Дорофей Наумович внезапно проснулся среди ночи.

Он сел на узком скрипучем диванчике и попытался понять, что же его разбудило.

Мысль? Ночной кошмар? Ему не было свойственно ни то, ни другое. Но озарение – такое же тяжелое, как его веки – все-таки пришло. Это разрывался входной звонок.

– Не спится же кому-то, – пробормотал он, быстро натягивая костюм. Галстук повязать не успел, ну и ладно.

Дорофей Наумович спустился по лестнице и подошел к двери. За толстым стеклом виднелась чья-то внушительная фигура. Новому смотрителю кафе вдруг стало страшно: грабитель – или кто похуже – здесь может действовать без опаски. Никто ничего не услышит на километры вокруг. Хотя какому грабителю придет в голову поживиться здесь, в такой глуши? Дорофей Наумович на мгновение задумался о психологии преступников. Умные ли они ребята?..

Фигура еще раз нажала на звонок, уже с явным раздражением. Тогда робкий, но ответственный человек, вспомнив о своем профессиональном долге, открыл дверь.

На пороге стоял мужчина лет сорока и ростом никак не ниже двух метров. Его плечи укрывал грубый плащ, рыжие с легкой проседью волосы падали на серо-серебристый меховой воротник. Глаза казались настолько темными, что не было видно зрачков.

Он вошел внутрь, легким движением могучего плеча припечатав смотрителя к косяку. И, опершись на барную стойку, проронил:

– Мне нужен маг.

Дорофей Наумович растерянно потер глаза, потом уши. Он что, еще не проснулся, или гость действительно произнес «маг»? А что это значит? Мозг лихорадочно работал, вспоминая аббревиатуры и жаргонные словечки из кроссвордов. И таки выцепил глубоко из подсознания обрывок рекламы: «Маг» ароматизированный, с защитой для рук…

– У нас не продаются стиральные порошки, – осторожно сказал он.

Незнакомец хмыкнул.

– Я здесь не ради порошков и зелий. У меня другое дело к магу. Где он?

– Простите, – пробормотал смотритель, чувствуя себя крайне глупо.

– Налей мне ячменного вина, я подожду.

– Могу предложить разве что эспрессо… – Дорофей Наумович закрыл наконец дверь и направился к кофе-машине. Аппарат тут же учуял неопытного пользователя и отреагировал на нажатие кнопки мерзким механическим хихиканьем.

«Старый добрый кулак», – вспомнил смотритель. Он осторожно стукнул по панели, но ничего не изменилось.

– Кто же так дела делает? – усмехнулся незнакомец и занес свою руку над кофе-машиной.

Дорофей Наумович издал протестующий вопль, но было поздно: огромный кулак, словно молот Тора, опустился на упрямую конструкцию. К немалому удивлению смотрителя, машина не разлетелась вдребезги, а лишь слегка прогнулась. Из нее брызнула янтарная жидкость, похожая на яблочный сок. Гость подхватил со стойки пивные кружки и стал наполнять их одну за другой. В воздухе расползлись пряные хмельные ароматы.

– И когда же он почтит нас своим присутствием?

– Кто? – ошарашено спросил Дорофей Наумович.

– Маг.

– Э-э… не уверен, что здесь есть маг, что бы вы ни имели в виду.

– Погоди-ка, – мужчина в плаще отодвинул от себя питье. – Или ты меня за дурака держишь…

– О нет, конечно, нет!..

– Или вывеска врет? И то, и другое не очень-то… вежливо, – последнее слово гость процедил так, что у смотрителя душа ушла в пятки.

– Какая вывеска?

– Шутки шутить вздумал? Прямо над дверью.

Плотнее закутавшись в серый пиджак, Дорофей Наумович вышел на улицу и глянул на фасад домика. В глаза сразу бросилось то, что три последние буквы перегорели, и теперь неоновая надпись гласила: «КАФЕ МАГА».

«Но ведь это не всерьез», – растерянно подумал смотритель.

Вернувшись, он увидел, что незнакомец уже приговорил две полных кружки и теперь выжидающе глядит на него. А волчья голова накидки – да, плащ украшал не просто мех, а целый волк – тоже сверлила его глазами-бусинками, и притом вполне осмысленно. Впрочем, это могла быть просто игра плохого освещения.

– Здесь больше никого нет, – набрав побольше воздуха в лёгкие, выпалил Дорофей Наумович. – И не будет. Я один. Так что никакого…

– Так значит, ты и есть маг, – приподнялся гость. – Ну, ничего, ничего, видали и поплоше. Что же раньше не сказал?

– Я… я… – От страха слова застряли в горле смотрителя, и он мог только отчаянно мотать головой.

– Судя по одеянию, магия серая. Как величать-то?

– Д… дро… дра… ик!.. фей…

– Драконий фей? – нахмурился незнакомец и потер подбородок. Борода у него была короткая и неровная, словно обрезанная ножом. – Вообще, я рассчитывал на полноценного мага, но и так сойдет. Послушай, фей драконий, окажи услугу.

Дорофей Наумович замер.

– На эту ночь мне нужен ночлег.

И смотритель кафе как-то успокоился. «Ночлег» звучало так просто и привычно. Он-то думал, что сейчас этот человек (наверняка сбежавший из психбольницы) потребует достать ему меч-кладенец или превратить его врага в жабу. А ночлег… пусть себе ночует. Хотя и здесь следует поостеречься.

– Понимаете, у меня всего одна комнатка наверху, совсем маленькая. Почему бы вам не пойти в трактир «У Гролля»? Я слышал, там есть номера для постояльцев…

На этот раз молот Тора опустился на стойку – с такой силой, что все столы и стулья подпрыгнули на полу. Жалобно звякнула посуда.

– Гролль – продажная шкура! – прорычал гость. – Он сдаст меня с потрохами, едва я переступлю порог. Охотники уже что-то почуяли.

«Точно беглый», – уверился смотритель, а вслух сказал:

– Комната там… по лестнице…

В легком кивке незнакомца промелькнуло «спасибо» – а может быть, и нет. Он медленно поднялся наверх, едва не сплющив лестницу своим весом. Дорофей Наумович в растерянности сел за столик и понюхал пустые кружки. И в самом деле, вино. Возникла мысль позвонить в милицию, но на него вдруг обрушилась тягучая сонливость, и телефон в углу стал видеться запредельно далеким. Смотритель кафе смог лишь притушить свет и плюхнуться в кресло для посетителей. Он свернулся там калачиком и закрыл глаза.

Сверху доносился громкий храп. И – странное дело – он казался Дорофею Наумовичу не раздражающим, а каким-то благородным, словно так храпел в своей берлоге царственный зверь. Эти звуки смешались с тиканьем часов, а дальше наступила глубокая тишина сна.

****

Дорофей Наумович проснулся оттого, что нечто упало ему на голову. Даже не упало, а просто слегка шмякнуло по темечку. Он с трудом разлепил веки, пошарил по коленям и вытащил из складки штанины желудь.

Свежий, гладкий, с аккуратной шляпкой.

Смотритель глянул вверх и мгновенно стряхнул с себя остатки дремы.

Прямо посреди кафе рос большой дуб. Его зеленоватый с медным отливом ствол пробил потолок, и потому сложно было понять, где верхушка этого дерева: то ли на втором этаже, то ли вовсе над крышей. Нижние ветви со свежими листьями и плодами величественно нависали над залом.

Неуклюже выбравшись из кресла, Дорофей Наумович подошел к дубу и потрогал его, даже подковырнул кору ногтем. Настоящий. Толкнул – держится крепко. В голову с трудом пробилось осознание: в помещении не холодно. Из щелей не свистал зимний ветер, потому что щелей-то и не было. Дерево не просто проломило перекрытия, оно вросло в них намертво, слово это был не дуб внутри кафе, а кафе вокруг дуба.

Еще один желудь со звоном упал в пивную кружку, и Дорофей Наумович вспомнил о постояльце.

Наверху никого не было. Диванчик был продавлен, но убран, одеяло сложено на шкафу – так высоко, что человеку среднего роста никак нельзя было туда дотянуться. В душевой комнатке остался полузатертый след от сапога пятидесятого размера. И по всем углам сквозило ощущение невероятной пустоты, словно отсюда ушел хозяин, а не гость.

Смотритель снова спустился вниз и обнаружил деньги на барной стойке. Пачку банкнот и горку монет разных стран и номиналов – как будто вчерашний посетитель точно не знал, в какой стране он находится, и решил выложить все, что у него есть. Там были немецкие марки, шведские кроны, итальянские лиры, перевязанные резинкой рубли, несколько неопознанных купюр. Затесался даже доллар, выпущенный в 1892 году. Дорофей Наумович сложил деньги в пакет и закрыл в сейфе, решив, на манер эксцентричной Скарлетт, что подумает об этом завтра.

Зазвонил телефон. Настолько резко и приземленно, что, казалось, дуб и прочие неясности вот-вот пропадут. Но они не пропали. Смотритель снял трубку.

– Алло! – послышался бодрый голос Платона Петровича. – Ну, как там делишки?

Дорофей Наумович задумчиво окинул взглядом дерево посреди зала.

– Неплохо, – произнес он. – Только тут, понимаешь…

– Что? – сразу насторожился Платон Петрович, который знал, что подобный тон чаще всего приводит к просьбам о повышении зарплаты.

– Тут это… поменялось…

– Да что поменялось?

Смотритель прищелкнул языком в поисках подходящего слова, и кроссворды вновь пришли ему на помощь.

– Дизайн. Интерьер. Я тут немного изменил дизайн интерьера.

– А, это хорошо, – успокоился Платон Петрович. – Я всегда говорил: креативные люди нам нужны. Ну, если все в порядке, я откланиваюсь. Позванивай там, если что.

Дорофей Наумович некоторое время прислушивался к гудкам, а потом вздрогнул и выронил трубку из рук: за его спиной раздался скрежет и чье-то бормотание.

Прямо на стойке, возле кофе-машины сидел человек очень маленького роста – скорее всего, карлик – в плохо скроенном кожухе и грязной вязаной шапке. Его длинная спутанная борода была светло-желтой – точно такого же оттенка, как жидкость в кружке на коленях.

Заметив смотрителя кафе, коротышка сдунул пену с жидкости, выпил все залпом и с чувством рыгнул. Потом ткнул пальцем в кофе-машину.

– Я тут не понял, – хриплым басом сказал он, – на какую кнопку нужно нажать, чтобы получить медовуху?

– А что вы тут делаете? – пришел в себя Дорофей Наумович.

– Пью, – честно признался бородач. – Хотел бы еще поесть, но у вас тут конь не валялся. Где рыба? Где драконьи хвосты? Совсем разбосячились.

– Могу… могу предложить бутерброды или эклеры.

– Экле-е-еры, – вздохнул коротышка. – Ну и словей навыдумывают. Я Куц, кстати. Так маг сегодня не появится?

«О Господи, оно продолжается», – холодком пробежало по телу смотрителя. А карлик по имени Куц сунул в рот пакетик с мятным чаем и стал заливать его кипятком. Борода начала медленно менять свой цвет на мутно-зеленый.

– Я за него, – обреченно сказал Дорофей Наумович.

Куц выронил из рук чайник и проглотил пакетик.

– Звиняйте, – немного испуганно сказал он. – Я тут вообще не по делу, а просто так. Мы народ маленький, и особо нас нигде не ждут. Гролль вон на дух не переносит. А деньги… деньги за выпивку я принесу. В другой раз.

Коротышка спрыгнул со стойки и попятился к выходу. Из-за пазухи у него выпала кофейная ложка с клеймом заправки. Быстрым машинальным движением он подхватил ее и попробовал на зуб.

– Ничего себе! А я-то думал, серебро!

– Положите на место, – возмутился смотритель. Когда дело касалось казенного имущества, у него прибавлялось храбрости.

Куц послушно распахнул кожух, и на пол высыпались несколько вилок, ложек и ножей. Будто бы смущаясь, бородач сгреб их в кучу носком сапога, потом вздохнул и достал из кармана ситечко для чая.

– Привычка, знаете ли, – пробормотал он. – Вы ж меня в лягушку не превратите?

– Превращу, – вдруг с каким-то удовольствием сказал Дорофей Наумович.

Выронив ситечко, Куц кинулся к двери и исчез. Скрипа при этом не последовало, и замок остался нетронутым. Смотритель с легким кряхтением начал собирать с пола столовые приборы. Одна вилка выделялась среди всех прочих: огромная, тяжелая, с завитушками на ручке. На ней была размашистая гравировка: «У Гролля». Да и ситечка с выбитым двуглавым орлом и надписью «Поставщикъ Двора Его Величества» в кафе тоже ранее не наблюдалось. Дорофей Наумович завернул чужеродные предметы в салфетку и спрятал в бар за бутылками. Потом протер кофе-машину, стараясь не задеть кнопки на панели.

Раздался дверной звонок. И еще раз. И еще.

Дорофей Наумович никогда не думал, что будет так радоваться человеку – обычному человеку, который выкурил сигарету прямо в кафе и бросил окурок на пол.

*****

Вечером того же дня, когда первый раз за всю зиму пошел снег, в кафе зашла посетительница. Дорофей Наумович расправил плечи и пригладил галстук, хотя в глубине души знал, что вряд ли чем-то ей поможет. Девушка выглядела весьма прилично – серебристая шубка до колен, замшевые сапожки и миниатюрная сумочка под мышкой, но в этой простой обстановке она казалась таким же чужеродным элементом, как верзила-незнакомец в плаще или карлик с хамелеонской бородой. Такие барышни обычно просят мятный шоколад, или карамельный кофе, или маленькое пирожное с «чуточкой» крема – все то, чего здесь сроду не бывало.

– Слушаю вас, – любезно произнес смотритель.

Посетительница подошла вплотную к стойке и откинула с лица меховой капюшон, припорошенный снегом. Она оказалась совсем юной, с волосами настоящего пепельного цвета и широко поставленными серыми глазами.

– Я хотела спросить… – застенчиво начала девушка и вдруг замолчала, увидев дуб посреди зала.

«У нас особый дизайн интерьера», – хотел сказать ей Дорофей Наумович. Эту фразу он заготовил заранее, чтобы мягко выводить из шока случайных путников. Но гостья удивилась совсем по-другому. Ее глаза распахнулись, тонкая, почти перламутровая кожа на щеках заалела.

«Какая красота!» – должно было сорваться с ее губ.

– Он был здесь! – вот что прозвучало на самом деле.

– Кто? – спросил Дорофей Наумович, чувствуя себя полным идиотом.

– Дубомир, – ответила девушка и принялась кружить вокруг дерева, оглядывая и ощупывая его. – Он нашел здесь убежище! Древо вырастает тогда, когда ему удается заснуть, а он не спал уже много лет. Да что я вам рассказываю, вы и так все знаете!

– Он ваш знакомый?

Посетительница еще больше покраснела и вместо ответа выпалила:

– Когда?

– Этой ночью, – смотритель не видел смысла отпираться. – Высокий человек в плаще с волчьей накидкой. Он вообще-то не представился.

– О да, – гостья глянула на него и виновато улыбнулась. – Дубомир не всегда бывает учтив.

– Он попросил ночлег, и я уступил ему свою комнату наверху.

– Вы так добры, – искренне сказала девушка. Она подняла с пола желудь и крепко зажала его в кулачке. – Может быть… может быть, вы знаете, куда он направился потом?

– К сожалению, ваш друг ушел еще до того, как я проснулся.

– Да-да, конечно…

Дорофей Наумович смущенно забарабанил пальцами по стойке и, наконец, решился спросить:

– А вы не думаете, что надо что-то с этим делать? Все-таки разгуливать по городу в таком виде…

Юная посетительница резко обернулась.

– Вы, наверное, не знаете, – с жаром проговорила она. – Да, сейчас он изгой и за ним охотятся, но все изменится. Время настанет. Я это чувствую. Потому что появляются люди, которые видят, что происходит, и не поджимают трусливо хвост. Например, такие, как вы…

– Э, – только и смог выдавить смотритель.

– Я хочу хоть как-то отблагодарить вас.

Девушка открыла сумочку, вытащила оттуда нечто, завернутое в кружевной носовой платок, и положила на столик.

– Просто в воду, как обычно… И еще… Если он вдруг опять придет к вам, скажите, что я его искала.

– Вы?

Гостья снова выпустила на свет улыбку, легкую и тонкую, как бабочка.

– Яснолика.

Она подошла к смотрителю и наклонилась совсем близко. В ее глазах – не серых, а серебряных, теперь он видел точно – мерцало восхищение.

– Так чудесно, – прошептала она, – что вы находитесь здесь, прямо под носом мерзавца, и помогаете… и совсем его не боитесь… Спасибо вам!

Сжав руку смотрителя своими маленькими ладошками, Яснолика выскользнула за дверь. Какое-то время Дорофей Наумович стоял в оцепенении, потом кинулся следом.

– Эй, погодите! – крикнул он в темноту. – Кого я должен бояться?

Но на улице было пустынно – так же, как всегда. Девушка исчезла. Честно говоря, смотритель вполне готов был поверить, что она превратилась в луну.

******

В маленьком свертке оказалась салатная луковица.

Дорофей Наумович уже склонялся к тому, чтобы принять происходящее за какой-то грандиозный розыгрыш. Может быть, когда он действительно посчитает себя магом и начнет делать пассы над столом, в кафе ворвется куча людей с радостными криками: «Вас снимает скрытая камера!» Тема шоу: «Можно ли обычного человека убедить в том, что он необычный?» О да, ведь он-то – Дорофей Наумович, Дороня – уж обычнее некуда.

Ну, хорошо. Допустим, Дубомир, Яснолика и Куц – всего лишь актеры. А кофе-машина на самом деле вино-, пиво– и что-там-еще-машина. Но как быть с дубом? Подобные спецэффекты под силу разве что Голливуду.

Смотритель налил воду в винный бокал и поставил туда луковицу, словно в баночку. Барная стойка тут же превратилась в подоконник его детства. А, плевать. Если посетители смирятся с деревом, их не смутит и салатный лук среди бутылок.

Впервые в жизни нарушив рабочий регламент, Дорофей Наумович закрыл кафе пораньше и пошел спать. Только как следует отдохнуть ему не удалось. Около полуночи под самым окном раздался леденящий душу вой. Смотритель выглянул в форточку и увидел вокруг кафе цепочку свежих следов какого-то зверя – крупного пса, а может, и волка. Проверять это Дорофею Наумовичу не хотелось.

Но пришлось.

В дверь не позвонили и не постучали. Ее просто распахнули одним мощным ударом. Чьи-то гулкие шаги наполнили зал и разбросали по стенам неровное эхо: раз-два-три, раз-два-три…

– Маг! – раздался громовой голос. – Я знаю, что ты здесь! А ну, явись!

Шестое чувство в области копчика тут же подсказало: никакие это не шутки. Тот, кто его звал, не собирался воровать вилки или просить ночлега. Липкая волна страха накрыла смотрителя с головы до пяток, и первым желанием было спрятаться под кровать. Безрассудное желание – вместо кровати стоял диван, и щель между ним и полом была слишком мала, чтобы вместить человека.

– Явись, не то хуже будет! – прорычал некто.

И Дорофей Наумович, по наводке того же шестого чувства, понял: никуда ему не деться. Его все равно найдут, достанут и хорошенько встряхнут. К тому же он, вечный мелкий работник, робел перед директивными нотками в голосе. Сказали идти – изволь исполнять приказ.

На ватных, гнущихся как попало ногах смотритель спустился вниз.

Столы и стулья, опрокинутые, с перепутанными ножками, валялись возле дуба, словно разоренный муравейник. А рядом стоял грузный человек с тростью, и возле его ног скалился большой белый зверь.

Вся эта картина походила на страшную мозаику, в которой было всего три элемента. Сами по себе части заставляли вздрогнуть, но не вызывали такого леденящего ужаса. Человек был довольно стар, но в нем чувствовалась какая-то первобытная, почти противоестественная сила. Его глаза (один был мутно-голубой, второй светло-карий) сверлили медленно, по живому; седые волосы немытыми сосульками спадали на плечи; квадратный подбородок с острой сизой щетиной постоянно двигался из стороны в сторону. Этот старик опирался на трость в виде большой обглоданной кости, сделанной столь мастерски, что невольно закрадывалась мысль: кость настоящая, и даже страшно подумать, кому она могла принадлежать. Третьим куском мозаики была то ли собака, то ли волчица, то ли некий волкозавр с острыми шипами на спине. Эти части прекрасно подходили друг к другу и сразу же накидывали невидимую удавку на шею каждому, кому доводилось лицезреть их вместе.

Дорофей Наумович схватился за ворот рубашки и пробормотал что-то невнятное, отдаленно похожее на «Чем могу помочь?».

– И это все? – спросил человек, и его подбородок затрясся, видимо, в беззвучном хохоте. – Да слухи раз в десять больше тебя. Я-то решил, что тут и вправду завелся достойный противник!

– П-п-п-простите? – выдавил из себя смотритель, даже сумев придать этому слову вопросительную интонацию.

– Ты что же, еще не догадался, кто я? Тот самый, кому ты пытаешься совать спички в колеса. Я Гролль, хозяин самого известного в округе трактира.

– Гролль? – быстро переспросил Дорофей Наумович, пока воздух вновь не покинул его горло. – Я… я думал, что это просто такое… слово…

Хозяин трактира, тяжело опираясь на трость, подошел к нему ближе. Раздалось уже знакомое тройное эхо: раз-два-три.

– Слово? Я Тодор Гролль, для простых посетителей – а их у меня, кстати, не так уж много – Федор Анварович Гроллев. Но не строй из себя святую невинность, ты прекрасно знаешь, кто я такой. Лучше скажи мне, маг безымянный, у тебя сердечко не ёкало, когда ты открыл здесь, на моих землях, свое поганое кафе? Коленки-то не дрожали, когда зажег вывеску на радость всякому сброду? Ты серьезно думал, что я это так оставлю? Отвечай!

Последнее слово вырвалось огненным плевком и прожгло барную стойку.

Дорофей Наумович стоял как вкопанный и не знал, что ответить. Гролль, гулко стуча тростью, вернулся к дубу и с яростью обломал ближайшую ветку.

– Лижешь пятки этому якобы наследнику, да? Думаешь, он снова получит власть? Никогда – слышишь? – никогда этого не будет. Зря стараешься, маг. Только из жалости к малым мира сего скажу тебе: убирайся! Убирайся подобру-поздорову, открой свое кафе на другом краю мира, отпаивай элем жаб и сверчков, только не попадайся мне больше на глаза! Здесь моя территория и мои порядки. У Гролля конкурентов нет – и не будет. Твой жалкий мозг способен это понять?

Смотритель судорожно кивнул. Он сделал шаг к бару – быть может, слишком резко и суетливо – и волкозавр поднялся. Угрожающе рыча, зверь направился прямо на него. Лапы с длинными когтями почему-то опускались на пол совершенно бесшумно, словно там были не доски, а снег.

Дорофей Наумович вжался в стойку. До сих пор он не знал, что это такое: глядеть в лицо, и особенно в морду, опасности. Но вдруг он заметил, что у этой опасности фиолетовые глаза. Удивительно, но страх немного отступил, словно нечто внутри смотрителя не верило, что красота способна убивать. Неловким, совершенно бессознательным движением он схватил с полки эклер и протянул волкозавру.

Огромная пасть распахнулась, как пещера ужасов, и сомкнулась у его руки. Дорофей Наумович даже не успел зажмуриться и потому увидел, как эта самая пасть аккуратно откусила половину эклера, хотя могла отгрызть руку по локоть.

– Руна! – грозно прикрикнул владелец трактира. – А ну иди сюда, белобрысая стерва! Я тебе покажу, как брать с чужих рук!

Волчица быстро сглотнула и, поджав хвост, вернулась к хозяину. Трость прошлась по ее спине, но она это стерпела. А Гролль с размаху пнул лежащий на полу стул и процедил:

– Запомни, маг, запомни, что я тебе сказал. Второй раз я не повторяю, об этом кого угодно спроси. Так что в любом случае – прощай.

Круто развернувшись, он вышел из зала. Руна, с легкой тоской глянув на оставшуюся половину эклера, последовала за ним. На улице поднялась метель, и незапертая дверь стала хлопать на ветру, но Дорофея Наумовича это уже мало волновало. Промокнув лоб рукавом, смотритель сел на пол у стойки и уткнулся лицом в колени. Так он просидел довольно долго, а потом резко вскочил и принялся листать справочник.

Одна молодая и активно продвигающая себя фирма работала аж с семи утра. Выждав положенное время, Дорофей Наумович схватил телефонную трубку и дрожащими пальцами набрал номер.

– Алло! Это «Неоновый свет»? У меня на вывеске буквы перегорели, нужно срочно заменить. Не знаю я, какая конструкция! Приезжайте и посмотрите. Нет, завтра нельзя, вопрос жизни и смерти, если вы меня понимаете. Хорошо, пусть будет двойная оплата…

Продиктовав адрес, смотритель кафе вырвал из справочника пустой лист, нацарапал на нем «Санитарный день» и прикрепил к стеклу на двери. Потом тщательно заперся на замок и на засов, набросил полотенце на кофе-машину, словно на клетку с надоедливым попугаем, и поднялся к себе.

Уже на лестнице он заметил, что сломанная ветка дуба отросла, а салатная луковица в винном бокале выпустила маленький бледно-желтый бутон.

*******

Конечно же, Дорофею Наумовичу не удалось уснуть. Он сидел на диване, отгородившись одеялом от внешнего мира, и напряженно ждал. Ждал мастеров, которые приедут и превратят уже набившее оскомину слово «маг» в нормальное слово «магазин» – и тем самым разрешат его проблемы. Да, он свято верил, что разрешат.

До сего момента смотритель не думал, что у него есть воображение. А оно, оказывается, все это время дремало глубоко внутри, но теперь проснулось и любезно подсовывало ему картины одну страшнее другой. Дорофей Наумович уже боялся выглянуть в окно, потому что там мог оказаться кто угодно: от призрака с ржавыми цепями до огнедышащего дракона. Но все же любопытство (которое таилось рядом с воображением) взяло верх. Смотритель тихонечко глянул сквозь стекло своего маленького окошка и увидел на крыльце кафе мальчика.

Обычного мальчика, но в легкой летней рубашке и коротких штанишках. Он спокойно сидел, погрузив голые ноги прямо в сугроб, и наблюдал за дымчатыми домами на горизонте.

Дорофей Наумович отпрянул от окна. Он сразу понял, что мальчик – один из «них». Обычный ребенок уже давно бы промерз до костей. Нет-нет, хватит, он больше никого не впустит. Смотритель снова укрылся одеялом и замер.

Но в дверь никто не позвонил.

Минут через десять Дорофей Наумович снова посмотрел в окно: мальчик сидел там же. Ветер трепал его спутанные желтые волосы. В комнате стало невыносимо холодно только от одного взгляда на маленького незнакомца. Дорофей Наумович поерзал на диване, потом глубоко вздохнул, потеплее оделся и взял с собой одеяло.

На улице была та самая погода, которая в народе называлась «то-ли-утро-то-ли-ночь»: серые облака заволокли небо, и солнце напрасно пыталось пробиться сквозь сумерки. Дорофей Наумович осторожно ступил на крыльцо и набросил одеяло на плечи мальчика. Тем самым он согрел не ребенка – тот, похоже, не нуждался в зимней одежде, – а самого себя.

– Здравствуйте, – пробормотал смотритель, благоразумно обращаясь на «вы».

– Привет, – отозвался мальчик.

Он достал из кармана трубочку и стрельнул из нее сухой горошиной в сидящего на ветке снегиря. Самодельный патрон слегка задел хвост пташки, и она взвилась в воздух, разразившись ругательствами. Мальчик улыбнулся, и снегирь сел на прежнее место, снисходительно махнув крылом.

Дорофей Наумович топтался рядом, не зная, что сказать.

– Здорово ты напугал его, – вдруг произнес мальчик.

– Кого? – не понял смотритель.

– Старину Гролля.

– Вы что-то путаете, – вздрогнул от неожиданности Дорофей Наумович. – Это я от страху чуть… хм…

– Да нет же, трактирщик слишком много из себя строит. Он неплохой маг, но не всемогущий. И если бы почуял в тебе слабого, то прихлопнул бы на месте. А то расфуфырился, начал крушить все вокруг, угрожать… Это свойственно тем, кто боится.

– Он тоже маг?

– Конечно. В здешнем мире заведения для иных открывают только маги. Так уж повелось.

– Иных… – Смотритель несколько раз повторил это слово, разжевывая его и пробуя на вкус. – Только я-то ведь не иной.

Мальчик пожал плечами:

– Поживем – увидим.

– Честно говоря, я вообще не понимаю, как все произошло. Я ничего подобного не хотел. Просто устроился на работу… самую обычную работу, и вот…

Маленький незнакомец тряхнул соломенными кудрями и запустил горошину куда-то в небо.

– Да, я знаю. Ты напоминаешь одного человека из старой сказки. Он был очень одинок, и его дом развалился. Однажды этот человек набрел на заброшенную башенку и решил там остаться. Нарубил дров, развел огонь в очаге, чтобы приготовить себе ужин. Но оказалось, что это не просто башенка, а маяк. Человек случайно зажег его, и к нему начали стекаться корабли. Вот как бывает.

– Чем закончилась сказка? – немного помолчав, спросил Дорофей Наумович.

– Кто-то говорит, что человек погасил свет, потому что привык оставаться один. Кто-то утверждает, что он стал смотрителем маяка. Но подлинный конец никому не известен – каждый решает для себя сам.

– А Гролль…

– Беда старика в том, что он не слушает сказок. Он считает тебя серьезной угрозой, потому что только равный ему осмелился бы открыть свою лавочку здесь, на землях, которые негласно принадлежат ему. Трактирщик давно подпевает темным силам: неудивительно, ведь они больше платят. Яды, проклятия, приворотные зелья – только первые пункты в его меню. Конечно, об этом знают лишь иные. Для местных Гролль создал чудесные декорации с отменной выпивкой и едой.

– Много здесь вообще… иных?

– Все так смешалось, мой друг, – сказал мальчик и посмотрел на Дорофея Наумовича яркими голубыми глазами с золотистыми искрами – а каждая искра являла собой сотню лет. – Миры соприкасаются то тут, то там. Многие научились приспосабливаться. Я вообще больше люблю ходить по грани и наблюдать. За это меня и прозвали Поплавком.

