Ольга Елисеева

Лев любит Екатерину

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2014

© Елисеева О.И., 2013

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Глава 1

Кавалер

Декабрь 1773 года. Царское Село

Одиночество – удел верхолазов. Императрица взобралась на горку и огляделась вокруг. Парк был пуст. После вчерашней оттепели сугробы слегка осели, и голые мокрые ветки казались наведены тушью в стеклянном воздухе.

В городе снег давно превратился в коричневую, вонявшую конским навозом жижу. Здесь же он матово белел даже на плотно утрамбованных дорожках. У самых ног Екатерины начинался накатанный пажами ледяной спуск. Съехать на прямых ногах было боязно. Но Като не хотела отказывать себе в маленькой шалости.

Убедившись, что вокруг никого нет, императрица подвернула под себя шубу, уселась на дорожку и оттолкнулась руками. Ехать на куньем меху было приятно и быстро. Только у самого подножия ее несколько раз тряхнуло на ледяных ухабах. Сзади раздались торопливые шаги. Като вскочила, чуть не потеряв равновесие. У нее дух захватило при мысли, что кто-то увидит, как она, вытянув ноги, сидит на земле. Но тревога была ложной – на вершине горки появилась графиня Брюс, старая подруга государыни.

– Я тебя все утро ищу! – закричала она, махая муфтой. – Как тебе пришло в голову уйти одной? Все бегают, не знают, что делать?

– Извини, душа, – виновато улыбнулась Екатерина. Неужели ее одинокое блуждание вызвало переполох?

– Прибыл курьер от брата из Силистрии, – сообщила Брюс.

– Да? И что пишет фельдмаршал? – оживилась государыня.

– Будто тебе неизвестно, – поддразнила ее графиня. – Небось донесения Румянцева попадают на твой стол раньше, чем к нам с матерью?

– Есть вещи, которые не передают в донесениях, – нахмурилась Като. – Что за бумажку ты мнешь в муфте?

Прасковья Александровна просияла.

– Пляши. Тебе письмо от твоего верного, молчаливого, доблестного и безнадежно влюбленного рыцаря.

Она выдернула длинный узкий конверт из плотной желтоватой бумаги и высоко задрала руку. Екатерине не составило труда вырвать письмо у графини.

– Твоя простота тебя когда-нибудь погубит, – строго сказала она. – Идем, прогуляемся к озеру.

– Как? – потрясенно выронила Брюс. – Ты не будешь читать сейчас?

– Всему свое время, – загадочно улыбнулась Като. – Мой верный рыцарь ждал двенадцать лет. Подождет и еще полчаса. Мы дышим воздухом.

Зима 1773 года. Лагерь русской армии на Дунае

– Господин генерал-майор, доставьте нам пропитание на конце вашей шпаги.

Потемкин вздрогнул и поднял глаза. Командующий обращался к нему.

– Провианта в лагере на сутки, – констатировал Румянцев. – Отряды Каплан-Гирея отрезали нас от магазейнов. Вашему корпусу вменяется в обязанность отбить хлеб насущный, пока басурмане его не сожрали.

Глаза фельдмаршала смеялись. Этот человек, казалось, был рожден для безвыходных ситуаций. Они его только раззадоривали. Ему ничего не стоило, имея в запасе тридцать тысяч штыков, а против себя – до восьмидесяти, отдать приказание: «Не терпеть скопления неприятеля». И ведь не терпели! С тысячей сабель ходили против шести. Что там магазейны отбить!

Три года назад новоиспеченному генерал-майору и в голову не пришло возразить Румянцеву, когда тот распорядился форсировать Прут на стремнине, против быстрого течения. Лошади захлебывались пеной, били ногами, не в силах выбраться из донных водоворотов. Впрочем, почти весь отряд Потемкина миновал препятствие, как на экзерциции. А кто утонул – плохой боец.

Гриц только тогда понял, с кем свела его судьба. Прежние командующие – Прозоровский и Голицын – неплохие генералы, с опытом, с пониманием, но… без куражу. Этот же – Везувий. Принимал армию прямо на марше. Пронесся мимо плетущихся полков, обдал пылью, а солдат, словно святой водой окатило.

Потемкин ехал впереди отряда – тогда еще не корпуса – свободно, расслабив спину и повесив голову на грудь. Запорожцы научили его отдыхать в седле. Выходило сносно, только посадка должна быть не манежная, а как у казаков: стремена покороче, спину повольнее. Он и своих кавалеристов подначил сменить манеру. Кавалергарды мигом переучились на казачий лад, и спали верхами и мочились с седла… Со стороны выглядело почти по-татарски. Начальству не нравилось. Гриц уже огреб пару выговоров, но, видно, упрямство родилось вперед него.

Генерала разбудило громовое «ура», лавиной катившееся от хвоста колонны. С таким неподдельным энтузиазмом наших не заставишь орать даже в атаке, тем более на марше, когда ноги устали, а на языке ни одного слова, кроме матерных. Солдатня и кричала матом, только в крайнем ликовании. Гриц удивленно повернулся к пехотинцам, шедшим параллельно конной колонне:

– Братцы, что это?

– Как что? Дурья твоя башка! Батюшка приехал! Петр Александрович!

– Дождались сердечного! Ура! Ура графу Румянцеву!

– Говорят, он нравом крут? – осторожно спросил Потемкин. Про Румянцева болтали всякое.

– Ох, и жутко же с ним в атаки ходить! – отчего-то в полном восторге отвечал усач-ветеран, явно тянувший лямку еще с Семилетней войны. – Ох, и стращал он нас, ох, и тяжел на руку! Отец родной! Как взглянет, как крикнет, рублем подарит. Не от неприятеля, от него поджилки тряслись! – и пехотинец в неописуемом восхищении снова затянул «ура».

Потемкин так ничего и не понял. «Собака палку любит! – внутренне возмутился он. – Хотят кнута и пряника. Да, чтоб в одной руке».

Кнут не замедлил явиться.

Румянцев мчался по пыльной дороге прямо на кавалеристов и никак не мог миновать отряд Грица. Временами он спешивался, подскакивал к какому-нибудь солдату и вопрошал: «Петрович! Ты, что ли? Узнал! Совсем седой, черт!» И они обнимались. Таких Ерофеичей, Кузьмичей и Иванычей набралась уйма. «В третью кампанию уже иду я с тобой, граф Петр Александрович, – разрыдался один ветеран. – Только ты нас, надёжа, и умел против пруссаков поставить». «Ничего, батя, – отвечал ему фельдмаршал. – Дай срок, я вас и против турка поставлю. Да мы еще десять кампаний отвоюем!»

Все это выглядело необычно. Прежних командующих служивые так не приветствовали. А те, в свою очередь, панибратства с нижними чинами не поощряли. Впрочем, через минуту Потемкин понял цену панибратства. Фельдмаршал на всем скаку налетел на его отряд.

– Это что такое?! – взвыл он. Глаза его выкатились, точь-в-точь как у покойного государя Петра Великого на чугунном бюсте Растрелли. Губы затряслись. На виске задергалась синяя жилка. Тяжелые бульдожьи брылы дрожали, косматые брови шевелились. Граф был страшен. – Как посмели?! Что за выправка?! Где ваш командир?!

Потемкин предстал пред грозные очи командующего. Сердце у него сжималось. Он не отличался робостью, но фельдмаршал запугал бы и Кощея Бессмертного. Громадного роста, тучный, на мощном першероне, у которого едва пар не валил из ушей, Румянцев подавлял любого.

– Сию минуту всех сгною! Я вам розог! В солдаты пойдете!

Гриц не выдержал:

– Ваше сиятельство, осмелюсь доложить…

– Молчать! Щенок! Набрали калек в армию! Сидеть верхом не умеете, а туда же, турка бить!

Григорий почувствовал, что его заливает холодный гнев. Если он сейчас же не осадит эту наглую скотину, то просто разорвется изнутри.

– Не смейте на меня орать! – рявкнул он. – Извольте обращаться по уставу!

– Да как ты…

Потемкин не слушал.

– Я сам кричать умею! Мои кавалеристы прекрасно обучены! Смогут продемонстрировать любой маневр. Прямо на этой дороге. Надо – сметут телеги и пехоту в кювет. Надо – пройдут из головы колонны в хвост, никого не побеспокоив. Это мы взяли укрепления под Хотином! Это мы отбили полон у Осман-паши…

Он осекся, потому что фельдмаршал, сидел, подбоченясь, и хохотал во все горло.

– Кричать ты умеешь. Это точно, – покатывался он. – Хотин – хорошо. Осман-паша – еще лучше. Но что это за выправка, сынок? Где вас учили?

Потемкин сложил руки рупором и проорал нарочито зычно:

– Слушай мою команду: на манеж! Рысью!

Кавалеристы мигом подтянулись. Спины выпрямились. Ноги пришлось выпростать из стремян – коротковаты для правильной посадки. Лошади, казалось, без всякого понукания перешли на рысь.

– Красиво, – бросил граф. – Почему постоянно так не ездите?

– Для сбережения сил. Люди отдыхают. По-казачьи вольнее будет.

– Ладно. Черт с тобой, – фельдмаршал махнул белой пухлой ладонью. – Ишь горластый выискался. Фамилия?

– Григорий Александров сын Потемкин! – отрапортовал Гриц.

Граф раздумчиво пожевал губами.

– Потемкин… А не ты… Да нет, не может быть… Не твой родственник заместителем обер-прокурора Синода служит? – По лицу Румянцева пробежала тень. – Мне здесь кузены столичных шишек не нужны. Награды чужими руками загребать!

– Это я, – смутился Григорий. – Служил в Синоде под началом господина Милиссино. Имею чин камергера при дворе… Но ведь теперь война. Какой Синод?

Граф ошалело мотнул головой. У него в мозгу не укладывалось, что петербургский хлыщ с хлебной должности сиганул в окопы. Зачем? Из каких побуждений? Либо спятил, либо… слишком высоко метит. Скорее, второе. Румянцев повеселел. А парень не промах. Ему нравились такие.

– Небось теперь в генералах ходите? – буркнул он. – В первом же деле проверю. И если что, лишу списочного чина.

Сейчас смешно было об этом вспоминать. «Первые» дела повалили, как груши с дерева. Румянцев воевал зимой. Устав ему не указ. Где вы видите зимние квартиры? В голой степи? Сначала отбейте у турков кров и хлеб, а потом лежите на печи, бока грейте! Таково было его убеждение.

Четвертого января в самый мороз случились Фокшаны. Удила примерзали к лошадиным губам. За голую саблю страшно было взяться рукой. А как пошла писать губерния, так все отогрелись, своей кровью и турецкой. Восемнадцатого января – крепость Браилов пала к ногам взмыленных всадников. Не переседлывая, отряд Потемкина совершил рейд на Бухарест и взял по дороге городок Журжу.

Дул пронизывающий февральский ветер, сметая со степи пыльный снег. Лицо распухало от тысяч колких ледяных иголок. Коней валило – такой иной раз налетал шквал. Дымом и отсутствием видимости запомнилась Рябая Могила. Когда вестовой подсказал к Потемкину и передал приказ преследовать бегущего неприятеля, Гриц удивился: «Как? Уже?» – и спросил, в какой стороне турки.

После зимних боев фельдмаршал крепко залюбил Потемкина и выхлопотал для него орден Святой Анны. Летом, как форсировали Прут, генерал получил первого Георгия. При Лагре подтвердил, что не зря награждали. А вот к Кагулу не успел – метнулся в длинный рейд на Измаил и Килию. По пути заглянул в прибрежный городок Цембры, пожег неприятельские суда и вывел с полтысячи христиан, приготовленных к отправке в Стамбул: много рабов, большие барыши… Не будет вам, басурмане, ни пленных, ни денег.

Теперь вот Каплан-Гирей отрезал армию от магазейнов, и вся надежда была на кавалеристов Потемкина. Быстро скачут, больно бьют. Авось татары не успеют все галеты понадкусывать.

– Каплан по-турецки «тигр», – бубнил справа от Грица долговязый паренек-переводчик, только что присланный из Коллегии Иностранных дел.

– Один Каплан упал в Лиман, – отозвался Потемкин. – Какие еще рифмы есть?

– Шалман и капудан, – ошалело хлопал глазами переводчик.

– Ну, до капудана нашему не дорасти, – рассмеялся Григорий. – Мы его раньше утопим.

Легко сказать. Корпус Потемкина поредел и не дотягивал до двух тысяч. С пятитысячным войском Тигра он столкнулся у валашского монастыря Родовозы. По степи на версту тянуло дымом. Не домашним, печным и хлебным, от которого весело на сердце. Другим – прогорклым, полным жирной человечьей копоти. Гриц скосил глаза на своих, многие крестились. Другие деловито матюгались, вытягивая сабли.

Стены у молдавских монастырей – так, беленая глина. Народ живет бедно. Крыши кроют тростником, полы земляные. По-нашему, хлев. По-здешнему, обитель. Не пойми на что позарились нехристи. А, скорее всего, ни на что. Так, походя, запалили. Чего собак жалеть? Они еще русским начнут провиант возить! И смешнее всего, что не народец местный снабжал армию – ему по нищете нечем – а русские нет-нет да подкидывали волохам пожрать из магазейнов. Тоже ведь христиане, дети у них.

Что-то слышал Потемкин про Родовозы. Майор Сатин был там в прошлом месяце. Закон наш, вот и поехали ребята причаститься. Ржали потом неделю, рассказывали, какие молдаване тупые, никак русского языка не разумеют. Но главное – сколотили себе крест из здешнего же белого тополя, даже обстругали хреново, весь в занозах. А архимандрит и говорит: этот крест сделан из остатков Животворящего Креста Господнего. Сами же строгали, и сами поверили. Как дети!

Гриц тогда подумал: хорошо быть такими детьми. По простодушию внидут в Царствие Небесное. А Сатину запретил людей в местные церкви водить. Некрасиво потешаться над чужой бедностью.

Пустив коня рысью, Григорий привстал на стременах и начал высматривать, нет ли поблизости татарских конников. Их летучие отряды всегда окружали большое турецкое войско, двигались параллельно ему, объезжали окрестности. Нет, уже проскочили. Ушли вперед. Дозорные метнулись к монастырю. Вернулись, едва не сблевывая через узду.

– Не надо, не надо туда! – замахали руками. – Они всю деревню… Не на что там смотреть. Живых нет. Дед один сидит у околицы, плачет.