Дорофей Наумович сел на ступеньку рядом. Занялась метель, но он не чувствовал холода. Город оставался сонным, утро все не наступало, и казалось, что время внезапно остановилось.

– Я не знаю, что мне с этим делать, – наконец сказал смотритель. – Ко мне приходят странные люди и ждут от меня того, чего я им дать не могу. Принимают меня за того, кем я на самом деле не являюсь!

– Ну, это совсем просто, – отозвался Поплавок. – Ты можешь быть магом, а можешь им не быть. Как тебе угодно.

– Да как же я буду магом, если я обычный человек! – не выдержал Дорофей Наумович. – Я и среди своих мало на что годен. А тут…

– Ну, не скажи, – усмехнулся мальчик. – Ты работаешь всего пару дней, а у тебя уже есть древо Дубомира, первое за десять лет, исцеляющий цветок и машина, дающая эль с ячменным вином. Клянусь своей трубкой, даже Мерлин так не начинал!

Маленький незнакомец поднялся и, засунув руки в карманы, побрел в сторону дороги. Его босые ноги не оставляли следов на снегу; он даже не шел, а скользил, слегка покачиваясь – точь-в-точь, как поплавок на стыке миров.

********

Метель все усиливалась, и Дорофей Наумович закутался в брошенное на ступеньках одеяло. Он чувствовал себя потерянным, потому что вдруг понял: где-то внутри него заблудился Дороня, и пока он никак не может его найти. Кафе. Газеты. Дерево. Карандаш. Цветок. Диван. Иные. Привычное и непривычное смешалось в голове и грозило разорвать ее на части.

«Ничего, – подумал смотритель. – Скоро приедет бригада. Они все поправят».

После таких ободряющих слов Дороня непременно должен был объявиться. Но этого не произошло.

Зато совсем близко раздался волчий вой. Не зловещий, как в полночь, а тонкий и жалобный. Так мог выть брошенный одинокий пес. Дорофей Наумович поднялся, обошел заправку со всех сторон и возле мусорных баков увидел белую волчицу Гролля. Она лежала, почти сливаясь со снегом, костяные шипы на ее спине как-то странно покосились. Смотритель, сглотнув комок страха, подошел поближе и разглядел, что эти шипы – лишь бутафория. Они были привязаны к зверю, а под грубыми веревками на боках виднелись протертые кровоточащие раны.

– Руна, – жалостливо пробормотал Дорофей Наумович. – Ай-яй-яй… Ну, пойдем, пойдем.

Он хлопнул по колену, и волчица встала, а потом потрусила за ним, изредка тычась в его ладонь горячим носом. В кафе смотритель перерезал ножом веревки и достал аптечку с ватой и перекисью. Пытаясь открыть пузырек, он едва не опрокинул локтем винный бокал.

«Исцеляющий цветок, – проскользнуло в голове. – Мальчуган назвал его так».

А бутон уже раскрылся и походил на золотистый георгин, от которого пахло медом и почему-то морской солью. Дорофей Наумович пожал плечами, оторвал один лепесток и растер его между пальцев. Потом осторожно смазал красную полоску на боку Руны. Рана затянулась прямо на глазах.

– Так вот она какая, магия, – вполголоса сказал он.

Волчица принялась лизать затянувшийся бок, и ее шершавый язык как бы невзначай прошелся по руке смотрителя.

– Ты, похоже, не собираешься возвращаться к своему хозяину? Ума не приложу, чем тебя кормить. Ладно, возьми пока это, а там посмотрим. Может, уговорю Платона Петровича открыть здесь котлетную.

Дорофей Наумович выложил перед Руной несколько эклеров и последний бутерброд с уже застекленевшей красной рыбой. Волчица принялась за трапезу с удовольствием и не спеша, словно она пробовала редкие конфеты. Смотритель снова вышел на улицу.

Сумерки растворились, и все вокруг окутала белоснежная, местами рваная и неровная вышивка метели. «Так они не найдут дорогу», – подумал Дорофей Наумович. На мгновение ему показалось, что сломанный светофор на перекрестке – это тонкая фигурка Яснолики, которая стоит, и ждет, и вглядывается в падающий снег.

«Зима для того и создана в белых тонах, чтобы мы могли начать свою жизнь с чистого листа». Откуда у него в голове взялись эти слова? Они были явно не из кроссвордов. Но смотритель вдруг понял, что та самая зима замела Дороню в одном из сугробов, и искать его теперь не было смысла. Разве что весной… Хотя столько всего могло произойти до весны…

Дорофей Наумович перебрал связку вверенных ему ключей и нашел увесистый ключ от подсобной комнаты. Он вытащил старую стремянку и молоток, потом поставил лестницу прямо перед входом в кафе, забрался на самый верх и начал наносить удар за ударом. Металлическая конструкция охала и стонала, обломки сыпались на землю, но смотритель не успокоился, пока не сделал все так, как нужно.

*********

– Вы нас вызывали? – спросил приятный молодой человек в яркой куртке с надписью «Неоновый свет». За его плечом с ноги на ногу переминался небритый здоровяк, который, по всей видимости, являлся в фирме основным источником физической силы.

– Да, – сказал Дорофей Наумович.

– Тогда показывайте вашу вывеску.

– Она прямо над вами.

Молодой человек задрал голову, и его красивый гладкий лоб прорезала морщина.

– Погодите, вы же сказали, что у вас надпись перегорела. А здесь все в порядке. Может, контакт отходит? В каком месте были проблемы?

– Не работали три последние буквы в слове «магазин».

Морщин на лбу «Неонового света» стало две, и намечалась третья.

– Тут нет таких букв!

– Неужели? – изумился Дорофей Наумович.

– Вообще нет! Написано – «КАФЕ МАГА». Я думал, это фишка такая.

– Может, ветер сорвал? – задумчиво проговорил смотритель. – Или хулиганы сняли? Знаете, у нас тут район такой – вроде бы пустынный, но очень неспокойный.

Молодой человек закусил губу.

– Понимаете, изготовлением на заказ мы не занимаемся, только ремонтом. Обратитесь в другие агентства. И все-таки странно, первый раз вижу, чтобы…

– Разумеется, я оплачу вызов, – перебил его Дорофей Наумович. – А вообще, не желаете ли стаканчик подогретого вина за счет заведения?

Здоровяк на заднем плане с готовностью закивал и втолкнул своего «неонового» коллегу в теплый, уютно обставленный зал.

– Не бойтесь, она не кусается, – на ходу бросил смотритель, указав на большую белую собаку у самой стойки.

Вечером состоялся телефонный разговор.

– Пострадала вывеска? – обеспокоенно переспросил Платон Петрович. – Так ведь новогодние праздники на носу, у всех выходные. Если делать на заказ, то будет готово не раньше чем через месяц.

– Что ж, месяц – хороший срок, – сказал Дорофей Наумович, обращаясь скорее к самому себе.

– В каком смысле – хороший срок? Срок для чего?

– Я имел в виду, испытательный срок. На моей новой… гхм… должности.

– Хм, – с какой-то обидой произнес Платон Петрович. – Я думал, ты у нас задержишься надолго…

– Поживем – увидим, – загадочно протянул смотритель и положил трубку.

Часы показывали десять вечера – самое время для нежданных посетителей. Дорофей Наумович постелил свежие скатерти и украсил столы дубовыми ветками. Потом любовно протер кофе-машину и поставил цветок Яснолики на полку – на виду, но подальше от посторонних рук.

– Увидим, – сказал он еще раз белой волчице, которая примостилась на хозяйском кресле. Руна негромко рыкнула и накрыла лапой кусок эклера – самый вкусный, с остатками крема.

И вскоре дверь действительно приоткрылась. Осторожно, неуверенно. В зал вошла невысокая, очень смуглая девочка-подросток. Из-под длинной дубленки виднелись ножки в атласных туфельках с кружевной лентой вокруг щиколоток.

– Страствуйте, – с мягким акцентом сказала она. – Я мошет быть, ошиблась. Мне нушен один теловек.

– Маг?

Девочка вскинула на невзрачного человека в костюме раскосые зеленые глаза и часто задышала.

– Он сдесь?

– Присядьте сначала. Может быть, чаю с медом? Понимаете, многие ожидают совсем другого. Кучу бутафории и пафоса, как у Гролля, а в итоге получают лишь меня. И я не могу обещать, что взмахну какой-то там палочкой и избавлю всех от бед. Но я постараюсь. Ведь иногда достаточно просто протянуть руку, без порошков и зелий, такое вот банальное волшебство…

– Так вы маг? – прошептала девочка.

– Он самый, – подтвердил смотритель кафе. – Ну не может же вывеска врать. В миру Дорофей Наумович, а для вас – Фей Драконыч. Вот ваш чай. Руна, не косись на бутерброд, не для тебя.

Маг откашлялся и вернулся за стойку. Там он неспешно протер очки салфеткой, поправил галстук и придал своему лицу то хитровато-мудрое выражение, которое, как ему казалось, лучше всего подходит его новому статусу.

– Итак, – понизив голос, произнес он, – чем могу помочь?

РЫЦАРЬ ПОПОЛАМ

Вот уже десять минут она сидела неподвижно и сверлила взглядом номер на куске бумаги. В глубине души ей хотелось, чтобы цифры умели сами выпрыгивать на телефонные кнопки, освободив ее от мучительного раздумья, но упрямые двойки, девятки и восьмерки даже не думали двигаться с места. Прошло еще минут пять, и девушке стало стыдно: если бы какой-нибудь телепат влез в тот момент в ее голову, то решил бы, что бедняжка находится как минимум на краю пропасти. А она всего-то боялась сделать звонок, чтобы признаться в своей глупости.

Девушка быстро, на вдохе, пробежалась пальцем по кнопкам. Сначала была тишина, потом послышался щелчок, а после раздался долгий, нетерпеливый гудок – будто машинист подгонял сонных пассажиров на вокзале.

Второй гудок, третий, четвертый… Никто не поднимал трубку. Она почувствовала облегчение. Еще чуть-чуть, и можно будет сбросить вызов с мыслью «Я честно пыталась». Но последний гудок оборвался на середине, и приятный мужской голос произнес:

– Слушаю.

– Федор Андреевич, добрый день. Мне дала ваши контакты одна знакомая. Говорила, что вы консультируете по телефону, нет нужды лично приходить на прием. Если сейчас у вас есть время, я хотела бы обратиться за помощью.

Протараторив заученную фразу, девушка замерла в ожидании.

На том конце провода воцарилось молчание – наверное, Федор Андреевич сверялся со своими записями. Затем он спросил:

– Вы хотите получить консультацию прямо сейчас? Видите ли, идет обеденный перерыв, и нас могут прервать. Я запишу вас на вечер…

– Нет-нет, пожалуйста! – выпалила девушка, попутно удивляясь собственной наглости. – Я компенсирую вам обед, можете назначить двойной тариф. Понимаете, мне кажется, что я уже не осмелюсь позвонить второй раз.

Ее щеки вспыхнули; она никогда не решилась бы сказать подобное серьезному деловому человеку. Но голос в трубке казался почти мальчишеским, с приятными, располагающими нотками. Наверное, так и должен разговаривать по-настоящему хороший психолог.

– Раз так, откладывать не будем. Сейчас я переключу на бесплатную линию. Нет-нет, не возражайте. Есть правило: никакой работы в обед, так что будем считать это дружеской беседой. Как ваз зовут?

– Анастасия. Но друзья давно зовут меня Ная.

– Хорошо, Ная. Расскажите, что вас беспокоит.

– Даже не знаю, с чего начать. Понимаете, все это очень глупо. У меня есть все для счастливой жизни. Свое жилье, работа, семья и подруги. Я даже поступила в магистратуру на бюджет, где был конкурс пять человек на место…

– Постойте, – мягко прервал Федор Андреевич. – Вы еще не коснулись проблемы, а уже начинаете оправдываться. Давайте начнем по-другому. Полагаю, вы звоните из дома. Можете прямо сейчас поставить чайник? Предпочитаете кофе или чай?

– Чай, – удивленно ответила Ная, прижав трубку к плечу и послушно зажигая газ.

– А в чем вы сейчас будете его пить? Есть любимая кружка?

– Неловко признаваться, но у меня обычный граненый стакан. В подстаканнике.

– Ого! – оживился голос. – Прямо как в поезде! Замечательно. Заварите себе чай, сядьте за стол и представьте себе стук колес. Вы едете в далекое путешествие, а я – вовсе не психолог, а ваш случайный попутчик. Поговорите со мной, легко и открыто, словно скоро будет моя станция и мы никогда больше не увидимся. Готовы? Если да, то просто ответьте на вопрос: вы счастливы?

– Не знаю, – после некоторого молчания призналась девушка, опуская чайный пакетик в кипяток. – Должна быть. Ну вот, я снова оправдываюсь. Дело в том, что у меня нет причин быть несчастной. И вместе с тем я… будто растерянный паук, которого сорвали с паутины и метлой загнали в угол. Я словно проживаю не свою жизнь. А как правильно поступить, куда идти – понять не могу.

– Тогда дадим этому паучку немного мошек. Соорудим в углу невидимую паутину и начнем ловить моменты. Когда вы ощущали себя по-настоящему счастливой? Наверняка в детстве?

– О, да, – Ная тихонько рассмеялась. – Чудесная пора. Я играла со своим шкафом…

– В Нарнию?

– Нет, тогда я не знала никакой Нарнии. Да и шкаф был не настоящим, а бумажным. Два склеенных листа с нарисованными дверьми. Там я хранила сказочных героев, которых сама рисовала и вырезала. Рыцарь, принцесса, дракон, верный конь… Я любила сочинять с ними всякие истории.

– А кто был самым любимым героем?

– Конечно же, принцесса. Она была на роликах и с короткой стрижкой – такой я ее сочинила. Моя мама, помнится, ее очень не любила и называла неправильной…

– Она была похожа на вас?

– Кто, мама? Нет, мы абсолютно разные. Я бы даже сказала, противоположности.

– Я имел в виду ту принцессу на роликах.

– Наверное, – протянула девушка. – Сейчас я уже позабыла. Но если вдуматься, то да, она была курносая и рыженькая. Правда, теперь у меня другой цвет волос.

– У нее ведь было много приключений? – совершенно серьезно спросил Федор Андреевич.

– Еще бы! Она объездила на роликах почти все королевство. У нее был ручной тигр. А еще принцесса любила рисовать красками прямо на стенах своего дворца. Фрейлины были в шоке…

Ная умолкла. Она растерянно возила чайным пакетиком по дну пустого стакана. В ее голове сиял образ, настолько яркий, что затмевал все остальное. Маленькая детская комната. На пушистом белом ковре лежит бумажный шкаф с распахнутыми дверцами, а внутри таится сказка. Придуманные герои, краски ее фантазий. Тогда было так просто мечтать, так просто идти вперед. Тогда все было – просто. Девочка в той комнате знала, что она – рыжая принцесса на роликах. И верила в своего рыцаря в сияющих доспехах. Может быть, именно потому она была так счастлива.

– О чем вы сейчас думаете?

Голос на другом конце провода вернул Наю к реальности.

– О своих рисунках.

– Они сохранились?

– Н-наверное, д-да, – девушка запнулась.

Ей вдруг захотелось обо всем рассказать – залпом, на одном дыхании. О том, как мать смяла и порвала ее бумажные игрушки, а сам «шкаф» закинула за пианино много лет назад. О том, как из нее пытались сделать «правильную принцессу», и пытаются до сих пор, а она носит хрустальные туфельки вместо роликов. На своих нелепых паучьих ножках…

– Вы можете найти их? Сейчас ваши герои нужны вам даже больше, чем в детстве. Мне кажется, именно там спрятаны ответы. Обычно женщинам для поднятия настроения советуют разобрать гардероб, но у вас за дверцами шкафа спрятано что-то более значимое…

Ная вдруг почувствовала, что их воображаемый поезд стал замедляться. На другом конце провода послышался шум и хлопанье дверьми. Нет, только не сейчас. Остановка слишком рано. Ведь еще столько нужно сказать…

– Прощу прощения, – торопливо сказал Федор Андреевич. – Мне очень жаль, я не могу больше разговаривать. Но, кажется, вы уже поняли. Отыщите рисунки, и все встанет на свои места.

– Спасибо вам, я так… – начала девушка, но в трубке раздались короткие гудки.

Стук колес стих, поезд прибыл на станцию, и она снова сидела одна с пустым стаканом из-под чая.

Ная глянула на часы. Беседа заняла каких-то двадцать минут. Знала ли она теперь, как жить дальше? Пожалуй, нет. Но точно понимала, каким должен быть следующий шаг.

Она решилась не сразу: в конце концов, ее нога не ступала в родительский дом несколько месяцев. Однако девушка все же открыла дверь давно завалявшимся ключом, подгадав время, когда никого не будет. Она вошла в свою детскую, которая теперь использовалась как склад для ненужных вещей, и приблизилась к пианино – впервые с момента окончания музыкальной школы. Ее сердце колотилось: было страшно трогать этого щербатого монстра. Вдруг за ним обнаружилась бы пустота? Но Ная сдвинула его с места и обнаружила у стены знакомый листок в шубе из пыли.

Ее «шкаф». Ее маленькая сказка.

Внутри по-прежнему были рисунки – такие маленькие и наивные. Вот принцесса – ролики смяты, а корона потерялась. Вот ручной тигр, который легко умещался на ладони. А вот и рыцарь, юный и голубоглазый, с копной белобрысых волос, разорванный пополам. Девушка осторожно перебирала их всех, затаив дыхание, словно это были драгоценности из бабушкиной шкатулки. И, налюбовавшись вдоволь, положила «шкаф» в сумку, задвинула пианино на место и ушла.

К психологу Ная пришла через две недели.

Она решила, что коробка конфет – это слишком банально, и потому напекла фигурного печенья, раскрасила его цветной глазурью и положила в белую коробку, на которой нарисовала дверцы. Подождав какое-то время в офисе, девушка наконец вошла в кабинет.

– Федор Андреевич, здравствуйте…

Увидев человека за столом, она запнулась. Ная ожидала встретить молодого, энергичного специалиста, который использует новые методики и потому говорит с клиентами о поездах и сказках. Но перед ней сидел пожилой, совершенно лысый мужчина с вытянутым лицом. Он вопросительно посмотрел на девушку, и та мысленно тряхнула головой: нечего таращить глаза, ведь это не свидание. Психологи – не модели с глянцевых обложек, чего же она ждала?

– Федор Андреевич, я пришла вас поблагодарить. Мы так мало говорили по телефону, но мне удалось во всем разобраться. Я нашла свой шкаф с рисунками и поняла, что с самого начала знала, чего хочу. Просто меня столкнули с моей дороги, но теперь я собираюсь на нее вернуться. Видите? Я восстановила цвет волос и, наконец, подстриглась. У меня появился ручной тигр – взяла из приюта полосатого котенка. И еще я ушла с работы. Это, должно быть, ужасно, но я давно уже не чувствовала такого душевного подъема. В конце концов, мне никогда не нравилось преподавать. Хочу попробовать себя в дизайне интерьеров – как та принцесса, что разрисовывала стены своего дворца.

Ная умолкла, раскрасневшаяся и счастливая, и только тогда заметила, что психолог странно на нее смотрит.

– Простите, – сказал он. – Вы точно пришли по адресу? Я ничего не понимаю. Причем здесь принцессы, тигры и какая-то мебель?

– Ой… так вы не Федор Андреевич?

– Нет, это я. Говорите, вы беседовали со мной по телефону? Вероятно, очень давно?

Девушка медленно опустилась на стул и раскрыла сумочку. На фоне других рассказов ее история со шкафом вполне могла показаться обыденной и стереться из памяти психолога. Это еще укладывалось в голове. Но как объяснить то, что голос был совсем другим: низким, хрипловатым, без намека на мальчишеские нотки?

– Не так уж давно. Я звонила в четверг, двадцатого, в третьем часу. Тогда еще был обеденный перерыв.

– Но я не консультирую в обед… Двадцатого, говорите? Сейчас проверим.

Федор Андреевич полистал ежедневник, и по его лицу проскользнуло особое выражение – озарение человека, решившего загадку.

– А, теперь я, кажется, начинаю понимать. Видите ли, в указанное вами время меня в кабинете не было. Там находился один мой клиент. У нас был долгий сеанс, и требовался перерыв, но он не пошел со мной в буфет – ему не так легко передвигаться на инвалидной коляске. Я попросил свою помощницу принести ему чай и показал, как переключать на бесплатную линию – на случай, если он заскучает и решит позвонить друзьям. Так вы говорите, что беседовали с ним по телефону? И даже получили дельный совет?

Ная сумела только кивнуть, и психолог, улыбнувшись, развел руками.

– Удивительный человек, я такого никогда не встречал. Всем стремится помочь, каждого обогреть – вот только не может протянуть руку самому себе. Я провел с ним пять сеансов, но так и не смог убедить его, что он встанет на ноги. И тем не менее он написал на сайте такой вдохновляющий отзыв – моя помощница даже плакала.

Федор Андреевич пару раз щелкнул компьютерной мышью и повернул к девушке монитор.

На светло-зеленом фоне виднелся какой-то текст, а рядом – фотография парня лет двадцати пяти. Ная придвинулась ближе и замерла. Она знала этого человека. Она уже видела его волосы и глаза, его черты лица – только нарисованные карандашом.

На девушку смотрел ее рыцарь. Бумажный рыцарь, которого ждала принцесса на роликах.

– Егор, – вслух прочитала она.

– Да, Гóра, – кивнул психолог. – У него на днях должна быть операция. По-моему, уже завтра. Он ведь раньше ходил, но потом что-то случилось с позвоночником… А теперь прошу прощения, меня ожидает клиент.

– Конечно, – на автомате пробормотала Ная и повернулась к двери.

– Погодите, – окликнул ее Федор Андреевич. – Вы кое-что забыли. Это явно предназначалось не мне.

Он вручил ей коробку с печеньем, оставленную на столе. Девушка благодарно кивнула и вышла из кабинета.

По мере того, как она подходила к своему дому, ее шаги ускорялись. Вскоре Ная почти бежала. Влетев в квартиру, девушка тут же бросилась к бумажному шкафу, достала рыцаря и аккуратно его склеила. А потом соорудила ему подставку – так, чтобы он стоял на ногах.

– Можешь не верить, – тихо сказала она. – Предоставь это мне.

Заварив чай в граненом стакане с подстаканником, Ная села за стол. Ее воображаемый поезд не трогался с места, но она чувствовала, что это ненадолго. Путешествие лишь начиналось, и девушка взяла с собой самое необходимое. На столе лежали краски, а на коленях сопел маленький ручной тигр. Не хватало лишь последней детали.

Она позвонила в магазин и заказала раздвижные ролики – две пары. У нее не было никаких сомнений, что вторая пара вскоре понадобится. И Ная даже знала, кому ее подарить: на коробке с печеньем твердым, размашистым почерком был написан номер телефона с большой буквой «Г».

ВЕДЬМИНО ЗЕРКАЛЬЦЕ

Анисья Степаниха, прижимая к груди маленький холщовый мешочек, гордо шествовала к дому на окраине. Наконец-то она решилась! Наконец-то она ей покажет! Ей – той самой девке с длинной черной косой, которая свалилась на них, как снег с еловой лапы. Младшая внучка бабки Прасковьи – да кто в это поверит! Покойная Прасковьюшка, хозяйка того самого крайнего дома, была сущим божьим одуванчиком – как с виду, так и по нраву. И если бы имелись у нее внуки (дети-то разбрелись по городам, кто их там знает), то явно такие же светленькие и румяные, не похожие на ту чернявую ведьму.

Ведьма! Анисья криво усмехнулась, ускоряя шаг. Все бабы деревни сразу раскусили, что за ягодка эта Варвара. Лицо белое, брови тонкие, руки холеные. И это еще ничего, но коса-то, коса! Всегда блестит, как воском намазанная, волосок к волоску, и пахнет от нее чем-то сладким, манящим, но чужим. Ни на что тот запах не похож, словно сам черт по ночам ей волосы расчесывает. А мужики вокруг так и вьются! Вон, старый дурак Василий враз забыл про свою больную спину и нарубил Варваре целый сарай дров. Сын вдовы Макарихи давеча девчонку до рынка на повозке довез, словно она своими белыми ножками не дошла бы. Да и муж самой Анисьи глазом косить начал, то правым, то левым – смотря с какого бока Прасковьина внучка появлялась. Это и стало последней каплей. Ведьма! Ну, берегись, проклятая, найдется и на тебя управа…

Анисья еще крепче сжала мешочек в своей большой, обветренной ладони. Там лежали чернобыльник, крапива и плакун-трава – заговоренный сбор от местной травницы Зинаиды. Старая Зина знала толк в таких вещах. Положи, сказала, тайком в щель у порога в ведьмином доме – чертовка и потеряет свою силу, усохнет вся, пожелтеет. Нутро поганое вылезет. Вот Степаниха и шла к ненавистной соседке, якобы за солью. Войдет тихонько, спрячет мешочек, спросит соль и пойдет обратно, как ни в чем не бывало. А Варвара пусть получит сполна, чтоб коса ее под корень отвалилась!..

У самого порога сердце Анисьи тревожно заколотилось. Никогда раньше ей не доводилось вступать в обитель ведьмы. Что она там увидит? Свисающих с потолка сушеных лягушек или котел, полный отрубленных куриных лап? Но нет, не нужно поддаваться страху. Муженьку пора вправить мозги, да и половина деревни будет благодарна. Женщина быстро перекрестилась – свят-свят! – прошептала молитву и вошла.

Увиденное ее не поразило, скорее разочаровало. Дом домом, такой же чистый, как при Прасковье, никаких жаб или дохлых мышей. Но Степаниха все равно схоронила заговоренный мешочек под шаткой половицей. А потом для приличия крикнула:

– Варвара, ты дома, ась? Это соседка твоя, Анисья! Хотела соли спросить…

Никто не ответил. Тут бы Степанихе и уйти с чувством выполненного долга, но ее одолело простое бабье любопытство. Может, такая обстановка лишь для отвода глаз? Чтобы люди с порога ничего не распознали? А все ведьминское, страшное, всякие травы да лягушки, скрыты дальше – в спальне?

Анисья тихонько направилась к следующей двери. И снова ее взгляду предстала простая комната, без всяких излишеств, разве что размером поменьше. Только занавески отчего-то были плотно задернуты. Женщина потопталась на месте и хотела уж уходить, но тут заметила в углу еще один ход под лоскутным одеялом.

Та дверь оказалась закрыта не полностью: оставалась тонкая щель. И в эту щелку Анисья увидела Варвару. Девка, простоволосая и в одной ночной рубашке, сидела в полумраке спиной к ней, смотрелась в странное квадратное зеркальце на ножке… и что-то тихо ему бубнила. Слов было не разобрать, но Степаниха явно видела, как у отражения шевелятся губы.

«Порчу наводит! – похолодела Анисья. – Так и знала! Вот только на кого?»

Она слегка подалась вперед, и тут предательски скрипнула половица.

– Кто здесь? – спросила Варвара и обернулась.

Степаниха открыла было рот, чтобы извиниться и пробормотать заготовленную фразочку про соль, как вдруг в ужасе застыла.

Девка повернулась к ней. А ее отражение осталось прежним. Два одинаковых лица в упор смотрели на Анисью: те же самые зеленые глаза, та же светлая кожа в обрамлении иссиня-черных волос. Только реальная Варвара казалась удивленной, в то время как на губах Варвары-в-зеркале играла насмешливая улыбка.

Из горла Степанихи вырвался хрип, и она, выпучив глаза и неистово крестясь, бросилась наутек. Какая там ведьма? Демоница! Настоящая нечистая сила! Только бы ноги унести, спаси и сохрани…

Варвара едва успела подняться со стула, как с грохотом захлопнулась входная дверь. Она слегка отодвинула занавеску и увидела соседку, которая, голося и размахивая руками, неуклюже бежала по дороге. Девушка вздохнула, завесила окно и снова села.

– Это что, одна из местных? – с любопытством спросило ее отражение.

– Да, – ответила Варвара. – Подловила все-таки, зараза! Здесь нет никакого личного пространства, все друг у друга как на ладони…

– И что ты будешь делать? – в голосе отражения промелькнуло беспокойство. – Может, вернешься досрочно, а?

– Не бойся, Лер. Она все равно ничего не поймет. Растрезвонит всем, что я ведьма – так мне это даже на руку: больше материала подкинут для работы. К тому же, какой смысл сейчас срываться с места? Это заявление писать надо, а потом объяснительную… А осталось-то – всего ничего.

– Ну, смотри сама. Только, если что, я и твоего Макса Михалыча на уши подниму, и весь университет. Не нравятся мне эти ваши экспериментальные стажировки. Но ты у нас без пяти минут кандидат наук, так что не буду учить ученую.

– Если случится то самое «что», я тут же с тобой свяжусь, – улыбнулась Варвара.

– А я и так узнаю, – отозвалась Валерия. – Ведь мы, близнецы, чувствуем друг друга не только на расстоянии, но и сквозь время. Ну, до связи, Варяндия, и не вздумай там втюриться в какого-нибудь местного красавчика! Он вполне может оказаться твоим прапрадедушкой в кубе.

– Не вздумаю. Буду предаваться мечтам о Максе Михалыче. До связи.

Варвара выключила компьютер и вернула на экран маскировочную зеркальную поверхность. Потом прошлась по комнатам, осмотрела углы и полки, заглянула во все щели и отыскала холщовый мешочек. Девушка осторожно вытащила его пинцетом, поместила в прозрачный пластиковый пакет, а затем положила в спрятанный в глубине печки дипломат-сейф. Там уже хранилось немало «подарков» от заботливых соседок, аккуратно рассортированных по категориям: «Подклады натуральные (пучки перьев, яйца, травы и др.), «Подклады искусственные бытовые (цыганские иглы, нити, воск)», «Подклады денежные (монеты с кладбища)» – и прочие. Содержимое нового мешочка заняло почетное место среди натуральных.

Теперь можно было приниматься за работу, но перед этим Варвара нагрела на печи воду и хорошенько вымыла голову – так ей всегда думалось легче. И хоть Максим Михайлович, ее научный руководитель, твердил, что нужно как можно старательней сливаться с окружением и мыть волосы желтком и золой, девушка все равно умудрилась провезти с собой свой любимый шампунь. После этого Варвара достала из-под кровати стопку пожелтевшей бумаги (приходилось писать диссертацию вручную, чтобы беречь заряд на компьютере), шариковую ручку в виде гусиного пера и принялась быстро строчить под заголовком «Типичные страхи и суеверия местных деревенских жителей конца XIX – начала ХХ вв.».