Нашли деда.

– За что ваших, отец?

Переводчик не понадобился. По-волошски уже многие навострились. Особенно господа офицеры, которые знали французский. Одни корни у слов. Чудно: до Парижа далеко, народ кругом дикий, одевается в дерюгу, а лопочет на романский лад. Потемкин тоже пару раз попробовал – получилось.

– Что тут было? – спросил он строго.

– Хотели иконы пожечь. А наши побежали крест защищать. Все, кто был. Я вот хромой. Так они и их заодно.

Бог ты мой! Гриц провел ладонью по лбу. Ради струганных досок. Ради своей же выдумки. Сошла с ума деревня!

Он велел верховому посадить старика за спиной. Не один монастырь на свете. Найдется, где беднягу оставить. А сам галопом поскакал глянуть пепелище. Может, все-таки кто-то уцелел? Его сопровождало около десятка всадников. Настороженные, злые. Какой бы смешной и бедной ни была обитель, а все-таки своя, и глумились здесь не над дикарями-волохами – над единоверцами. Потому и убили всех.

Проехали под обугленной аркой ворот. Вокруг – мамаево побоище. Люди вповалку, порубленные, потоптанные лошадьми. Резные двери в храм – единственная красивая вещь – выбиты. Потемкин хотел спешиться. Ребята удержали.

– Я что, татарин, на коне в церковь въезжать? – плюнул, слез, перекрестился. Жутко стало стаять на земле среди мертвых тел. Наступил на створки. Под ногами выпуклые виноградные грозди, ангелы с трубой. «Что же вы, братцы, не дунули в срок? Мы недалече были, могли бы поспеть…»

Гриц вытащил из кармана платок, когда-то белый и когда-то шелковый. Закрыл лицо и переступил порог. Сгорело все. Да и чему было гореть? Даже глина стен пошла глубокими трещинами. Не осталось ни единого угла, который не облизали бы жадные языки. Потемкин глянул в алтарь. До креста огонь не добрался. Прихожане завалили его собственными телами. Генерал наклонился и не без труда поднял грубо сколоченные доски. Как были, в сучьях и зазубринах от плохого рубанка.

– Эй, Сатин, этот крест?

– Он, ваше благородие.

– Надо бы с собой забрать.

Жутко было переступать через обугленные тела. Лежали и женщины, и дети в рубашонках, обгоревших, как кора дерева.

– Поехали, – Гриц махнул рукой. – Есть у нас еще дело до одного Тигра.

Пять тысяч – не шутка. И все же после Родовозов кавалеристы озверели. Заметив издалека длинную вереницу телег, стада быков и конские табуны, Потемкин понял, что посреди этого хаоса движется вражеская конница. Идет не быстро, отяжелела от добычи. С ними пешие – полон. Где взяли в разоренной степи, бог весть.

Генерал-майор отдал приказание разделиться на отряды. По ближайшей балке пройти параллельно неприятелю. Отрезать обоз с невольниками и скотиной, чтоб не мешались под ногами. И ударить кучно. Лучше всего действовали, как всегда, казаки. Атаман Павел Головатой с двумя сотнями человек варварским, но изящным маневром отсек хвост турецкой змее. Выскочил из-за кургана и с гиканьем начал теснить полон назад.

– Стоять! Стоять! Куда прете! Скотину держи! Разбежится!

Люди настолько отупели, что не сразу поняли, где наши. А, поняв, не знали, что делать. Попадали на землю, закрыли головы руками, завыли. Боялись, что в суматохе потопчут их и ребятишек. Потемкин этого тоже боялся. Но Головатый оцепил полон и отрядил с полсотни казаков сгонять разбредшийся по степи скот.

Действовали так, будто и не сомневались в победе. Между тем кавалеристы ударили на врага, и завязалась страшная свистопляска. Вот вам Родовозы, вот вам тополиные кресты, вот пленные, вот коровы… а вот смерть с косой в образе чубатого запорожца или усатого драгуна. Никогда не считал Потемкин турецких конников слабыми противниками, правда, и не равнял с янычарами. Янычар в войске Каплан-Гирея не было. И это решило если не само дело, то скорость развязки. После яростного часового боя турки побежали. Больше половины остались на земле. Генерал-майор махнул рукой, выдвигая казаков на преследование, а своим велел перестраиваться и догонять Головатого. Мало ли что еще басурмане выкинут. На переправе через Олту запорожцы порешили остальных. Лишь маленький отряд с бунчуком успел переплыть, а в самом центре, под защитой горстки татарских конников – Каплан на белом, как пена, жеребце.

Но на этот случай у Потемкина в корпусе имелось подкрепление башкирских лучников. Как в Ноевом Ковчеге, всякой твари по паре. Подозвав одного из них, генерал спросил:

– Видишь того, в синем халате, с золоченой саблей? Снимешь его?

Башкир, не отвечая, прищурился, оттянул тетиву до уха и разжал пальцы. Секунду спустя Каплан застыл с поднятой рукой и грянулся с седла лицом в воду.

– Прямо в глаз! – восхитился майор Сатин.

– Зачем же в глаз? – с неодобрением произнес Потемкин. Ему, по причине собственной кривизны, все связанное со зрением, казалось неприятным.

– Халата пожалел, – башкир радостно осклабился щербатым ртом. – Если выловим, господин начальник, отдашь мне?

– Возьмешь и саблю в золоте, если приведешь коня.

Башкир засвистел своим, показывая на реку. Гриц обернулся к переводчику, все это время скакавшему подле него.

– Я же тебе говорил, что Тигры не плавают.

Полон был большой и разношерстный. Однако не волошский, сразу видно по платью. Вернее, по его остаткам. Женщин, как водится, больше, чем мужчин. Дети – не выше тележного колеса с матерями, остальные отдельной группой, продаваться будут без родителей.

– Насортировали уже! – в сердцах плюнул Головатый. – Нехристи. Тикайте, робяты, до мамок, у кого найдутся.

Нашлись не у всех. Иные потерянно бродили среди пленников, выкликая родные имена.

– Дяденька, – кто-то подергал Потемкина за стремя. Генерал обернулся. Внизу стоял мальчик лет восьми, ветер шевелил его грязные белые волосы. – Моих нет. Померли дорогой. – Он серьезно смотрел на Грица, от него ожидая решения своей участи. – Я побираться не хочу. Я дюже умелый. Я вам коня буду чистить, рубахи штопать. Возьмите меня с собой.

– Тебя как звать?

– Федором.

– Ступай, Федя к нашим, – генерал махнул рукой в сторону коников. – Кто-нибудь посадит тебя на круп. А там разберемся.

Мальчишка побежал к кавалергардам, сверкая угольно-черными пятками, ветер раздувал на нем рубаху пузырем.

– Я гляжу, вы русские? – с удивлением спросил Гриц одного мужичка, обеими руками сгребавшего вокруг себя мелюзгу: «До кучи, детки, до кучи!»

– Известно, не агаряне, – отвечал тот по-книжному. – С-под Елисаветграда идем. Есть еще из Бахмута. Новосербские мы, ваше благородие. Вот моя деревня, Семь Колодезей, одни ребятишки остались. Священник я тамошний. Отец Михаил.

Потемкин спрыгнул с коня, преклонил колени, сложил руки.

– Честный отче, благословите.

Поп порылся под рубахой, снял с шеи нательный крест на грязной шелковой нитке и, как положено, несколько раз осенил генерал-майора.

– Храни тебя Бог, голубчик. Что же теперь с нами будет?

– На нашу сторону пойдете, – ответил Гриц, вставая. – У Бендер христиан собирают и под охраной переправляют обратно в Новую Сербию. В Елисаветграде приют, госпитали. Магазейны полны. Не голодают, в общем. В Бахмут не ходите. Сожгли его.

Священник горестно покачал головой.

– Ну, помогай тебе Бог, сынок. Буду молиться.

Они расстались, и Потемкин поехал вдоль обоза, табором, развалившегося посреди дороги. Спасибо запорожцы всегда знали, как обиходить отбитое у нехристей добро. Уже и быков сгоняли потеснее, вокруг лошадей щелкали бичами, поправляли тележные колеса. Вот он провиант – на конце шпаги.

– Ваше высокоблагородие, – подскакал Сатин. – У одной подводы наши француза взяли.

– Какого француза? – не понял Гриц. – Где мы, где Париж? Откуда он здесь?

– От Святого Духа! – огрызнулся майор. – Мне почем знать? Говорю, француз. Сами посмотрите.

Пришлось посмотреть. И даже убедиться в майорской правде. Длинный, как оглобля, господин в белой форме – это в здешней-то грязи – без знаков различия сидел у телеги на перевернутом колесе, а казаки кружили вокруг него на конях и с безопасного расстояния тыкали пиками. Не сильно, а как лиса ежа лапой. Это еще что за чучело?

– Кончай дурить, ребята! – окоротил их атаман.

– Кто вы и как сюда попали? – обратился Потемкин к незнакомцу по-французски.

– О! – возопил тот с таким облегчением, будто ему открылись врата в рай. – Вы офицер? Европеец? Я счастлив.

– Я генерал-майор Потемкин, – представился Гриц. – Прошу вас назвать свое имя.

– Русский, – опечалился пленный. – А у вас такой хороший выговор, я подумал, возможно, вы… волонтер из Европы.

– Нет, я варвар. – Гриц начинал терять терпение. – В третий раз прошу вас назваться.

– Тысяча извинений, мой храбрый победитель. – На лице француза продолжала играть непринужденная улыбка, точно они встретились в парижском салоне, а не посреди чиста поля. – Я барон де Тотт, представитель Его Христианнейшего Величества при армии султана Мустафы III. Турки ведь наши союзники, вы знаете, – как само собой разумеющееся обронил он. – Каплан-Гирей разбит? Печальный конец всех завоевателей. Я сдаюсь в плен. Попрошу зафиксировать где-нибудь, что я не оказал сопротивления и имею право сохранить дипломатический багаж. А то эти дикари… – француз покосился на запорожцев.

– У вас нет никаких прав, – спокойно заметил Потемкин.

– Но я военнопленный!

– Вы среди дикарей.

Гриц спешился и полез в телегу. Она представляла собой походную канцелярию. На полу стояла пара сундуков, по-видимому, с дипломатическим багажом. Вскрыв их, Потемкин убедился в правильности своей догадки. «Удачно получилось, – думал он, разворачивая рулоны скрученных в трубку донесений, пробегая пальцами по плотным картонкам шифровальных кодов, вороша тетради с путевыми заметками. – То-то будет в штабе, чем заняться!» Его внимание привлек один из черновиков. Судя по дате, последнее донесение. Вероятно, уже отправлено. Интересно, что пишут в Париж из нашей глухомани?

Потемкин начал читать, и через минуту кровь бросилась ему в лицо.

– Шо вин каже? – с любопытством осведомился Головатый.

– Перевести?

Атаман кивнул.

– «До десятка невольников, три-четыре отары овец, двадцать волов, табун лошадей – добыча одного татарского воина. Что за прекрасное зрелище! Головы детей выглядывают из мешка, подвешенного к седлу. Молодая девушка сидит впереди всадника, мать на крупе, отец на одной из заводных лошадей, сын на другой. Скот впереди, – все идет и не сбивается с пути под бдительным оком хозяина. Колония, цветущее состояние которой угрожало интересам Вашего Величества на Босфоре, разорена».

Потемкин медленно поднял глаза на де Тотта. Взгляд его был тяжел, и француз поежился.

– Скажите, господин барон, – процедил Гриц, – чем все эти люди, – он махнул рукой в сторону пленных, – помешали интересам Его Величества?

Де Тотт вжал голову в плечи. Вероятно, в его багаже можно было найти много чего похлеще.

– Ну и шо з ним робить? – Головатый задумчиво мял носком сапога ком земли.

– У степ! – заорали запорожцы, крутившиеся вокруг на лошадях.

Атаман поднял на генерал-майора вопросительный взгляд. Тот молчал. Он имел право казнить любого пленника, если речь шла о татарине или турке. Но дипломатический представитель европейской державы – птица иного полета. Таких обычно задерживали, долго допрашивали, а потом предъявляли на очередной мирной конференции. Мол, вот, поглядите, Версаль тайно поддерживает наших врагов, а еще смеет предлагать посредничество! Петербургские чиновники обожали изображать обиженных. Но захваченные дипломаты, дорвавшись до конференции, начинали обвинять русских во всех смертных грехах. Звери, варвары, чума Европы! В прошлом году в Фокшанах Потемкин насмотрелся на целую свору баронов де Тоттов, запрещавшую туркам заключать мир.

Гриц пожевал травинку и сплюнул.

– Вешать, так вешать, – сказал он.

– Как вешать? – не понял Сатин.

– Высоко и коротко.

Казаки завернули барону руки за спину. Генерал-майор не стал смотреть, как они запихали де Тотту кусок бумаги в рот – то самое скомканное донесение, которое выпало у него на землю. Потом подтащили к ближайшей кривой иве на берегу Олты, посадили верхом, подвели коня под толстую ветку, накинули на шею веревку и с гиканьем ударили нагайкой по лошадиному крупу.

– У степ, – про себя повторил Григорий. Губы его сжались в жесткую складку. – В степь.

Вечером генерала пригласили в палатку командующего. «Уже донесли. – Потемкин чертыхнулся. – Что за народ?»

Румянцев сидел за раскладным походным столиком и двигал по доске шахматные фигурки.

– Научили бы вы меня, Григорий Александрович, играть, – обратился он к вошедшему. Вид фельдмаршал имел довольный, сразу ясно – сытый. – Вашими молитвами сегодня весь лагерь ложится спать не на пустой желудок.

– Рад стараться.

Румянцев указал на стул.

– Не понятно мне, почему одни фигуры ходят так, а иные по-другому. Есть которые и через клетки перепрыгивают. Эти на вас похожи. А есть, которые из пешек могут пробиться в ферзи. Эти – на меня. Я старый барбос. Давно служу. Но такого самоуправства, как с вашей стороны, под моей командой еще никто себе не позволял.

Судя по голосу, фельдмаршал даже не сердился. Он размышлял вслух.

– То ли я сдаю? То ли вы сударь – птица неведомой мне породы.

Потемкин молчал. Что ему было говорить? Теперь, охолонув, он думал, не погорячился ли с французом? Надо было его чин чином вести в лагерь, снимать показания, тащить на переговоры, а потом слушать рассказы барона о зверствах русских… Гриц почувствовал, как снова начинает закипать.

– Вы что же, прямо так его и повесили? – с нескрываемым интересом спросил Румянцев.

Потемкин кивнул.

– Дипломата?

Снова кивок.

Долгий, долгий вздох старика.

– Ну и правильно сделали.

Глава 2

«И будете, как звери степные»

Осень 1773 года. Оренбургская губерния

Крепостица с кулачок. Взяли наскоком. Комендант не успел даже из постели выпрыгнуть. Вытащили его во двор уже без рубашки. Жену, полоумную от страха, – за косы. И по рукам. Хороша, бабенка! Пугливая, мягкая, как белая телочка перед мясником.

Казаки шарились по дому, а с улицы гремел набат с единственной колокольни, как боталом о ведро. Тащили из подклети сундуки, рубили саблями крышки в надежде разжиться крепостной казной рублей на двадцать.

Молодой комендант все оглядывался через плечо, искал глазами жену. Пока не огуляли нагайкой по ребрам. Не твоя это теперь забота, парень! Смотри вперед!

На приступочке у церкви сам Емельян Иванович. Шапка до бровей, глаза шалые.

Гарнизон – девять инвалидов. Кроме коменданта, вешать некого. Уже и священник здесь с крестом, и староста с амбарной книгой. Присягайте, люди, государю Петру Федоровичу! А не то жердина у колодца высоко в небо метит. Как на качелях подкинем, до Самого Господа!

На минуту стало тихо. Даже казаки перестали щипать баб. Только башкиры, слышно, возились с замками в амбар, да с тревожным свистом стреляли по курам – им что, нехристям?

Остальные сгрудились, придвинулись, смотрят на коменданта. Он длинный, белобрысый, лицо правильное и очень бледное. Не любит Емельян Иванович таких чистых.

– Ребята, мордой его!

Тут же коменданта схватили за волосы и в растоптанный снег пополам с глиной у ног Его Императорского Величества. Уважай, сука, царя-батюшку!

– Любо мне, что ты меня не боишься, – молвил Самозванец, поднимаясь. Шубу плечом стряхнул, остался в одном лазоревом кафтане с красным подбоем. Пусть все видят: государю мороз не страшен. Да и что тут за мороз в крепости? Другое дело в лесу, в степи.

– Здешний народец на тебя обид не держит, – продолжал Злодей. – А пойди-ка ты ко мне в полковники. Солдатушки из крепостей набежали, командовать ими некому. Мои-то казачки только нагайкой и умеют махать.

Комендант молчал. Смотрел перед собой. Из расквашенного носа на губу бежала кровь. Он ее сглотнул, подавился.

– А я тебя приголублю, – посмеивался Самозванец. – Награжу. Хочешь, сейчас в шапку колец насыплю? Жену отдам?

Вытолкнули к приступочке комендантскую бабенку. В длинной, запачканной землей рубахе, которую она силилась свести руками на груди, да больно большой клок вырван – не прикрыться.

Горше смерти показалась коменданту такая милость.

– Злодей ты, – выплюнул он под ноги вместе с кровью. – Знаешь, что мало нас, вот и куражишься. А как придут полки, на какой осине аллилуйя запоешь?

Пугачев похмыкал, бровь изогнул, на комендантскую жонку покосился. Хороша, резвая кобылка. Чистых кровей. Не то что неумытые казачки.

– Ну что ж, твоя взяла, – сказал он, ударив себя по коленям. – Не хочешь ни жизни, ни жены. Ни того, ни другого не получишь.

И пока казаки крепко держали бьющегося коменданта, снял Вор широкий кушак, подступился к крале и прямо тут, у церкви на приступочке, взял ее, онемевшую от ужаса, досадуя, что с перепугу сердечной ноги свело.

Страшно кричал комендант. И совсем не многие смеялись в толпе. Только пришлым и было весело. Каков у них атаман! Каков государь-заступник! Сила в его корне – на десятерых хватит!

Лишь тогда ожила девка, когда коменданта потащили веревкой наверх, под самые небеса. Лежа на спине, смотрела на его дергающиеся сапоги. А над ней наклонялись воровские хари: «Хочешь еще?» И затыкали крик обратно в рот.

После того как крепостицу зажгли, Самозванец осведомился, как она называлась. Ниже-Озерная. А коменданта фамилия Харлов. Жонка же его – Лизавета.

Бабочка ему приглянулась. Грозным рыком отогнал от нее свою сволочь. Велел руки связать, накинуть на плечи овчинный тулуп и вести среди пленных. А прежнюю свою любовницу, вдову майора Веловского из Рассыпной, приказал удавить, чтоб не мешалась под ногами.

Дальше прямой злодейский тракт пролегал на крепость Татищеву, где комендантствовал отец Лизы полковник Елагин, а при нем мать Аграфена Семеновна, да семилетний брат Егорка, да полуслепая тетка.

Полковник не знал о судьбе зятя и дочери до тех пор, пока казаки не стали, как флагом, размахивать шестом с кожей мертвого Харлова. А потом не подвезли под стены Лизу, сидевшую на кобыле лицом к хвосту, что, по их воровскому разумению, неоспоримо свидетельствовало об ее бесчестии.

– Сдавайтесь! Сам государь здесь! – кричали они.

В ответ с насыпи недружно плюнули огнем пушки. Одно ядро полетело к лесу. Другое попало есаулову коню под ноги, завертелось, пуская дымы, и стухло, не разорвавшись.

Среди осаждающих поднялся хохот.

– Батюшка, не отворяйте ворота! – крикнула Лиза. – Они все равно всех убьют!

Молодой чернявый есаул оходил ее нагайкой и, подхватив кобылу под уздцы, погнал обратно в стан мятежников. В это время с задней стороны крепости запылали скирды сена, подожженные башкирами. Огонь перекинулся на деревянную стену, солдаты побежали тушить, а Самозванец не замедлил ударить из трофейных пушек по воротам. Створки рухнули. Навстречу нападавшим вырвался отряд крепостных казаков, которые немедля переметнулись на сторону Злодея.

– Любо! Любо! – кричали они. – У нашего Батюшки вина много!

Начался грабеж. Солдат без особого сопротивления повязали и привели пред ясны очи государя Петра Федоровича. Тот, по своему обыкновению, залез на церковную паперть. Из комендантского дома вынесли широчайшее кресло, обитое тертым бархатом, видавшее виды, рассохшееся, но кое-где сохранившее позолоту.

На этом-то кресле матушка, бывало, качала Егорку. На этом-то кресле Лизу поцеловал впервые муж. На него-то ныне взгромоздился Злодей. Справа встал казак с булавою, слева башкир – с серебряным топором. Подводимых к Пугачеву тыкали головой в землю, а затем, в зависимости от суда, либо волокли к виселице, ладно пристроенной тут же под церковной застрехой, либо позволяли целовать ручку.

– Злая у вас крепость, – молвил Самозванец толпе. – Долгонько мне, своему законному государю, не отворяли!

Жители попадали на колени. Бабы стали подвывать, мужики валить все на начальство. Несколько солдат и башкир, державших сторону коменданта, Пугачев приказал вывести в поле и расстрелять. Офицеров всех повесить. Вместе со стариком Елагиным до последнего дрался бригадир барон фон Билов, продолжавший выкрикивать немецкие ругательства, пока ему не снесли шашкой голову.

– Сколько же басурманов на русскую шею! – рассмеялся Злодей, показывая ровные белые зубы. – Немчуры пропасть!

Народ одобрительно загудел.

– А ты навел на нас татарву да башкир-кровопийц! – не стал молчать полковник.

– Эй, дядя, – оборвал его Пугачев, – не я, а ты от крови отяжелел, как бурдюк. Скоро в ворота не пройдешь! Облегчите-ка его, ребята!

Казаки кинулись исполнять приказ. Но Лиза повалилась в ноги Самозванцу, прося за родных. Уже и мать ее, комендантшу, привели на паперть, и Егорку сами же бабы выпихнули из гурьбы чумазых детей – боязно за своих, чтобы чужого прятать. Только полуслепая тетка затерялась где-то, ее счастье.

– Ну, выбирай! – широким жестом Самозванец обвел пленных. – Одного, ради твоей красы, пощажу. Щедрый дар, не зевай, девка!

Холодом повело у Лизы по губам и подумалось, что сейчас грянется она оземь, не снеся царской милости. А комендант с комендантшей подтолкнули Егорку в спину, мол, мы пожили, дочка, забирай брата. Мальчик ткнулся головой в церковные ступеньки, прижался к ногам сестры, зыркнул волчьими глазенками вокруг, всех ли запомнил?

Дробью раскатился барабан. Полковника потащили к колодцу да там же и освежевали. Бросили еще живого в снег, чего возиться? Дико закричала Аграфена Семеновна, рванулась к мужу – налетела на башкирскую саблю.

Так и остались брат и сестра стоять, обнявшись, на паперти. Вчера она была вдова, а сегодня оба – сироты.

Пьют-гуляют Воскресенский и Авзяно-Петровский заводы. Плачет Усть-Катавский. Грозно молчит Богоявленский. Ждет вестей.

А вести одна другой страшней и утешительней. Нет поблизости господ Твердышевых, Мясниковых и Демидовых. Нет горного начальства из Бергколлегии. На сто верст вокруг не сыскать регулярных войск. Разве только офицеры по заставам. Да неверные, переметающиеся со стороны на сторону казаки. Да башкиры, легкие на ногу, как волки.

С виду мертвая земля гудела, полнилась, наливалась слухами. Они бежали ручьями из-под снега. Трещали сухим камышом по займищам. Гулко били подковами по мерзлой дороге.

– Идет! Идет! Объявился! Доподлинно известно, что государь. Что на груди у него царские знаки. Что десять лет был в сокрытии, бродил по Руси, хлебнул лиха, насмотрелся горюшка. А ныне объявился среди казаков. Собрал народ и принял полную мочь. Шлет указы, чтобы пособили ему и заводские, и солдаты, и иноверцы. Всех к себе зовет и жалует землей, лесами, реками, покосами и рыбными ловами. Уже многие крепости ему покорились. Подступает кормилец к Уфе и Оренбургу. Пора бы и нам, сиволапым, к нему прилепиться.

Мужики Воскресенского завода отрядили в Оренбург Емельку Рыжикова поразведать, что там за дела. Рыжиков вернулся через день, да как ударил в набат на колокольне, да как гаркнул:

– У меня манифесты царя-батюшки Петра Федоровича!

Да как начал их наизусть тараторить, читать-то он не обучен. Только видел в низу листа императорскую печать – вроде, человек в венке – из перевернутой монеты сделана, и несумнительна ему была та бумага. Каких вам еще доказательств? Сам великий государь руку приложил!

Народ качал головами, дивился. Не далековато ли надёжа забежал? В наших-то краях царей отродясь не водилось. В это время на площадь перед приказной избой явились тринадцать человек из Каргалинских медных рудников под командой углежога Алехи Уварова. Все с ружьями, и давай палить в белый свет, как в копеечку.

– Государь под Оренбургом бьется! А вы здесь лапу сосете! Айда к нему!

И перво-наперво, конечно, в приказной избе дверь сломали. Выволокли расходчика Петра Лебедкова и надзирателя Василия Макшанцева.

– Вот вы где, ироды! Попили нашей кровушки!

Но убивать не стали, увезли с собой. Пусть царь решает, что с ними, нехристями, делать. А заводской сторож Афанасий Евдокимов успел схорониться у себя на огородах и утечь в лес. Он третьего дня по наказу расходчика ездил до Сакмарского городка «для усмотрения злодейских поступков». Усмотрел при въезде шесть виселиц. Поворотил назад и теперь точно знал, чем государь встречает лукавых холопов. Не видаться ему больше ни с Лебедковым, ни с Мокшанцевым.

Каргалинские рудокопы обшарили завод, забрали ружья, свинец, порох и четыре пушки. А, выехавши за ворота, угнали стадо из пятидесяти быков. Это сильно мужикам не понравилось, и многие, уже готовые присоединиться к злодейской шайке, повернули домой.

Однако уже на другой день прискакал на завод отряд из семидесяти башкирских конников. А с ними Рыжиков и Уваров, еще дурнее, чем вчера. И учинили настоящий разгром. Подогнали подводы, грузили пушки, порох, серебряную посуду из дома господина Твердышева и денег тысяч до тридцати.

На всем заводе нашелся один прапорщик иноверец Кулалбаев, бывший проездом в Оренбург. Вздумал было саблей махать, но его успокоили поленом по голове, потом заволокли в приказную избу и запалили с четырех углов. Нечего на рожон лезть!

После такого дела крестьяне уже побоялись оставаться в заводе, и все, сколько было, ушли с башкирами, побросав баб. Но опять же с дороги многие вернулись. Беспокойно стало хозяйство оставлять.

Не так вышло на Авзяно-Петровском у господина Демидова. Прослышав о делах в Воскресенском, отправились под Оренбург мужиков человек сорок проверить: с чего заваруха началась? На другой день они вернулись с башкирами и под предводительством восьми казаков с атаманом.

Увидав такую шайку, звонарь ударил в сполох. Да пара казаков мигом сбросила его с колокольни. Чего зря колотить? Чай, не разбойники приехали – государевы люди.

Священника отца Никадима вывели под белы руки из церкви и на паперти угостили нагайкой за чтение прихожанам манифеста блудной царицы Катерины, где надёжа именовался самозванцем. После чего атаман начал читать народу правильный манифест от Петра Федоровича. Но не дочел, махнул рукой:

– С вас довольно. Титул царский слышали? Чего еще?

И велел приказчиков, конторщиков и прочих служителей взять, заковать в железа и держать под караулом. После чего спросил мужиков, кто желает в казаки. Записавшихся к нему в шайку послал в господский дом ломать двери и ставни, брать демидовские ружья, выводить из конюшни лошадей. А что случится в комнатах ценное, подавать через окна на улицу. Потому что дом надлежит сжечь. Как и завод.

Мужики завода зажалели. Вместе с ним погорят и их халупы. Куда бабам с ребятишками под зиму идти? Но атаман успокоил:

– У батюшки-царя всего много!

Завод жечь покамест не стали, на нем еще можно пушки лить. А вот дом ободрали как липку. Тканые обои, ковры, мебелишку барскую, посуду – половину переколотили, пока кидали за окно – все ушло, будто на своих ногах, и сиротливо притулилось по курным избам промеж овец и сопливых деток.