В углу стола горела толстая свечка, и только Варвара знала, что на самом деле это искусственный огонек-таймер камеры хронопортации – устройства, которое романтики былых столетий называли машиной времени. В переплетении восковых капель сведущий человек мог бы разглядеть обратный отсчет. Девушка уже давно скашивала туда глаза: конечно, здесь было интересно, но все эти лохани, колодцы, мыши за стеной и, конечно же, ямовидный сортир с лопуховой санитарией…

До окончания стажировки оставалось четыре дня.

ЗОЛОТОЙ ПРОФИЛЬ

Серый все выходные обрывал телефон, а когда они с Алеком, наконец, встретились в прокуренном баре, то первым делом скомандовал:

– А ну-ка, повернись!

Алек хохотнул и устремил свой взгляд на стойку, где среди дешевого пойла красовалась одинокая бутылка мартини.

Приятель несколько секунд изучал его лицо, потом хлопнул по столу и заключил:

– Черт побери! То, что надо!

– Что еще за новости? – возмутился Алек. – Ты собрался меня женить?

– Не совсем, – ухмыльнулся Серый. – Скорее, хорошо пристроить. Я бы и сам ухватился за такое теплое местечко, но, к несчастью, рожей не вышел.

Он указал на свой нос, давным-давно перебитый в драке.

– Значит, баба.

Алек залпом осушил свой стакан.

– А вот и нет. Мужик.

– Оборзел, что ли? – вскинулся парень, поднимаясь из-за стола. – Иди ты лесом, я в такие игры не играю!

– Да погоди же, – остановил его приятель. – Ты все не так понял. Это старик, ему лет девяносто. Сядь на место, сейчас я все расскажу.

Серый затянулся сигаретой, выпустил облако в потолок и начал:

– Помнишь, в моем доме квартира сдавалась этажом ниже, еще тебе предлагал ее снять? Так вот, недельки три назад туда вселился новый жилец. Хотя, по правде, он уже скорее не-жилец: такой старый, весь сморщенный, с длинной седой бородой. Восточного типа, ну вылитый Хоттабыч или этот, как его, Ходжа Насреддин…

– Господин Насреддин, – чуть слышно пробормотал Алек.

– А? – переспросил Серый. – Чего?

– Детский стишок такой был, помнишь?

Господин Насреддин,

Что ты бродишь один

С длинной тростью своей —

Вечно хмур, нелюдим…

– Вот-вот, – кивнул приятель. – У того тоже есть трость. А еще – тюрбан на голове. Пару раз я с ним сталкивался, даже помогал. Ну, знаешь, то да се: дверь открыть, тумбочку на этаж поднять…

– И? – скучающим тоном спросил Алек.

– И однажды старый пень проговорился, что он нумизмат – то есть монеты собирает. Похвастался своей уникальной коллекцией, какой в целом мире не найдешь. А еще – внимание! – посетовал, что у него нет ни детей, ни внуков. Некому такое богатство оставить, разве что сдать его в музей.

– Так ты решил внучонком заделаться?

В глазах Алека впервые мелькнул интерес.

– Да не я, в том и соль! Старикашка все странно на меня поглядывал, можно сказать, с брезгливостью. А потом как-то обронил, что у меня «неказистый профиль». Я даже обиделся. И только потом до меня дошло! Помнишь, был такой писатель с буквой «О» вместо имени?

– Не помню. Я книги сто лет в руках не держал. Разве что сказки «Тысяча и одной ночи», да и то в младших классах.

– Ну, не важно. У чувака был рассказ, где богатая женщина взяла под свое крылышко бедную сиротку. Никому в жизни не помогала, но эту вдруг начала опекать. Потом оказалось, что мадам просто до жути любила деньги, а у девчонки был профиль точь-в-точь как на серебряном долларе. Схватываешь?

– Не совсем, – признался Алек.

– Ну как же! – взревел Серый так, что тощий официант за ним едва не уронил поднос. Но потом спохватился и продолжил уже спокойнее:

– История-то один в один. Старый нумизмат любит монеты. Профили ему, как оказалось, важны. А ты – просто идеальный экземпляр! Посмотри на себя в зеркало, дружище! Какой нос, какие надбровные дуги, хоть слепок делай. Цезарь, да и только!

Алек наполнил третью кружку до краев и после некоторых раздумий уточнил:

– Ты хочешь, чтобы я присосался к тому старику ради денег? Был ему за внучка и за няньку? Так сморчок, может, еще помирать не собирается. Мне, что ли, за ним годами утки выносить?

– Не обязательно.

Приятель снизил голос.

– Главное, втереться в доверие, а потом… Люди в таком возрасте умирают тихо и внезапно. Никто не станет поднимать бучу. Ну, как с твоей тетушкой, царствие ей небесное.

– Это не шутки, – нахмурился Алек и откинулся на спинку стула. – Игра должна стоить свеч.

– Приходи ко мне, я вас познакомлю. Столкнемся на лестнице – так, невзначай. Ты сам решишь. Процент, кстати, я возьму небольшой, и только по факту.

Серый вновь закурил и задумчиво оглядел мир сквозь бокал в грязных отпечатках пальцев.

– А если откажешься, так хоть пивка у меня хряпнем.

Алек не принял этот разговор всерьез, но спустя пару дней он все-таки наведался к Серому: разобрало любопытство. В окно квартирки они молча наблюдали за скрюченным седым стариком в тюрбане, который постукивал тростью по асфальту. Ну вылитый Насреддин из детских песен-забавок:

Господин Насреддин,

Что ты бродишь один

С длинной тростью своей —

Вечно хмур, нелюдим.

Продолжение само родилось у Алека в голове:

Господин нумизмат,

Покажи-ка нам клад —

Где же в доме твоем

Все монетки лежат?

Вскоре знакомство состоялось: новому соседу нужно было поднять по ступенькам тяжелый стол из резного дуба, и Серый предложил в помощники своего друга, «очень толкового парня». Алек заметил, как старик уперся взглядом в его лицо, как вспыхнули его глаза под белыми кустистыми бровями. Стол был размещен в гостиной, и через пару минут приятели уже пили за ним крепкий чай с присыпанным сахарной пудрой рахат-лукумом.

«Три комнаты», – тихонько загнул пальцы Алек. Та, в которой они сидят, смежная спальня, а еще загадочная дверь в коридоре, на которой висит железная коробка…

– Вы пейте, пейте, – шамкал старик, наполняя всем чашки.

Он говорил со странным акцентом: не привычным кавказским, а тягучим, как будто арабским или дальневосточным. Многие слова вообще нельзя было разобрать. Но когда речь заходила о его коллекции, старик собирался и проговаривал фразы четко и ясно – словно ювелир, который отмеривал дорогой металл.

– У вас золотой профиль, – заявил он, глядя Алеку прямо в глаза. – Это моя личная классификация. Когда я смотрю на людей, то мысленно примеряю их к монетам. Вот эти лица достойны золота, а те – попроще, их можно разместить на серебре. Есть профили, которые можно чеканить разве что на медяках. А есть и такие, что не заслуживают даже олова… – Старик чуть презрительно покосился на Серого, потом вновь уставился на Алека, и его взгляд потеплел. – Но, клянусь своей бородой, вы заслуживаете самой высшей пробы!

Серый легонько пнул ногой своего приятеля.

После этого случая Алек стал частенько захаживать сначала к Серому, а потом и сразу к его соседу: что-нибудь перенести, прибить или починить. Старик ласково улыбался молодому человеку, называл его золотцем и поил чаем, но показывать свою коллекцию не спешил. Впрочем, Алек тоже не торопился. Он терпеливо менял петли и закручивал гайки в ожидании своего шанса.

Этот шанс представился примерно через месяц. Старый нумизмат, как обычно, пригласил Алека к себе «на чай». Парень прихватил рабочие перчатки и ящик с инструментом, но на этот раз делать ничего не пришлось. В прихожей стоял чемодан, а хозяин вышел встречать гостя в ярком вышитом костюме и с красиво уложенной, даже завитой бородой.

– Вы уезжаете? – слегка опешив, спросил Алек.

– Ненадолго, золотце, – успокоил его старик, поправляя тюрбан. – Всего на пару дней. Аукцион с редкими монетами, я должен лично их посмотреть и оценить.

– Поедете сами? – удивился парень. Такой маленький, морщинистый – а поди ж ты, ползает везде со своей клюкой.

Господин Насреддин,

Что ты бродишь один…

– Конечно, – отозвался сосед. – Я на своем веку столько поездил – если бы ты знал, золотце… Весь мир обогнул. А пока меня не будет – уважь старика, сделай одну работенку. В той комнате хранятся мои монетки, их нужно опылять раз в три дня, чтобы не окислились. Следующий раз по расписанию – завтра. На стенке все написано. Это в музеях всякие системы консервации, но у меня же тут не музей: все приходится делать по старинке.

Он протянул Алеку стеклянный флакон темно-зеленого цвета, а потом сунул в руку бумажку.

– Это код, – объяснил старик. – Поставил на дверь от всякого ворья. Слово нужно набрать, вашим алфавитом. Думаю, разберешься.

Алек развернул бумажку. На ней крупными печатными буквами было выведено «СЕЗАМ».

«Он что, издевается? – промелькнула первая мысль, но потом парень усмехнулся. – А у сморчка есть чувство юмора!»

– Да, сезам, – кивнул нумизмат и совершенно серьезно посмотрел своему помощнику в глаза. – Или кунжут, или сим-сим. А можно было выбрать другое слово: миндаль, сурепица, горчица, конопля… Рапс, арахис, фисташка, кориандр… Люблю масличные растения, знаешь ли. Вторая страсть после драгоценного металла.

– Вас, случайно, зовут не Али-Баба? – рассмеялся Алек. И тут же поймал себя на мысли, что не знает имени старика. Тот представлялся в самом начале их знакомства, но парень пропустил мимо ушей, а потом переспрашивать было неудобно.

– Али-Баба так и не смог отрастить бороду, – загадочно произнес сосед и указал на чемодан.

Алек подхватил багаж и помог старику спуститься с лестницы. Такси уже стояло у подъезда. Короткие слова прощания – и маленький седой человек в тюрбане захлопнул дверцу. Машина скрылась за углом, а парень остался стоять во дворе, перебирая в руках тяжелую связку ключей.

В квартиру нумизмата теперь можно было попасть в любой момент – но Алек пришел, как и было оговорено, на следующий вечер. Мало ли кому сморчок рассказал о своей просьбе? Нужно соблюдать осторожность…

Он уже все решил. В подкладку куртки была вшита сумка. Хватит ломать комедию и строить из себя золотце – лучше поскорее прихватить свой приз и свалить. Старик не знает его фамилии и места жительства, документов никогда не видел. Внешность можно изменить на раз. Серый разыграет спектакль: «Ах, это случайный знакомый, я так мало о нем знаю! Неужели кража? Надо же, а прикидывался таким порядочным!..» У него, в конце концов, большой опыт. А потом, когда все уляжется и старый хрыч окочурится – от горя или просто от возраста, – можно будет потихоньку сбывать добычу. Так, по штучке, в разные руки. Разве не гениальный план?

В подъезде никого не было. Парень повернул ключ в скважине: один, второй, третий. Потом вошел в квартиру, тихонько затворив за собой дверь. Первая преграда позади. Теперь нужно добраться до сокровищницы.

Господин нумизмат,

Покажи-ка нам клад…

Алек откинул крышку железной коробки и набрал слово «СЕЗАМ». Буквы высветились на маленьком экране, потом моргнули и исчезли. Раздался щелчок замка. Парень толкнул дверь, и она поддалась.

Свет включился сам, и Алек, шагнувший в комнату, застыл от изумления. Это была не просто коллекция. И даже не сокровищница. Он попал в настоящую пещеру чудес.

Монеты всевозможных размеров и оттенков сверкали на стенах – без всяких там стекол и рамок, просто прикрепленные к дорогим, похожим на черный бархат обоям. Монеты лежали на столах и тумбах. Даже на полу, под ногами, валялись полустертые кругляши. Алек рванулся к первой же груде металла и захватил целую пригоршню. Нет, нет, спокойно. Так не надо. Все экземпляры с собой не унесешь, нужно выбрать самые ценные.

Парень обвел глазами комнату. Вывод номер один: монеты, любовно вывешенные на видном месте, наверняка дороже тех, что валяются лишь бы как. Вывод номер два: нужно искать те, что пожелтее и покрупнее. Алек включил карманный фонарик и принялся изучать коллекцию на ближайшей стене.

Похоже, старик и вправду был помешан на профилях: все монеты были выставлены аверсом. Вот золотые профили, вот серебряные, а там, в самом уголке, кое-как налеплены медные. А здесь что? Просто металлические круги с гладкой поверхностью. Возможно, ими пользовались фальшивомонетчики – что ж, для нумизмата и такое может представлять интерес.

Внезапно Алек пошатнулся и часто заморгал. Ему показалось, что лица на монетах зашевелились. Пожалуй, сказалась нехватка воздуха: в комнате было очень душно. Парень сделал шаг, чтобы открыть форточку, и замер – никакого окна здесь не было.

Неужели старый дурак его заделал? Берег свои сокровища от солнечного света? Тогда нужно распахнуть пошире дверь, а то голова идет кругом.

Дверь оказалась заперта: видимо, сама захлопнулась. Алек поднял крышку электронного замка и набрал «СЕЗАМ». Но ожидаемого щелчка не последовало.

Он подергал ручку, толкнул к себе и обратно, приналег плечом – бесполезно.

А может, пароль вовсе не «сезам»? Парня мутило, он уже ни в чем не был уверен. Ну-ка, успокойся, сосредоточься. Что там говорил старикан? Масличные растения…

Алек принялся вводить слово за словом. «КУНЖУТ» – нет, не то. «МИНДАЛЬ» – снова заперто. «СИМСИМ» – ни звука. Он разразился нервным хохотом, набирая код «КОНОПЛЯ» – вдруг это такая шутка? Но все было бесполезно.

Так, стоп. Пароль был написан на бумажке. Где же она? Парень стал судорожно выворачивать карманы, бросая на пол скомканные проездные талоны и обертки от жевательной резинки. Спасительной записки не было. Зато пальцы нащупали флакон из темно-зеленого стекла, который дал ему старик.

«Все хорошо, – убеждал себя Алек. – Это просто духота. Сейчас я немного посижу и пойму, что делать».

Монеты на стенах, на столах и под ногами теперь не просто шевелились – они дрожали и вибрировали. Лица на них разевали рты в беззвучном крике, словно хотели что-то сказать…

– Прекратите! – заорал парень и схватился за голову. – Заткнитесь!

Он схватил флакон и принялся распылять вокруг себя содержимое – будто внутри была святая вода, которая могла изгнать бесов. Но бесы не уходили. Напротив, к спертому воздуху добавился резкий удушливый запах. У Алека потемнело в глазах. Ноги подкосились. Он упал – или нет? Тело ждало удара о пол, но его не последовало. Парень беспомощно барахтался в воздухе, а потом его стало затягивать в черную дыру – вернее, в золотой круг с гладкой, пустой поверхностью, которая все увеличивалась в размерах, пока не заслонила собой стену.

Алек влетел в монету, вклеился в нее, как в смолу. Он не мог пошевелить руками и ногами, у него как будто отмерли конечности. Одна половина лица онемела. Теперь он был букашкой в янтаре, песчинкой в комнате, которая вдруг стала огромной.

Дверь медленно отворилась. Парень хотел повернуть голову, но правая щека намертво прилипла к металлу. Тогда он изо всех сил скосил левый глаз и увидел нумизмата. Старик оглядел стены, заметил Алека и радостно хлопнул ладоши. Потом разразился длинной тирадой на каком-то своем языке.

«Помогите мне», – прошептал Алек. Он действительно произнес это или слова прозвучали лишь в его голове? Но старик как будто его услышал, подошел ближе и протянул ручищу, которая закрыла весь мир.

– Замечательно, – послышалось знакомое шамканье. Все вокруг перевернулось, парня замутило, и он понял, что его подбросили на исполинской ладони. – Просто замечательно. Будешь у меня вот здесь…

Алек пронесся по воздуху и вновь оказался на стене в своей круглой золотой клетке. Он мельком увидел свой застывший профиль – нос, подбородок, надбровные дуги, – отраженный в черных глазах под кустистыми бровями.

– Ничего, золотце, – насмешливо протянул старик. – Привыкнешь. Все привыкают – а куда деваться?

Оглядев свою коллекцию, он вышел из комнаты, и свет начал медленно, очень медленно гаснуть, пока не стало совсем темно.

СТОПТАННЫЕ БОСОНОЖКИ

Часть первая

Автобус сильно тряхнуло на кочке, и Адриана проснулась. Еще в полудреме она потерла ушибленный висок, потом глянула в окно. Опять лес.

Они ехали уже вторые сутки, и это было очень утомительно. Не из-за узких неудобных кресел – Геннадьпалыч шутил, что гимнастки могут удобно устроиться даже в коробке из-под конфет. А вот пейзаж за окном навевал тоску: бесконечное зеленое полотно деревьев, иногда прерываемое деревеньками.

Рядом, через проход, лежала Илона: ноги на спинке кресла, голова свисает вниз. Увидев, что ее соседка проснулась, она негромко сказала:

– Я так устала, что просто хочу домой. Ну его, этот замок.

– Через три часа ты забудешь об этих словах, – усмехнулась Адриана.

– Через три часа вся кровь прильет к моей голове, и я либо умру, либо превращусь в летучую мышь. Я бы, наверное, предпочла стать мышью. Вы с девчонками будете спать в замке, а я прилечу и начну биться крыльями в окно. Представляешь, сколько будет визгу? А я зловеще рассмеюсь. Интересно, летучие мыши могут смеяться?

– Вряд ли.

Тут стали раздавать чай, и Илона мгновенно перевернулась, забыв о своих планах по перевоплощению. Чай был дешевый, в жалких мятых пакетиках, но все очень оживились, потому что это вносило хоть какое-то разнообразие.

Затем девичья компания решила примерно в сто тридцать пятый раз сыграть в мафию, потом в дурака. Получалось вяло и заторможено: козыри все время путались, а коварные «мафиози» то и дело забывали «проснуться», чтобы нагнать страх на «город». Дашенька, веснушчатая блондинка, любительница романтических историй, показала пасьянс «Узник». Он якобы был придуман тюремным узником, который безуспешно раскладывал такой пасьянс десять лет. Но так как у юных гимнасток «Узник» сложился как миленький уже на второй раз, интерес к нему немедленно был утрачен. В салоне автобуса зазвучала Эдит Пиаф, и Адриана вновь почувствовала, как тяжелеют ее веки…

– Адришка, проснись, сонная белка! – раздался вопль прямо у ее уха.

Перепуганная девушка вскочила с такой прытью, что, казалось, едва не проломила головой крышу автобуса.

– Илька, ты с ума сошла, чего орешь?!

– Да ну тебя, – отмахнулась Илона. – В окошко посмотри.

Адриана повернула голову и увидела Ангальд.

Она навсегда запомнила свою первую встречу с ним.

Потому что неведомо откуда возникло чувство, что она – маленькая девочка, которая заблудилась в лесу и вдруг встретила великана. Доброго или злого? Вероятно, доброго. А великан, подбоченившись, без особого интереса, но все же любезно сказал: «Ну вот, ты у меня в гостях. Заходи, раз пришла».

Замку Ангальд было почти семьсот лет. Но ему никак не давали уйти на пенсию. Вначале им владели короли, потом – высокие политики, теперь же его превратили в музей, а в западной башне открыли гостиницу. И он был красив. Но красотой не дворцового щеголя, а сурового отставного генерала. Светло-серые стены взмывали ввысь (да, настоящая военная выправка!), башни оканчивались темно-синими конусами (было видно, что крыша обновлялась не так давно), а в окнах, тех, что побольше, виднелись старые неяркие витражи.

– С ума сойти! – прошептала сидевшая сзади Катерина, лучшая гимнастка в их группе. – Не могу поверить, что он настоящий.

Автобус обогнул старый королевский сад и остановился перед мостиком, ведущим через высохший ров к замку.

– Приехали! – возвестил тренер Геннадьпалыч (в миру Геннадий Павлович Скакун) таким тоном, будто без него об этом никто и не догадывался. – Выгружайте сумки из багажного отдела, и никто – слышите? – никто никуда не идет, пока мы не заселимся!

Кутерьма с вещами заняла минут десять, и вот все они гуськом направились во внутренний двор.

«Я здесь», – подумала Адриана. Да, она здесь: Ангальд вырастал с каждым шагом.

Четыре дня в средневековом замке – такова была награда их группе по художественной гимнастике за успешное выступление на международных соревнованиях. Адриана давно мечтала сюда попасть, и до чемпионата сказала себе, что будет лучшей. Правда, лучшей она не стала, допустив на выступлении несколько досадных ошибок. Но их команда все равно победила. После награждения ее вызвал Геннадьпалыч и сказал: «Адриша, ты выиграла не потому, что была сильной, а потому, что другие были слабее». Помнится, она тогда расплакалась прямо в его кабинете и подумала: «Какое унижение! К черту замок – никуда я не поеду, раз не заслужила». Но сейчас девушка, разумеется, так не думала.

Потому что поняла, что не променяла бы поездку в Ангальд ни на что на свете.

– Что вздыхаешь? – спросила ее Илона. Она бодро вышагивала рядом, с огромным рюкзаком на плече.

– Не вздыхаю, а вдыхаю. Я и не знала, что у замков есть свой собственный запах.

Подруга повела носом.

– Я не чувствую ничего такого. Что за запах?

– Ну, если ты не чувствуешь, как я могу объяснить? Запах замка. Знаешь, говорят, что у маленьких детей есть свой собственный запах. Оказывается, у замков тоже.

Немного помолчав, она добавила:

– Запах нагретого солнцем камня, старого камня. Нотка сырой земли, не раздражающая, в самую меру. Плющ, металл от решетки на окнах. И еще что-то сладкое.

– Ну ты даешь, – усмехнулась Илона. – Прямо парфюмер, описывающий формулу дорогих духов. «Ночь в старом замке»! А что, я бы разжилась одним флакончиком.

У западной башни их встретила администратор, пани Наталья, и повела в комнаты по узким путаным коридорам.

Наверное, пани Наталья в молодости была очень хорошенькой. Не красивой, а именно хорошенькой: ее глаза даже в паутинке ранних морщин казались созданными для юного, свежего лица. Но все портил рот. После каждой сказанной фразы – даже такой, как «Доброе утро!» или «Чудесная сегодня погода» – он недовольно поджимался. Как будто его хозяйка когда-то пережила сильное разочарование и уже не верила в то, что утро может быть добрым, а погода – чудесной.

– Словно принц на белом коне в свое время не допрыгнул до ее окошка, – сказала Дашенька на послеобеденной прогулке.

– Умерь фантазию, – посоветовала ей Илона.

– Ну, про принца я образно. Хотя так подходяще: замок – и принц… Я хотела сказать, что у пани Натальи в юности не сложилась больша-а-ая любовь.

– Даша, достала ты всех со своей неуемной романтикой! Может быть, ей бабушка наследства не оставила. Или карьера не задалась: мечтала стать министром, а сейчас всего лишь администратор гостиницы.

– Зато какой гостиницы! – вздохнула Адриана, ласково погладив взглядом стены Ангальда. – Я не прочь занять ее место и пожить здесь годик-другой.

– Это ты сейчас так говоришь, потому что для тебя здесь все новое. А потом, когда будешь знать каждую трещину в каждой ступеньке, каждый кусок черепицы, каждое гнездо в выемке – выть начнешь от тоски. Лучше путешествовать. Давайте посмотрим, что там, за речкой?

Нагулявшись по окрестностям, девушки вернулись в свою башню. Осмотреть остальные части замка сегодня не получилось: в музее был выходной. Но завтра день обещал быть интересным.

Вечером, за ужином, пани Наталья принесла в большой кастрюле горячий напиток из ягод и трав.

– Рецепт моей бабушки, – заявила она, привычно поджав губы. – Хороший способ не простудиться в этих стенах. Ночью здесь довольно сыро… Пейте, иначе за ваше здоровье я не ручаюсь.

Все охотно пили: напиток был вкусен и напоминал глинтвейн, а Геннадьпалыч распознал там нотку бургундского вина.

– Сюда бы еще жареного кабана! – вздохнула Илона. – Нет, я не голодная. Ради антуража!

Потом юные гимнастки стали медленно расходиться по комнатам. Адриану, Илону и Катерину разместили почти под самой крышей. Было забавно наблюдать, как сначала вся группа поднималась по крутым ступенькам, потом с каждым этажом людей становилось все меньше, меньше, словно отставшие исчезали в таинственном подземелье. И, наконец, девушки остались втроем.

В комнате обстановка была такая же, как и сотни лет назад, если не считать мебели, лишь стилизованной под старину. Стены здесь не белили, выступающие камни не скалывали, слюдяные окна не заменяли на обычные. И даже паутина высоко в углу смотрелась так естественно, что Адриана не могла понять: то ли проглядела горничная, то ли это задуманная часть интерьера.

Кровать оказалась мягкой и удивительно удобной, будто в противовес суровой обстановке. И Адриана уснула, стоило ей только опустить на подушку переполненную впечатлениями голову.

Привидения с грохочущими цепями так и не появились. Ночью Ангальд тоже предпочитал спать.

Часть вторая

Первое, что почувствовала Адриана утром, даже не успев толком проснуться, – запах замка. С ноткой арбуза. Откуда здесь арбуз? Но потом до нее донесся шум воды, и она поняла, что одна из соседок принимает душ с ароматным гелем.

Девушка открыла глаза. Серый полукруглый свод. Старая люстра со свечами. Значит, это правда. Она живет в замке!

Катерина еще спала, значит, виновницей несвойственного старой башне арбузного запаха была Илона. Адриана встала, огляделась и непроизвольно улыбнулась. Как же смешно смотрятся в этой средневековой комнате их яркие маечки и шортики, разбросанные то туг, то там! Словно здесь поиграли в пейнтбол, оставив на грубых стенах цветные пятна. Да уж, все они были «гостьями из будущего». Они не принадлежали Ангальду.

«Чужеродные тела, – подумала Адриана. – Как занозы, которые скоро достанут, и все будет по-прежнему».

Но почему-то ее со вчерашнего дня преследовала мысль, что Ангальд сыграет какую-то важную роль в ее жизни. Что не случайно она ждала встречи с ним. Но кому об этом рассказать? Илона поднимет на смех, Дашенька выдумает очередную историю о прошлых жизнях, а Катерина… она ничего не скажет, она не привыкла говорить о ком-то, кроме себя.

– Уже полдвенадцатого! – раздался приглушенный голос Илоны из хорошо замаскированной ванной.

– Как?! – всполошилась Адриана, не привыкшая вставать позже девяти.

– Ничего, еще вся башня спит. – Подружка изящно вплыла в комнату с пушистым розовым полотенцем на голове. – Посмотри: окна узкие, стекла мутные, солнцу в комнату не пробиться. Тут сложно не проспать. Никакого ощущения утра!

– Катю надо разбудить.

Но Катерина не желала просыпаться. Она слегка посапывала и чему-то блаженно улыбалась во сне. Илона потрясла ее за плечо, но та лишь натянула одеяло на самые уши и повернулась на другой бок.

– Ну ее, – пожала плечами Илона. – Один раз пропустит разминку – корону не потеряет. Иди скорее в душ, а то горячая вода пропадет: здесь бойлер.

Адриана села на кровати и пошарила ногами в поисках тапочек (пол был холодный, босиком особо не набегаешься). И тут ее взгляд упал на обувь Катерины.

Модные босоножки с шелковой лентой вокруг щиколотки, которые Катя купила в бутике три дня назад, выглядели так, словно она взбиралась в них на Эверест. Подошвы были стерты практически до дыр.

– Мэйд ин Чайна, – весело прокомментировала Илона.

– А ведь продавались как итальянские, – с сомнением покачала головой Адриана. – Неужели никому в мире нельзя верить?

– Верь Геннадьпалычу. Раз он сказал, что без утренней разминки попа у тебя станет, как у Дженнифер Лопес, так и будет. Марш в душ, а потом за дело – за тело!

И через четверть часа девушки уже бежали вниз по старым сколотым ступенькам. Это певицам дозволяется иметь «дженниферлопесскую» пятую точку, а для гимнастки такие габариты – верная гибель.

Катерина проспала до обеда. Ее особо не хватились – в благословенную пору каникул она могла себе это позволить.

* * *

После завтрака и разминки большая часть группы отправилась на речку плавать и играть в волейбол, а Адриана решила осмотреть замок. Ей хотелось сделать это одной.

У входа в музейную часть ее встретила улыбчивая смотрительница – невысокая пухлая женщина средних лет, чьи пепельные волосы отливали едва заметной голубизной. Она повела девушку внутрь, попутно рассказывая историю Ангальда.

А внутри… внутри было царство камня и полукруглых форм. И в первое мгновение это царство показалось безжизненным и пустым: там не было ничего, кроме современных картин на средневековую тему. Но потом Адриана поняла: здесь все жило и дышало. Вот маленькое глубокое окошко: тут стояла свеча. А в этом углу спал привратник. А вон о тот гвоздь давным-давно одна дама порвала подол своего красивого платья и очень разозлилась. Удивительно, что его, гвоздь, так и не выдернули за многие десятилетия.

«О Боже, – улыбнулась сама себе Адриана. – Что за странные мысли у меня в голове. Я ведь никогда не могла похвастаться хорошим воображением».

Смотрительница, обнаружив, что девушке ничего не говорят имена королей и герцогов, живших здесь когда-то, вздохнула (ох уж эта молодежь!) и назидательно сказала:

– Его также посещал Якоб Гримм.

– Гримм? – переспросила Адриана, оторвавшись от своих мыслей. – Вы сказали – Гримм?

– Да, старший из знаменитых братьев. Собирал здесь фольклор. Есть даже версия – не доказанная, но многие исследователи утверждают, что это так, – будто действие одной сказки происходило именно в Ангальде.

– Какой сказки?