Ружья – особая статья. Их в доме больше сотни. Барин собирал, ценил. Все разные. Есть и басурманские – персидские, турецкие – с камнями на прикладе, с костяными резными вставками, с перламутровыми и черепаховыми накладками. Другие совсем чудные – с широким стволом, а на конце раструб, как у горна. Нашлись еще такие большие, что к ним нужна особая подставка. Иные, когда стреляют, жалобно пищат, будто им, сердечным, больно.

Всем этим барским великолепием оделил атаман новопокрученных казаков, выдал каждому по лошади и расставил на ночь караулом вокруг завода. Да мужики с непривычки заснули. Виданное ли дело в темноте верхом за околицей шастать? Того и гляди, коняги седоков на землю сронят, а себе ноги переломают. Казаки – народ шальной, без царя в голове. Даром что первые к Петру Федоровичу пристали, первые и отколются. Их повадок простому человеку не перенять. Всякий знает, от сотворения мира ночью положен сон. Вот и залегли.

Между тем атаман – вот ведь неугомонный – велел взломать двери в заводской питейный дом, соляные амбары и господские хлебные магазины. Пошла потеха. Мужики, конечно, норовили за вином. А бабы с мешками ринулись за солью и мукой. Брали безденежно и выгребли подчистую.

В суматохе на крыльцо дома вышла барская мамка с младенцем на руках. И как Демидов свое дитя здесь бросил? Атаман подступил к ней и трижды похристосовал нагайкой: откуда, мол, взялась? Та сказалась нянькой, и бить ее перестали. Про ребенка же совсем забыли, остался малец жив. Тут вино ведрами выносят! До хозяйских ли щенков?

Православные пили – ничего. А башкирам атаман не велел наливать. Они, как хлебнут, становятся буйные, потом сразу с седел валятся. Степной человек мал, закусывать не умеет. С ним пить – воробья причащать. Все же одно ведро на тридцать человек они выпросили и упились, как на свадьбе. Только лошади их хмельными не ходили. А сами попадали в бурьян. Ночью ударил морозец – половина не проснулась.

Атаман глаза протер, тужить не стал. Этого добра у него довольно. Вот хотя бы авзяно-петровскими и пополнит отряд. Увел еще сорок мужиков сверх вчера набранной сотни. А с ними потянул пушки, порох, ружья и прочие припасы.

Однако башкир он недооценил. Те себя показали на Усть-Катавском заводе, где людишки пытались от бунта уклониться и про государя слушали настороженно. Без должного восторга.

Усть-катавцы, как всегда, хотели вперед всех поспеть. От них еще в середине октября подался в Оренбург молотобоец Иван Киселев. Вернулся – глаза, как рубли анненской чеканки, с кулак. Стал мужиков мутить, сколотил шайку человек в пятнадцать. Но недолго Кисель бурлил, запрудили ему молочные берега. На Усть-Катавском приказчики оказались порасторопнее и посмелее, чем в округе. Похватали особо рьяных, а с ними Киселева, и отправили в Уфимскую провинциальную канцелярию. Остальные мужики очувствовались и отменили решение идти к Самозванцу.

Поэтому прибывших к ним башкир приняли неприветливо, отговаривались незнанием, добро прятали, приказчика с расходчиком не выдавали. За что были побиты, а завод сожжен. Одних пожиток башкиры взяли на семь тысяч, да денег сорок тысяч, да табун лошадей в триста голов, да шестьсот коров, да овец без счета. А люди, кто уцелел, разбежались в лес.

Вот и посылай после этого степняков народ вербовать! Рекрутировали один рогатый скот, и тот Самозванцу ли, себе ли – неясно.

Всякому ведомо: верная служба дает офицерский чин. Сыну старшины Юлая Адналина быть офицером. Его отец сед, его отец горд. Воевал он с отрядом в триста воинов и при усмирении калмыков, и в польском походе против конфедератов, где под его рукой ходило уже три тысячи всадников. Награжден почетным знаком и отъехал по месту жительства в Оренбургскую губернию, Уфимскую провинцию, деревню Юлаеву, что близ Симского завода, где за ним числится девяносто дворов.

Не беден старшина, уважаем начальством. Однако и у него своя боль. Проклятый Симский завод построен на его земле, отнятой Твердышевым за гроши. И ныне по-русски говорят там ели и березы. Понагнали туда людей крупных, белоголовых, свирепых с виду и драчливых при встрече. Не наехать на них башкирскому отряду. Отобьются да еще войска позовут.

Смирился Юлай, подстроился к тем, кто силен. Но обиду не забыл. Сыну старался, правда, ничего дерзкого против властей не внушать – помешает ему это. Лети беркут, ищи добычу и садись только на хозяйскую руку. Ту, что крепко держит веревку и может оделить тебя мясом. Если же исчезнет такая рука, будь готов клевать глаза своим врагам.

Правда, Салаватка еще молод и нежен. На щеках пух, не борода. Да и отец его избаловал. У самого Адналина две жены. Но вторую он взял уже в зрелых летах, чтобы согреть остаток жизни. А у сына на двадцатом году – три. Юные, красивые – на забаву. Пусть тешится, пока вкус не прошел.

Как сядет в седло, брякнет саблей, почувствует запах пожара, забудет про мирное житье. Будет пробавляться едой и бабами в разоренных домах. Уйдет та беспорочная сладость, когда ни ты никому не делаешь зла, ни тебе никто худого не творит. Он, Адналин, это знает.

Потому не без печали собирал Юлай сына в первый поход. Хотя, что говорить? Пора наследнику показать себя. Обновить имя. И Салаватка из дому рвался. Обещал непременно выслужить капитанский чин, а с ним дворянство. Они ведь старшины – бии. Пусть только случай подвернется, и он не промажет, прямо царской грамоте в сургучную печать.

Случай и правда встал у порога, дергая конской уздой и звеня стременами. Пришла бумага от Оренбургского губернатора Рейнсдорпа, что объявился беглый казак и раскольник Емельян Пугачев, назвался именем покойного государя, сколотил шайку и озорует окрест. Надлежит ему, Юлаю, собрать отряд и выслать в помощь Оренбургу. Что старшина и сделал. Девяносто пять всадников дал сыну – лошади сытые, колчаны полные, луки только об колено и согнешь. Рожи – одна другой веселей. Не всякий день удастся пощипать оренбургских мужиков с разрешения начальства.

Салаватка сидел на кауром мохноногом жеребчике. Шапка у него лисья. Халат крыт зеленым бархатом. Не домашней выделки – персидский зипун, выменян у казаков за две пригоршни серебряных рублей. А казачьи горсти вдвое больше, чем башкирские. Широкая у шайтанов ладонь, костистая, загребущая!

В ножнах с серебряной обкладкой отцовская сабля. На груди – Юлаев же наградной знак. Сам Адналин при всех надел его на сына для солидности.

– Вот вам теперь старшина и командир, вместо меня. Стар я уже для государевой службы. Слушайте его.

Жены стояли возле плетня, вцепившись в горшки – любовались. И как Адналину теперь совладать дома с пятью бабами и тремя ребятишками? Сколько будет ссор, споров и всякого лиха!

Всадники поскакали из села. Не успела осесть пыль на дороге, а они уже затерялись за соснами в Симском урочище, заплясали на переправе через речку Аю и, не замочив ног, выехали прямиком на Оренбургский тракт. Оттуда до города рукой подать. Думали к вечеру добраться.

Ехал Салаватка, а в глазах дрожал синий платок Атанай, первой жены. Хоть и родила ему обоих сыновей вторая, а любил он Атанай хрупкую, Атанай нежную, Атанай без семечка во чреве. Чаял к ней вернуться, ее одарить. Жарко становилось за воротом оттого, что она – не другие две – будет ждать. Бежала потная струйка от кадыка по груди, когда представлял их возню на перовых тюфяках, сдавленный хохот, бряканье браслетов и тихие, завистливые вздохи тех, кто слышал эту потаенную радость.

Но, однако же, надо думать о войне! Он теперь старшина и командир. За ним девяносто пять всадников. Шутка ли? Неловко Салаватке – никогда не водил он воинов, не знают они его. А вдруг не станут слушать, несмотря на знак и на отцовское имя?

Но вышло хуже. Говорил старый Адналин: «Никогда с человеком не случается того, чего он боится. К чему исподволь готов. Всегда вывернется какая-нибудь другая пакость». Совсем не ждал молодой бий Самозванца. Считал: далеко еще ему до Оренбурга. Вот приедут к городу, соединятся с войсками Рейнсдорпа, станут Злодея караулить. А он вот, под самым носом. С летучими отрядами казаков, с калмыками, с рудокопами из Воскресенского, с пушками. Да как жахнет, как плюнет огнем, как застрекочет из ружей.

Не доезжая деревни Бескуловой, возле которой надлежало Салавату соединиться со старшиной Элви и в составе тысячи башкир двигаться к Оренбургу, налетела во чистом поле злодейская толпа под две тысячи человек. Нападать не стали, обстреляли издалека и преградили путь. До сумерек старшины рядили, что делать. Наконец Элви поскакал к мятежникам спросить, чего хотят. Те отвечали:

– Хотим вашей дружбы. Делить нам нечего. Все государевы слуги. Пойдемте с нами царя батюшку в Бердской слободе смотреть.

Элви немедля склонился на уговоры, и Салавату с его девяносто пятью всадниками ничего не оставалось делать, как ехать большой ватагой, опасаясь пушек, казацких сабель, да и своих, желавших лучше идти грабить Оренбург, чем его защищать.

Так, сам не желая, Салаватка Юлаев сын затесался в злодейскую шайку.

Небо низко повисло над холмами, грозя снегом. Сизые в дымке леса отступали с дороги. Во влажном холодном воздухе особенно остро шибал в нос конский навоз и гадко воняли прокисшие от пота кожи армяков. И сам Салават пах как-то гадко. Он впервые узнал, что человека в жар бросает по-разному. От работы один пот – крепкий, ядреный, с солью. Бабы стирают, плюются: ишь как испохабил рубаху! А нет-нет, да и прижмут к лицу: мужиком веет. От страха же человек делается весь холодный и липкий, а на коже остается кислый след, как на заплесневелом в рассоле огурце. Такое добро никому не надо. Бабы, отполоскав, бросят в сторону и больше не посмотрят. Именно эту дрянь ощущал под персидским халатом сын Юлая и ненавидел себя за то, что струсил, даже не побывав в бою.

Злодейской ватагой верховодил, как оказалось, не сам государь, а один из его любимцев – атаман Овчинников. Мужик с крупной птичьей головой и кривыми, как ветки здешних берез-маломерок, пальцами. Он повез всех башкир в Берду, которая оказалась маленькой деревянной крепостью на носу у Оренбурга. Должно бы ей, Берде, защищать город, хранить от неприятеля, а она, словно легкая на согласие девка, поддалась после первого же приступа. Раскинула ноги и лежала теперь на спине, кося в небо татарскими глазами и чая радости от насильника.

Подъехали уже в сумерках. Усталые, голодные. Гости ли, пленники ли – неясно. Ни одна собака не брехала, и это наполнило души новым страхом. Вроде не мертвая слобода. Где же псы?

Еще издали Салаватка заметил под деревянным тыном широкую черную полосу, опоясывавшую стены. Она копошилась, двигалась, взлетала, как лохмотья вдовьего платка под ветром. Над ней царил неугомонный вороний грай. Одна из птиц взмыла в воздух и отлетела прочь, держа в клюве кус добычи. На нем что-то поблескивало. Овчинников мигом приложился из ружья. Ворона дернулась и камнем рухнула вниз. Упала под копыта лошади. Казак спешился, отшвырнул птицу, поднял с земли находку. Оказалось, человеческая рука, погрызенная уже собаками. На распухшем пальце кольцо. Атаман подергал – туго идет. Облизнул мертвечину, стянул, бросил руку на снег и сунул трофей за пазуху.

Салавата чуть не вырвало. Всадники уже ехали по вросшему в снег мосту. Недоверчиво зыркали по сторонам. У ворот их встретили три виселицы, чуть поодаль – еще пара. Ветер трепал на покойниках синие офицерские плащи. А дальше дома с тусклыми огоньками за слюдяными оконцами. Голоса. Смех. Бражные песни. Ругань. Хлопанье дверей. Казаки всегда живут шумно, особенно за чужой счет. А в Берде они жили на государевом довольстве – сыто, пьяно, грозно и весело.

Проезжая широкой улицей, Салават успел заметить кибитки, крытые где дерюгой, где коврами. Они теснились табором. Возле горели костры, слонялись женщины самой оборванной и жалкой наружности. Все они были русскими, и, приглядевшись, молодой бий увидел, что платья у них не крестьянского покроя. Это были жены и дочери убитых офицеров, завезенные победителями в свой вертеп и брошенные посреди Берды для всеобщего удовольствия. У них случалось много гостей. Казаки тянули несчастных за руки в телеги или просто к ближайшим домам. Те не сопротивлялись, получая за услуги где краюху хлеба, где подзатыльник.

Салават с тоской воззрился на большую, ярко освещенную избу, в которую их вели. Возле нее был палисад, затоптанный сотнями ног. У коновязи не меньше десятка лошадей. Окна со стеклами. Сразу видно, богатый человек жил. Может, сам комендант Берды? Старшину Элви и Салавата пустили внутрь, остальным велели ждать. Понурые всадники спешились. На площади перед домом им не хватало места, и они заводили коней в улицы, холстами стелившиеся от центра слободы. Лошади боялись здесь стоять. С непривычки ржали. Из всех углов несло мертвечиной.

Старшина Элви, как вошел в избу, сразу повалился на пол и ткнулся головой в порог. Салаватка вперед осмотрелся. Роскошно. Весь пол устлан коврами. На стенах кошмы. Вместо лавок – стулья. Стол с пузатыми, как вазы, ногами. Самозванец сидел под пустым киотом. Не слишком взрачный, с рябым лицом, с волосами, по-казацки постриженными в кружок. Без рубахи и без креста. Две девки в красных сарафанах мяли ему плечи. С первого взгляда было ясно – этот человек ест с ножа и не боится обрезаться.