– Про короля, у которого было двенадцать дочерей. Он никак не мог понять, куда каждую ночь ходят принцессы, если башня замка надежно заперта. Оказалось, что они спускались в подземелье к заколдованным принцам и танцевали там всю ночь, а обнаружил это один солдат.

– Да, я что-то помню…

– Ну, эта сказка не так популярна, как «Белоснежка» или «Бременские музыканты», но в нашем городке ее любят. Кстати, сам город довольно древний, первые упоминания относятся еще к двенадцатому веку…

Смотрительница музейной части замка говорила увлеченно, хорошо поставленным голосом. Ей нравилась ее работа. Но Адриана вдруг поняла, что даже эта женщина, аккуратная, ухоженная, чем-то напоминающая вдовствующую герцогиню, тоже была здесь чужой. Казалось, что она должна быть пропитана духом Ангальда – но нет. Она точно так же, как заезжие девочки-гимнастки и их ворчливый тренер, ему не принадлежала.

А кто принадлежал?

Ответ пришел сразу: пани Наталья.

Да, пани Наталья, неприятная, сухопарая, с вечно поджатым ртом – она была частью этого замка. Непонятно, что ее с ним связывало: была ли пани истинной смотрительницей или хранила какую-то тайну… Кто знает. Еще одна сказка наших дней.

– А как называлась легенда о короле и его дочерях?

– Та самая? Можете купить сборник на выходе, она там есть. «Стоптанные туфельки».

Адриана очнулась лишь на выходе. Солнце спряталось за густые облака, и сразу же стало зябко.

Стоптанные туфельки!

Вот уж совпадение. Босоножки Катерины этим утром вполне подходили под слово «стоптанные». Но не спускалась же она ночью в подземелье к заколдованным принцам!

– Не занимайся ерундой! – строго сказала себе девушка. – В конце концов, всегда можно просто спросить…

Но Катерина за ужином была неразговорчива. Она мечтательно ковыряла вилкой в салате и чему-то улыбалась.

– Босоножки? Да, они, кажется, пришли в негодность, – сказала она с беспечностью, совсем ей не свойственной. Еще неделю назад Катя достала всю группу нытьем по поводу бракованной вещи за пять долларов. За обувь же она отдала девяносто.

– Ты, надеюсь, ночью не лазила по крыше? – в шутку спросила Адриана. – И не спускалась в подземелье к гоблинам?

– Вот еще. А что это за напиток? По вкусу похож на глинтвейн, м-м-м…

«Я просто сумасшедшая, – подумала Адриана, откидываясь на спинку стула. – Выдумала невесть что».

Мелькнула мысль рассказать все Дашеньке – та не была особо сообразительной, но иногда случались проблески гениальности. Но Дашеньки за ужином не было: она пошла наблюдать за вечерними птицами с группой местных орнитологов.

Что ж, завтра посмотрим. Утро вечера мудренее – ведь так говорилось в сказках? Ох уж эти сказки…

Этой ночью Адриана вновь спала так крепко, что едва не пропустила завтрак. А проснувшись, первым делом глянула на обувь Катерины.

Стоптанных босоножек уже не было. У кровати стояли туфли-лодочки, которые выглядели абсолютно нормально, без всяких дыр и потертостей.

«Что убедительно доказывает, какая ты дура, – сказала себе девушка. – Фантазерка похлеще Дашки».

Тут раздался стук в дверь, и почти сразу же показалось веснушчатое лицо легкой на помине Дашеньки.

– Адри-ишка, – захныкала она, – а у тебя нет случайно лишней пары кед? Я знаю, у нас один размер.

– Есть старые, а что такое?

– Да мои совсем разлезлись, а я запасные не взяла.

Глянув на Дашины ноги, Адриана обомлела: крепкие спортивные кеды совсем истерлись, а подошвы и вовсе держались «на соплях». Почти на автомате достав из шкафа пакет с кедами, она вдруг строго спросила:

– Где ты была ночью?

– Ночью? – на мгновение растерялась подруга. – Ночью я спала… Это я вечером в национальный парк ходила, там очень крутые склоны.

– Ясно, – вздохнула Адриана. – Держи.

Врать у Дашеньки получалось плохо. Вот в выдумке она была мастером, но выдумывать и врать – не одно и то же.

За завтраком все оказалось еще интереснее. Катерина была угрюма и раздражительна, а Дашенька, напротив, витала в облаках. Казалось, первой не досталось того, что получила вторая. Адриана налила себе уже третью чашку кофе. Она никак не могла понять взаимосвязь.

– Ты с ума сошла, – сидевшая рядом Илона отобрала у нее чашку. – Так ты всю ночь не заснешь и другим не дашь!

– Тут, похоже, ни у кого проблем со сном нет, – откликнулась Адриана. – Все спят даже слишком крепко… Илька, что общего может быть между Катей и Дашкой?

– Ничего, разве что у них обеих по два глаза и одному носу.

– Да нет, я имела в виду – что случилось с ними похожего за эти два дня. С тех пор, как мы в замке.

– Странная ты. Сегодня мы отправляемся в город. Поторопись, а то стартуем слишком поздно и не успеем к вечернему глинтвейну пани Натальи.

Адриана от неожиданности уронила булочку.

– Илька, ты гений! Конечно же, глинтвейн!

Мысль показалась безумной, но почему нет? Вчера Дашеньки не было за ужином, а Катерина в первый вечер приняла таблетки от головной боли и потому пила только воду. Как бы то ни было, сегодня Адриана не станет принимать это лекарство по бабушкиному рецепту. Если у нее и вправду больное воображение, то все, чем она рискует – это проснуться с насморком.

Как говорил один великий сыщик – проверим нашу теорию, господа.

Часть третья

Среди ночи тонко-тонко зазвонил колокольчик. Звук эхом раскатился по явным и тайным лазейкам замка – будто кто-то спустил с бесконечной лестницы серебряный шарик.

Это разбудило Адриану. И она сразу же поняла: что-то не так. Раньше ее не беспокоили ни гул ветра, ни скрип флюгера, ни Илона, которая утром напоминала слона в посудной лавке. А тут – едва уловимый звон, и она проснулась.

Нужно было спуститься вниз. Без всякой причины. Просто нужно. Адриана надела летнее платье, босоножки и вышла на лестницу.

Позже она пыталась вспомнить, почему не чувствовала страха. Но это сложно было объяснить. Человек в теплом пальто не ощущает холода – так вот, она тоже была укутана в одеяло надежности, безопасности и уверенности. Никакого страха, только любопытство и странная тяга. Девушка знала, что внизу нечто важное.

И в самом деле, напротив двери, ведущей во внутренний двор замка, обнаружился коридор, которого раньше не было. Он каким-то образом возник на месте пустой стены – впрочем, Адриану сейчас не интересовали такие мелочи. Она пошла по коридору, распахнула деревянную калитку и вышла прямо в аллею, залитую солнцем.

Деревья с серебристыми листьями шелестели под ветром. Их ветви сплетались над дорогой, ведущей к озеру. Там уже ждала лодка.

Адриана сразу поняла, что лодка именно «ждала». Разве не ей нужно сесть в лодку и отправиться на другой берег? Девушка налегла на весла, но долго плыть ей не пришлось. Земля возникла так быстро, словно Адриана ехала на моторном катере.

Кто-то ловко схватил лодку за нос и вытащил на берег.

Это был молодой человек весьма приятной наружности, в высоких сапогах и длинном плаще. Его шею обматывал шарф в мелкую клетку. Он деловито привязал лодку к дереву, а потом подал Адриане руку.

– Драгомир, – представился он. – Можно просто Драгу.

– Ты совсем не похож на заколдованного принца, – выпалила девушка. – То есть, я хотела сказать, меня зовут Адриана.

– Наверное, раньше был похож, – улыбнулся Драгу, убрав с лица длинные пряди волос. – Но принцы хотят стать королями, а короли стремятся править. А править тут некем. Даже собой сложно. Какой смысл походить на принца? Пойдем, Адриана, время танцевать.

– Я не умею.

– Тут не надо уметь, достаточно просто слушать. Я испытываю боль, когда не танцую – такое уж бремя у меня и моих братьев.

– А сколько у тебя братьев?

– Четверо.

– О. Я думала, одиннадцать.

– Это старик Гримм тебе сказал? Он всегда был склонен к преувеличениям. Слава Богу, ему мало кто верит. Как он сейчас?

Адриана запнулась, прежде чем ответить:

– Он давно умер. Очень давно.

Драгу помрачнел:

– Я все забываю, что у нас время идет по-разному. Какая жалость… – Он остановился на зеленой поляне. – Ну что же, здесь можно танцевать. Ты спросишь, где же мой замок? А он над нами. Самая красивая его часть, с башнями и витражами. А тут, можно сказать, подвал. Да, я уже много-много лет не выходил из подвала. А ты говоришь – принц…

И девушка обнаружила, что они уже какое-то время танцуют. Так просто и естественно. Лилась мягкая музыка, но вокруг никого не было.

– Где же музыканты? – спросила она.

– Они очень скромны и поэтому невидимы.

– Так удивительно! Танец не мешает разговорам, а разговоры – танцу.

– Я вообще не понимаю, как можно вести беседу и не танцевать, – отозвался Драгу.

Они танцевали павану и гальярду, а потом пассо-меццо, королевскую вольту… Адриане и в голову не могло прийти, что ее тело так быстро освоит эти движения. Драгу рассказывал ей забавные истории о дворцовой жизни, и девушка весело смеялась. Она не была уже той Адрианой, гимнасткой, которая любила выступления с лентой больше, чем с мячом. Она была такой же заколдованной принцессой, но… ненадолго.

– Тебе пора, – вдруг сказал Драгу.

– Я хочу остаться.

– Нельзя! Ты не понимаешь – здесь не все так просто. К тому же, твое место там. Не зли свой мир, Адриана. Я уже однажды разозлил свой.

– Но ты хотя бы проводишь меня?

– Конечно, и усажу в лодку. И оттолкну ее от берега. Ты придешь в следующий раз? Нет-нет, не обещай. Там, наверху, вечно кто-то решает за тебя.

Уже в лодке Адриана протянула Драгу стиснутый кулачок.

– Держи. – Она раскрыла ладонь. – Пусть у тебя будет что-то на память обо мне.

Это был кулон в виде вишни, с двумя круглыми камешками граната.

– В твоем понимании это, наверное, герб, – объяснила девушка. – Моя фамилия… мое родовое имя – Вишневская.

– Вишня означает невесту, – сказал Драгу. Он осторожно взял талисман и поцеловал ее раскрытую ладонь.

Оставалось время для последнего вопроса – Адриана чувствовала это. Она могла спросить, что это за мир и есть ли способ расколдовать его. Могла узнать, что таится по ту сторону жизни и насколько правдива каждая сказка. Но вместо этого она спросила:

– А где же твой нарядный камзол и шляпа?

– Ах, это, – рассмеялся Драгу. – Неужели ты думаешь, что у нас здесь такая же мода, как и семьсот лет назад?

Лодка отчалила от берега, и девушка стала впадать в приятное забытье. А на берегу медленно таяла одинокая фигура заколдованного принца.

* * *

Адриана с трудом разлепила глаза. В комнате никого не было, только на тумбочке лежала записка от Илоны: «Не смогла добудиться, встретимся в саду или у речки».

Этот удивительный сон… подземелье… лодка… и принц. Что за наваждение? И еще…

Девушка на секунду свесилась с кровати.

Стоптанные босоножки.

Босоножки, в которых она танцевала во сне. Не могут же они износиться только под действием грез! Рука Адрианы скользнула по шее – кулона не было.

«Осталось совершить последний безумный поступок», – подумала она.

Она оделась, спустилась вниз и постучала в комнату пани Натальи.

– Что вы хотели? – спросила администратор и, как обычно, поджала губы. – А, вы та девушка, которая проспала завтрак. Я могу попросить приготовить для вас бутерброды с чаем.

– А таблетки от головы не найдется? – спросила Адриана. Она хотела попасть в комнату.

– Ну, сейчас поищу. Проходите. – Пани Наталья впустила ее и стала рыться в маленькой белой сумочке. Девушка плотно закрыла за собой дверь и подошла ближе.

– Признайтесь, что вы добавляете в вечерний напиток? Не смотрите на меня так, я не пила его вчера. И была там. В подвале.

Адриана была почти уверена, что администратор назовет ее малолетней пьяницей и выгонит, а может, еще и пожалуется Геннадьпалычу. Потому что после таких слов сложно считать человека нормальным. Но пани Наталья села на краешек кровати и вместо таблетки вытащила из сумочки сигарету.

– А ты смелая, – с ноткой одобрения сказала она, закурив. – И сообразительная. Вот так прийти ко мне и спросить. С кем ты танцевала? С Лусианом?

– Он сказал, что его зовут Драгу.

– Драгу… один из младших братьев. Присядь. Только учти, если попробуешь кому-то рассказать, я заявлю, что сама видела, как кто-то из сомнительных парней продавал тебе травку.

– Мне не хочется никому рассказывать. Те, кто был, и так все знают, а те, кто не был, никогда не поймут.

– Тоже верно. Я была там двадцать шесть лет назад. Двадцать шесть лет и три месяца. Я думала, что я особенная, но потом поняла, что так происходит со всеми девушками не старше семнадцати, кто ночует в замке Ангальд. И еще со сказочниками, ведь у них какая-то непохожая на других душа.

Ты хочешь знать, как это происходит? Я тебе не ученый, чтобы давать такие ответы. Нас ведь не удивляет существование электромагнитного излучения, нет? Так почему существование другого измерения в подвале замка кажется чем-то более необычным? Я все прекрасно помню. Я танцевала с Лусианом, иногда мы гуляли по саду и срывали цветы. Уж сколько пар обуви я тогда износила, моя мать чуть голову мне не оторвала!

Там ты становишься частью их мира: ничему не удивляешься, не боишься, не задаешь лишние вопросы. Но я так долго там бывала, что наконец спросила. Спросила, почему Лусиан здесь и может ли он вернуться в замок.

Он мне ответил, что это сложно объяснить, и, наверное, самым понятным для меня будет такой ответ: на всех них наложены чары. Так и сказал: «Тебе проще будет называть это чарами». Когда к ним являются девушки и парни разговаривают с ними на языке, который мы называем танцем, чары уменьшаются. Каждая такая ночь – это ступенька к свободе. Я так хотела забрать с собой Лусиана. Но опоздала.

– Почему?

– Тик-так, детка. – Пани Наталья выпустила в потолок струю дыма. – Часы, которые неумолимо тикают. Мне исполнилось восемнадцать, и калитка, ведущая в аллею, оказалась для меня закрытой. Навсегда.

– А напиток? Зачем вы это делаете?

– Рецепт этого напитка упоминается еще в сказке старого Гримма. Конечно, в расширенной версии, которую мало кто знает. По своей сути это снотворное. Оно погружает в такой глубокий сон, что девушки не чувствуют зов подземелья. А уж зачем я это делаю… Как тебе сказать… Вначале я думала, что хочу уберечь юных девушек от разочарований. «Принцы», как назвал их Якоб Гримм, наверняка разбили не одно сердце. Я вот никак не могу забыть… Но потом мне надоело обманывать саму себя. Я ревновала. Видишь, детка, старая тетка вроде меня, угрюмая и неулыбчивая, ревнует молодых девчонок к сказочным принцам. Но я ничего не могу с собой поделать. Не хочу, чтобы с ним кто-то танцевал. Не хочу, чтобы он вдруг оказался здесь и увидел меня такой. Он-то не изменился… Но вряд ли Лусиан меня помнит. Прошло время, сменилось столько лиц…

– Вечером я уеду, – вдруг сказала Адриана.

– Знаю, – кивнула пани Наталья и бросила окурок на каменный пол. – Что я могу сказать? Постарайся забыть, если сможешь.

Вместо эпилога

Около семи вечера автобус с группой гимнасток двинулся от замка Ангальд в сторону дома.

Каникулы закончились. Впереди маячили новые выступления и, возможно, новые замки. Но для кого-то Ангальд был один. И эти три девушки сейчас молчали, прижавшись лбами к холодному стеклу.

Адриана думала о том, что даже если она накопит денег, чтобы приехать сюда вновь, ей все равно уже будет восемнадцать. Тик-так. А еще о том, с кем же танцевали Катерина и Дашенька. С Драгу или с кем-то из его братьев? Хотя какое это сейчас имело значение…

«Вот так и становишься взрослой, – внезапно поняла она. – Не тогда, когда тебе исполняется определенное количество лет, а тогда, когда где-то внутри появляется грустинка, и ты знаешь, что теперь она будет с тобой всегда. Или до смерти, или до старческого маразма. А пока нет грустинки, ты еще ребенок…»

Илона весело трещала, пытаясь показать ей свежие фотографии. Но Адриане просто хотелось смотреть в окно – наблюдать, как уменьшается Ангальд.

«Прощай, добрый великан».

«Прощай. И прости, если что».

«А я не жалею. Мне нравится то, что есть. Теперь я тоже часть тебя, слышишь? Как пани Наталья. Как некоторые из нас. И я не хочу забывать».

«Тогда возвращайся. Я буду жда…»

Ангальд, превратившись в серую точку, совсем скрылся за деревьями. Впереди опять были сутки пути, а там – целая жизнь, и каждый сам разберется, что с ней делать.

На первой же стоянке к Адриане подошел водитель, маленький старичок с лукавым взглядом из-под огромных роговых очков.

– Девушка… вы ведь Вишневская? Не хотел подходить к вам на глазах у тренера, вдруг он у вас строгий. Ваш поклонник попросил кое-что вам передать.

– Поклонник? Какой еще поклонник? – удивилась Адриана.

– Ну парень такой, темноволосый, в плаще. Расспрашивал меня, куда вы едете. А потом попросил передать, что будет ждать вас в вашем городе. Если захотите. И еще вот это.

Водитель протянул девушке какой-то сверток.

– Я пойду в автобус, – дрожащим голосом сказала Адриана.

Там, свернувшись калачиком на своем сиденье, она тихонько развернула шарф в мелкую клетку. Внутри лежал серебряный кулон с двумя вишнями из темно-красного граната.

КАЧЕЛИ

– Нет, спасибо, – сказала Дора Дейна. – Большое спасибо за заботу, но я чувствую себя прекрасно, и справлюсь со всем сама.

Она механически повторила это еще раз, когда уже повесила телефонную трубку. Все были так внимательны к ней. Покрывали ее толстым слоем глазурной, сахарной доброты, словно Дора была пирогом с подгорелым верхом. А ведь она почти не пострадала в той аварии. Ну, разве что голова – подумаешь, голова.

Не включая свет, почти на ощупь, женщина пошла на кухню варить кофе. Пальцы помнили почти все, но глаза многого не понимали. В первый же вечер после больницы она безошибочно определила, в каком ящичке лежит затертая джезва, где хранятся любимые пряности. Дора нашла чашку, из которой всегда пила, вновь завела остановившиеся часы. И при этом в молчаливых комнатах она никак не могла отыскать одного – себя. Себя прежнюю, ту мозаику из мыслей и чувств, к которой теперь следовало бы прикрепить табличку «до».

Жадными глотками выпив кофе, Дора поставила чашку на блюдце вверх дном (наверное, она делала так всегда) и принялась рассматривать свое отражение в настольном зеркале.

– Ну, что мы имеем? Там, под оболочкой?

Оболочка не давала подсказки. Сорок лет, вертикальная морщина на лбу, губы тонкие, довольно красивой формы. На скуле едва заметный шрам. Ладно, теперь перейдем к глазам. Они цвета бутылочного стекла, каково сквозь них смотреть на солнце? Пока не ясно, ведь с первого дня после выписки – непрерывные дожди.

Внезапно Дора придвинула зеркало к самому лицу. Она поняла кое-что, словно прочитала по буквам. В ее глазах не было одиночества. Не было клейма ничейного бродяги, которое кто-то носит обреченно, а кто-то – с гордостью. И тем не менее комнаты зияли пустотой.

Вновь доверившись памяти пальцев, Дора набрала номер старой школьной подруги.

– Снежана, скажи… до этого случая… кем я была, чем занималась?

На той стороне провода тактично воздержались от сочувствия вроде «Бедняжка, так ты не помнишь?».

– Ну, ты фотографировала и немного рисовала.

– Что?

– В смысле – что?

– Что я фотографировала? Я ведь уже не в том возрасте, чтобы без разбору снимать котят или цветы на лужайке. Наверняка у меня было какое-то видение, какая-то цель. Какая?

– Даже не знаю, – протянула подруга. – Ты не любила рассказывать. Говорила: вот будет выставка – сама поймешь. Ты готовила выставку к осени.

Дора немного помедлила, потом спросила:

– Послушай, у меня есть кто-нибудь?

– Мужчина? – уточнила Снежана.

– Да хоть собака.

– Я не могу сказать точно, но думаю, что нет. После смерти своего итальянца ты как-то не заводила отношения. Ты ведь помнишь его?

– Конечно, помню, – с раздражением ответила Дора. Да, прошло двенадцать лет, но Микеле – ее Мики – был вытатуирован с внутренней стороны кожи, она всегда носила его под своей бесстрастной, слишком удобной одеждой. Только собственные глаза нашептывали что-то, и этот шепот оседал на ресницах, давил. – Только ведь я могла и не распространяться о том, что…

– Дашенька, – мягко сказала подруга. Она привыкла обращаться к ней так: в школе Дора стеснялась своего редкого имени и называлась Дарьей. – Конечно, возможно всякое. Но врач сказал, что, пока ты лежала в больнице, на твой личный телефон никто не позвонил. Ни разу.

– Что ж, спасибо, – сказала Дора и повесила трубку.

Придется самой распутывать этот клубок. Превращаться в женщину, которая кого-то любила. Которая знала, почему одна из ее комнат увешана рисунками георгин и кто забыл на вешалке ярко-желтый плащ – полиэстровый крик в серой гамме вещей. Она встала, расправила рукава блузки, словно перед важной встречей, и вошла в комнату с фотографиями.

Хотя, пожалуй, «комната с фотографиями» – название слишком мелкое и обыденное. Это была настоящая мини-галерея. Снимки большого формата прожигали пестротой белые обои, они начинались на уровне лодыжек и заканчивались у самого потолка. Дора медленно прошла из угла в угол, заложив руки за спину, словно в музее. На фотографиях в основном была природа – простая, незамысловатая. Ни горных вершин, от которых перехватывает дыхание, ни щемящей лазури океанских волн. Просто тропинки среди примятой травы, мшистые валуны, отражения в лужах… «Где-то в них я», – подумала женщина. На мгновение она попробовала сыграть роль психиатра: удастся ли ей понять душу пациента, глядя на эти карточки?

Но фотограф вдруг вернулся.

«Я не могла снять это так, – сказал внутренний голос. – И уж тем более повесить брак на стену. Что за ерунда?»

Снимок с нарушенной композицией резал ей глаза. И он оказался не единственным. Вот здесь очень некстати встрял дорожный знак, а там полуразваленные ступеньки, живописные, но не в фокусе. К тому же, зачем было снимать эту скамейку? Дора снова окинула глазами свою галерею. Большинство фотографий были сделаны профессионально и грамотно, но с несколькими явно было что-то не так.

Встав на компактную стремянку, она принялась срывать непонятные и подозрительные снимки со стены. Таких оказалось чуть больше десятка. Дора аккуратно разложила фото на столе и нависла над ними, будто приготовилась к прыжку. Вскоре она поняла, что эти фотографии можно разделить на две стопки. В первую идут те, что с дефектами съемки, а во вторую – не представляющие особого художественного интереса. Скамейка, перевернутая лодка не в лучшем ракурсе, забор… С какой стати она это снимала? Особенно притягивало фото с пустыми качелями, которые застыли на ветру так естественно, словно на них кто-то сидел.

Да, конечно!

У Доры перехватило дыхание от догадки. Вот что значили эти странные фотографии! На них должен кто-то быть. Если сюда добавить человека, то композиция приходит в норму. Дорожный знак тогда прячется за его спиной. Размытые ступеньки – портретная съемка без самого портрета. И лодка, скамейка, качели, забор – к ним так и просится какая-то фигура. Фигура, которой здесь нет.

– И что все это значит? – прошептала она.

Пару минут Дора обдумывала версии, отвергая одну за другой, потом снова позвонила Снежане.

– Снежок! Быть может, я сейчас спрошу нечто очень странное. Скажи, я не увлекалась какого-то рода мистикой? Охота за привидениями и все такое?

– О, – заспанным голосом ответила подруга. – Охота – это точно не твое. Единственное, что…

Она помедлила, напряженно сопя в трубку. Потом с нарочитой беззаботностью произнесла:

– Дашка, может, съедим что-нибудь жутко неполезное в кафе на Третьем переулке? Скажем, в полдень?

– Идет, – сказала Дора. Она глянула на часы: четверть второго ночи. – Извини, что разбудила.

– Да что там, звони в любое время.

Снимок с качелями Дора забрала к себе в спальню и поставила на туалетный столик. Почему-то именно эта фотография тревожила ее больше всего. На обороте были выведены строчки:

«…В единой горсти – бесконечность,

И небо – в чашечке цветка».

«Изречения невинности» Вильяма Блейка. Почерк ее – наверное, она любила это стихотворение. Но на фотографии не было ни единого цветка.

Дора опустила голову на подушку. Почему-то она не ощущала больше щемящей внутренней пустоты и оцепенения. Прежде чем заснуть, женщина почувствовала легкое покалывание в пальцах.

Все верно. Она ухватилась за нить.

* * *

Еще не было двенадцати, а они уже сидели за столиком в старой кафешке – их извечной тихой гавани, где стены, подобно дневнику, хранили множество мыслей и секретов. Снежана сосредоточенно рассматривала лунную шапку капучино, потом проковыряла ложкой несколько кратеров и, наконец, произнесла:

– Все-таки забавно, что ты об этом вспомнила.

– О привидениях? – уточнила Дора, стараясь, чтобы ее голос не прозвучал слишком серьезно.

– Нет, о привидениях разговора не было. Я имею в виду всякие мистические штуки. Не могу сказать, что ты занималась чем-то подобным, это вообще не в твоей натуре…

– Не в натуре. Вот оно как.

– Понимаешь, люди, склонные к мистике, обычно одержимы какой-то идеей. А ты никогда не была одержима. Ты просто жила – тихо, неторопливо, размеренно. Даже собираясь за город на съемки, ты обычно говорила: «Я еду созерцать». Созерцать! Слово из арсенала безмятежной кошки. Ну и какая тут мистика, какая охота?

– И все-таки, ты пригласила меня сюда.

– Верно, – согласилась Снежана. – Потому что мне вспомнился один наш диалог. Пару месяцев назад мы с тобой болтали за чаем обо всем понемногу. Я говорила о том, что в истории человечества теперь вряд ли будут какие-то невероятные открытия – вроде «Земля не стоит на трех китах» или «до нас тут жили гигантские ящерицы». Все, что можно было узнать, уже узнали, и теперь вся наука уйдет в совершенствование моделей телефонов и пластическую хирургию. А ты вдруг улыбнулась и сказала: «Человечество может еще очень удивиться. Что, если у нас под носом существует целый мир с иными порядками?» Я спросила, как это, но ты лишь пожала плечами и перевела разговор на другую тему.

– И чем тебе так запомнились мои слова? – не поняла Дора. – Болтать можно о чем угодно. Уже и пошутить нельзя?

– Видишь ли, дорогая, – извиняющимся тоном сказала подруга, – я бы не отнесла тебя к людям, обладающим чувством юмора.

– Прекрати, ты же понимаешь, о чем я. Не пошутила – так выдумала. Ляпнула просто так, для красного словца.

– Видишь ли, – еще больше смутилась Снежана, – я бы сказала, что воображение тебе тоже не свойственно.

– О, Господи, – вздохнула Дора, сделав большой глоток кофе. – Ну и зануда я была, однако. Может, даже хорошо, что я стукнулась головой?

Какое-то время они молчали, вглядываясь в экран телевизора над барной стойкой. Плазма будто разрывалась от клубов огня и черных мелькающих теней. Бегущая строка венчалась надписью «Экстренный выпуск».

– Добро пожаловать в сегодняшний день, – с усмешкой объявила Снежана. – Ты-то, наверное, совсем не смотришь новости? Мир сходит с ума. Авиакатастрофы, крушение поезда, обвал моста… Списывают все на аномальную жару. Но все же всему виной человеческий фактор. Если кто-то верит в мистику, это его личное дело, да только в нашем мире нет ничего страшнее нас самих.

Дора почувствовала комок, поднимающийся к горлу – комок протеста и даже какого-то странного негодования, – но заставила себя успокоиться и сосредоточиться на креме в песочной корзинке.

* * *

Вернувшись домой, Дора открыла ящик с красками, достала кисти, холст и палитру, аккуратно разложила тюбики по цветам и оттенкам. «Я рисовала», – напомнила она себе. Очень часто бессознательное проявляется в рисунках. Сейчас она просто сделает пару мазков – не спеша, ни о чем особенном не думая. Женщина включила тихую музыку и приглушила свет. Спи, голова. Просыпайтесь, руки. Напевая себе под нос, Дора начала смешивать краски.

Она старалась отгонять от себя мысли, но те настойчиво стучались в голову, словно раздраженные соседи в стену. «Кто ты?» – «Я одинокая особа средних лет». – «Нет, кто ты?» – «Я фотограф». – «Нет, кто ты?» – «Я художник». – «Нет, кто ты?» – «Да, все верно, прежде всего я…»

Дора очнулась.

Прежде всего я…

Вот она, та самая ниточка, которая ведет ее в проклятом лабиринте беспамятства. Все норовит выскользнуть из пальцев, поэтому нужно держать ее крепко. Где хвостик этой мысли, где то самое слово? Прежде всего я…

Дора в раздражении швырнула палитру на стол и включила свет. Она даже не начала рисовать, а просто монотонными движениями смешивала и смешивала цвета. Серо-зеленое пятно на белом фоне, зелени чуть-чуть больше. Ну и что это может означать? И означает ли что-то?

Хотя… можно попробовать связать в узел сегодня и вчера. Прошлым вечером Дора предположила, что на некоторых ее фотографиях не хватает человека. Теперь добавим к этому мифическому человеку цвет. Что у него может быть серо-зеленым? Одежда? Нет, слишком непостоянная величина. Тогда, если исключить кожу инопланетян и другие происки воображения (которого у нее, между прочим, не было), напрашивается единственный логический вывод – глаза.

Серо-зеленые глаза. Не такие, как у нее. Тогда чьи же?

Дора медленно подошла к столу и вгляделась в старый снимок в рамке. Конечно же, Мики. Это цвет его глаз.

Выходит, она фотографировала привидение? Микеле являлся ей, она его видела? И мир, о котором она говорила Снежане, – это мир мертвых?

Дора схватилась за голову. Нет, что-то не так, не то… Организм ни малейшей ноткой не откликался на ее догадку. Возьми себя в руки. Подумай. Что-что, а думать ты всегда умела.

Давай вернемся к фотографиям.

Вновь разложив снимки на столе, женщина попробовала представить на каждом из них человека, которого любила. Ну хорошо, возле лодки – еще куда ни шло. Но Мики на этом хлипком заборе? На качелях? Плотный бородач с татуировками на могучих руках раскачивается и болтает ногами – такое можно снять шутки ради, но ведь и чувство юмора, как выяснилось, обошло ее стороной.

Нет, нет, к таким композициям просится ребенок, подросток, девушка.

И на такую догадку тело ответило. Дора ощутила озноб и слабость, словно толкала поезд или сдвигала мост. Поезд, мост – все это обрывки мыслей, реакция на новости. Будто внутри нее не органы, а сплошная разобранная мозаика, и что всплывет в следующий миг – непонятно…

Она едва нашла в себе силы, чтобы раздеться и лечь в постель. Но до того, как сон утащил ее в бесцветный водоворот, Дора остро и ясно кое-что поняла. Один пазл встал на свое место.

«Прежде всего я…»

Да, она вспомнила это слово.

* * *

Сложнее всего оказалось объяснить Снежане.

– Ты и вправду уезжаешь? – с нарастающим беспокойством переспрашивала она. – По-моему, это бзик. Да, в твоем состоянии это форменный бзик!

– Снеж, ты прости… но я уже все решила.

– Понятное дело, сейчас в городе неспокойно, но так совпало. Потом все утрясется.

– Не утрясется, – отрезала Дора, собирая вещи – немного, лишь самое необходимое. – Поверь, пока что будет только хуже.

Подруга присела на краешек ее кровати.

– И с чего, позволь спросить, ты это взяла?

– Снежок, ты мне просто поверь. Поверь, как старой зануде без чувства юмора и воображения. И береги себя – это самое большее, что ты можешь для меня сделать.

Снежана вздохнула, воздев очи горе.

– Я не могу мешать тебе жить так, как ты хочешь. Допустим, у тебя прорезался подростковый возраст, как запоздавший зуб мудрости, и ты решила сломя голову кинуться куда-то без объяснения причин. Но могу я хотя бы знать, куда ты направляешься?

– Нет, – Дора захлопнула крышку чемодана. – Извини, но я понятия не имею, где буду. Это чистая правда.

– Как мило. Тогда какого черта ты срываешься с места?

– Видишь ли, я не уверена, где мне нужно быть, но зато точно знаю – с кем.

– Хватит говорить загадками! – взорвалась подруга.

– Ты такая хорошая, – прошептала Дора. – Но ты не поймешь. Я сама еле вспомнила, потому что в мире есть вещи, которые нельзя убить. А теперь мне пора.

Снежана молча поднялась и ушла, хлопнув дверью, и этот звук больно отозвался в ушах. Но так лучше, да, лучше – не стоит никого в это впутывать. Память словно толкнула качели, и если падать, то одной. Дора распахнула шкаф и скинула всю одежду на пол, потом подняла ярко-желтый плащ, надела его и спустилась с чемоданом на улицу.

Ей не пришлось слишком долго ждать такси, которого она не вызывала.

– Вы уверены? – хмуро бросил водитель, гладко выбритый, но с чересчур кустистыми бровями. – Подумайте. Я могу сделать круг и высадить вас на том же месте.

– Ну нет, – твердо сказала Дора. – Везите.

Таксист кивнул и нажал на газ. Незаметно сгустились сумерки. Город исчезал.

– Все-таки удивительно, что вы вспомнили, – наконец подал голос он. – Даже то, что плащ – это условный знак. Ведь не должны были. Такой удар по сознанию – хватило бы, чтобы отбить память и у слона.

– Я сильнее слона, – без тени улыбки отозвалась Дора.

– Вы обычная женщина.

– Нет, не обычная. Потому что прежде всего я – мать.

Водитель помолчал, потом выпустил изо рта струю табачного дыма, хоть у него не было ни сигареты, ни трубки.

– Она сама так решила.

– Знаю, – кивнула Дора. – Она так похожа на Микеле, своего отца. Всего шестнадцать, а какой характер! Как обычно, хочет справиться со всем в одиночку.

– Хочет уберечь вас.

– И все же уму непостижимо, неужели Юкс на самом деле думала, что я ее забуду? Все равно что вырвать человеку руку, ногу, глаза с мыслью: «Да ладно, он и не заметит!» Пусть исчезли вещи, образы на фотографиях, любая память о ней – вот только сердце не перекроить по новой мерке. Мыслей нет, а чувства остаются!

– Чувства, – задумчиво изрек водитель, – это древнейшая сила…

– Что с ней сейчас? – перебила его женщина.

– Она с другими – теми, кто борется. Наша война отзывается и у вас: все эти катастрофы, которым тут же находят логичное объяснение… Самое смешное, что мы никогда не разглядим и не поймем друг друга, но будем бок о бок испытывать боль. Вы, госпожа Дейна, исключение, и все же вы не одиноки. Есть и другие родители, братья, сестры, дети… Почему среди вас рождаются такие, как мы – вот на этот вопрос ответа пока нет.

– Значит, никакой аварии не было. И больницы тоже.

– Это замещенные воспоминания – у вас, у близких и знакомых. Авария должна была объяснить недомогание и провалы в памяти. К сожалению, ваша дочь еще не вполне развила свои навыки, поэтому не смогла сделать подобную операцию – как у вас говорят? – без задора.

– Без задоринки, – машинально поправила Дора. – Вы называете это магией?

– Нам больше нравится слово «воздействие».

– Мне нужно быть рядом с ней. Я смогу быть полезной – правда, не знаю как.

– Что же, – снова пыхнул невидимой трубкой таксист, – в войну не отказываются от добровольцев.

Дора долго смотрела на дорожные фонари за окном – они утопали в тумане и становились все причудливей, словно посаженные в клетки звезды. Наконец, она произнесла:

– Знаете, что странно? Память вернула мне прозвище – Юкс. В любимой дочкиной сказке был такой зверек Юксаре, который бродяжничал и терпеть не мог правила. Даже в школе ее так называли. Малышка Юкс – это все чувства, под кожей. Но так глупо, я не могу вспомнить имя!

– Имя – самое сокровенное, оно всегда на дне сундука, – произнес водитель. – Ее зовут Далия.

– Далия, – выдохнула Дора. – Ну конечно!

И она едва слышно прошептала:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность,

И небо – в чашечке цветка.

Автомобиль со знаками такси на потрепанных боках плавно оторвался от земли и направился за лесопарк, туда, где бушевала гроза.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ

Черный кот сливался с темнотой: его шерсть служила мантией-невидимкой после захода солнца. Он шел медленно, то и дело замирая и прислушиваясь. Раздался какой-то звук, и ухо кота мгновенно повернулось в сторону дома с горящими окнами. Но это были всего лишь неуклюжие человеческие шаги.

– А я говорила, – донеслось из-за деревянной стены. – Говорила ведь, что будет еще один покойник. Никто меня не слушает, а я-то все знаю!

Голос был женский, высокий и пронзительный. Кот недовольно сложил уши, но знакомое слово привлекло его внимание, и он подошел ближе к окну. В тот же момент из глубины дома послышалось заспанное «Угу», явно принадлежащее мужчине.

– Жаль, конечно, бедняжку, – продолжила женщина. – Совсем не успела пожить на свете. Я, конечно, сразу раскусила, что она одной ногой в могиле. Родителям советы давала, так они меня за порог выставили! И теперь неприкаянная душа дочери останется на их совести…

– М-м-м, – произнес мужчина со слабым намеком на протест.

– Что мычишь? – в женском голосе послышались визгливые нотки. – Ты ведь со мной согласен?

– Угу, – торопливо последовал ответ.

– Они не приняли меня всерьез. Никто не принимает. А я знаю об этом мире побольше многих. Даже бабушка не раз говорила мне, что у меня третий глаз или что-то вроде… Фе-е-едь!..

В окне возникла темная фигура, и кот понял, что зазевался: развесил уши и попал под свет фонаря.

– Федь, там кошка! В нашем дворе!

– И что с того? – лениво спросил мужчина.

– Черная кошка с бельмом на глазу! Я видела ее полгода назад, когда хоронили Михалыча. А теперь вот на новые похороны явилась. Нечистая сила, новую жертву себе высматривает! Федя, гони ее прочь!

Мужчина вздохнул и отложил в сторону только что открытую бутылку с пивом. Набросив плащ поверх семейных трусов, он вышел во двор и увидел, как черная кошка усиленно метит куст смородины, доказывая то, что она – кот.

– Федя! – Дом содрогнулся от истерического выкрика. – Ну что ты там стоишь? Смерти моей хочешь?

Нехотя мужчина поднял с земли камень и запустил в животное. Кот отскочил, поджав лапу, и укоризненно посмотрел на человека. И этот взгляд почему-то разозлил пьяного Федю. Он бросился к будке за верандой, вытащил за шкирку здорового сонного пса, как две капли воды похожего на хозяина, и отстегнул ошейник.

– Полкан, взять его! Фас!

Пес непонимающе заскулил, и хозяин дал ему пинка, указывая направление. Тогда Полкан, наконец, увидел свою цель. С утробным рычанием он устремился за котом. Тот перемахнул через забор, а пес влетел в открытую калитку. Поселок наполнился визгом и лаем; к этим звукам добавились завывания других собак и раздраженные окрики людей.

Кот мчался по улочке, перепрыгивая через лужи, а Полкан гнался следом. Оба с разбегу завернули за угол… и тут дорога оборвалась. Это был тупик, глухая стена. Кот оттолкнулся мягкими лапами от кирпичей и, сделав кувырок в воздухе, припал к земле. А потом спокойно сел в ожидании. Подбежавший пес, который должен был разорвать хвостатого в клочья, вдруг резко затормозил и тоже сел.

Так они сидели и смотрели друг на друга, как два маленьких актера незримого театра. Потом кот как будто кивнул псу, и Полкан, отряхнувшись, медленно побрел домой.

А кот, прищурившись, стал нюхать воздух и навострил уши. Со стороны могло показаться, что он готовится к мышиной охоте – но этого зверя интересовали вовсе не мыши. Он прислушивался, щупал вибриссами темноту и, в конце концов, уловил нужный звук – тоненький, как паутинка, детский плач.

Кот черной молнией метнулся по огородам и вскоре оказался в старом дровяном сарае. Там, в самом дальнем углу, за кучей хлама, сидела девочка и всхлипывала, обхватив руками колени.

– Здравствуй, – сказал ей кот.

Малышка подняла голову и испуганно посмотрела на него.

– Не бойся, я пришел тебе помочь.

– Коты не умеют разговаривать, – недоверчиво протянула девочка, но всхлипывать перестала. – Они знают только «мур» и «мяу».

– На свете есть много миров, – возразил кот. – И мы с тобой как раз в том, где все понимают друг друга.

– Это такая сказка?

– Лучшая из всех, что ты слышала.

– А где моя мама? Почему она делает вид, что не видит меня? Мне совсем не нравится эта игра…

– Мама придет, – пообещал кот. – Когда наступит время, я приведу ее. А теперь ты должна идти за мной. Ну-ка, глянь на меня!

Он подошел к девочке, погладил ее пушистым хвостом и обнюхал лицо. А та, как зачарованная, смотрела в его глаза – вернее, в правый глаз серебристого цвета, который издали можно было принять за бельмо. В глубине зрачка скрывалось то, от чего малышка в удивлении приоткрыла рот, а потом улыбнулась.

– Все так и будет? – восхищенно спросила она.

– Именно так, – подтвердил кот.

– Тогда я готова. Пойдем!

Девочка вышла из сарая вслед за черным зверем. Она ступала босыми ногами по влажной земле, совсем не чувствуя холода. Изредка она с легкой грустью оглядывалась на дома, где все еще горел свет. Но если бы кто-то в этот момент выглянул из окна, то увидел бы только кота, бредущего по дороге.

Когда они дошли до первого перекрестка, зрачки кота сузились, словно он увидел свет. Малышка же радостно вскрикнула, показала кому-то «нос», а потом, протянув руки, сделала шаг и исчезла в темноте.

Кот смежил веки и заурчал; через мгновение его зрачки расширились. Он еще долго сидел на пересечении дорог. Вылизывая саднящую от удара камнем лапу, он думал о том, что Хозяин мог бы дать им, Проводникам, неуязвимое тело. Но беда в том, что Хозяин слишком высокого мнения о людях. Вот только люди вряд ли когда-нибудь это поймут, хоть с третьим глазом, хоть с четвертым.

Затем его уши встали торчком, а ноздри вдохнули легкий порыв ветра. Кот подорвался с места и поспешил в лес, за которым начинался город.

ДОМАШНЯЯ ФЕЯ

Моросил дождь. Автомобиль ехал по узким улочкам, наматывая на колеса сырость мостовых.

– Я этого так не оставлю! – сказал Артур Гейл. Ему было двадцать три года, и юношеский запал бурлил у него внутри – даже шляпа слегка подрагивала, словно крышка на котле. – Не оставлю! – упрямо повторил он и сжал трость.

Шофер безразлично пыхнул трубкой.

– Я сразу понял: что-то здесь не так, – продолжил молодой человек в полной уверенности, что ему внимают. – С той самой минуты, когда Гарольд пригласил меня на званый обед. Он же беден, как церковная мышь, в его ли положении устраивать приемы? Я спросил: «Братишка, что происходит? Ты получил наследство, о котором я не знаю, или постиг тайны карточных игр?»

– У-кхум, – сказал шофер и высморкался в рукав.

– И тогда пошло-поехало: мисс Браун то, мисс Браун это… Ангел, спустившийся с неба, идеальная экономка, которая одновременно и кухарка, и горничная, и няня! Сразу же взяла весь дом в свои цепкие лапки. Уверен, она загнала беднягу Гарри в жуткие долги с этими гостями и вечерами. И самое главное: чудесная мисс Браун не берет денег за свою работу! Говорит, что Гарольд может с ней рассчитаться, когда выйдет в люди.

– У-кхум, – снова сказал шофер.

– Не представляю, что задумала эта мошенница, но я хочу показать ей: у моего мягкотелого братца есть кто-то с мозгами в голове. Я просто посмотрю ангелоподобной мисс Браун прямо в глаза и скажу ей… Знаете, что я ей скажу?

– На выход!

– Да, что-то вроде этого. Но, конечно, не так прямо…

– На выход, мистер, поживее. Мы уже приехали. За гроши я не буду ждать, пока вы там с собой наговоритесь, я же вам не домашний кучер!

– Прошу прощения, – пробормотал Артур и немного неуклюже выбрался из машины. Вечер тут же обдал его своим влажным дыханием. Молодой человек перешел улицу и остановился возле приоткрытой калитки напротив жилища своего брата.

Дом Гарольда Гейла напоминал затонувший корабль, который кто-то по непонятным причинам решил поднять со дна. Его деревянные бока раздулись от старости, дикий виноград свисал наподобие водорослей. Внутри царила сырость, кое-где протекал потолок. Только такое жилище и могла позволить себе их семья после уплаты долгов. А ведь было время… Впрочем, разве время помнит о том, каким оно когда-то было? Артур вздохнул и прошел внутрь.

– Арчи, мы тебя заждались! – Старший брат вышел навстречу и стиснул его в добрых медвежьих объятиях, совсем как отец. – Анна даже испугалась, что малышка Лиз слопает весь ужин.

Анна, жена Гарольда, стояла чуть поодаль. Она всегда была незримо рядом, спокойная и ласковая – только такая женщина могла стать тихой гаванью для корабля и его капитана. А по лестнице, утонув в жалобном скрипе ступенек, уже бежал белокурый ураган в светло-розовом платье.

– Дядя!!

– Здравствуй, Лиза Бонн! – Артур ловко подхватил племянницу на руки и подкинул ее в воздухе. Лиза Бонн – ее любимое прозвище. – Как поживает моя принцесса?

– Мама говорит, что у меня скоро не будет зуба.

– Какая беда. Надеюсь, на его месте не вырастут два, как у лернейской гидры? Иначе родителям придется держать тебя в клетке.

– Вот еще! – Слова сыпались из Лиз, как конфетти из хлопушки. – Хочешь, я тебе покажу свою шляпку с бумажными цветами и башмак? Только потом, сейчас я такая голодная, что могу съесть слона!

После ужина, тихого и неторопливого, Анна пошла укладывать дочь, и Артур, наконец, решил приступить к разговору.

– Послушай, Гарри, я заметил в твоей жизни кое-какие… новшества…

– Здесь стало так хорошо, ты не находишь?

– Да, – вынужден был признать Артур. – Дом изменился. Больше красок и тепла. Будто невидимый дворецкий подкрался ко мне и укутал в плед. Но тебе не кажется, что это всего лишь маскировка? Уютный дурман?

– Мисс Браун сказала, что…

– Конечно, вездесущая мисс Браун. Как раз о ней я и хотел потолковать. Мне кажется, что вокруг тебя плетут паутину, Гарри. И ты уже завяз в ней, сам того не замечая.

– Арчи, ты не знаешь, о чем говоришь. Мисс Браун – настоящее чудо. Я долго отказывался от ее услуг, но она убедила меня, что это вовсе не благотворительность. Новый дух дома – ее рук дело. И здесь начали бывать люди, влиятельные люди. Сэр Реджинальд Стайн – ты слышал о нем? В последний свой визит он намекнул, что ему требуется толковый парень в адвокатской конторе…

– Я понимаю, ты цепляешься за любую возможность. Но неужели не видишь, что здесь что-то нечисто? С какой стати ты сдался этой женщине? Женатый человек с маленьким ребенком и грошовым содержанием…

Гарольд не ответил. И почему-то именно сейчас Артур решился выдохнуть то, что застревало у него в горле многие годы:

– Гарри, мне очень жаль, что так вышло. Ладно – я, старый холостяк, но у тебя же твои девочки… Если бы отец не спекулировал, не занимал…

– Брось, Арчи, – брат крепко сжал его плечо. – Я смотрю на это по-другому. При прежнем нашем состоянии родители не позволили бы мне даже взглянуть на Анну. А теперь она наполняет воздухом мои легкие. И Лиз – папино сокровище. Неужели ты думаешь, что без них бы я как сыр в масле катался? Нет, я сломал бы себе шею в первой же дырке этого сыра.

– Гарри, ты святой, – вздохнул Артур. – В конце концов, это тебя погубит.

– Всех нас рано или поздно что-нибудь погубит, – проявил рассудительность Гарольд. – Святость в этом смысле – не худший порок. А теперь проведай Лиз. Ты же знаешь, она не заснет, пока дядя не пожелает ей спокойной ночи.

Лиза Бонн, уже готовая ко сну, сидела на своей кроватке. Мир ее детской составляли шкаф, сундук, две тряпичные куклы, пустая клетка и разрисованный башмак.

– Сказку! – закричала она, едва Артур ступил на порог.

– Сказку? – лукаво протянул дядюшка и присел рядом. – Что-то я их все позабыл.

– Есть такая страна Португалия… – напомнила ему племянница. Все сказки начинались одинаково, и она их очень любила.

– Да, есть такая страна Португалия, и там находится большой город ЛизаБонн – у вас одинаковыве имена. Его окружают горы – леденцовые горы, такие высокие, что их вершины упираются в облака из сахарной ваты. А на самом пике, среди облаков, стоит маленький замок. В нем ровно сто комнат, и половина из них – детские, до потолка набитые игрушками…

– Я туда когда-нибудь попаду? – сонно пробормотала Лиз.

– Если очень-очень захочешь.

– Спокойной ночи, дядя Арчи. Желаю тебе сто миллионов тысяч фунтов и еще два пенса.

– А я тебе желаю двадцать мешков шоколадных конфет и один торт высотой с этот дом! Спокойной ночи, милая.

Девочка, уткнувшись веснушчатым носом в подушку, уже спала. Артур поправил ей одеяло, погасил ночник и вышел из комнаты.

Гарольд и Анна сидели у камина и тихо разговаривали. Стараясь их не потревожить, молодой человек прошел на кухню, где горел тусклый свет.

– Вот и вы, – хмуро бросил он, упершись взглядом в белоснежный чепчик.

– Чем могу быть полезна? – спросил голос из-под чепчика. Маленькие проворные руки мыли тарелки и складывали их в приземистые колонны.

– Я только хочу сказать, что меня вам не провести. И я выведу вас на чистую воду.

Послышался легкий смешок, и мисс Браун обернулась.

По ту сторону чепчика оказалось лицо юной девушки. И это лицо привело Артура в легкое замешательство. Она не была простушкой, не была и роковой красавицей. Ничто в ее чертах не говорило о хитрости или хватке. Острый, немного задранный носик, глаза глубокого темного цвета. Мягкие каштановые завитушки выбились из-под кружев. Накрахмаленный фартук казался слишком тяжелым для ее тонкой, почти невесомой фигуры.

– Вы считаете меня мошенницей? – спросила мисс Браун. В ее тоне не было ноток недовольства или обиды, только искренний интерес человека, который вдруг узнал для себя что-то новое.

– Э-м-м, – протянул Артур, начиная чувствовать себя неловко. Его решимость слегка угасла. – Давайте во всем разберемся.

– Давайте, – согласилась девушка. – Не хотите ли вытирать вот эти тарелки? Так вы сможете хоть куда-то деть руки. И не хватайтесь за полку, там рассыпан крысиный яд.

– О, – молодой человек выпрямился и взял полотенце. – Хорошо, мисс Браун. А могу я узнать ваше имя?

– Фада Браун.

– Весьма… экзотично.

– Оно португальское. Есть такая страна, верно? Но я думаю, вы здесь не ради изучения культур.

– Пожалуй, – Артур откашлялся. – Признаться, я не был здесь достаточно долго, и сейчас я очень удивлен. Этот дом… он изменился. И разговоры о приемах…

– Да, дом достаточно старый, но живой, вы не находите? Придать ему уют было несложно – все равно что разговорить нелюдимого, замкнувшегося в себе человека. Конечно, нужно было сшить ему обновки: обивку, занавески и прочее, но ткань обошлась совсем недорого. И потом, я пустила слух о том, что здание создано известным архитектором еще при Георге III и дом нельзя перестраивать. Гости сразу стали видеть шарм в скрипучей лестнице и разбухших потолках.

– А гостей в эту старую развалину привели званые обеды, которые уж точно не по карману моему бедному брату.

– Вот тут вы ошибаетесь, – с улыбкой возразила мисс Браун. – Люди с большим состоянием рано или поздно ощущают на себе это проклятие. Пресыщение. В надежде побаловать свой усталый желудок они требуют блюда из несочетаемого. Ищут самые неприличные части самых редких зверей. Рыщут в тех уголках земли, где мать-природа вообще не думала соприкасаться с человеком. И при этом такие люди забывают главное. Помните сказку? Самое сладкое молоко – на блюдечке у печки!

– То есть…

– То есть на званых обедах я потчевала гостей куриным бульоном на корешках, домашней лапшой с бабушкиным соусом, старой доброй кашей с изюмом… Конечно, названия блюд пришлось изменить, дабы мозг не обманул желудок. И люди восхищались, возвращались, звали других. Они думали, что приходят тешить свои рецепторы и любоваться на ветхое дитя архитектора-гения. Но на самом деле их притягивал дом, понимаете? Не стены и крыша, а ощущение дома, для многих почти забытое.

Артур положил на стол последнюю сухую тарелку. Какое-то время он обдумывал сказанное.

– И вы, мисс Браун, – наконец произнес он, – утверждаете, что все идеи зародились в вашей голове? В этой самой голове под чепцом? В таком случае, вы должны быть или очень пронырливой, или непостижимо умной…

– Это как вам угодно, – сказала Фада.

– Тогда какого черта при вашей сообразительности вы похоронили себя среди кастрюль? Вы могли бы…

– Стать машинисткой? Поменять салатницы на листы бумаги?

– Нет, я не то имел в виду. Вы могли бы выйти замуж…

– Ах, вы считаете, что мне бы удалось так же выгодно преподнести себя, как и этот дом? Благодарю за признание, но это не решило бы моих проблем.

– У вас такие серьезные проблемы?

– Видите ли, когда-то я была очень самонадеянной и натворила много беспорядка в жизни. Если бы только в своей… Теперь приходится восстанавливать равновесие.

– Ну, наводить порядок у вас получается безупречно, – смущенно протянул Артур.

– О, у меня огромный опыт.

– Не может быть, вам же… Простите, если покажусь нескромным, но сколько вам лет?

– Больше, чем вы можете себе представить.

Повисла неловкая пауза. Мисс Фада Браун убрала посуду в шкафчики, расстелила новую скатерть и завернула в бумагу начищенные до блеска столовые приборы.

– Я… я все-таки хочу понять, – нарушил молчание Артур. – Мне не ясна ваша выгода. Помочь брату выйти в люди и только потом взять деньги за свою работу. За весь этот труд… На сестру милосердия вы не похожи!

– А на кого похожа? – вдруг спросила девушка.

Она приблизилась к молодому человеку, и тот почувствовал, что не может оторваться от ее глаз. Темные озера в обрамлении длинных камышей – нет, не озера, ведьмины топи, древние, как сама земля, зовущие куда-то далеко, где есть ответы на все загадки, где стерты границы, разделяющие мир.

– Вы хотели знать, мистер Гейл, имею ли я что-то со своей работы? С этих чугунных котлов, мешков с крупой, кусков мыла и накрытого полотенцем теста? С чашек чая на подносе и золы в камине? Со штопки теплых одеял и смахивания паутины со старой люстры?

Артур не отвечал. Он находился не здесь, не на кухне, пропахшей копотью и пряностями. Наверное, он почти утонул, но тут его незримым движением вернули обратно.

– Да, имею, – мягко сказала мисс Фада Браун, и камыши сомкнулись над озерами. – Если человек того стоит.

Артур не помнил, как он оказался в своей комнате и каким образом в город проникло утро.

* * *

Больше Артур Гейл не встречался с Фадой Браун. Он стал часто наведываться к брату, но экономка пропадала то на рынке, то в швейной мастерской, то готовила обед на много блюд, и ее нельзя было отвлекать. Да и Артур не всегда мог пораньше уйти с работы. В конце концов его застало врасплох письмо Гарольда: сэр Реджинальд Стайн предложил ему хорошее место. А мисс Браун… она просто исчезла. В одно прекрасное утро Гейлы обнаружили на кухонном стуле только накрахмаленный фартук. Поиски не увенчались успехом. Девушка не предоставляла рекомендации и в агентствах по найму не числилась. Гарольд и Анна были расстроены, но вскоре подыскали себе новую экономку за вполне приличное жалование – теперь они могли себе это позволить.

– Я очень скучаю по Брауни, – как-то сказала Лиза Бонн. Они с Артуром строили кукольный дом в ее детской. – Мне жаль, что она ушла. Но, наверное, кому-то она нужнее.

– Брауни? А-а, мисс Браун. Но почему ты называешь ее так?

– А как мне ее еще называть? – удивилась девочка.

Артур посмотрел на нее. Какое-то старое воспоминание шевельнулось в мозгу. Да, много лет назад он слышал, читал… Молодой человек поднялся с сундука, на котором сидел.

– Погоди, милая. Я сейчас вернусь.

Он прошел в маленькую, почти заброшенную комнату, где теперь располагалась отцовская библиотека. Нашел толстый томик легенд и сказаний – книгу, которой зачитывался ребенком. Брауни… да, конечно. Среди карт и старых открыток из разных стран Артур отыскал португальский словарь. Палец скользнул по строкам на букву «ф»…

Артур вернулся в детскую. Лиз еще не спала. Она сидела в кроватке, обняв новую куклу, и с любопытством смотрела на него.

– Я думала, ты сразу понял, – протянула девочка.

– Куда уж мне понять. Твой дядя ничем не лучше старой кочерги. Он вырос и забыл мир, представляешь?

– Брауни мне сказала то же самое, только кочергу пропустила. Ты взобьешь мою подушку?

– Я твой верный раб! – покорно воскликнул Артур и несколько раз подбросил подушку в воздух. По комнате закружились белые перья, тихо предупреждая о наступающей зиме. Лиза Бонн улеглась в свою мягкую постель, и дядя сжал ладошку девочки.

– Она вернется? – вдруг спросил он.

– Если очень-очень захочешь, – уже засыпая, прошептала Лиз.

– Ну, за этим дело не станет, – молодой человек поцеловал ее в лоб и подоткнул одеяло. – Сто фунтов печенья и карамелек тебе, принцесса.

– А тебе семьсот… размильонов… и перетысяч… золотых монет, – ответила девочка и засопела.

– Не надо, – проговорил Артур, уже обращаясь к себе. – Может, если я останусь бедным и благородным, кто-нибудь однажды разведет огонь и в моем очаге.

Он попрощался с родными и вышел на улицу, чтобы поймать последний ночной экипаж.

ГУЛЛИВЕРОВЫ ДРАКОНЫ

Начну свой рассказ с того, что я всегда мечтал оказаться в сказке. Даже первая запись в моем дневнике гласит: «ПАПАСТЬ БЫ В ВАЛШЕПСТВО!..» Сейчас мои каракули – все эти «пасти» и «папасти» – выглядят такими детскими и смешными, но речь совсем не о них.

В сказке я готов был стать кем угодно – принцем, королем, разбойником, пиратом… Да хоть вездесущим дедом-провидцем, у которого «борода до пят, а глаза как молнии сверкают»! Думал ли я, что мне уготовано совсем другое место, да такое привычно-обычное, что я не сразу его заметил.

Но ближе к делу – к июлю двухтысячного года и тем жарким дням, когда под ногами хрустели высохшие желтые листья, почти как осенью.

Мы с братом проводили лето у бабушки. Мне было двенадцать, а ему восемь. Деревянный домик, сад-огород и сама бабушка казались уголком прошлого в наступившем новом веке. Это место словно законсервировали с давних-предавних пор – деревянный уют без удобств, но с русской печкой, домашняя живность и сметана в глиняных горшочках.