Хозяин ласково указал башкирам на стол и кликнул какого-то деда принести чаю. Пил вприкуску, дробя здоровыми, как у лошади, зубами плотные куски сахара. А потом молвил так:

– Рад я, детушки, что вы привели с собой до тысячи всадников. Нам помощь нужна. Которые пойдут мне служить, тех пожалую. А которые станут отпираться – повешу. Здесь, в Берде, на всех пустых перекладин хватит, – и протянул гостям через стол руку.

Элви снова повалился в ноги и целовал смазной сапог царя. А Салаватка уставился на руку. Небольшая, в мелких рыжих веснушках, над запястьем курчавятся волоски.

– Целуй, – подсказала одна из девок, решившая, что дикий башкир не знаком со здешним обхождением. – Ни то удавят.

Салават ткнулся лицом вниз и вдруг почувствовал резкую боль. Самозванец схватил его пальцами за короткий нос. Под хохот вошедших в избу казаков он выволок сына старшины за порог и осведомился:

– Будешь служить?

Салаватка боялся двинуть головой и лишь часто-часто моргал, изображая согласие.

– То-то же, басурманская харя. Иди к своим. Я сегодня милостив.

Молодой бий вышел за палисад, махнул рукой, подзывая к себе конников Адналина. Выбора у них не было. Да и хотели ли они выбирать? Их миловали, принимали на службу. Чего же еще?

На следующий день к новоприбывшим соплеменникам приходил мулла Кинзей Арсланов. Благообразный, немолодой, с белой бородкой, росшей пучком, как у козла, не покрывая скул. Вместо шапки, он носил чалму и говорил степенно, то закладывая руки за кушак, то шевеля четками. Кинзей знавал Адналина и к его сыну отнесся дружелюбно.

– Это хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Государь обещал все заводы сжечь, а земли отдать нам. Хозяев же Твердышева, Мясникова, Демидова повесить.

– А людей своих он куда денет? – не поверил Салават. – Тоже повесит? Их здесь почитай тысяч до десяти, а то и больше.

– Наше ли это дело? – покачал головой Кинзей. – На все воля Аллаха. Государь своих не любит – они его предали. А нас пожалует.

– Если он своих не любит, почему будет любить нас?

Сын старшины пребывал в сомнениях. Земли из-под Симского завода ему хотелось еще больше, чем офицерского чина. Но жизнь в Берде Салавату не нравилась. Душегубства много, а толку чуть. Оренбург как стоял, так и стоит. Что проку в казачьих разъездах под стенами? Или в том, что Самозванец каждое утро отправляется проверять посты? Однажды он поскакал пьяный, потерял стремя, чуть не рухнул с седла. Из крепости по нему начали полить, подкатили пушку.

– Берегись, государь! – крикнул один старый казак, подбирая повод Емелькиной лошади.

– Уймись, дед! – отвечал Самозванец. – Нечто пушки на царей льют?

И правда, двух подскакавших казаков убило. А сам Злодей даже хмеля по дороге не расплескал. Вернулся домой и завалился спать, потребовав пару баб, чтобы грели бока, и еще одну чесать пятки.

Когда новоприбывшим башкирам читали манифест: «Жалую вас верою и законом вашим, пропитанием, рубахами, портами, и будете, как звери степные», – Салават все косил глаза на сторону, все прикидывал, как утечь из проклятой слободы.

Ночью решился. На лошади через заставы не уйти. При въезде часовые. Вздумал пешком через ров, заметил, что в одном месте стена не так высока. Кубарем скатился в снег. Оскользнулся, вступил в ров и, закрыв лицо шапкой, шел среди смерзшихся человеческих тел, наступая на холодные руки и лица. Смертельно боялся ворон – вдруг станут клевать глаза? А следовало собак. Встретила его целая стая псов до пяти, крупные, наели бока. Молодой бий обнажил саблю, зарубил пару подступившихся к нему тварей. Остальные разбежались.

Пошел через поле. Потом лесом. До города недалеко. Там верные войска подберут Адналинова сына. Да только не дотянул с версту. Под утро уже прозяб, выбрел на дорогу. А тут, как на грех, разъезд из яицких казаков. Сцапали перебежчика, завалили в снег, петлей захлестнули руки, погнали назад. По пути кололи пиками, проткнули левую щеку в двух местах, ранили руку, спину спасла кольчуга.

Пленный спотыкался, падал, после ночи блужданий не мог шибко бежать за лошадьми. Это сердило казаков, и они решили покончить с ним возню у ближайшего оврага. Но, к счастью, на них наехал башкирский отряд старшины Элви, следовавший стрелять по Оренбургу. Соплеменники умолили казаков отдать сына Юлая, и те, наскучив, перебросили им веревку. Со своими Салават все-таки попал к городу, но раненый, усталый и совершенно не соображая, где его место.

Глава 3

Леди невозмутимость

Декабрь 1773 года. Санкт-Петербург

Статс-секретарь императрицы Иван Перфильевич Елагин застыл на пороге кабинета с почтой в руках. Дверь неслышно распахнулась. На посетителя пахнуло ароматом утреннего кофе, свежих французских булочек и яблочного варенья. Ее Величество, как обычно, намеревалась позавтракать во время работы. На турецком ковре перед камином дремала белая левретка. Тишина и умиротворение царили вокруг.

Когда-то британский посол лорд Бакингем назвал императрицу «Леди Невозмутимость». Прозвище прижилось. Глядя, как Екатерина, склонившись над конторкой, чиркает пером по бумаге, Елагин оценил справедливость слов дипломата. Спокойствие было написано на ее полном белом лице, точно умытом сливками. Государыня повернула голову и улыбнулась секретарю.

– А, Перфилич, здорово. Как почивал?

Отношения их были теплы. В домашней жизни императрица не терпела этикета. Елагина она знала около двадцати лет. Когда-то он служил канцлеру Бестужеву и, по приказу своего патрона, много общался с великой княгиней. Именно Елагин в день ареста канцлера успел сжечь бумаги, изобличавшие участие Като в заговоре. Тогда Ивану Перфиьевичу досталось. Он прошел по следствию, посидел для порядка месячишко в крепости, был сослан, но ни словом не обмолвился о делах своих покровителей. Когда через четыре года Екатерина вступила на престол, она вспомнила о нем и пожелала иметь при себе. Молчание – золото.

– Погоди маленько, – плавным жестом государыня указала на кресло у камина. – Я сейчас закончу.

От Елагина не укрылось, как поспешно она сунула в кожаную папку вчетверо сложенную страничку письма.

– Полистай, вон из Парижа прислали. Новые комедии.

Иван Перфильевич потянул с круглого малахитового столика толстенный конверт. Там были и ноты, и вырезки из газет, и крошечные, величиной с ладонь, уличные памфлеты для черни, осуждавшие королевскую власть – Екатерина все хотела знать о делах своих главных противников – и, наконец, пьесы, игравшиеся на Масленичном карнавале. Одна из них – «Севильский цирюльник» – наделала много шуму.

Елагин с крайним предубеждением воззрился на синеватые листы дешевой бумаги. Как Като не противно брать их в руки? О содержании он был наслышан. Автор камня на камне не оставлял от аристократии, церкви, брака…

– Господин Бомарше – большой шутник, – осторожно начал статс-секретарь. – В иной стране он лишился бы языка.

– Что-то ты, Перфилич, больно свиреп, – подтрунила над ним императрица. – Нынче в Европе костров из книг не складывают.

– А жаль, – Елагин почувствовал, что начинает злиться. – Зато у нас на Яике Самозванец не одну крепостицу запалил, пока мы с вами французские сатирки почитывали. Ничего, дайте срок. И в Париже полыхнет. Хоть бы черни такую писанину не подсовывали!

– Все имеют равные права на смех, – отчеканила Екатерина.

Елагин вспыхнул.

– До сих пор с господином Вольтером смеялись только партер и ложи. Но, поверьте, когда засмеется раек, королю станет не до смеха.

Екатерина всплеснула руками.

– Разве у нас беда стряслась оттого, что вы переводили Вольтера, а я правила ваши сочинения?

Иван Перфильевич потерял терпение.

– А от чего же?

– Оттого, что и совесть иметь надо! – вспыхнула императрица. – Наши дворяне никого, кроме себя, за людей не считают. В редком доме нет цепей, плетей и ошейников для наказания холопов.

– Как же, люди они! – Елагин перестал сдерживаться. – Поглядите, что эти люди выделывают! Я донесения принес. Офицеров живьем в землю закапывают. Девок насилуют, пускают по кругу. Имения сжигают вместе с помещиками и челядью! Вы с лорнеткою у нас третье сословие ищите, дворянство ругаете. А как Емелька нагрянул, где оно, третье сословие? Только дворяне еще и верны.

«Страх это, а не верность», – подумала императрица, но вслух сказала:

– Полно, Перфилич. Извини меня, я погорячилась.

Елагин чувствовал, что погорячился-то именно он. Но государыня имела обыкновение всегда мириться первой, и окружающие с удовольствием этим пользовались.

– Да и вы тоже хороши, – продолжала она примирительным тоном. – Кричите на меня, будто я горничная. К делу. Что там натворил этот недотепа Кар?

Секретарь раскрыл папку.

– Войска, которые Ваше Императорское Величество соизволили вверить генерал-майору Кару, разбиты. Сам он бежал в Москву, явился в Благородное собрание, откуда был изгнан негодующим дворянством.

– Русский бы этого не сделал, – болезненно поморщилась Екатерина. – Откуда узнали о случившемся?

– Ночью прибыл курьер из Первопрестольной. От генерал-губернатора князя Волконского. Сразу не решились будить.

– Напрасно, – императрица кивнула. – В другой раз не робейте. Я хочу говорить с ним. Он здесь?

– Дожидается за дверью, – секретарь поклонился. – Но осмелюсь доложить, целесообразно ли? Курьер сам на месте не был. Что любопытного он может рассказать?

– Ошибаетесь, – усмехнулась Като. – Какая мне нужда выведывать подробности разгрома Кара? Главное мы знаем: войско рассеяно, командир бежал. Нужно новое войско и новый командир. А вот Москва – другое дело. Полезно расспросить о тамошних настроениях.

Елагин пожал плечами и отправился к двери. В кабинет неловко протиснулся рыжий детина лет тридцати, курносый и конопатый до неприличия. Форма штаб-ротмистра Кирасирского полка сидела на нем, как детский кафтанчик. Ручищи торчали из рукавов, не по уставу обнажившись выше запястья. Фалды едва прикрывали зад. Впрочем, тяжелую кавалерию отправили в Москву не на парад. Императрица усилила кирасирами гарнизон старой столицы.

Увидев перед собой государыню, штаб-ротмистр так смешался, что рухнул на колени и не мог слова из себя выжать.

– Что вы, что вы, – испуганно воскликнула женщина, отпрыгнув назад. – Встаньте немедленно. Вы не себя, вы меня позорите.

Кирасир еще больше смутился, вскочил и вытянулся в струну. Государыня протянула ему руку.

– Целуй, дубина, – толкнул его в спину Елагин.

Курьер сочно, как кузине на именинах, чмокнул душистую царственную длань.

– Скажите, сударь, – обратилась к нему императрица. – Как в Москве приняли известие о бегстве Кара?

– С негодованием, Ваше Императорское Величество!!! – гаркнул штаб-ротмистр. Хрустальные подвески на люстре жалобно звякнули.

– Не ори, – снова ткнул курьера секретарь.

– Говорите спокойнее, – ласково улыбнулась Екатерина. – Так что же думают в Москве о Самозванце? Боятся ли?

Курьер глотнул и, переведя дух, сообщил вымученно ровным голосом:

– Все с негодованием приемлют вести, до Самозванца относящиеся, – это была единственная фраза, которую он сумел построить красиво. А дальше полезли какие-то обрывки: – Однако есть иные, которые и ждут. Из холопов. Гулящие люди. Бог весть, откуда их столько вдруг взялось. Чуваши, мордва, татары. Не знаю, как и набежали в Москву. Кабаки бы позакрывать.

Курьер испугался своей наглости. Кому вздумал советовать!

– Здраво, – ободрила его императрица. – Отчего же князь Волконский медлит?

Штаб-ротмистр на секунду расслабился и всей пятерней поскреб в затылке.

– Заколотишь двери в кружала, голытьба пойдет по улицам собираться. Что из того последует, вестимо. Два года как Москва отбунтовалась. У многих еще свербит.

Екатерина кивнула. Ей сегодня попался на удивление полезный собеседник.

– А купечество?

– Богатые купцы, слышно, хотят деньгами пособить. Смекают так, что от Оренбурга злодею путь на Казань, а оттуда уж и до Москвы не далече.

– А полки, расквартированные в Первопрестольной? Рвутся ли в бой? – последние слова императрица произнесла с легкой усмешкой, позволившей собеседнику не принимать их всерьез.

– Мало нас, – признался он. – Разговор такой, что, ежели не перебросят войска с юга, то нам здесь и помереть. Больно много с собой Самозванец народу волочет. А против него кто? Инвалидные команды?

Екатерина помрачнела. Здраво, здраво судил курьер. Да не его это слова. Общее мнение, которое лишь озвучено на сотни разных голосов, а, в сущности, повторяет одно и то же. Как их снять-то с юга, войска, когда война не окончена?

– Ну, хорошо, а что говорят о правительстве? – молвила императрица.

Штаб-ротмистр побелел и умоляюще уставился на Елагина. Но тот смотрел в окно.

– Говорят ли, что я, начав войну на границах, допустила мятеж внутрь державы?

Кирасир не знал, куда деваться от смущения.

– Что проспала Россию? Что бабе страны не удержать? Что правлю по рецептам французских безбожных философов? – голос у императрицы был вкрадчивый. Она все ближе подходила к собеседнику, и он чувствовал, как ему не хватает воздуха. – Что есть близ меня законный государь. Обиженный. Что подрос и пора бы…

Кирасир схватил посиневшими губами пустоту и готовился грянуться в обморок.

– Ну что вы так испугались? – рассмеялась Като, отступая от него. – Или сами в полку не болтаете? Не бойтесь. Вам ничего не будет, – ее, кажется, очень развлекал вид несчастного курьера.

Елагин, наконец, соизволил отлепиться от окна и кивнул штаб-ротмистру: можешь идти. Тот не чувствовал ног, когда выходил из дверей, не слышал ободряющего голоса секретаря:

– Чего вы, батенька? Жалки, немы. Ее Величество этого не любит.

Бедняга не помнил, как добрался до стула, и, стянув с себя парик, обхватил руками совершенно мокрую голову. «Теперь крепость», – думал он.