А если совсем близко к делу, то ранним утром меня вытряхнул из постели вопль брата:

– Ди-имка! Димка-а! Глянь, все как в сказке!

За любую другую фразу, разбудившую меня в семь утра, Юрка получил бы крепкий подзатыльник. Но – «Все как в сказке!» – этих слов я ждал, пожалуй, всю свою жизнь! Я спрыгнул на дощатый пол, нащупал босыми пальцами один тапок и выскочил во двор.

Юрка, белобрысый и загорелый до черноты, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Чего кричишь? – с показным равнодушием спросил я. – Где твоя сказка? Показывай.

– Пошли в курятник, – заявил брат.

Признаюсь, это немного охладило мой пыл. Ну что невероятного могло случиться в курятнике? В конюшне – еще куда ни шло. Во многих сказках упоминалась именно конюшня. Но курятник?.. Разве что одна из кур снесла золотое яичко.

Я поплелся за Юркой. По дороге нас облаял хранитель будки Маркиз (слишком напыщенное имя для дворняжки), и я наступил босой ногой на щепку (не больно, но обидно). Наконец, мы оказались в курятнике, который пахнул курятником и был битком набит пестрыми курицами – белые почему-то у бабушки не приживались.

– Ну и где?  – спросил я, стараясь не вступить в опасные точки босой ногой.

– Вот! – благоговейно прошептал Юрка, показывая на нечто, копошащееся в углу.

Это нечто оказалось маленьким, жутко страшным цыпленком, покрытым редким пухом вперемешку с навозной коркой.

– Что. Это. Такое? – стал медленно закипать я.

– Ну, я же говорил, как в сказке. Помнишь, мама читала. Этот, как его… гадкий цыпленок!

– Гадкий утенок, олух!

– Но это ведь цыпленок…

– Цыпленок, утенок, страусенок, какая разница! Ты ради этого меня поднял в такую рань?

– Так интересно же, разве нет? – округлил глаза Юрка.

Я тогда разозлился не на шутку. Подумать только: семь утра, а я стою посреди курятника в трусах и одном тапке. Отвесив брату подзатыльник (несильный, правда – уж очень подкупали его невинные глаза), я побрел досматривать сон.

А вот Юрка не угомонился. Следующие два дня он то и дело заглядывал в курятник посмотреть на своего «сказочного» цыпленка, который, к слову, становился все непригляднее. Бабушка только отмахивалась – всяко, говорила, на свете может быть. И телята двухголовые рождались. А смотреть на чудо-птицу времени нет, хлопот по хозяйству полно.

На третий день гадкий цыпленок пропал.

Отыскался он весьма забавно – тогда, когда мы заметили, что Маркиз наотрез отказывается заходить в свою будку. «Никак, домовой там завелся», – пошутила бабушка. Мы с Юркой, слегка подрагивая от страха, заглянули в конуру и обнаружили там нашего гадкого цыпленка! Изловить мы его не смогли – такой верткий! Только заноз нахватали, а он остался жить там. Маркиз поселился на улице. Каждый раз, когда я проходил мимо и видел его, сиротливо свернувшегося возле будки, стыдил: «Здоровый псина, а выгнать какую-то мелкую заразу не можешь!» На что Маркиз лишь жалобно скулил и прятал нос в лапы.

Гадкий цыпленок почти не высовывался из собачьей конуры, и постепенно мы забыли о нем. Даже Юркин интерес поутих. Неделю-другую нас занимали более важные вещи: купание в озере, лесные ягоды, домик на дереве, в общем, все то, что так редко доступно простым городским мальчишкам. Поздними вечерами, когда бабушка уже спала, мы тихонько, вползвука, смотрели телевизор – обычно страшные фильмы, которые в деревне казались еще страшнее. И вот во время такого привычного просмотра Юрка вдруг застыл, округлив глаза. Они у него и так большие, а в тот момент и вовсе превратились в два блюдца.

– Ага, испугался! – толкнул я его локтем. Но брат ткнул дрожащим пальцем не в экран, а в окно за ним.

А там, в нашем дворе, полыхал приличных размеров костер! Мы выскочили – горела будка Маркиза. Сам пес почему-то не лаял, а лишь жалобно поскуливал в сторонке.

– Колодец, быстро! – скомандовал я. Ведро-другое, и мы погасили пожар. Хорошо, что Маркизова будка стояла отдельно, посередке двора, и огонь не перекинулся ни на что другое.

– Цыпленок! – вдруг заплакал Юрка. – Мой цыпленок! Он ведь все время там сидел… Он сгорел!

– Да погоди, – стал утешать его я. – Он дурак, что ли, сгорать? Убежал он, чудик твой!

– Ку-уда-а он мо-ог… – начал было всхлипывать брат и вдруг умолк. Потому что прямо из еще дымящейся будки выскочил комочек, весь в саже, и побежал, хлопая крыльями, к родному курятнику.

– Цыпленок! – закричал Юрка. – Живой!

Мы кинулись за ним и ворвались в курятник, порядком распугав сонных кур. Цыпленок метался туда-сюда с хрипением, чем-то напоминающим рык. Наконец, нам удалось загнать его в угол…

Юркины глаза-блюдца превратились в миски. А моя челюсть упала и точно укатилась бы куда-то, если бы не была прочно прикручена к голове.

То, что мы с самого начала приняли за уродливый клюв, оказалось на деле маленькой пастью с довольно острыми зубками. А навозная корка при ближайшем рассмотрении превратилась в чешую. И крылья, с ноготь длиной, пока не окрепшие, – но не как у птицы, а как, скорее, у летучей мыши…

В общем, это был вовсе не гадкий цыпленок. Это был крошечный дракон.

Ко мне, как к старшему по возрасту, первому пришел дар речи.

– Этого н-не м-может быть, – выдавил я.

– Так ты видишь то же самое? – прошептал брат.

Нет, давайте еще раз. Чуть заостренная мордочка – теперь на ней были видны ноздри размером с булавочную головку, из которых тоненькой струйкой шел дым. Передние лапки прижаты, оттого мы их раньше не замечали. Хвост… он раньше не был таким длинным, там появились зеленые шипы, точь-в-точь елочные иголки.

Глаза не обманывали. Дракон!

– Не может быть, – еще раз повторил я.

Дракончик сел в углу и сердито засопел, поглядывая на нас желтыми глазками. Его раздражение и досада были такими очевидными, словно он хотел сказать: «Ну что ж вы, люди, жить мешаете!» А потом он… чихнул. Просто чихнул, сплевывая при этом сажу.

– Что будем делать? – шепнул Юрка.

– Давай… покараулим, – это первое, что пришло мне в голову. – Ловить пока не надо, а то с перепугу подпалит весь курятник. Здесь подождем, в дверях, пока не заснет. А заснет, мы его – цап! – и в банку.

Брат молча кивнул, и мы сели у самых дверей, чтобы наше маленькое чудовище не выскочило во двор. Дракончик немного потоптался в углу и направился к одной из несушек. Мы невольно напряглись: съест! (Пусть курица и больше его в пять раз, но это же дракон!) Однако дракончик, как настоящий цыпленок, уткнулся в ее пестрый бок, а курица заботливо прижала его к себе крылом.

– Вот досада, – поморщился Юрка. – Нам оттуда его незаметно не достать.

– Тсс, подождем, – шикнул я.

Так мы просидели где-то час – тихо, почти неподвижно, прислонившись к дощатой стенке. Не очень-то легко это было: августовские ночи довольно прохладны, а сон, который мы упорно старались игнорировать, словно подвесил к нашим векам по маленькому грузику. Но стоило мне перевести взгляд на спящую мордочку дракона, виднеющуюся из-под куриного крыла, как я тут же вспоминал, зачем мы здесь. И сон тут же улетучивался.

И мы дождались того, чего никак не ждали – простите за словесную путаницу.

Дальний угол курятника блеснул голубоватым светом, как будто включился забытый там карманный фонарик. Из этого света появились они – человечки ростом с мою ладонь, в рыжевато-желтых плащах. Их было четверо; двое из них волокли яйцо, очень похожее на куриное, только зеленого цвета и все в ямочках. Они пронесли это яйцо в другой угол и подложили к спящей пеструшке. Один человечек издал тонкий прерывистый свист, и дракончик, дремавший под теплым крылом, тут же проснулся и приковылял к нему.

– Ну нет, – прошептал Юрка. – Вот этого точно быть не может. Мы спим. Это сон. Сейчас проверю…

И со всех сил ущипнул меня за ногу.

И я не удержался – взвыл во весь голос!

Человечки так и застыли на месте, а потом кинулись врассыпную. Кто-то из них вытянул зеленое яйцо и стал подкатывать его обратно, к свечению. Кто-то схватил за крыло нашего гадкого цыпленка и потащил за собой. И пока я пытался сообразить, что к чему, все они исчезли в углу с голубоватым светом.

– Эй! – наконец крикнул я. – Постойте! Пожалуйста!

Но, кинувшись к углу, я понял, что опоздал. Угол был как угол, уже без сияния и даже без единой дырки. Маленький проход закрылся, а человечки с зеленым яйцом и дракончиком бесследно исчезли.

– Болван! – Я хлопнул себя по лбу. – Идиот, олух! Ты зачем это сделал?!

– Как зачем? – удивился Юрка. – Я тебя ущипнул, чтобы мы проснулись. Вот мы и проснулись. А они пропали.

– Мы их спугнули!

– Да кого спугнули-то? Они же нам приснились!

– Человечки? Приснились? Нам обоим сразу?

– А что, не бывает такого?

– Конечно нет! – Я старался перекричать возмущенное кудахтанье кур, которые проснулись от наших голосов. – И ты прекрасно знаешь!

– Это был сон, – упрямо заявил брат. – Вот завтра бабушке расскажу, она точно знает. – И он вышел, явно желая досмотреть этот сон уже в теплой кровати.

Я поднял кое-что с пола и пошел вслед за ним.

Наутро Юрка доложил обо всем бабушке. Он утверждал, что это сон, и высмеивал меня, верящего в маленьких человечков и дракона. Но у бабушки, как всегда, нашлось свое объяснение.

– Никак домовые к нам приходили, – охнула она и перекрестилась. – Только б коза не заболела.

А я больше не спорил с братом. Сон так сон.

Он ведь никогда не верил в сказки и не мечтал туда попасть. Даже в четыре года, когда мама читала ему про ковер-самолет и скатерть-самобранку, он важно заявлял: «Не бывает!» Так зачем же навязывать ему то, от чего он так упорно отмахивается? Пусть считает, что дракончик нам приснился. Что был просто уродливый гадкий цыпленок, который потом сгорел в собачьей будке. А сама будка вспыхнула от брошенного кем-то окурка. Пусть. Я ведь точно знаю, что это не так.

Потому что в ту ночь я поднял с пола маленький рыжевато-желтый плащ. С капюшончиком и золотой застежкой. Я до сих пор храню его между страниц книги «Путешествия Гулливера».

Конечно, я много раз тайком ходил в курятник, и ночью, и посреди дня. Но больше ничего особенного там не происходило. Ни странных цыплят, ни человечков, ни голубоватого свечения не было. Что же все-таки тогда произошло? Я много думал. Быть может, существует параллельный мир, жители которого не больше нашей ладони. Ведь описано же такое в истории о Гулливере! И в этом мире есть драконы, которые тоже совсем невелики. Малыши ростом с цыплят, а взрослые, должно быть, где-то с курицу. Там они не монстры, нет, иначе не бежал бы так наш гадкий цыпленок на свист маленького человечка. Скорее, они кто-то вроде помощников или домашних животных. А к нам этих лилипутов привело то, что в их мире драконы почему-то не вылупляются из яиц. Вот они и подкладывают драконьи яйца к нашим несушкам, а потом забирают детенышей.

Почему? А если в их мире не осталось взрослых драконов и эти малыши –  самые-самые последние? Кто знает. Пока что это только мои фантазии.

Лето закончилось, началась школа. Мы с Юркой вернулись в город. Я ужасно не хотел уезжать, но утешала мысль о том, что застигнутые врасплох человечки все равно не вернулись бы в наш курятник, их нужно искать в другом месте. И я решился показать найденный мною плащ учителю биологии. Это был замечательный старик, немного странный и очень умный, который почти не расставался со своим микроскопом.

Он долго изучал мою находку и делал какие-то анализы, затем сказал мне:

– Занятный сувенир. Где ты его раздобыл? Клянусь, это листья падуба парагвайского, обработанные вяжущим составом для скрепления волокон. А застежка из золота. Тончайшая золотая проволока искусной работы.

Я затаил дыхание и, наконец, спросил:

– А где растет падуб парагвайский?

– Ну… – Учитель пожал плечами. – Южная Америка. Бразилия, Аргентина, Уругвай и Парагвай.

Стоило ли говорить, что эти слова показались мне песней!

Возможно, те страны и не имеют никакого отношения к моим человечкам. Но сердце подсказало, что мне нужно отправиться именно туда.

Пока на этом и заканчивается моя история.

Я перешел в класс, где изучают испанский язык. И постоянно читаю книги о Южной Америке, чтобы, как только я окончу школу и накоплю достаточно денег, отправиться туда. Но моей любимой книжкой остается «Путешествия Гулливера», где я храню свою маленькую находку.

Помните, я говорил в начале, что в сказке мне уготовано совсем другое, такое привычное место? Так вот, о лучшем я не мог бы и мечтать. Потому что это особенная сказка, моя, где мне предстоит самая интересная роль – быть просто собой.

КРЫЛЬЯ БАБОЧКИ

Дверь открыла женщина средних лет с поджатыми губами и хмурым, оценивающим взглядом из-под тяжелых век. Она пригласила войти и повела по коридору, где витал характерный, чуть сладковатый запах застоявшейся воды. «Старость», – коротко объяснила женщина тоном хозяйки, извиняющейся за свисающие обои или выцветшую обивку. Но девушка, шагавшая за ней, знала, что это слово относится не к вещам.

Вскоре они дошли до кабинета. Там были заполнены нужные бумаги. После женщина заварила чай и, деловито размешивая сахар, заявила:

– Скажу прямо: не думаю, что ты задержишься здесь надолго. Все идеалы и готовность посвятить себя благому делу… Они разбиваются в первую же рабочую неделю. В этих стенах нет никакой поэзии – только, так сказать, сплошная проза жизни. Утки, подгузники, еда по всей комнате, крики и капризы. Всякое бывает. В конце концов, тут тебе не санаторий, а дом престарелых.

Девушка молча кивнула. Она казалась совсем юной, почти ребенком: на вид ей можно было дать не больше восемнадцати, хотя в карточке значилось двадцать два. Густые волосы чуть выбивались из строгого пучка, глаза за коричневыми стеклами очков смотрели спокойно и серьезно. Старшая сиделка вздохнула и протянула ей брошюры.

– Вот правила и расписание. Инструменты, перчатки, халат – все в этом шкафчике. И еще совет: купи себе беруши. Некоторые из них так много разговаривают, что голова идет кругом. Приходится в буквальном смысле затыкать себе уши, чтобы отработать смену. Это вовсе не жестоко – старики разговаривают сами с собой, они не ждут от тебя ответа. Просто время от времени кивай, вот и все.

Практикантка улыбнулась и спрятала бумаги в сумку.

– Спасибо за совет. Но я хочу слушать.

На следующий день она уже разобралась, в каком порядке совершать обход. Двух шумных старушек удобно было навещать в первую очередь. Стоило их убедить, что горечь в желудочных смесях вовсе не от крысиного яда, а от коньяка, как они успокаивались, выпивали все залпом и начинали мирно решать кроссворды. Затем нужно было посетить лежачих. И в конец этой очереди девушка поместила одинокого старика в инвалидной коляске, потому что так можно было проводить с ним больше времени.

Этот старик не шумел и не капризничал, не украшал себя обедом и не грозился засадить всех в тюрьму – то есть, в общем-то, не доставлял особых хлопот. Но, похоже, именно его имела в виду старшая сиделка, когда предлагала купить беруши. Он постоянно что-то говорил – тихо, размеренно, хорошо поставленным голосом, – и было ясно, что его не очень-то волнует реальность, в которой он живет. Сухой, сгорбленный от времени мужчина безропотно ел все, что дают, давал одевать себя в любую одежду и не морщился при уколах. Ведь на самом деле он жил не в маленькой комнатке с безвкусно окрашенными стенами – сюда лишь изредка заходил в гости, – а где-то далеко, за завесой многих десятков лет.

– Разве не странно, – начал старик, едва девушка открыла дверь. – Я начисто забыл, что ел на завтрак, но прекрасно помню, как в день моих самых первых школьных каникул мама приготовила пирог с черникой и сметанной заливкой. Мне кажется, куски исчезали прежде, чем я успевал положить их в рот. Сейчас никто не умеет правильно готовить сметанную заливку, а я до сих пор ощущаю ее на языке. Ну разве это не странно?

– Нет, ничуть, – мягко сказала девушка.

Старик слегка вздрогнул. Вероятно, он не привык, что ему отвечают. Но тут же собрался и, рассеянно протянув руку для измерения давления, продолжил:

– А зимой мы с сестрой лепили пельмени. Тесто и начинку делала бабушка, мы просто заворачивали. Соревновались, у кого больше получится. Я не давал повязывать себе фартук – в такие жуткие цветочки – и все время пачкал рубашку мукой. Пятьдесят пельменей, шестьдесят… Есть рекорд! Можно было одеваться и идти гулять во двор. С Анькой. Да, с Анечкой…

Голос старика дрогнул. Он весь сжался, сморщился и принялся разглаживать складки на своих бесформенных брюках. Девушка ласково погладила его по руке.

– Вы, наверное, не знали Анечку, – тихо произнес он. – Мы с детского сада дружили, были не разлей вода. Мальчишки со двора дразнили нас женихом и невестой, но Аня таких оскорблений не спускала: чуть что – сразу в глаз! Летом мы мастерили ролики, зимой строили крепости. У нас были свои тайники на улице. Потом мы пошли в один и тот же класс, помогали друг другу, давали списывать. Но однажды все закончилось.

Старик с шумом вобрал в себя воздух, и юная сиделка не сразу сообразила, что это всхлип. До сего момента она считала, что самое сложное – смотреть, как плачет ребенок. Чтобы не потерять контроль и тоже не разрыдаться, она сосредоточенно стала следить, как слезы путаются в лабиринте глубоких морщин, перепрыгивают через складки и исчезают в седой щетине на подбородке.

– Знаете, что произошло?

– Расскажите мне, – попросила девушка.

– Когда-то мне казалось, что разлучить нас может только пожар, потоп или ураган. Я был глупым мальчишкой! Случился катаклизм куда более мощный – переезд. В другой город, за тысячу километров. Я не хотел этого, но кто станет спрашивать ребенка? Нам с Аней пришлось расстаться, но мы договорились, что обязательно встретимся. А до этого будем общаться письмами.

Мы действительно писали друг другу. Первое время. Анька выводила большие буквы фломастерами, присылала свои рисунки. А потом… у меня появились друзья, такие же сорванцы, как я сам. Жизнь потекла по другому руслу. Я стал все реже отвечать на письма. А она продолжала мне их слать.

Время шло, и в конце концов я заметил одну странную вещь. Когда я расстался со своей подругой, мне было восемь, а ей – на год меньше. Я рос, менялся, а она как будто нет. Ее каракули в письмах оставались такими же детскими, а рисунки – наивными. Когда спросил Аню, на сколько сантиметров она выросла, ответ был: «Ни на сколько», хотя я-то вытягивался с каждым днем. Вскоре я почти перестал ей писать, потому что мне стало неинтересно: я считал себя взрослым парнем, а она оставалась семилетней девочкой.

По-моему, пролетело пять или шесть лет. Мы с семьей оказались проездом в городке моего детства. Я почти забыл об Анечке, но теперь вспомнил: мне было ужасно любопытно, какой она стала. Наверное, очень красивой. Еще меня мучила совесть из-за того, что она прекратила мне писать – наверное, обиделась. Я хотел встретиться с ней и загладить вину.

Но семья Ани уже не жила в прежнем доме. Мои родители начали искать бывших соседей и, наконец, нашли. Я думал, что Анечка заглянет в гости, но пришел почему-то ее отец. Взрослые долго сидели на кухне и разговаривали, а потом позвали меня.

Отрывки из того разговора до сих пор гудят в ушах – и я все не могу поверить. Моя Анечка была больна. И при такой болезни не носят сладости и не дарят веселые книжки. Как оказалось, Аня была приемным ребенком, нездоровым с рождения, просто это не сразу проявилось. В какой-то момент она перестала расти. И физически, и умственно. Она должна была стать девушкой, начинающей расцветать, а оказалась заперта в теле ребенка. А ведь мы все, наверное, должны были догадаться. У Аньки всегда были очень чудные глаза – я таких никогда больше не видел. Желто-карие, даже золотые, с какими-то искорками в глубине. Она стеснялась их и прятала за очками. Ну не могли такие глаза быть у нормального человека! Врачи ставили разные диагнозы, но в основном говорили про карликовость и умственную отсталость.

Рассказав мне все это, отец Ани долго молчал, а потом спросил, не хочу ли я с ней встретиться. И я ответил: «Нет». Я просто испугался! Не хотел видеть Аню такой. Ее отец кивнул и сказал: «Хорошо, так даже лучше». Но я никогда не смогу забыть его голос!

Больше я ничего не слышал о своей подружке. Родители старались не поднимать эту тему. Вскоре я забыл обо всем: да, как ни удивительно, такое можно выбросить из памяти. Я вырос, женился, прожил вполне счастливую жизнь. Вот только я не сразу понял, что тот самый день меня не отпустит. Это как перелом: вроде все срослось и улеглось, а спустя годы все равно ноет. Знать бы только, что я сломал тогда…

Старик замолк. Он даже не заметил, что на нем теперь красовалась новая рубашка, волосы были аккуратно подстрижены, а щеки слегка смочены одеколоном. Он не слышал бульканья чайника и потому не обратил внимания на свежий чай на столе.

– Я испугался, – беспомощно повторил старик. – И мучаюсь до сих пор. А что, если бы я встретился с ней тогда? Ей бы это принесло хоть немного счастья?

– Не думаю, – ответила девушка, доставая из сумки большой сверток. – Скорее всего, она сама отказалась бы от встречи. Все считали ее наивным ребенком, но она понимала, что с ней что-то не так. Она постеснялась бы показаться другу детства, которого всегда тайком любила.

– Как бы я хотел узнать, что стало с Аней потом!

– Возможно, она просто выросла.

Человек в инвалидном кресле встрепенулся и первый раз внимательно посмотрел на свою сиделку.

– Как это?

– В это не так легко поверить, – задумчиво проговорила девушка. – Ваша подруга не походила на других, но это не означало, что она больна. У нее просто было очень длинное детство. Люди сокрушаются о жизни бабочек-однодневок, но ведь наш мир такой огромный. В нем есть создания, по сравнению с которыми они сами – как бабочки…

Старик не отвечал. Он тянулся дрожащей рукой к лицу сиделки, словно хотел прикоснуться к ее щеке или волосам. Девушка поняла его движение. Она улыбнулась и сняла очки с коричневыми стеклами.

Под ними оказались удивительные глаза – ярко-золотого цвета, которые уже никто бы не посмел назвать светло-карими. И в их глубине мерцали искорки, словно далекие звезды.

– Анечка! – потрясенно прошептал старик.

– Я здесь, Владик.

– Но ведь так не бывает!

– Я сама вначале не верила. А приемные родители поняли лишь незадолго до смерти. И знаешь что? Они, наконец, были счастливы.

– Тогда и я поверю, – срывающимся голосом отозвался старик, и его лицо просветлело. – Анечка, ты ходила к нашим тайникам?

– Да, много раз. Я перепрятала стекляшки у старой голубятни. И часто заглядывала в трещину на дубе, чтобы перечитать записки. Ты сказал верно, я была заперта, только не в своем теле, а среди тел других. Но теперь я освободилась. Можно все начинать заново. И первым делом я нашла тебя.

– Ты сейчас уйдешь?

– Нет, я буду здесь, с тобой, – юная сиделка запнулась лишь на мгновение. – Всегда.

Они смотрели друг на друга, соприкоснувшись пальцами, и тишину в комнате нарушало лишь легкое тиканье часов, похожее на шорох крыльев.

– Ну что же я, – в конце концов рассмеялась девушка и развернула сверток. – Чай вот-вот остынет. Посмотри, что я принесла: настоящий черничный пирог, по рецепту твоей мамы. Так что еще остались те, кто может тряхнуть стариной и сделать настоящую сметанную заливку!

ПОСТОЯЛЕЦ

Если бы хозяин Косого Подворья и захотел когда-нибудь поведать свою историю, он бы поставил чайник, накинул на кресло одеяло и начал с того, что всегда не любил пятницы.

О да, Януш Заремба терпеть их не мог! Он уставал от людей, которые приходили и что-то говорили ему, говорили – убеждали, просили, пытались доказать. Но у директора гостиницы, коей формально значилось Косое Подворье, должны были быть приемные дни. И пятница волей-неволей взяла на себя удар.

Сначала, около девяти утра, приходили агенты по недвижимости. Они брезгливо морщились, глядя на побитые молью шторы и паутину в дальних углах, потом вольготно усаживались и начинали вещать. Вещание каждый раз происходило на одной и той же покровительственной волне. Знаете ли вы, пан Заремба, как дорого стоит нынче земля? Осознаете ли факт, что в какой-то сотне километров расположен курорт – настоящий улей, кишащий туристами? Понимаете ли вы, что в наш перенаселенный век так бездумно использовать участок – просто преступление? Вокруг возводят коттеджи, строят многоэтажки, а у вас – одна-единственная лачуга (простите, постоялый двор) на целых тридцати сотках! Давайте продадим все это, клиент уже есть, вы купите себе жилье у моря, а здесь возведут элитный…

На этом месте пан Януш обычно прерывал вещание и предлагал посетителям чай с хурьмой. Агенты вежливо, не без опаски отказывались, потому что не знали, что такое хурьма. Собственно, пан Януш тоже не знал. Но само слово звучало мерзко и действовало как надо. Гости понимали, что разговор окончен, и прощались – ровно до следующей пятницы.

Затем, в начале двенадцатого, обычно заглядывала Ханна. Она садилась у старого письменного стола, словно и вправду была случайным просителем, и какое-то время с легким испугом озиралась по сторонам. У нее были светлые, простодушные глаза с усталыми веками. После неловкого молчания Ханна начинала расспрашивать, как идут дела, и, не дослушав ответ, переключалась на местные городские новости. Она не говорила о своей квартире на углу Осенней и Парковой, но ее мирок укутывал плечи, как бабушкина шаль. Ханна намеками звала с собой, стремилась увести туда, где мирно гудит телевизор, а занавески совсем новые, в цветочек. И нет никаких людей – только они вдвоем…

Пан Януш все понимал и в какой-то момент снова предлагал чай, но уже без хурьмы. Он жалел Ханну. Было что-то трогательное в том, как она пыталась выдернуть его отсюда, словно палку из земли. Вот только палка давно пустила корни. В конце концов темы для разговора иссякали, и Ханна с еще более усталыми и чуть покрасневшими веками тихо прощалась и уходила.

Обычно на этом визиты заканчивались. Можно было откладывать хурьму на дальнюю полку воображения и приступать к обычным делам. Но в ту пятницу, с которой и начал бы свой рассказ пан Януш, все пошло не так. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возник Кнупель, старый уборщик. Он стукнул об пол взъерошенной метлой, как государь посохом, и заявил:

– Я уволюсь! Говорю вам, уволюсь!

– Что на этот раз? – терпеливо спросил пан Януш.

– Да все то же, – буркнул Кнупель. – Кругом ворье, а вы даже ухом не ведете. Говорил я вам, что мою толкушку украли, говорил же, верно? Вы тогда отмахнулись: сам, мол, не помнишь, куда положил. Но я-то все помню! А теперь, что вы думаете, лопаточки на кухне как не бывало!

– Может, Павел взял? – с сомнением проговорил пан Януш. – Не украл, конечно, а так, решил поиграться. Для ребенка здесь раздолье, столько всякой всячины…

– И коня тоже он привел? – ехидно поднял косматые брови уборщик.

– Какого еще коня?

– Следы!

Это слово прозвучало так странно и зловеще, что пан Януш подумал: почему бы самому не уволиться? Закрыть кабинет на ключ и въехать в свободную комнату как обычный жилец. По утрам спускаться в столовую на завтрак, потом идти в общую гостиную, садиться в кресло-качалку у камина и спокойно читать газету. Кто запретит? Ведь, в конце концов, Подворье принадлежит ему самому… Это было заманчиво, но все же так смешно и нелепо. В голове пронесся детский анекдот: «Ма-ам, я не хочу идти сегодня на уроки! – Нужно, сыночек, ты же директор школы!» Поэтому пан Януш вздохнул и спросил:

– Что за история со следами?

– Чей-то конь натоптал на заднем дворе, возле черного хода. Это они проверяли, говорю вам! Машина по нашему бездорожью не проедет, завязнет, вот они и хотели посмотреть, пройдет ли здесь лошадь. Чтобы потом награбленное на нее погрузить – и тыгыдым!

– И кто эти «они», по-твоему?

– Ну мало ли кто… Хоть эльфы те малахольные, которые хотели доспехи по дешевке купить…

– Из клуба фантастики?

– Вот-вот, они самые. У них может быть конь, почему нет?

Пан Януш откинулся на кресле и скрестил руки на груди.

– То есть ты полагаешь, что кто-то хочет вывезти с подворья старый хлам – на лошади?

– Я же, конечно, старый дурак, откуда мне знать, – огрызнулся Кнупель. – Но по мне, это все объясняет. Ну, или есть другой вариант: у нас тут развелась чертовщина и по двору ходил сам рогатый с копытами. Ни то, ни другое мне не по душе. Поэтому я уволюсь, так и знайте!

– Хорошо, – со вздохом согласился пан Януш. – Пиши заявление. Дать ручку?

Уборщик молча уставился на него, потом хрюкнул и вылетел за дверь. Дело в том, что Кнупель не любил писать. За шестьдесят с хвостиком лет, прожитые вне школьной скамьи, он так и не смог сложить из слов ничего путного – будь то письмо, жалоба или заявление. Поэтому он по-прежнему махал метлой в Косом Подворье, несмотря на постоянные угрозы уволиться.

«Следы?» – Пан Януш закрыл глаза и слегка потряс головой. На первый взгляд, это какой-то бред, но ведь Кнупель не мог сам такое придумать. У него вообще туговато с фантазией. Выждав положенное время (нельзя же так сразу демонстрировать, что ты всему поверил), хозяин Подворья вышел из кабинета и направился к черному ходу.

У самых ступенек действительно виднелись отпечатки конских копыт. Они огибали дом, потом спокойной цепочкой тянулись к забору и вдруг просто обрывались. При том что земля была одинаково рыхлой и влажной.

Кнупель наблюдал из-за угла, срывая с прутьев метлы пожухлые листья, и в его глазах явно читалась ухмылка: «Говорил я вам, а?»

– Вероятно, это олень, – проговорил пан Януш будто самому себе. – Или крупная косуля. Лес ведь не так далеко.

– Как же, как же, – донеслось привычное ворчание. – И толкушку с лопаточкой тоже косуля утянула.

– Я спрошу у Павла. Или у пани Вольской – у нее ведь голова, как часы с кукушкой: могла принять твою лопатку за вязальную спицу. Или, может быть, новый постоялец…

– Какой еще новый постоялец? – подозрительно ощетинился Кнупель.

– Тот, что заехал в левое крыло три дня назад. Генрих… или Годрик… не припомню. Быть может, он…

– Никто туда не заезжал.

– Кнупель, ты меня сегодня до приступа доведешь.

– Я вчера там прибирался. Постель нетронута, чужих вещей нет. Да и сколько проходил, никого там не видел. Так что насчет часов с кукушкой – это не только к пани Вольской.

– Мне до маразма еще далеко, – рассердился пан Януш. – Я прекрасно помню этого человека. Высокий, рыжеватые волосы, борода… Сейчас снова эта глупая мода на бороды! Не веришь – загляни в гостевую книгу. Там есть запись.

– Я никого не видел, – упорствовал уборщик.

– Ну что же, значит, наш гость похож на картофельные очистки на кухне. Их ты не замечаешь уже пятый день.

Кнупель, фыркнув, отвернулся и начал остервенело махать метлой так, что комья земли полетели во все стороны. Хозяин постоялого двора пожал плечами и вернулся в дом. Нужно было составить список продуктов на ближайшую неделю, оплатить счета и что-то решить с одним забитым дымоходом. К обеду разговор с уборщиком почти выветрился из головы.

На самом деле с того разговора все и началось, но пан Януш тогда об этом не знал.

* * *

Косое Подворье являлось уже второй реинкарнацией старинного поместья, которым Зарембы владели еще со времен королей. Когда-то оно было больше раза в три и выглядело солидно, даже величественно, но потом разразился пожар. Дед Януша рассказывал, что огонь уничтожил весь второй этаж и восточное крыло, флигель и конюшни тоже сгорели дотла. В пепел обратились многие редкости, которые предки собирали столетиями, но больше всего маленький Януш жалел библиотеку: по семейным преданиям, там хранились редчайшие книги, и многие из них были написаны от руки. Поместье пострадало настолько, что его решили не восстанавливать целиком, а переделать под частную школу: благо, других жилых строений у Заремб хватало.

О школе пан Януш уже знал не понаслышке. Он сам провел в ней детство и часть юности. Строго говоря, это была не совсем школа, а скорее частный учебный дом – место, где проводились внешкольные занятия по интересам. Дети могли погружаться в математику, географию, литературу или музыку, что и делали с удовольствием, даже с восторгом: сказывалась атмосфера этого места. Уцелевшие после пожара артефакты поместья теперь украшали школу. На стенах гордо красовались портреты ученых в тяжелых рамах, словно боевые медали. Полки ломились от цветных пузырьков и бутылей из старой лаборатории; пустотелые рыцари в начищенных золой доспехах молчаливо стояли в коридорах – на страже грааля науки. Кроме того, Зарембы всегда были против утомительной дисциплины и почти солдатской обстановки обычных школ. В партах были ящички для личных принадлежностей и, разумеется, конфет, а на спинку каждой скамейки был накинут мягкий цветастый плед. Ребенком Януш просиживал целыми днями в читальных комнатах с книгами и картами и даже потом, будучи студентом, каждые каникулы приезжал сюда: то ли в школу, то ли в музей, то ли в развалины древнего замка.

Но потом все изменилось. Не в какой-то конкретный миг, а плавно, постепенно, с той же неотвратимостью, как наступает старость.

Заводы, питавшие местные земли, разорились, и деревни со временем опустели. Детей затянули в свои сети города – пауки с асфальтовыми лапами и множеством светящихся прямоугольных глаз. Частный учебный дом стал терять своих учеников, а после смерти старого Зарембы и вовсе пришел в упадок. Люстры начали лысеть, обивка выцветала, а доспехи покрывались ржавчиной. Бывшее поместье превратилось в огромный сарай с кучей древнего хлама, и потому родня очень удивилась, узнав, что Януш выбрал именно эту часть наследства. Разумеется, дедовский пирог разрезали и расхватали еще до строительства курорта. Теперь же многочисленные дядьки и тетки, кузены и кузины кусали локти, что упустили такой лакомый клочок земли.

Став полноправным хозяином школы, Януш долгое время просто жил там, разбирал бумаги, проводил опись, предавался воспоминаниям. Он был счастлив простым счастьем интроверта и мечтателя. И оставался одиноким, несмотря на довольно приятную наружность. Все женщины на его пути оказывались Ханнами, которые ревновали к дому и пытались вытащить своего мужчину из пасти этого деревянного монстра. Но все они потерпели неудачу. Януш намертво прирос к поместью. Он и дальше бы довольствовался ролью отшельника, если бы не один неприятный факт: старое здание медленно, но верно разрушалось. Спасти его могли лишь хорошие средства, которых, естественно, не было.

Попытка обратиться к комитетам по культурному наследию провалилась, и Януш с ужасом понял, что ему придется стать дельцом. Поначалу он вновь хотел открыть учебный дом, но вскоре отказался от этой затеи: мода на такие заведения уже прошла, к тому же в округе было мало учеников. И тогда он решил превратить свой дом в пансионат. Нет, это звучит слишком современно! В постоялый двор.

Так появилось Косое Подворье.

Конечно же, официально оно именовалось не так. Студент-философ, который вселился сюда первым, предложил романтичное название – Подворье-под-Ясенем. Он почти не покривил душой: один ясень у ворот действительно имелся. Пусть дряхлый, лысый и кривой, но кто мог заявить, что это каштан или, к примеру, дуб? Так что изображение благородного дерева присутствовало на табличке над входной дверью и красовалось во всех объявлениях, но Януш все-таки был реалистом. И потому про себя прозвал постоялый двор Косым Подворьем.

Став хозяином какого-никакого заведения, приносящего какой-никакой доход, Януш к своему удивлению превратился в пана Януша – так его стали называть даже знавшие его с пеленок соседи. Подобное обращение со стороны знакомых тяготило, ведь ему не было и сорока (а может, и было, он не любил думать о возрасте). Но все это прилагалось к Подворью: определенный статус, табличка на двери кабинета и треклятые приемные часы.

Поначалу постояльцев как таковых не было, лишь заглядывали на ночь заблудившиеся по дороге на курорт туристы. Но потом появились и постоянные жильцы: кое-кто, завернув однажды, оставался уже надолго. Первым был тот самый студент, который философски заявил, что «скрывается здесь от бренности внешнего мира». Сейчас, правда, его комната пустовала, потому что мир зацапал его обратно – пусть все вокруг тлен и суета, а сессию сдавать надо.

Затем верхний этаж заняла пани Вольска, которая, как подозревал пан Януш, сбежала от родных по дороге в дом престарелых. Это была милая старушка с копной воздушных седых волос – настоящий божий одуванчик. Жила она тихо, платила из какой-то тайной заначки исправно и почти не доставляла хлопот. Кроме одного забавного момента: пани Вольска частенько принимала пана Януша за священника (что неудивительно – благородный профиль и рано поседевшие виски придавали ему некую схожесть с духовным лицом) и каялась в грехах своей молодости. Грехи эти были столь пикантными, что пан Януш краснел до корней волос и пытался побыстрее ускользнуть в свою келью, вернее, кабинет. Содержание исповедей каждый раз менялось и обрастало новыми подробностями, и хозяин постоялого двора уже начал задумываться, не нашла ли пани Вольска в комнате деда Зарембы какую-нибудь книгу «не из библиотеки», вроде «Декамерона».

А две недели назад в Косое Подворье приехали Ирена и Павел.

Истинную причину их появления пан Януш узнал лишь недавно, сложив воедино взгляды, паузы и обрывки разговоров. Молодая женщина сбежала от тяжелого на руку мужа и теперь боялась, что тот найдет их и увезет обратно. Вот почему Ирена напоминала дворовую кошку, которую только-только взяли в дом: она ступала по старым половицам так, что они даже не скрипели – осторожно и бесшумно, на напряженных ногах, прислушиваясь к каждому шороху. Павел же, исключительно деловой человек восьми лет, и не думал тревожиться. С первого дня он полностью растворился в Косом Подворье. Он изучал комнаты, книги, вещи, заглянул в каждый шкафчик и на каждую полку; судя по передвинутой стремянке, мальчишке даже удалось пролезть на чердак. Пан Януш и не думал делать ему замечания, потому что прекрасно помнил свое детство, проведенное здесь, в старой частной школе.

И почему человек не может всегда оставаться восьмилетним?

Пан Януш очнулся от раздумий, подошел к столу регистрации и открыл книгу записей. Ну конечно, старый дурень Кнупель накануне хлебнул лишнего. Вот же роспись нового постояльца от девятнадцатого марта сего года. Буквы какие-то чудные, похожие на готические… Как же его имя? Ручка потекла, и слово смазалось, оставив только большую заглавную «Г». Герасим? Гектор?

За спиной он ощутил легкое дыхание, которое уже научился узнавать.

– Добрый день, – сказал пан Януш, поворачиваясь к Ирене. – Надеюсь, завтрак вам понравился? С утра забыли привезти свежий хлеб, поэтому пришлось заменить его блинами. Наверное, не самая лучшая идея…

– О нет, все было чудесно, – заверила Ирена, улыбнувшись одним уголком губ – второй уголок, по всей видимости, еще не приучился улыбаться.

– А где же Павел?

– Честно говоря, даже не знаю. Для матери это ужасное признание, но здесь я просто не могу за ним уследить. Он как будто растворяется, сливается с обстановкой. Скоро я начну путать его с рыцарями, что стоят в коридоре!

– Что ж, я ему даже завидую… Кстати, вы ничего не знаете о следах во дворе?

Хрупкая фигурка Ирены сразу же стала натянутой как струна.

– Какие следы? – почти шепотом переспросила она. – Мужские?

– Нет-нет, – поспешил успокоить ее пан Януш. – Оленьи, лошадиные или вроде того. Похоже, к нам заглядывали гости из леса, вот я и хотел спросить: может, вы видели что-нибудь из окна.

– А, вот оно что, – с облегчением выдохнула женщина. – Как удивительно. Нет, я ничего такого не заметила.

В этот момент в библиотеке послышался грохот и озадаченное «Ой!». Ирена, всплеснув руками, поспешила туда, чтобы урезонить не в меру любопытного сына. А пан Януш направился на кухню за кофейником, попутно отметив, что дверь постояльца в левом крыле была приоткрыта, но оттуда не доносилось ни звука.

* * *

Вечером все той же пятницы пан Януш, закончив бумажные дела, осторожно вышел из кабинета. Он намеревался проскользнуть в свои комнаты тайком от пани Вольской. Обычно эта дама терпеливо поджидала его в кресле у самых дверей – и пан Януш перетащил кресло в другое крыло. Тогда она облюбовала табуретки в коридоре – от них тоже пришлось избавиться. Пространство вокруг кабинета опустело, но, проходя мимо лестницы, хозяин Подворья понял, что рано радовался. Пани Вольска сидела на перилах.

Она лукаво стрельнула черными глазами из-под тяжелых морщинистых век, и пан Януш в который раз подумал, что этой женщине не к лицу старость. Не в том смысле, что возраст делал ее безобразной – вовсе нет, пани Вольска была очаровательной старушкой. Просто создавалось впечатление, что она без спросу надела на себя седину и морщины – словно девочка, напялившая мамины туфли – и теперь никак не может снять.

– Вот и вы, – радостно возвестила пани Вольска. – А я уже заждалась. Я не все рассказала вам вчера, и теперь эта мысль не дает мне заснуть…

– Э-э, – протянул пан Януш, беспомощно озираясь по сторонам.

– Я почему-то считала, что все это было в Италии, но нет, тогда нам еще не дозволялось выезжать. Скорее всего, я познакомилась с ним у своей тетки – знаете, на одном из тех вечерних приемов, когда матери болтают без умолку, пьют шампанское и совсем не следят за своими детьми…

– Может, вы хотите чаю? Я принесу поднос в вашу комнату.

– О да, пожалуйста, три чашки. Так вот, тетка была та еще ведьма, и мой молодой человек ей сразу не понравился. Глаз у нее был стеклянный, и это выглядело жутко. Она все время по нему стучала, когда глядела на нас: мол, имей в виду, я все вижу! Но к счастью – ох, простите, непристойно так говорить – в тот вечер ее скрутил ревматизм…

– Я за подносом, – быстро сказал пан Януш и шагнул в сторону кухни. – А зачем столько чашек?

– Ну, вы же составите мне компанию, правда, святой отец? И Казимир, я думаю, не откажется.

– Казимир? – озадаченно переспросил пан Януш.

– Ох, как неловко! – схватилась за голову пани Вольска. – Я ведь не должна была говорить, он сказал, что пока не нужно… Казимир живет в верхних комнатах, как раз рядом со мной. Он пока не платит за постой, но вы поймите, это временно – просто он еще не разобрался с нашими деньгами. Так и заявил: какие странные монеты, ни унции серебра! Но вы не подумайте ничего такого, святой отец. У нас все в рамках приличия, и ночью я запираю свою дверь на ключ.

Пан Януш не нашел что ответить. Он просто смотрел в глаза своей постоялицы, а та отвечала ему открытым честным взглядом, в котором застыло ожидание и притаилась крупинка лукавства. Исповеди были уже привычным делом, но вот Казимир – это что-то новенькое! Тревожный звоночек – впрочем, как его и предупреждали… Хозяин Подворья вздохнул и как можно мягче сказал:

– Пани Вольска, ваши родственники вчера звонили. Они очень волнуются. Говорят, что в доме престарелых, под хорошим присмотром, вам будет лучше, чем здесь. Все-таки у вас есть некоторые… эм-м… определенные проблемы с… э-эм-м… с сердцем.

– Вздор!

Старушка затрясла головой, отчего ее легкие волосы распушились, и она стала похожа на упрямый одуванчик.

– С сердцем у меня полный порядок. Оно закаленное, уж поверьте. А вот почки уже никуда не годятся. Это Казимир мне сказал. Мое время скоро придет, он убедил меня не бояться, а я и так не боюсь. Видите ли, я устала носить все это на себе…

В коридоре скрипнули половицы. Пан Януш обернулся и увидел Павла с кипой книг в одной руке и увесистым канделябром в другой, а потом вновь посмотрел на пани Вольску.

– Да, понимаю, – с многозначительной улыбкой кивнула та. – Конечно же, не при детях.

Она легко соскочила с перил и пошла по ступенькам вверх, что-то шепча себе под нос и покачивая головой.

Павел тем временем приблизился к хозяину Подворья.

– Я могу взять в комнату это и это? – деловито осведомился он, носом указывая на книги и канделябр. – Хочу попробовать почитать при свечах. По-моему, здесь только при свечах читать и надо, если только у вас не завалялась керосинка.

Пан Януш ответил не сразу – ему нужно было прийти в себя после разговора с пани Вольской. Мальчик тем временем терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу.

– Конечно, можешь. Что у тебя за книги? Так, «Жизнь и удивительные приключения морехода Робинзона Крузо», «Остров сокровищ» и э-эм-м… «Как понять сложные законы физики». Ну что же, отличный выбор для вечернего чтения!

– Я буду читать вслух! – гордо заявил Павел. – Сэр Гваделот сказал, что этому не мешает научиться. Книги нужно декларировать, вот что!

– Декламировать, – с улыбкой исправил пан Януш. – Что-то не припомню, из каких историй сэр Гваделот? Легенды о короле Артуре? Там вроде бы был сэр Гавейн…

Мальчик вдруг замялся и отвел глаза в сторону, словно оглядываясь на кого-то. По спине хозяина постоялого двора пробежал холодок.

– Только не говори мне… – выпалил он (Боже, что за глупость он несет! Ну да ладно, раз уже начал). – Только не говори мне, что сэр Гваделот живет среди нас!

Павел облегченно выдохнул и улыбнулся:

– Ну, раз вы уже знаете…

– И он сейчас здесь? – спросил пан Януш, чувствуя себя полным идиотом.

– И да, и нет. Он не совсем обычный. Я не всегда его понимаю, но сэр Гваделот сказал, что со временем обязательно пойму. Впрочем, кое-что от него я могу показать. Хотите?

– Да, – просто ответил пан Януш.

Мальчик кивнул, как маленький профессор перед серьезной лекцией, и протянул книги с подсвечником.

– Тогда возьмите, а то я устал все это держать.

Хозяин Подворья принял груз, и Павел, размяв затекшие руки, потрусил по коридору в сторону левого крыла. Пан Януш двинулся за ним. В его голове был полнейший винегрет, состоящий из обрывков фраз и мыслей. Да, пятница никогда не предвещала ничего хорошего, но сегодняшний день побил все рекорды. Кнупель с его конем, пани Вольска со своим Казимиром, а теперь и Павел с неким загадочным сэром… Послушать одного, так в доме почти никто не живет, послушать другого – так стены трещат от непонятных личностей. Ну ладно, мальчишка хочет кого-то показать. Может быть, сейчас все и прояснится…

Павел завернул за угол и остановился так резко, что пан Януш едва не налетел на него и не выронил канделябр.

– Вот и он, – сказал мальчик. – Сэр Гваделот.

Они оба застыли перед рыцарем в доспехах, молчаливо подпирающим стену.

– Ох, – наконец проговорил пан Януш. – А я почти о нем забыл.

– Сэр Гваделот так мне и сказал, – кивнул Павел. – Ну что, я пойду? А то мама, как всегда, уложит в десять, и я совсем не успею почитать.

Мальчик взял назад свои сокровища и гулко потопал прочь. А пан Януш остался. Какое-то время он просто стоял возле рыцаря и смотрел в узкие щелки шлема – туда, где должны были находиться глаза. Потом со смешанными чувствами протянул руку и осторожно поднял забрало.

Разумеется, внутри была пустота.

«Какой же я болван, – подумал пан Януш. – Уже готов поверить во что угодно. Конечно, паренек придумал себе воображаемого друга. Разве я в его возрасте так не делал?»

Он опустил забрало и похлопал рыцаря по плечу.

– Хоть вы-то ведите себя разумно, сэр Гваделот! Ночами не расхаживайте, цепями не лязгайте и все такое прочее. В конце концов, здесь же приличное заведение!

Винегрет в голове постепенно рассасывался. Теперь все казалось таким забавным: и следы лесного зверя, и старческое слабоумие, и детские фантазии. По отдельности все выглядело не так уж странно, а вместе расшатывало реальность. Впрочем, бывают самые невероятные совпадения. Бывает даже парад планет…

Ну и денек сегодня, в самом деле!

– Кнупель! – позвал хозяин Подворья. – Будь добр, завари чай и отнеси его в комнату пани Вольской.

– Я в разносчики не нанимался, – послышался ворчливый голос из кухни.

– Хорошо, тогда сними гардины в зале. Их уже давно нужно постирать.

Повисла пауза. Какое-то время в воздухе ощущалась работа мысли, а потом тот же голос спросил на полтона ниже:

– Куда вы дели чайник?

* * *

После пятницы наступила суббота, и жизнь пана Януша вернулась в привычное русло. По крайней мере, так казалось за завтраком, когда в столовой витал аромат кофейных зерен, а масло плавилось на горячих тостах. Пани Вольска вязала в уголке и чему-то мечтательно улыбалась. Павел ковырялся в тарелке с шоколадными хлопьями. Ирена пила кофе, трогательно обхватив чашку двумя руками, словно пытаясь согреться. А на кухне звякала посуда и фоном бубнило радио «Кнупель-волна» на мотив «сил моих больше нет». В общем, все проходило как обычно.

Если не считать того, что нового постояльца среди них не было.

Пан Януш не видел его с момента заселения, с того самого вечера, как гость, записавшись в книге регистрации и расплатившись за неделю, молчаливо исчез в своей комнате. Уборщик утверждал, что в левом крыле вообще никогда никто не жил, но это вздор – пан Януш видел того человека своими глазами. Наверняка все объяснялось очень просто. Либо пана Г. вызвали по делам так срочно, что он не успел об этом предупредить, либо ему не понравилось Подворье. Пана Януша огорчала последняя мысль, но все же он не мог не признать: его постоялый двор, такой родной и любимый, все же был далек от совершенства. Сам он видел в доме целый мир, волшебный замок своего детства. Для остальных же это была лачуга, забавная, экзотическая, но давно не знавшая ремонта. Так ребенок видит изумруд или сапфир в кусочке стекла, для остальных же это просто бутылочный осколок.

Но, может быть, не для всех?

Павел был без ума от этого места, и его матери оно почему-то нравилось. Нельзя сказать, что Ирена не замечала паутину или пятна на обивке – нет, конечно, она все это видела. Но смотрела без ужаса в глазах, а с интересом и даже участием: вот в этом серванте можно поменять стекла, а люстру – начистить… Впрочем, вполне возможно, что хозяину Подворья это только казалось.

Мальчик одолел последнюю горку хлопьев и с набитым ртом выскочил из-за стола.

– Не торопись так, – мягко одернула его мать. – Допей молоко и скажи «спасибо».

Павел послушно сделал глоток, отчего его щеки раздулись, как у хомяка.

– Мамибо! – промычал он и выбежал из комнаты.

– Ему не терпится приступить к игре, – со смущенной улыбкой пояснила Ирена. – Он ищет здесь сокровища и боится не успеть. Все-таки каникулы заканчиваются уже через два дня…

– Вы уезжаете?

– Да, к сожалению.

Она принялась вертеть в руках чашку.

– Я подыскала школу в новом районе и комнату неподалеку. Но летом мы бы хотели вернуться, если будет свободно. У вас здесь так…

– Необычно? – поспешил закончить фразу пан Януш, опасаясь слов вроде «старомодно» или даже «анахронично».

– …Хорошо! – искренне сказала Ирена и углубилась в созерцание кофейной гущи на донышке.

Повисла пауза, нарушаемая лишь стрекотом спиц пани Вольской. Пан Януш раздумывал, стоит ли заводить об этом разговор, и в конце концов решился:

– А вы видели нового постояльца из восьмой комнаты? Я так и не успел с ним как следует познакомиться.

В глубине души он боялся, что Ирена спросит: «А что, там кто-то живет?» – и пятница начнется снова. Но женщина подняла на него глаза и едва заметно покраснела.

– Вальда? Да, мы пили чай, разговаривали и даже ходили на прогулку в парк. Павел обожает с ним возиться. Говорит, что Вальду нужен учитель. Вы же видели этого человека? Вот уж не представляю, чему еще его можно учить!

– Значит, его зовут Вальд? – удивленно протянул пан Януш. – А в книге была запись… Хотя, конечно, это могла быть и фамилия.

– Вообще-то его полное имя Теогвальд, представляете? Он сказал, что его родители были «целиком и полностью из средневековья». Не думала, что уже тогда началось сумасшествие с именами. Моя свекровь хотела, чтобы я назвала сына Арчибальдом. Слава Богу, хоть в этом я не уступила…

Скулы Ирены напряглись, и она с трудом сглотнула, но потом тряхнула волосами, словно сбросив воспоминания.

– А я уж было решил, что он съехал в первый же вечер, – сказал хозяин Подворья. – Ох уж эти кабинетные дела. Под самым носом кипит жизнь, а я ничего не вижу!

– Нет, нет, все совсем не так…

Ирена вдруг вспыхнула и стушевалась.

– Мы не ходили на свидания, если вы об этом подумали. Просто разговаривали, а иногда гуляли молча. Это было похоже на терапию, понимаете? Вроде ничего особенного, а становится легче. У меня даже мелькнула мысль, что Вальд на самом деле врач. Бывают детективы под прикрытием, а он – этакий тайный психолог. Правда, это слово ему не очень подходит. Скорее нужно что-то средневековое, например, лекарь… Да, отчасти лекарь, отчасти рыцарь…

Пан Януш, немного сбитый с толку таким откровением, попытался пробормотать «Ну что вы…», но собеседница его опередила:

– Я понимаю, что такие подробности вам совершенно неинтересны, но мне почему-то было важно вам об этом рассказать.

– А где сейчас… э-э… пан Вальд? – спросил хозяин.

– Он ненадолго уехал, – ответила Ирена. – Сказал, что ему нужно «привести своих». Наверное, решил показать это место друзьям или кому-нибудь из близких. Возможно, пан Заремба, ваше Подворье-под-Ясенем скоро будет битком набито гостями. Хотя мне оно больше нравится полупустым – такое чувство, будто дом принадлежит только тебе.

Она снова погрузилась в игру с кофейной гущей, и пан Януш почувствовал, что беседа себя исчерпала. Пожелав приятного дня, хозяин Подворья покинул столовую и вышел во двор.

Небо было серым, как обычно в это время года, ноздри щекотал запах прошлогодней травы. Весна как весна. Люди как люди. И все же ощущение чего-то необычного не покидало хозяина постоялого двора – хоть, вроде бы, всему находилось объяснение.

Какое-то время пан Януш просто стоял на крыльце и размышлял, потом позвал:

– Кнупель!

– Чего такое? – всклокоченная голова уборщика высунулась из окна кухни.

– Я же просил тебя закончить с листвой.

– А я и закончил!

– Неужели? А что за свинство возле яблони?

– Это ветер принес, – раздраженно заявил старик. – И еще принесет. Я с силами природы бороться не нанимался. Сегодня я прочищаю дымоходы и о листьях ничего не знаю!

– Ну-ну, – пробормотал пан Януш.

– Что, не верите? – ощетинился Кнупель. – Тогда подойдите и своими глазами гляньте. Я там всю землю утоптал – просто так, что ли?

Его негодующий лик исчез прежде, чем пан Януш успел что-то ответить. Потом с кухни донеслось «уволюсь» (два раза) и «пожалеете» (три).

Разумеется, никаких следов под деревом не оказалось. Хозяин лишь покачал головой и сам взялся за грабли. Кнупель был неисправим, но он являлся такой же частью Косого Подворья, как старый чулан и поржавевшие мечи над камином.

Когда листья были сброшены в компостную яму и прижаты камнями, пан Януш с чистой совестью отправился готовить себе обед. Уже на ступеньках он обернулся и критически оглядел свою работу.

Вокруг яблони было чисто. Земля была чуть взрыхлена, желтоватая трава приглажена. Даже без отпечатков ног, словно всю работу сделал ветер.

* * *

Там не было никаких следов. Ни Кнопеля, ни его собственных. Эта мысль настигла хозяина Подворья ночью; она билась у него в голове и не давала покоя. Ведь такого не может быть! Пан Януш прекрасно помнил, как подошвы его ботинок утопали в рыхлой почве. И вид чистой, нетронутой земли вдруг превратился для него в странный ночной кошмар.

Теогвальд… Гваделот…

Пан Януш вскочил на кровати. Ему почудилось, что за дверью проскрипели половицы. Старый дом прекрасно умел воспроизводить музыку шагов: по коридору кто-то крался. Не тихо шел на кухню или в туалет, стараясь никого не разбудить, а именно крался, замирая и озираясь по сторонам.

Хозяин Подворья тихонько выглянул за дверь. В самом конце, у поворота, мелькнул огонек свечи. Кто-то шел в левое крыло.

Накинув халат, пан Януш двинулся следом. Он ощущал нервную щекотку под кожей, смесь страха и возбуждения – словно ребенок, который захотел молока среди ночи. Вот он идет к холодильнику мимо стен, наполненных монстрами, и гадает: съедят или не съедят? Это не похоже на чувство, когда идешь проверять, не забрались ли в твой дом воры. Да и какие воры со свечой? Даже самые консервативные из них предпочитают фонарь.

Тогда что же – привидение?

Пан Януш тряхнул головой. Он не хотел верить в подобные штуки, но все же не мог ничего с собой поделать: человеку, выросшему среди старинных книг и доспехов, уже не стать реалистом до мозга костей.

Огонек свечи, плясавший вдалеке, опустился вниз и замер: подсвечник поставили на пол, прямо перед дверью комнаты номер восемь. Осторожно-осторожно, ступая лишь по проверенным половицам, хозяин Подворья приблизился к темному силуэту, который оказался на удивление маленьким и тщедушным…

– Эй! – негромко окликнул он.

– Ай! – испуганно донеслось в ответ.

– Павел? – удивленно спросил пан Януш. – Ты что здесь делаешь среди ночи, а?

Мальчик схватил подсвечник; его рука ощутимо дрожала.

– А, это вы, – протянул он с облегчением и вместе с тем с легким разочарованием.

– Да, всего лишь я. А ты ждал кого-то другого?

Ответ последовал не сразу. Какое-то время Павел раздумывал, потом огляделся по сторонам и поднялся на цыпочки. Пан Януш наклонился к ребенку и услышал его шепот с запахом жвачки:

– Ну, вообще-то я жду их.

– Кого?

– Тех самых… Тех, кого хотел привести сэр Гваделот. Разве мама не говорила? Сэр Гваделот предупредил, что я могу испугаться, но я же не девчонка!

– Ты хочешь сказать, что среди ночи к нам приедут гости? И много их там будет? Комнаты никто не бронировал, и завтрак заказан только на пятерых. В конце концов, есть раскладушки, но может не хватить постельного белья…

Последние фразы хозяин постоялого двора уже бормотал себе под нос, забыв о том, что стоит на корточках в темном коридоре, в халате и пижаме, а перед его носом плавится восковая свечка. Если бы Павел читал Диккенса, то решил бы, что перед ним вылитый Эбенезер Скрудж, вообразивший себя директором – только ночного колпака не хватало. Но до таких книжек мальчик еще не дорос, и поэтому тихонько тронул взрослого за рукав:

– Я думаю, им не понадобится белье.