– Прикажите подробнее допросить? – бесцветным голосом спросил Иван Перфильевич, затворяя двери в кабинет. – Кто говорит? Как?

– Зачем? – пожала плечами Екатерина. – На каждый роток не накинешь платок. Важно, что шепот перешел в голос. А курьер пускай едет. Не трогайте его.

Через пару дней штаб-ротмистр рассказывал товарищам в полку:

– Держится она просто и ласково. Все, что про нее врут, знает. И хочется упасть на колени, крикнуть: «Не верьте, Ваше Величество!» – целовать руку и так умереть.

А служивые пожимали плечами и посмеивались:

– Хитрая стерва.

Январь 1774 года. Лагерь русских войск на Дунае

Рождество в лагере под Силистрией прошло весело. Пушки на сутки перестали лупить по городу, фейерверкеры заряжали их хитро придуманными снарядами и салютовали ввысь, горстями разбрасывая цветные искры по черному небу. Солдаты зажигали костры из фашин. Между неглубокими траншеями минеров крутились шутихи. Из-за огненного веселья была опасность запалить палатки. Но, слава богу, обошлось.

Офицеры не раз поднимали штофы в честь памятного рейда Потемкина за провиантом. Только благодаря кавалеристам Грица, праздник отмечали честь по чести: с пуншем, жареной на сломанных шпагах дичью, венскими колбасками и портером из Туманного Альбиона.

Повидавшие виды ветераны голодной осаду тоже не называли. «Прямо жируем, братцы!» – говорили они, запихивая в земляные печки собственноручно замешанные ржаные калачи. Поднимали ядра с деревянных крышек и отведывали из кадок кислой капусты: «Еще чуть-чуть и будет в самый раз». Для солдат выкатили бочки венгерского. Только часовым ничего не досталось. Но товарищи в нарушение устава носили им чарки опохмелиться.

«Бери нас теперь голыми руками», – думал Гриц, с неодобрением разглядывая хмельной лагерь. Но Румянцев знал, когда позволить армии пить-гулять. На много верст вокруг степь была расчищена от неприятеля. Турки ушли на юг за Дунай. Осажденные не решались делать вылазки, поскольку видели: враг вокруг города залег, как медведь в берлогу, и собирается зимовать сыто-пьяно.

Все господа старшие офицеры получили подарки от жены фельдмаршала графини Екатерины Михайловны Румянцевой, приславшей из Петербурга целый обоз. Тот-то хохота было в расписном шатре командующего, то-то шуршали бумагой и рвали ленточки. Как дети в Сочельник.

Даже любовнице мужа госпоже Черкасской, явившейся в лагерь перед самым праздником, графиня отправила презент и ласковое письмо. Увидев это, Петр Александрович прослезился, предложил за столом троекратно пить здоровье своей супруги и все повторял:

– Что за женщина! Знал бы, кто любовник, обязательно поздравил бы!

Но в том-то и дело, что Екатерина Михайловна была дама выше всяких похвал. Терпела неверность и шумные выходки своего барбоса, нарожала ему детей и всеми силами старалась выжать из нынешнего, высокого положения мужа пользу для семьи – подгрести именьица на Украине, определить сыновей к чинам повыше… Удивительного терпения, такта и снисходительности матрона! А если и были у нее свои грехи, про это история умалчивает. Жена Цезаря вне подозрений.

Утром прискакал давешний башкир на лошади Каплан-Гирея. На голове мохнатая шапка, золотая сабля в руке. Полы его синего парчового халата волочились по земле. Высоким был турецкий паша, а степняк – маленький, кривоногий. Но лучник не унывал.

– Домой поеду, свататься буду. У нас один мала мала богатый есть. Дочка не отдает. Скажу: смотри, какой халат! Какая сабля! Зачем такой важный? Давай сюда девка.

Гриц принял у него повод, поблагодарил башкира рублем за меткий выстрел и побрел на крутой берег реки посмотреть крепость – тоже ведь развлечение.

Силистрия сдаваться не собиралась. Ее склады ломились от хлеба, гороха, кукурузы и сушеного мяса. Мало ли что русские обрезали округу по самые стены. Как пришли, так и уйдут. Не впервые крепости принимать незваных гостей. Не впервые султану посылать ей помощь, не впервые месить под стенами снег с кровью. Только вот зима. Только вот холод. И ветер в степи. Не дойти сейчас подкреплению ни из Бухареста, ни из самого Константинополя. Но ведь и гяурам деваться некуда.

Видел Газы-паша, комендант Силистрии, сон на Рождество. Праздник неверных и сны на него неверные. Явилась ему сквозь морок бурана Жена, закутанная в Солнце и попирающая ногами Луну. Стояла она на узком серпе полумесяца, как на лодке, и плыла к крепости над серыми не замерзшими волнами Дуная. «Отдай, – сказала, – город». И голос ее был ласков, точно говорила с ребенком. Хоть и неразумное дитя, а свое. «Не жалко тебе, разве, вдов и сирот? Сдашься, русские их пощадят. Не откроешь ворота – пеняй на себя». И разломила руками золотой полумесяц. Поплыли, дробясь на воде, его осколки.

Газы-паша проснулся. Затеплил лампу. Пошел молиться. Велик Аллах! Не прорвутся гяуры. Пришлет Стамбул помощь. А не пришлет, так он, комендант, больше боится шелкового шнура с султанским благословением, чем Жены, закутанной в Солнце.

На следующее утро наладили русские штурм. Не самого города. Он стоял крепко. Но на подступах к нему, посередине реки, лежал островок, заметенный снегом. Турки не раз пытались переправиться туда, чтобы делать диверсии против осаждающих. В свою очередь, засевший напротив одноглазый командир – его Газы-паша высмотрел в подзорную трубу – установил батареи прямо на взгорье и сметал огнем всякого, кто пытался высадиться. Знал паша, чем приглянулся русским этот безымянный клочок земли. Они хотели навести понтоны, перетащить пушки и уже с него жарить по стенам. Но то-то и оно, что кукиш посреди реки простреливался и с турецкой стороны. Из укреплений в местечке Гуробалы.

И вот старый толстый командир двинул свои войска в лоб. А шустрый одноглазый ушел с кавалеристами вверх по реке. Зачем бы это? Что за блажь? Ведь пушки Гуробал не молчат. Бьют и взрывают землю островка, как быки копытами. Или эти несчастные думают, что можно верхом форсировать Дунай? Река, даром, что льдом не покрылась, струи ее холоднее булата. Только крылатые кони перенесут гяуров на турецкий берег.

Сивки-бурки фыркали и не хотели вступать в воду. Поартачились, но пошли. Потемкин поздравил себя с тем, что приказал кавалеристам пересесть на степных казачьих кляч. Породистые кони были бы погублены в эту переправу. Может, и переплыли бы, но потом все равно околели. А запорожским ничего, только отряхнулись и не шибко потрусили вперед на взгорье. Низенькие, коротконогие, лохматые, так что не сразу разберешь, где кончается шерсть и начинается грива. Их дразнили Коньками-горбунками. Вот на горбунках-то и форсировал корпус Грица зимний Дунай и ударил по Гуробалам. С ходу влетели на земляные волы, с которых били турецкие пушки. Опрокинули нечастые изгороди, мешки с песком, подожгли деревянные башенки игрушечной фортеции. Османы не ожидали увидеть русских так близко, не успели сбежать под защиту силистрийских стен. Думали, что такая пакость может приключиться только весной. А до нее еще ой как далеко. Обманулись.

Переправлявшиеся в лоб войска под началом самого Румянцева сразу поняли, что Гуробалы взяты. Потому что, тявкнув, захлебнулась последняя батарея, и наши вступали на островок уже без боязни. Затащили по понтонам мортиры, начали окапываться. Благо земля вокруг вся разворочена снарядами. Спасибо туркам, не надо долбить мерзлый грунт.

Кавалеристы в лагерь вернулись уже по наведенным мостам. Их бы приветствовали, как героев, но уж больно потешно они смотрелись с поджатыми под лошадиное брюхо ногами. Потемкин немедленно перелез на белопенного своего скакуна, поехал красоваться.

Жеребца назвали Тигром, в честь Каплана. Был он пакостен и лукав. В бой на нем Гриц не рисковал. Норовистый и в голове одни кобылы. А когда ему вставит, так хоть вдесятером держи – всех перекусает и умчится хвост по ветру. «Пристрели ты эту сволочь, – говорили товарищи. – Или отдай выхолостить. Все равно от него пользы нет». Но Потемкину было жалко – такой красивый! Ноги тонкие, только браслетов не хватает. Голова маленькая. Шея лебединая, хвост – плюмажем. Где еще такого найти? Вернется Гриц в Петербург, будет на нем выезжать, все барышни с балконов попадают.

– Вы, я вижу, прогуливаете свою лошадь, как собаку? – услышал Потемкин за спиной насмешливый неприязненный голос.

На взгорье, заслоняя вид на крепость, стоял генерал-поручик Репнин. Сухой, как щепка. В темно-синем, почти черном сюртуке поверх форменного кафтана, но без шапки, даже без треуголки, подставляя холодному ветру рано начавшую лысеть голову.

Потемкину был неприятен этот человек. От него исходил удивительный внутренний холод. Точно там, в сердцевине, за корой синего сюртука, кафтана и даже тела, душа была сделана из какого-то иного материала, чем у других людей. «Ртутная кровь» – так Гриц для себя определял эту породу.

– Вы в очередной раз прославились, – с нескрываемой издевкой бросил Репнин. Его изломанные треугольником брови сошлись над переносицей. – Ждете нового чина? Или новой побрякушки на грудь?

Потемкин знал, что следует сдержаться. Когда-то его отряд входил в корпус Репнина, а теперь Гриц сам командовал корпусом и был равен прежнему начальнику. Такое не прощалось.

– Пока вы читаете Сен-Мартена, война пройдет, – усмехнулся он. – Философский камень еще не нашли, чтоб возвращать время и участвовать в пропущенных битвах?

Репнин побагровел. Он действительно везде таскался с Сен-Мартеном, как с молитвенником. И язвительный Потемкин уже прозвал его «Опус негридо», что значит «Делание в черном» – первая ступень алхимических работ. Гриц, смеясь, говорил, что ее следовало бы именовать «Черное дело». Не так уж он мало знал, этот кривой чудак!

Год назад между ним и Репниным вышла ссора. После возвращения из Фокшан с мирной конференции, Потемкин получил от командира корпуса приказ двигаться на соединение с войсками Гудовича у крепости Турны. К Гудовичу же поскакал вестовой с повелением отходить. И когда отряд Григория приблизился к Турне, русских там уже и след простыл. Зато явились татарские конники в несметном числе, да осажденные турки, увидев, что противник уходит, открыли ворота и выступили навстречу горстке неверных.

Вот это была драка! Двое суток. Без передышки. Пять тысяч против двадцати. Гриц лишился под проклятой крепостью трети своих людей. А мог бы половины. Вырвались из кольца, думали удирать. Но посмотрели на врага и поняли – навели страху. Со стены рожок проиграл отступление, знатная часть османов ринулась в ворота. Татарские же конники потеряли много народу и откатились в степь. Черные от усталости и крови кавалеристы, не сговариваясь, повернули коней. Потемкин кричал команду едва ли не в спины. Дал шпоры, чтобы не отстать от своих, опередил, как положено командиру. Но, в сущности, последняя атака была на едином порыве. Его кавалеристы оставили поле у Турны за собой и, чуть не падая с седел – в обратный путь. Только одна мысль крутилась в головах: кто же их подставил?

– Как вы смели?! – Никогда фельдмаршал не отличался спокойствием. Но сейчас, казалось, бутылки с портером начнут взрываться. Так, наверное, трубит боевой слон индийского раджи, топча англичан в красной форме. – Как вы могли отдать два противоположных приказа?!

Репнин стоял перед командующим навытяжку и смотрел прямо перед собой. Лицо его было непроницаемо. Тут же, в палатке, собрались остальные офицеры. Командиры корпусов притихли, не смели выдохнуть. Гудович бледный от изумления: «Да кабы я знал, я бы никогда…» Потемкин с рукой на перевязи один сидел в углу на сундуке. Ему можно, он не держался на ногах.

– Мы потеряли полторы тысячи! Ни за что! Даром! По вашей глупости! Я отстраняю вас от руководства корпусом! Немедленно отпишу в Петербург! Пусть там решают! А пока – под арест!!!

Репнин повернулся на каблуках. В лице у него не было ни кровинки. Тонкие губы сжались в щель. Но в колких глазах почему-то застыла усмешка.

– Прежде чем вручить свою шпагу вашим адъютантам, позвольте переговорить с вами наедине.

Он смотрел на Румянцева, будто имел право на эту привилегию.

Странно было видеть, как старик мнется. Грозный отец-командир опустил глаза, ворчливо бросил в сторону: «Все идите», – и остался с виновником торжества с глазу на глаз.

Товарищи помогли Потемкину выбраться из шатра, хотели увести. Не тут-то было. Гриц сел на барабан недалеко от входа. «Я здесь подожду». Он хотел знать, чем кончится дело.

Сначала послышались голоса. Репнина – ровный, внушительный. Румянцева – раздраженный, резкий. Потом все смолкло. Зашуршала бумага. Повисла долгая-долгая пауза. И наконец раздался крик фельдмаршала:

– Во-о-он!!!

Из палатки вылетел Репнин с какими-то листочками в руках. В след ему неслось:

– И ты мне, православному, командующему армии, посмел!!!

Из-за полога донесся грохот, это их сиятельство переворачивал походную мебель – бушевал. Жалко всхлипнула кровать, на которую с размаху рухнуло тучное тело. Кажется, молодец-фельдмаршал проломил свое ложе.

Через минуту снова раздался скрип, и голос, уже усталый, но все еще грозный окликнул Потемкина:

– Заходи! Я же знаю, что ты там, за дверью!

Григорий встал. Товарищей уже рядом не было, и потому он шел медленно, но ровно. Наклонился, вступил в шатер. Петр Александрович сидел посреди развороченной комнаты на походной койке и задумчиво грыз согнутый палец.

– Ты, брат, почему не сказал, что за тобой эти гоняются?

Гриц непонимающе пожал плечами.

– Ой, только не ври мне! – Румянцев замахал руками. – Не сейчас. Говори правду. Ты потому из Питера в армию сбежал, что тебя эти обложили?

– Ваше сиятельство очень обяжет меня, если пояснит, о ком речь?

– А ты не знаешь? – взвился Румянцев. – Завелась у нас тут порода… Мне святым Мартыном каким-то в нос тычут. Гороскопы твои показывают. Ни черта я не понял. Да и ни к чему мне это!

Потемкин смотрел на старика. Долго молчал, запоздало понимая, что Репнин – близкий друг Милиссино. А с Милиссино у Григория счеты особые и не о них сейчас речь.

– Ваше сиятельство ошибается, полагая, что названные люди при дворе так сильны, – наконец выдавил из себя Гриц. Он сел возле Румянцева на корточки и протянул ему чудом уцелевший кувшин воды. – Я уехал в армию по своей воле, волонтером. Посчитал недостойным оставаться в столице, пока война. У меня есть на это свои причины, но, поверьте, они личного свойства…

Румянцев усмехнулся. Знамо дело. Кому неизвестно, что камергер Потемкин влюблен в императрицу? Впрочем, как и многие.

– У меня создалось впечатление по письмам Ее Величества, – осторожно заметил фельдмаршал, – что вы ей дороги. Это так?

– И да и нет, – нехотя ответил Григорий. – Мы старые друзья. Не больше. Но и не меньше.

– Так просветите меня, дурака, – фельдмаршал обмакнул в кувшин руку и всей пятерней вытер лицо, – как императрица относится к этим «мартынам»? Боится их?

Гриц вздохнул.

– Ее Величество старается делать вид, что их нет. Но всегда имеет в виду их позицию.

– Хитро-о, – протянул Румянцев. – Я вот что тебе скажу, сынок: ты с ними не связывайся. Странные это люди. Как дерево бывает в лесу: с виду крепкое, зеленое, а сердцевина гнилая. Ударь обухом – от здоровых аж звон идет, а эти глухо так стонут, угрожающе… И жена моя, Екатерина Михайловна, в письмах весьма от них остерегает. Она ведь обер-гофмейстерина малого двора, а там «мартынов» целый клубок.

Потемкин улыбнулся. Ему был очень мил этот сильный, грузный человек, уверенный, что все на свете дела решаются криком, но в сущности добрый и незлобивый.

Граф кивнул каким-то своим мыслям.

– Я вот что, я тебя из корпуса Репнина заберу. Примешь корпус Боура.

Расстались уже в ночи. Потемкин побрел к своему шатру и у самого входа услышал резкий, надтреснутый голос:

– Эй, сударь, вы напрасно продолжаете переписку с известной особой.

Гриц обернулся и лицом к лицу столкнулся с Репниным.

– Какое вам дело до моей корреспонденции?

– Я вас предупредил.

После взятия островка граф не долго нянчился с осадой. Подолбил из пушек. Сбил кое-какие лобовые укрепления и задумал пробное наступление. Навели переправу, по ней, как по ковровой дорожке, решили подкатиться к самым стенам и попробовать на зубок, хорошо ли стоят турки?

Турки стояли хорошо, потому что давно врылись в землю и уходить не собирались. Газы-паша больше Жену в Солнце не видел и решил, что поблазнилось. Только однажды, взойдя на бруствер, глянул вниз и аж назад откинулся. На волнах реки дробилось золотыми осколками отражение полумесяца с самой высокой мечети города, точь-в-точь как во сне…

Неверные же шевелились на противоположном берегу и грозно урчали, как медведи, разбуженные зимой. Плохо дело, будет приступ.

Румянцев распределил силы так: в авангарде гренадеры, на флангах конница. Грицу досталось левое крыло. Утром под барабанный бой полки двинулись к крепости. Знамена развернуты. Трубы раздирают морозный воздух. Турки вывесили со стены пять золоченых конских хвостов на древках – по числу полков, которым паша положил участвовать в деле. Открыли ворота. Увидели гренадер с гранатами, не стали пехоту тратить, сразу пустили конницу. Гренадеры гранаты пометали, с треть верховых выбили. Но и только.

Закрутились, заплясали турецкие всадники, засверкали кривые сабли. Только и слышно со всех сторон: «Аллах! Аллах!» Дрогнули гренадеры, побежали бы, да некуда. Враг обступил их и с фронта, и с флангов. Повернулись назад, и ам агаряне замкнули кольцо. Гренадеры – ребята крепкие, и против конного могут выстоять, но уж больно сегодня турки в большом числе. Озверели, мстят за Гуробалы.

Однако ведь есть и своя конница! Потемкин на левом фланге чуть ремень повода не грыз от нетерпения. Когда же велит командующий выручать? Не дождался, послал вестового к графу с просьбой переменить приказ и ему нестись в авангард, где сейчас драка. Румянцев же конницу придерживал. Крепка была его надежда на гренадер. Полковник Семен Воронцов всегда неплох казался в деле. Но, видно, не судьба сегодня ему пить победную чашу.

Как оценил граф положение, так махнул вестовому рукой, мол, знаю, парень, знаю, с чем ты прискакал. Разрешаю. Кавалеристы к бою! Вестовой лошадь поворотил на левый фланг. А там уже никого нет. Понеслась конница. Сатин смотрел на фельдмаршала в трубу, ждал, когда тот перчаткой дернет. «Есть сигнал, ваше благородие!» – «Поехали!!!»

Румянцев усмехался в кулак, глядя, как его непослушный любимец лавиной разворачивает конницу. Как она врезается турками в бок, сминает их, вклиниваясь между агарянами и гренадерами. Да те тоже не стали безучастно смотреть, как и спасают. Мигом грянуло ура. Ударили вместе. Была турецкая кавалерия и нет. Поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?

Да уж известно кто. Снова сегодня пить за здоровье Кривого. Одни рады, а другие не очень. Всюду он лезет, везде ему надо. Других командиров разве нет? Или полковник Воронцов сам бы не выстоял против турков? Там у ворот, казалось, помирают. А теперь пришла уверенность, что справились бы. Почему нет? Задним числом каждый мнил себя победителем.

Раненный в голову, весь в бинтах плакал от обиды Семен Воронцов: «Он помешал мне! Помешал! Отнял викторию!» И находились многие, кто с ним соглашался. «Этот Потемкин каждой бочке затычка». А генерал Репнин у себя в шатре, в кругу близких приятелей, ради смеха, по орденскому обряду написал на бумажке имя Кривого и сжег. Пепел же выкинул за полог, пусть его ветер несет в холодные воды Дуная, раз они сопернику не преграда!

И надо же так случиться, что в ту же ночь скрутила Грица злая лихорадка. Простудился во время атаки, скакал с голым горлом, много кричал. Молдавская земля, где сухая, как камень, где болотистая. В гнилой трясине живет лихорадка, похожая на ту, что англичане встретили в Индии. Британцы заливали ее джином с хиной. А запорожцы – конской мочой с чесноком. До костей пробирало.

При Потемкине были два запорожца и мальчик Федор. Паренек прижился, сам себя назвал камердинером. Иностранное слово ему очень понравилось, выходило важно, как сенатор. Варил щи, чистил форму, учился ухаживать за Тигром. Гриц его не гнал. Казаки, они если не воюют, то всякий день пьяные. А мальчик к водке еще не пристрастился и справлял по хозяйству всю работу.

Запорожцы решили отливать генерала ледяной водой. Как у них положено. Потом сразу водки с перцем и – в медвежью шкуру, пока не пропотеет. И снова ледяной водой. Федор смотрел, смотрел, да побежал к графу:

– Ваше благородие, пришлите доктора! Совсем барин мой помирает!

Румянцев всполошился, отдал своего медика. А Федора потрепал за ухо, молодец, не побоялся к самому командующему идти, и вынес шесть бутылок джина. Но запорожцам запретил показывать, они, ироды, сами выпьют. Врач осел в палатке у Потемкина, достал хину. Сначала мешал ее с джином, а потом уж с водкой.

Медленно-медленно шел Гриц на поправку. Только когда почти все силы из организма вытекли, тогда перестала его бить лихоманка. Осунулся, почернел, треть веса сбросил, что при его росте превратило добра молодца в волчью сыть. Федя все это время сидел около него.

– Батюшка, барин, не помирайте, один вы у меня.

– Не бойся, рано мне еще, – голос Григория был слабоват, улыбка… вот только улыбка и осталась.

Но стоило силам прибавиться, тут же возвращалась и болезнь. Доктор уже устал пускать кровь. А Грицу все не хотелось прибегать к последнему казацкому утешению. Но запорожцы настояли. Прогнали эскулапа и взялись за лошадиную мочу. Федя принес бутыль от Тигра. Так ему казалось благороднее. Все-таки не какая-нибудь кляча! Разбавляли зелье водкой, чтобы не слишком противно пилось. С первого раза пациента вырвало, со второго тоже. Потом превозмог себя. И через пару дней полегчало.

Когда встал, то сказал, что против лошадиной мочи никакое сен-мартеновское заклятие не выстоит. Ведь по лагерю уже ходил слушок о сожженной бумажке.

Совсем, совсем тихо было у Силистрии, когда в первых числах января прискакал курьер из Петербурга и привез почту. Фельдмаршал послал за Потемкиным, чего обычно не делал.

– Вот, сударь мой, и вам депеша.

– От кого? – не понял Гриц. Ему на адрес командующего никто не писал. Это он передавал письма императрице через сестру Румянцева графиню Брюс, свою старую знакомую.

– Сами увидите, – оборвал его граф. – Берите не мешкая. В письмо ко мне запечатано, – и, заметив, что руки у подчиненного дрожат, сам пошел к пологу в шатер, чтоб задернуть. Лишние глаза тут не нужны.

Между тем Потемкин держал конверт и не знал, как сломать печатку. Потом все-таки справился, развернул лист, строчки поплыли перед глазами. Успел прочесть начало и конец. Ничего не понял. Голова шла кругом.

Не обращая внимания на Румянцева, сел. Это надо же так забыться!

Старик с добродушной усмешкой наблюдал за ним из угла. Ждал, пока Григорий перечитает.

– Мне, батюшка, надо большое донесение в столицу отправлять. Поедете с докладом, – наконец сказал он. – Вижу, пора расставаться.

Грица качнуло. Ничего такого в письме не было. Его никто никуда не звал.

– Поезжайте, – молвил граф. – Даже если обманетесь, хоть моим приветы передадите.

Оба уже знали, что не за приветами едет генерал.

Глава 4

Орел в клетке

Мраморный дворец князя Григория Орлова остряки именовали Эскуриалом. Он годился не для балов, а для рыцарских процессий с факелами. Квадратное здание прогибало под собой набережную, и она стонала, не в силах вынести такую тяжесть. Но строгая каменная отделка предавала его облику ясность и торжественную грусть.

Язык не поворачивался назвать эту усыпальницу домом. Помпезный, холодный склеп, куда снесли останки бывшего фаворита и запечатали, не заботясь о том, что человек еще жив.

Жив… хотя сам в этом не верен. Ходит по пустым залам, задавая себе вопрос: «я ли? Со мной ли?»

О таком ли доме он мечтал? Нет – о шумном, веселом, с низкими тесовыми потолками, с кучей детей, со сворами легавых и запахом блинов по утру. О таком, как был у его отца Григория Николаевича и матушки Лукерьи Ивановны, где росли пятеро своих лоботрясов да еще кормилось с десяток дворовых и соседских ребят. То был дом! Старый, осадистый, весь в лопухах и зарослях смородины. То был дом! Полная чаша. Всякий ему гость, всякому он защита.

И в Питере имелся такой теремок. У ближайшей родни – Зиновьевых. Матушкин брат Николай Иванович наплодил целый клан – хлебосольный, разгульный, с молодецкой удалью и с нехитрыми добродетелями. Семьища, которую Гришан обожал и которой был предан всеми потрохами.

Николай Иванович служил помаленьку, а когда племянники полезли в гору, оперился, стал генерал-поручиком, сенатором и даже столичным обер-комендантом. Чины немалые. И все бы хорошо, кабы не умер прошлый год, а за ним и жена побежала. Сыновей они уже подняли – по нынешней войне все пятеро далеко. А вот дочка Катюша – девица на выданье. Гришан не сразу осознал, что теперь забота о сироте – его дело. Он самый старший в семье.

Ох, и не любил Григорий быть крайним. Не терпел ответственности. Тем более за других. А тут такой деликатный случай. Катюша, она ведь общая любимица. Одна девочка на десятерых братьев, родных и двоюродных. Тут тебе никто не поможет, а спросить спросят, все девять, с пристрастьем.

Князь Орлов взялся за дело основательно. Отправил в дом Зиновьевых своего управляющего женевца Пикте, велел барышню немедленно перевезти в Мраморный дворец, устроить, как принцессу в заколдованном замке. При ней непременно иметь мадаму средних лет, по происхождению лифляндскую немку, с хорошими рекомендациями и отменно некрасивой наружностью. Последний пункт важен. Девице жить в доме у молодого мужчины, тут Гришан крякнул и глянул на себя в зеркало, с известной репутацией, в подробности вдаваться не стал, а потому мадама здесь – первое дело.

Свалив заботы на Пикте, Орлов забыл о Катюше – других ему дел нет? – и вспомнил о ней, только через пару месяцев, когда лицом к лицу столкнулся в гулких комнатах Мраморного дворца. Он бродил. Она бродила. И никак не могла отогреть озябшие руки.

– Странный у вас дом, братец, – молвила девушка. – Двести пятьдесят человек челяди, а тихо, как на кладбище. И пусто. Где они все?

– А их дворец сожрал, – ни мало не смущаясь, ответил Гришан. – Он голодный. Кто в него ни войдет, всех в стены затягивает. Скоро и нас с вами съест.

Зиновьева взвизгнула.

– Вы это правда?

Орлов кивнул и, больше не обращая на нее внимания, побрел дальше. Он и сам не знал, правда ли, нет ли? Минутами казалось, что правда. Наплывала на него какая-то чернота, и Григорий плохо понимал, кто он, где находится, что вокруг.

Как случилось, что они с Като, десять лет прожив вместе, вдруг стали одиноки? Осиротели. И хоть были рядом, не могли больше протянуть друг другу руки. Куда девалось то большое чувство, в котором, мнилось, можно искупать весь мир? Они им захлебывались, пили и все равно еще оставалось напоить других. А потом оно ускользнуло через трещину в сухой земле. Смерзлось. Сколько не давил из себя Гришан, все получалось по чайной ложке на великие праздники.