Пан Януш замолчал. Он понял, что у него лишь один выход: включиться в игру. Иначе мозг закипит так, что на макушке можно будет жарить яичницу.

– Почему не понадобится?

– Думаю, они прекрасно обойдутся без кроватей, – доверительно шепнул Павел. – К тому же, сэр Гваделот сказал, что всем хватит и одной комнаты.

Пан Януш вопросительно посмотрел на дверь. Мальчик кивнул. И тогда хозяин Подворья медленно нажал на ручку.

Комната была пустой. В глаза сразу бросалась большая кушетка, застеленная Кнупелевским методом: покрывало вывернуто наизнанку, а подушки стоят тощими пирамидами. Занавески были задернуты, окно плотно закрыто, и повсюду витал запах старого дома.

Никаких личных вещей. Никакого намека на то, что здесь кто-то живет или жил пару дней назад.

– Теперь я понимаю Кнупеля, – пробормотал пан Януш. – Я бы тоже решил, что левое крыло пустует, если бы не видел гостя своими глазами.

– А пан Кнупель его встречал?

– Нет, ни разу. Странно, правда?

– Ничего странного, – серьезно ответил Павел. – Значит, он из тех, кому это не нужно.

– Что не нужно?

– Ну, я не совсем понял. Искать, понимать, задавать вопросы – наверное, так.

Рука пана Януша потянулась к выключателю, но потом он передумал. Вместо этого он взял свечу и принялся разглядывать комнату. От его движений в воздухе поднялась пыль, в углах блеснули рваные нити паутины. Ох уж этот Кнупель!

Но беспорядок вызывал скорее досаду, чем беспокойство; все эти пыльные углы давно стали частью дома, словно старческие пятна на коже. Нет, что-то другое привлекало внимание, резало глаз. Пан Януш сначала не мог понять, что здесь не так, но потом сообразил: ковер в дальнем углу был откинут.

– Ух ты! – восхитился Павел. – У вас здесь настоящий тайный ход!

– Это всего лишь погреб, – отозвался хозяин Подворья. – А я совсем забыл, что вход именно в этой комнате.

Они оба уставились на тяжелое кольцо на крышке, сделанное в ту эпоху, когда люди не принимали простых, банальных, практичных вещей. Оно было витым, «росло» из причудливого железного цветка с узорной серединкой и опиралось на такой же цветок, но поменьше.

– Что там находится? – поинтересовался мальчик. Его зрачки казались огромными, как блюдца, и в них отражалось пламя свечи.

– Старые вещи, которые я не смог выбросить. В основном парты и скамейки. Много-много парт. Я ведь рассказывал о том, что когда-то здесь была школа? Три года назад я все перетащил туда и больше уже не спускался.

– А вы бы хотели туда спуститься… сейчас? Вам не страшно?

– Не знаю, – честно признался пан Януш. – Пожалуй, немного страшно.

– И мне тоже, – сказал Павел, но в его голосе явно чувствовалось предвкушение.

Их руки одновременно потянулись к железному кольцу на полу.

И в этот момент раздался крик.

* * *

Пан Януш почти выронил подсвечник. Он успел вновь поймать его в воздухе, но свечка упала на пол и погасла.

– Это мама? – колючим от страха голосом спросил мальчик и схватил его за рукав. – Это ведь мама кричала!

– Тише! – шикнул пан Януш. – Быстренько лезь сюда и сиди тихо, понял?

Павел, всхлипывая, покорно забрался под стол.

– И не волнуйся, я сейчас во всем разберусь. Наверняка твоя мама крысу увидела. Знаешь, какие здесь бывают крысы? Больше кошек, глазищи горят, но бестолковые – жуть! Возьму метелку Кнупеля и вымету зверюгу во двор. А ты погоди здесь!

– Но если это крыса… – Павел перестал хныкать и громко вытер нос, размазав его содержимое по щекам. – Если это всего лишь крыса, зачем мне сидеть под столом?

– Таковы правила игры!

Хозяин Подворья ляпнул первое, что пришло в голову, а потом пояснил:

– Понимаешь, маме потом будет очень стыдно, что она боялась одна.

– Ладно, – шепнул мальчик и затих.

Пану Янушу тем временем удалось распахнуть старое окно с заржавевшими шпингалетами. Бежать по коридору слишком долго, лучше выпрыгнуть во двор. Крысы? Сроду не было в подворье никаких крыс, а жаль. Сейчас так хотелось в них верить…

Тапки увязли в грязи где-то между яблоней и кустом смородины, и хозяин Подворья дальше бежал босиком по чавкающей траве и колючим веткам. Но он не чувствовал ни боли, ни холода. Весь холод был в груди, словно сердце стучало о ледяную корку: неужели воры? бандиты? пьяные отморозки? А у него нет ни ружья, ни ножа, лишь подсвечник, да и тот не слишком тяжелый…

Казалось, он бежал по двору целую вечность, и лишь в конце этой вечности, спустя много-много лет, вдруг споткнулся и уткнулся лицом в окно пани Ирены.

В комнате находился какой-то мужчина. Пани Ирена знала его, поскольку на ее лице читался не только страх. Там была целая гамма чувств: от ужаса до отвращения, и среди них – умоляющая нотка. Она что-то говорила мужчине, отчаянно жестикулируя, а тот неподвижно стоял спиной к окну. И даже через грязное стекло было видно, что эта каменная, напряженная спина не предвещает ничего хорошего.

«Ее муж», – догадался пан Януш.

Он хотел рвануть раму на себя, чтобы хоть как-то отвлечь внимание мужчины, показать Ирене, что она не одна, – но тут заметил внутри еще одну фигуру. За спиной женщины стоял бородатый Вальд. Рядом с хрупкой Иреной он казался великаном, и пан Януш наконец-то перевел дыхание.

«Не даст в обиду, – пронеслось у него в голове. – Конечно же, не даст».

Но тут стало происходить нечто странное.

Непрошеный гость сжал руку в кулак и замахнулся на свою жену. Он словно не замечал другого мужчины в комнате. Бородач нахмурился, но не шелохнулся. Ирена повернула к нему испуганное лицо…

И тогда пан Януш вломился прямо через окно.

Вернее, начал ломиться – и тут время будто остановилось. Стекло медленно покрылось трещинами, как морозным узором. Потом во все стороны полетели – нет, поползли – осколки, словно воздух вдруг превратился в кисель. Щепки, труха, крохотные мумии давно почивших за рамой насекомых – все это зависло вокруг хозяина Подворья, и он почувствовал себя маленькой девочкой в кроличьей норе. И вместе с тем он абсолютно ясно видел, что происходит в комнате. Кулак мужа Ирены со всей яростью надвигался на нее; бедняжка кинулась к Теогвальду, и тот что-то сунул ей в руки. Какую-то трость с тяжелым резным набалдашником. Ирена дрожащими руками взяла трость, размахнулась… В тусклом свете лампы блеснуло лезвие. Это что же, меч? Где они, черт побери, его раздобыли?

Меч плашмя обрушился на голову мужчины, и тут наваждение закончилось. Пан Януш неуклюже ввалился в комнату.

Он вскочил на ноги, машинально стряхивая с пижамы щепки и осколки. Мужчина лежал на полу, не шевелясь, а над ним склонилась Ирена с совершенно бесцветным лицом.

– Я его убила! – прошептала она. – О Господи, я его убила!

– Вовсе нет, – отозвался Теогвальд. У него был низкий, глуховатый голос, который напоминал шум ветра в печной трубе. – Посмотри на свои руки.

Женщина послушно склонила голову, и пан Януш увидел, что она держит вовсе не меч, а начищенную до блеска сковородку с витиеватой ручкой.

– Все хорошо, – продолжил бородач и легко провел тыльной стороной ладони по щеке Ирены. – Он придет в себя. И это будет уроком…

От его прикосновения Ирена как-то обмякла, закрыла глаза и сонно опустилась в кресло. А Теогвальд наконец-то посмотрел на хозяина Подворья.

– Что… что здесь происходит? – ошарашенно выдавил пан Януш.

Вдруг его тело как будто решило очнуться и бросилось обратно в окно. Мозг еще не успел переварить происходящее, а ноги уже оттолкнулись от рамы и чуть ли не по щиколотку погрузились в землю. Хозяин Подворья добежал до самой ограды, прежде чем заставил себя остановиться и перевести дух. Что это было? Как понимать? А ведь понять как-то надо…

В этот момент из-за туч показалась луна и огромным круглым прожектором осветила двор.

Пан Януш с изумлением и ужасом увидел, что вся земля испещрена следами. Вереницы отпечатков ног, больших и маленьких, женских и мужских, тянулись от забора к дому.

На смену панике пришло туманное оцепенение; пан Януш отупело смотрел на следы и никак не мог сообразить, что же со всем этим делать. Тело отчаянно призывало бежать, куда угодно: в город, в лес, в полицейский участок. Но какая-то часть мозга, еще не совсем замороженная происходящим, монотонно твердила, что Косое Подворье – его оплот, его корабль, и капитану нужно быть там во что бы то ни стало.

Когда в этой внутренней борьбе наметился победитель, пан Януш сделал шаг. Впоследствии он уже не помнил, куда собирался идти – к дому или прочь от него. Да это было и не важно. Ведь рядом с ним оказался Теогвальд, огромный и косматый, как медведь-шатун, и отчего-то мерцающий в лунном свете.

– По-моему, самое время потолковать, – произнес постоялец.

* * *

Возможно, с любым другим человеком эта история продолжилась бы иначе. Были бы крики, бормотания о том, что не нужно так много пить и пора бы проснуться. Но пан Януш вырос в Подворье и с детства чувствовал, что здесь рано или поздно должно что-то произойти. Читая истории об обычных людях, с которыми внезапно случается необъяснимое, маленький Януш всегда негодовал, насколько же герои не умеют сохранять лицо. Много лет назад он поклялся себе не растеряться, если с ним случится что-нибудь эдакое, и теперь вспомнил о своем обещании. Хозяин постоялого двора глубоко вдохнул, расправил плечи и со всем достоинством, которое только может быть у босоного человека в пижаме, согласился:

– Да, самое время.

– Ты уже понял, кто я такой? – спросил Теогвальд, глядя с усмешкой в глаза пану Янушу.

– Явно не турист, который едет на курорт, – осторожно ответил тот.

Постоялец вдруг расхохотался. Его густая рыжая борода затряслась, а усы ощетинились над рядом довольно неухоженных стертых зубов. Он хотел хлопнуть пана Януша по плечу, но потом будто передумал, и широкая ладонь зависла в воздухе.

– Я в тебе не разочарован! – сообщил он. – Так и думал, что из этого тощего мальчишки выйдет толк. Нам сейчас нужны такие, как ты – те, кто способен понять и поверить. Грядут большие перемены, и к ним лучше хорошенько подготовиться.

– Не понимаю, – пробормотал хозяин Подворья.

– Ну, тут лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Хочешь знать, куда ведут эти следы?

– Да, – после недолгой паузы сказал пан Януш.

– Хорошо. Тогда иди за мной.

Теогвальд отвернулся и зашагал к дому. Пан Януш двинулся за ним. Он знал, что в любой момент может шмыгнуть в сторону, убежать, скрыться, он помнил, где была дырка в заборе. Но все-таки шел, потому что действительно хотел знать, что за гости к нему пожаловали. И внимательно смотрел, куда ступать, чтобы не смешивать свои отпечатки и чужие. Впрочем, хозяин постоялого двора мог не беспокоиться хотя бы на этот счет: земля под его стопами оставалась нетронутой.

Они вернулись в Подворье. Теогвальд сразу же направился в левое крыло, и пан Януш поплелся следом. Дверь в комнату гостя была приоткрыта; оттуда выглядывала перепуганная и в то же время восторженная мордашка Павла.

– Сэр Гваделот! – воскликнул он, выскакивая в коридор. – Я их видел! Не целиком, а только ноги, потому что сидел под столом. Так много ног! Сапоги, ботинки, туфельки, даже лапти! В музее к лаптям и притронуться нельзя, а тут ими шаркали по полу!

Тут мальчик заметил хозяина, и ко всем чувствам на его лице добавилась озабоченность.

– А что с мамой? Вы прогнали ту крысу?

– С мамой все в порядке, – поспешил успокоить его пан Януш. – Куда делись все эти люди? Те, что в лаптях и прочем?

– Они ушли в подполье.

– Значит, все уже собрались, – с удовлетворением кивнул Теогвальд.

– Позвольте! – запротестовал хозяин постоялого двора. – Я должен знать, я имею на это право! Кто сюда заявился и зачем? Только не говорите мне, что всей толпе вдруг понадобился ночлег!

– Нет, – сказал его бородатый гость. – Они пришли учиться. Им нужен не постоялый двор, а школа.

– Я не понимаю, – пробормотал пан Януш.

– Да что тут понимать? – воскликнул Павел, прыгая от нетерпения на одной ноге. – Это нужно видеть! Мы ведь пойдем туда, прямо сейчас?

– Если не боишься, – сказал сэр Гваделот.

– Боюсь, но ни за что такое не пропущу!

– Тогда не будем медлить, юный рыцарь.

Постоялец подошел к погребу, поднял крышку и спустился по лестнице. За ним после недолгих раздумий последовал мальчик. И пан Януш остался в одиночестве. Он попеременно смотрел то на темную дыру в полу, то на свои босые ноги и отчего-то вспоминал потерянные тапки.

А потом он подобрал полы халата и со вздохом погрузился в «подполье» – ему показалось, что подвал даже слегка чавкнул, принимая его в свое чрево.

Поначалу было темно. Потом вспыхнула свечка в руках у Павла. По цепочке стали загораться огоньки: все восковые и парафиновые огарки, накопившиеся здесь за много лет. Пан Януш неловко сделал шаг и наткнулся на Теогвальда с мальчиком. Они смотрели на что-то за его спиной.

Или, скорее, на кого-то.

Хозяин Подворья медленно повернулся – и увидел невероятную картину, которая могла быть плодом больного воображения, но никак не правдой. Школьные парты, которые раньше были сгружены друг на друга, теперь вместе со скамейками стояли в ряд. На них лежали тетради, стояли чернильницы, были рассыпаны карандаши и мелки. А за ними… сидели люди. Нет, скорее духи, видения, бесцветные и полупрозрачные. Но они выглядели не так, как обычно представляют призраков. Их кожа была гладкая, почти стеклянная, а под ней клубился туман – словно серая кровь бежала по невидимым венам. Мужчины, женщины, дети, в разных одеждах, из разных времен, устроились за партами, по-ученически сложив руки.

– Не могу поверить! – выдохнул пан Януш.

– Нет, можешь, – возразил Теогвальд. – Ведь все очень хитро устроено. Те, кто не готов воспринять такую правду, попросту ничего не видят. А те, кто способен нас узреть, уже в глубине души верят.

– Они что, все мертвяки? – дрожащим голосом спросил Павел.

– Непотребное слово, – поморщился постоялец. – Нет, мы вовсе не считаем себя мертвыми. Мертво то, что не может двигаться, понимать, мыслить. А мы все это можем. Мы существуем, только по другую сторону жизни. Вроде как нынешние мудрецы называют это из-мере-нием. Как видите, я успел нахвататься учености.

Хозяин Подворья сделал шаг в сторону от своего гостя – аккуратно, чтобы это не показалось вызывающим.

– Мы? – переспросил он. – Почему вы говорите «мы», ведь вы не такой!

– Был когда-то, – хмыкнул Теогвальд. – Ведь по вашим меркам я родился давным-давно. В приходской книге написано – в тысяча триста сорок первом году от Рождества Христова. Доспехи, что стоят наверху, мои лишь отчасти. Заменили грудную пластину: ох и вмятина там была! Удар железной булавой, я после него уж не оправился. После смерти – теперь-то я называю это переходом – я долго бродил в безвременье, не мог понять, что к чему. Потом потихоньку стал осваиваться среди людей. Когда живешь в этом мире, постепенно возвращаешь подобие былой плоти. Я долго бродил в поисках нужного места, и наконец явился сюда.

– Почему сюда? – осторожно поинтересовался пан Януш.

– Здесь особый дух, особая местность. Она теперь принадлежит скорее умершим, чем живущим. Много памяти ушло в землю. Много вещей похоронено. Оружие, одежда, книги – все это было пропитано духом времени, а теперь почва поглотила их. Я говорил с один из ваших мудрецов, и он объяснил, что такие места есть – там, где «концентрация достигла предела». Не думаю, что я все понял…

– Процентное соотношение! – вдруг звонко сказал мальчик.

– Что? – вздрогнул хозяин постоялого двора.

– Ну, это же просто! Если на ограниченной территории умирает много людей и погибает много вещей, то совокупная доля того измерения становится больше, чем этого. Вот почему мертвяки – простите, перешедшие – тянутся сюда, и мы их видим!

Пан Януш открыл рот. Не потому, что эту тираду выдал восьмилетний мальчик: он уже подозревал, что Павел – своего рода вундеркинд. А потому, что вспомнил, как еще его дед, Заремба-старший, сбрасывал в огромную яму позади дома обгоревшие обломки, осколки, детали… и со слезами на глазах закидывал их землей.

– Тут не раз был пожар, – тихо произнес он. – Столько всего сгорело… И библиотека, такие редкие книги!

– Все написанное сохранилось, – успокоил его сэр Гваделот. – Ничто не исчезает до конца.

– Но все эти… люди – вы сказали, что они пришли учиться. Чему?

– Жить среди таких, как вы.

– Зачем? Большинство их даже не видит!

– Скоро увидит. Или не так скоро? Я уже отвык измерять время по-человечески. Но вы-то должны понимать. Об этом написано в древних книгах. Час, когда из-мере-ния сольются, и мертвые окажутся среди живых.

– Апокалипсис! – потрясенно воскликнул пан Януш. – Судный день!

Он обвел глазами созданий, сидящих за школьными партами. Так вот кто они такие! Вестники, предрекающие начало конца.

– Мы все умрем! – заявил Павел с восторженными нотками в голосе.

– Да нет же, – охладил его пыл Теогвальд. – Никто не умрет. Напротив, все соединятся. А к добру или к худу – это уже как пойдет.

– Однако, – неуверенно встрял хозяин Подворья, – если учитывать то, что мы знаем об Апокалипсисе…

– А мы ничего не знаем, – перебил его постоялец. – И уж вы – тем более. Когда-то людям было послание, но оно передавалось из уст в уста сотни раз, обросло байками и домыслами. В нем заключалась надежда, а наши предки превратили ее в страх. Мне известно лишь одно: апокалипсис действительно предвещает конец. Конец того мира, к которому все привыкли, и начало совершенно нового.

– Но зачем? Что тогда будет?

– А вот это мне неведомо. Может, давно почившие мудрецы и знают ответ на этот вопрос. Но я-то не мудрец. Я всего лишь рыцарь, Гваделот из Эйвбери, слушавший вместо книг пение мечей. Теперь я могу лишь ощущать то, что грядет, учиться сам и учить других. А ты?

– Я? – недоуменно уставился на него пан Януш.

Теогвальд, он же Гваделот, плавно провел ладонью по воздуху, и огарки потухли. Осталась гореть лишь свеча в руках у Павла. Призрачные люди исчезли в темноте, и погреб стал вполне обычным, с запахом сырого дерева и пыльных холстов.

– Хватит на первый раз, – сказал постоялец и указал на ступеньки, ведущие наверх.

Хозяин постоялого двора даже не понял, как оказался в комнате. Его бил озноб. Мальчик и гость о чем-то разговаривали за его спиной, но он почти не разбирал слова. Пан Януш вышел в коридор, стараясь вобрать кожей свой привычный мир, ощутить дыхание старого дома, знакомого ему с детства. Но что-то незримо изменилось. Подворье уже не было прежним. Даже стены казались другими, словно под их обшивкой что-то скрывалось. Пан Януш доплелся до лестницы, тяжело оперся на перила и вдруг краем глаза увидел, как мимо проскользнули странные тени.

Это были духи, похожие на тех, что хозяин видел в своем погребе, но вместе с тем в них словно бурлила жизнь. Импозантный мужчина в костюме позапрошлого века, с роскошными напомаженными усами, а под руку с ним – молоденькая дама, почему-то в старом халате, которая заразительно смеялась. Увидев пана Януша, она тряхнула кудрями и стрельнула в его сторону лукавыми черными глазами. А потом вместе со своим кавалером прошла сквозь стену и исчезла.

– Твоя догадка верна, – произнес возникший рядом с ним Теогвальд.

– И что мне со всем этим делать? – упавшим голосом спросил пан Януш.

– Готовить живых к предстоящим событиям – как я буду готовить мертвых. Учить существовать вместе и объяснять порядок вещей. Ты представляешь, что начнется, когда настанет апокалипсис?

– Люди начнут сходить с ума, – медленно проговорил хозяин Подворья. – Появятся секты, которые все будут толковать по-своему. Наступит полнейший хаос…

– Вот именно, – кивнул постоялец. – Поэтому нам понадобятся те из живущих, кто будет готов, кто сможет объяснить всем остальным. Почему бы тебе не набрать учеников? Ведь ты всегда мечтал возродить здесь школу.

– Но я не знаю как… К тому же мне вряд ли удастся сохранить все в тайне. Меня не оставят в покое, пока я не продам этот дом.

Сэр Гваделот звучно расхохотался.

– Это меньшая из всех проблем, – заявил он. – У меня кое-что есть для тебя.

Он сунул руку за пазуху и достал оттуда полотняный мешочек.

– Здесь сбор трав. Он подходит под то, что ты называешь хурьмой. В мое время им спроваживали незваных гостей. Из него получается напиток, довольно болезненный… для самолюбия, но вполне безопасный для здоровья.

Где-то вдалеке прокукарекал петух. Густая темнота за окнами уже стала прозрачно-серой, словно в нее капнули немного молока.

– Рассвет, – сказал Теогвальд.

– А, вы исчезаете с первыми лучами солнца, – понимающе кивнул пан Януш.

– Вовсе нет, какая чушь! Никуда я не исчезаю. Просто надо бы немного поспать. Я учусь заново быть человеком, и у меня вполне получается. Кстати…

Он наклонился к самому уху хозяина и пугающим шепотом проскрежетал:

– Лязгать цепями по ночам – неплохая идея. Только у призраков никаких цепей нет. Людям следует пересмотреть свое отношение к нам, и я надеюсь, что ты им в этом поможешь. А теперь – приятных сновидений. Так здесь принято говорить?

Сэр Гваделот неспешно удалился в свое крыло, а хозяин Подворья опустился на ступеньки и, прижавшись к перилам, провалился в сон.

* * *

Проснулся пан Януш оттого, что нечто колючее толкало его в бок. Он с трудом разлепил глаза и увидел нависшего над ним Кнупеля с метлой.

– Только этого мне не хватало! – проворчал старик. – Мало того, что здесь и так все вверх дном, так вы еще лунатиком стать надумали. Посмотрите на свои ноги, сколько вы грязи нанесли! Охота вам по ночам бродить – так бродите по дому, не хватало мне еще ковры отмывать. Придет день, и я точно уволюсь, помяните мое слово!

– Который час? – вздрогнув, подскочил хозяин.

– Начало восьмого, – фыркнул Кнупель, демонстративно очищая ступеньки от засохшей земли.

– Кто-нибудь уже вставал к завтраку?

– Еще чего! До завтрака не меньше часа. В столовой есть расписание, что и когда подают. А до этого нечего шастать по коридорам, я всегда так говорил!

– Значит, никто меня тут не видел, – облегченно выдохнул пан Януш.

– Я видел, – не преминул напомнить уборщик. – Как наткнулся на вас в потемках, так чуть Кондратий не хватил.

– Переживешь. И пусть это будет самое страшное, что ты здесь увидишь.

– Как же, – скривился Кнупель, яростно шкрябая метелкой пол. – Как же!

Пан Януш, махнув на него рукой, быстрым шагом пошел в свои комнаты. Там он помылся и переоделся. Потом, собравшись с духом, поднялся наверх, к пани Вольской. Позвонил ее родственникам и в нужные инстанции. И уже внизу, в столовой, столкнулся с Иреной.

– Я должна вам кое-что рассказать, – с ходу начала женщина, ее щеки ярко вспыхнули. – Просто хочу предупредить, чтобы у вас не было неприятностей. Вчера ночью ко мне заявился муж. Он угрожал мне, говорил, что заберет сына, и в какой-то момент стал распускать руки. И я ударила его. Треснула сковородкой!

Последние слова Ирена произнесла почти шепотом. Ее глаза распахнулись, а дыхание участилось – казалось, ей было и стыдно, и радостно в таком признаваться.

– Он упал… а потом я ничего не помню. Наверное, от страха я лишилась чувств. А потом очнулась в пустой комнате с разбитым окном. Этот трус так испугался, что не смог найти дверь. Надеюсь, он больше не вернется, ведь ему никогда не приходило в голову, что я могу дать отпор. Разумеется, я оплачу все расходы…

– Нет-нет, – поспешно сказал пан Януш. – Это окно уже было с трещиной, я сам хотел заменить его буквально на днях.

Снаружи раздался легкий визг сирены. Румянец женщины сменился внезапной бледностью.

– Полиция? Неужели этот проходимец на меня пожаловался?

– Это скорая, – объяснил хозяин Подворья. – Видите ли… пани Вольска умерла ночью во сне.

– Ох, какая жалость.

Пани Ирена опустила глаза.

– Впрочем, мне кажется, ее не нужно жалеть. Бедняжка так устала быть старой. Кощунство так говорить, да?

– Думаю, нет, – улыбнулся пан Януш.

Вскоре на завтрак заявился мальчик. Он был в отличном настроении и с отменным аппетитом. Тосты с джемом исчезали с тарелки с космической скоростью и запивались огромными порциями какао. Если кто и пережил без стресса нынешнюю ночь, так это Павел.

– Завтра мы уже съезжаем, – со вздохом сказал он.

А потом заговорщицки добавил:

– Но я рад, что не пропустил ничего интересного! Мы же вернемся, правда, мам?

– Если будешь хорошо учиться, – потрепала его по волосам Ирена.

– Ой, да ладно! Ты же сама будешь скучать по этому месту и по пану Янушу тоже!

– Ты весь измазался, вытри рот, – строго сказала его мать и снова покраснела.

Кончина пани Вольской не осталась незамеченной в округе. На следующий день в Косое Подворье пришла Ханна, чтобы выразить соболезнования и оказать всяческую поддержку. В дверях она столкнулась с Иреной и самим хозяином, который помогал нести чемоданы. Несколько секунд женщины смотрели друг на друга, потом Ханна, мгновенно оценив ситуацию, перекинулась парой формальных фраз с Янушем и ушла. Она была уверена, что когда-нибудь выиграет битву с домом, но бороться с соперницей из плоти и крови не собиралась.

Пан Януш усадил Ирену и ее сына в такси. Мальчик на прощанье крепко обнял его – но не от избытка чувств, а потому, что хотел кое-то сказать на самое ухо.

– Теперь я понял, почему привидения обычно видят в замках и дворцах, а не в каких-нибудь деревенских сараях. В замках, где много людей и вещей, концентрации легче достигнуть предела!

– О чем вы там шепчитесь? – с улыбкой спросила Ирена.

– Так, ни о чем, – небрежно ответил Павел. – Обсуждаем «Робинзона Крузо».

Они тепло попрощались, и машина, наматывая грязь на колеса, двинулась к воротам. А ей навстречу уже топали торговые агенты. Они, видимо, решили, что смерть постояльца – даже по естественным причинам – принесет Подворью дурную славу. А посему есть смысл еще раз надавить на хозяина: вдруг он, наконец, согласится?

Пан Януш не стал ссылаться на занятость. Он проводил посетителей к себе в кабинет, а сам заварил горсть трав из холщового мешочка. Агенты начали свое «вещание», между делом нахваливая ароматный чай, но потом в их эфире вдруг возникли помехи. Один молодой человек принялся звонко икать, а второй выпустил такую отрыжку, что, казалось, даже стекла запотели. Оба с недоумением уставились на свои чашки.

– Да, это тот самый чай с хурьмой, – с радушной улыбкой подтвердил хозяин постоялого двора. – Насыщенный вкус, не так ли?

Агенты что-то промычали и синхронно кинулись за дверь. Пан Януш видел из окна, как они бегали по двору, мечась от одного лысого куста смородины к другому. Позже Кнупель с возмущением рассказывал, как «приличные господа в костюмах» вдвоем вломились в старый деревянный туалет для рабочих и просидели там не меньше часа. И так как сие строение формально находится за пределами участка, убирать он там не намерен. Хозяин возражать не стал.

Большинство преград было устранено, и теперь пану Янушу предстояло заняться делом.

– Кнупель! – позвал он, заглянув на кухню.

– Что еще? – послышался брюзгливый голос.

– Убери в комнатах, поменяй постельное белье и сними, наконец, паутину с карнизов. Ковры я уже выбью сам.

– Для кого такая честь? У нас сейчас пусто, все съехали – и кое-кто, между прочим, ногами вперед. Если будете так загружать работой, меня вынесут точно так же!

– Гости будут, – сказал пан Януш, пропустив последние слова уборщика мимо ушей. – И весьма скоро. Я об этом позабочусь.

– Опять буду воровать, что ни попадя, – не проявил энтузиазма Кнупель.

– Ах да, чуть не забыл. Вот твоя толкуша с лопаточкой. Один постоялец взял их для изучения. Он немного отстал от времени.

– В следующий раз получит метлой под зад… Погодите-ка, а это что такое? Куда, черт побери, подевался штопор? Снова кто-то умыкнул? Ну, знаете ли, всему есть предел! На этот раз я уж точно уволюсь, вот увидите!..

Пан Януш незаметно вышел из кухни и прикрыл за собой дверь. Ему предстояло много работы, но прежде он завернул в левое крыло и подошел к одиноко стоящим у стенки рыцарским доспехам.

– Я попробую, сэр Гваделот, – тихо произнес он. – С этого дня школа снова открыта.

В ответ из-под пола донесся едва слышный звук, напоминающий скрип мела по грифельной доске. Но случайному человеку могло показаться, что под половицами просто пробежала мышь.

Источник:

http://yasminska.com

https://vk.com/jasminska

Content

Ясминска Надея Запредельность