После переворота он очень хотел жениться на Като. Братья за это стояли горой. Она, казалось, тоже не возражала. «Подождем коронации, – был ее ответ. – Если все толки к этому времени улягутся и дворянство поддержит… Поверь, ничего на свете я не желала бы больше…»

И он поверил. В сущности выбора не было. Шаткое время. Один неверный шаг – и голова в кустах. Никто не любил Петра III, но его смерть отпугнула от Екатерины и Орловых даже рьяных сторонников.

Москва приняла их холодно. Много колокольного звона. Но чудилось, то Архангельский собор сбивался с благовеста на погребальный, то Иван Великий – на набат. Духовенство старалось каждую приветственную речь обратить и к Екатерине, и к Павлу, будто они – нераздельное целое и короновать их надо вместе. Не вышло. Эти поползновения императрица пресекла в корне. Она – государь. Это – ее наследник. И никак иначе. Первый бой был выигран.

На втором ждали подвохи. В Первопрестольную по случаю коронации съехалось дворянство. В сущности, оно собиралось туда ради Петра, да тот затянул, преставился. Като медлить не стала. Она несла свою корону – шедевр ювелира Позье – гордо и непринужденно. А вечером призналась: шея не вертится, столько бриллиантов и жемчуга зараз может поднять только императорская голова.

– Ну, все, – сказала Гришану возлюбленная. – Теперь я это Я. Никто мне больше не помешает.

Но едва пошел слух, что государыне угодно венчаться, все благородное сословие вознегодовало, как один человек. Орловых клеймили захватчиками, убийцами, выскочками и диктаторами. Говорили, что от них пора спасать Отечество. Вскрылось несколько заговоров в гвардии с целью убийства еще вчера всеми любимых братьев. В делах замелькали имена недавних соратников: Рославлев, Ласунский, Хитрово. Что творила солдатня, и не сказать. Под Иверскими воротами сорвали портрет императрицы. В толпе среди шума приветственных криков нет-нет да и слышалось: «Шлюха!», «Анафема!», «Вавилонская блудница!».

Екатерина дрогнула, просила его обождать. Нельзя было настаивать. И все же братья давили на нее. Не столько сам Григорий, сколько Алесей. «Еще немного, и она сдастся. Сейчас или никогда!»

Вышло никогда. Они перегнули палку. Като не следовало загонять в угол. Она решила дело резко и круто. Собрала Государственный совет и заставила всех его членов поименно высказаться, «за» они или «против» ее второго брака. Господа советники мялись, что-то мямлили, пока не встал Панин, не выпрямился во весь рост и не заявил, срывающимся голосом:

– Русская императрица делает что хочет, но госпожа Орлова не будет русской императрицей.

И все. Слово сказано. Увидев, что Екатерина не возражает и даже как бы благосклонно кивает, остальные вельможи приободрились, встрепенулись и пошли честить заносчивых братьев на чем свет стоит. После сами удивлялись, откуда храбрость взялась? Не иначе из ободряющей улыбки государыни.

На красных атласных обоях кабинета, где заседал Совет, осталось пудреное пятно от парика Панина, который в момент своей знаменательной речи дернул головой и стукнулся затылком о стену. К этому-то пятну, как к реликвии, стали прикладываться головой сановники перед докладом императрице, чтобы, так сказать, набраться гражданской смелости и говорить царю правду в глаза. Их ребячество показалось Като излишним, последовало приказание перекрыть стены зеленым штофом. Ведь она и так готова выслушать даже самую горькую истину.

Что было между ней и Орловым в те дни, оба вспоминали с душевным скрежетом.

– Ну и кто я теперь? – сказал Гришан вечером, когда вволю накричался и натопался ногами.

– А кем ты был всегда? – с неожиданным ожесточением отозвалась женщина.

Отчуждение, которое разделило их тогда, потом всякий раз воскресало в моменты ссор. Страшно сказать, но они так и не простили друг другу той самой первой измены, неизвестно кем из них совершенной раньше. Като ли, когда она отказалась от него как от мужа? Им ли, когда он навязывал ей себя, зная, что толкает любимую в пропасть? Десять лет их маленькая семья жила с этой трещиной внутри. С каждым годом она разрасталась, раскалывая с виду крепкий кристалл.

Григорий запил. Потом вышел из запоя и начал играть свою роль с максимальным презрением к окружающим. Ничего достойного в его положении не было. Временщик. Случайный вельможа. Куртизан. Тот, перед кем все заискивают в лицо и кому метко плюют в спину. Даже если сделает что-нибудь стоящее, все равно не поверят.

Потому Гришан и не делал. Лень – его вторая натура – расцвела пышным цветом. Бумажная работа была противна естеству Гри Гри. Другое дело что-нибудь громкое, героическое, для чего нужен натиск, быстрота, решимость. Мелочные заботы, в которых погрязла Екатерина, убивали в нем пыл. Она очень изменилась, эта женщина. Стала властной, резковатой. Сильно уставала. И казалось, не прощала ему безделья. Ну хоть бы чуточку помог!

Наконец, стряслась настоящая беда. Запылала Москва. Та самая Москва, которая отказала ему в руке Като. Надо было сказать: поделом. Но Гришану виделся совсем другой город. Тот, что качал его в детстве на речных волнах. Кормил зеленым крыжовником. Грел босые ноги в теплой пыли летних улиц. Тот, в котором сорок сороков да еще один. И где красный облупленный Кремль позабыт-позаброшен. Где сладко горят медовые купола. Где разрывается сердце от счастья при виде покосившихся ворот Спасской башни и хочется смеяться от веселого уродства Кутафьей.

Нет, всего этого нельзя было отдать ни чуме, занесенной с юга в трофейных тюках турецких шерсти, ни разъяренной толпе мятежников, грабивших город скорее с перепугу, чем по злому умыслу.

Началось просто. Зараза из Суконного ряда тонкими нитями опутала Москву, как веретено. Правительство хватилось поздно. Более пятидесяти тысяч уже было зарыто в садах и подвалах домов. Люди боялись, что соседи, проведав о болезни, прибегут жечь их хибарки. И лился невидимый яд, отравляя воздух, воду, древесину, камень… Только огонь мог ему противостоять. Огня Москва смертельно боялась.

Те, кто победнее, выбрасывали умерших прямо на улицы, а утром страшная чумная стража – мортусы – в клювастых масках и навощенных плащах крючьями сгребали свой ночной улов и жгли его на пустырях. Для этой адской работы из тюрем выпустили колодников, обещав им прощение.

Толпы больных потянулись к чудотворной Иверской иконе, несли последние гроши и жертвовали в денежный ящик под воротами. Архиепископ Амвросий, тот самый, что когда-то дал Потемкину пятьсот рублей на дорогу в Питер, испугался заразы. Больные вместе со здоровыми, женщины, грудные дети – все идут, все дышат одним воздухом и держатся друг за друга, все хотят приложиться если не к самой иконе, так хоть к камням под ней. И каждый трется руками о проклятый денежный ящик. Убрать! Немедленно убрать! И ящик и образ. Запретить сборища!

Но толпа не далась в обиду. Мигом стали выворачивать доски из деревянной мостовой, жердины из заборов. Солдаты дрогнули, побежали, насилу под барабанный бой отступили в Кремль. Разъяренные жертвователи с криками: «Богородицу грабят!» – повисли на мосту, не давая воротам закрыться.

Из крепости с небольшим отрядом выскочил генерал-поручик Еропкин, самочинный губернатор Москвы, покрутился на коне, помахал саблей, разогнал ближних смутьянов – и в Кремль. Не было у него сил противостоять всему городу. Как он вообще здесь оказался?

Жил себе в отставке, в имении, пил с женой чай, хоть и не стар, а изранен, устал прежде времени. Вдруг свои крепостные вернулись из города раньше срока: «Страшно, барин, торговать. Еле ноги унесли! Главнокомандующий Салтыков бежал, обер-полицмейстер Юшков тоже. Нет в Москве власти! Солдаты не знают, кому подчиняться».

Еропкин закручинился. Выходит, он во всей губернии старший по званию? Перекрестился, вынул мундир из сундука, шпагу надел, ордена повесил. Жена в слезы. Красивый, статный, как в былые годы, худой. Неужто в последний раз видятся? Бог не без милости. И уехал. Только пыль за околицей осела.

Всю дорогу соображал, как подчинить себе солдат и тех офицеров, кто еще остался. А они ему едва на шею не кинулись: наконец, прислали им командира. Еропкин не стал говорить, что он сам себя прислал. Ни к чему это в нынешнее смутное время. Установил карантины, открыл госпитали. Потихоньку дела пошли на лад, а тут заварилась драка у Иверской!

Толпа с воротами сшиблась, отхлынула. Она ведь не головой думает. Развернулась. Огляделась, и повлекло ее в Чудов монастырь, где скрылся Амвросий. Потом говорили: если бы архиепископ вышел с крестом, да обратился к верующим, люди бы его послушали. Но нет людей в страшный час. Мятежники ворвались в храм, нашли старика на клиросе – не храбр был Амвросий, спрятался за иконами – сбросили вниз и били, рвали на куски, кромсали ножами, вымещая свой ужас перед чумой. Потом сытые кровью разбрелись по монастырю, грабили, обдирали ризы, рубили образа топорами и жгли, будто только что не мстили «за обиду Богородицы».

Страшные эти вести достигли Петербурга через два дня.

– Это Москва, – сказал Григорий в Совете. – Благословите, Матушка, ехать.

Весь он подобрался, плечи развернул, даже ростом стал выше. Есть у нее защитник, что бы там Като не думала.

– Но ведь чума… – молвила она и бросила взгляд на других вельмож. Сидят, глаза опустили. Поняла: больше некому. – Храни тебя Бог, Григорий Григорьевич.

А потом наедине, за закрытой дверью влепила пощечину:

– Ты что, помолчать не мог?

Он засмеялся, поймал руку, поцеловал. Все-таки любит. Ой, как любит. Даже в глазах потемнело. А шел 1771 год, и казалось, от прежней взаимности только холодноватая тень и осталась. Девять лет не всякий брак потянет, а блудное житье тем более.

– Не уезжай! – поразительно, она даже выть научилась по-русски, только тихо-тихо.

– Зараза к заразе не липнет!

Поднял с полу, поцеловал в мокрые щеки.

– А хорошо, что у нас есть сын, Като.

Мальчик родился незадолго до переворота и теперь жил в доме директора Кадетского корпуса Ивана Ивановича Бецкого. Блуждая по пустым залам Мраморного дворца, Григорий думал, а не забрать ли парнишку к себе? Все-таки родная душа. Одного боялся – этих странных черных наплывов, отнимавших у него сознание происходящего.

Тогда, когда мчался в Первопрестольную, ни о Като, ни о сыне не думал. А пугающих приступов темноты еще не было… Может, после Москвы они и начались?

Старый город открылся ему в дымах от костров из тел умерших. В тоненьком погребальном звоне. В сентябрьском трепете берез и в распятых ладонях красных кленов на мостовых. Сеял дождь. Людей на улицах не было. Даже собаки не тявкали из подворотен. Поели, что ли, всех собак? Нет, не может быть. Запасов в Первопрестольной, хоть осаждай, с голоду не сдастся. Оказалось, собак перерезали, чтоб не разносили заразу – удивительная предосторожность в бунтующем-то городе.

Полки, которые прибыли с Григорием, быстро навели порядок и сняли блокаду Кремля, где Еропкинские солдаты уже одурели от страха: не чума подкосит, так свои прибьют. Для острастки Орлов велел повесить десяток зачинщиков. На сем расправы закончил и принялся за лечение. С ним ведь не только войска, но и доктора-немцы из Петербурга прибыли. Двенадцать голов. Насмерть перепуганные, они пытались дорогой возражать – ведь их силой мобилизовали – но получили от Григория толковое разъяснение: «Будете вякать, удавлю».

Госпиталей прибавилось. Крепостных и беглых призвали туда ходить за больными, такая храбрость вознаграждалась свободой. Орлов сам не раз посещал страдальцев. Заметил, что постели и белье умерших из жадности не сжигают. Пресек. Элементарные предосторожности дали поразительный эффект.

Из канцелярии градоначальника бегал по городу мальчик Пашка Страхов, исправлявший должность письмоводителя. Торопился он домой, чтобы щей похлебать, а народ из окон высовывался:

– Касатик, сколько? Сколько сегодня?

– Шестьсот! – кричал Пашка.

Люди крестились. Много еще.

А на завтра:

– Четыреста, православные! Четыреста!

– На убыль пошло, – шептали, не смея поверить.

Третьего дня:

– Двести! Двести только сегодня преставилось!

– Слава богу! Слава богу!

– Слава графу Григорию Григорьевичу!

И весел Пашка, и ноябрь уже на носу, а с ним холод сам собой заразу подлижет.

Тогда Орлова считали спасителем Москвы. Выбили медаль в его честь. Оды писали. Даже памятник хотели поставить. Герой отказался.

– Докторишкам ставьте. Колодниками. Без числа их умерло, пока тела жгли. Холопам госпитальным. Амвросию-страдальцу. Еропкину. А раз всем нельзя, то хоть наградите честь по чести.

Като всегда была щедра. Кто уцелел из воровских людей и беглых, получил свободу. Еропкина уговорила остаться на должности обер-полицмейстера. Пожаловала орден Святой Анны. Генерал явился к жене: «Возвращаемся в столицу, станешь одной из первых дам». А та рада, что муж жив, и никакой ей столицы, никаких его орденов и новых должностей не надо. «Где скажешь, там и буду с тобой».

Хорошая пара. Орлова даже зависть взяла. Почему у него не так? Что он, кривой, косой, расслабленный? Чем он Бога прогневил? Ведь жизнь его только тогда и обретает смысл, когда с Като какая-нибудь беда стрясется. А в другое время: нужен он ей, не нужен – сразу не разберешь. И опять затосковал ее голубь. Не успел крылья развернуть, снова складывай!

Като думала, что нашла ему дело. Как раз по плечу. Даже тихо посмеивалась от удовольствия, прикрывая веером губы. Назначила главой миссии на переговорах с Турцией. Кто, если не умница Гри Гри, вырвет у агарян побольше уступок?

Эту идею предложил ей Никита Иванович Панин. Екатерине бы насторожиться. «Бойтесь данайцев, дары приносящих». А она образовалась, схватилась за нее. Носилась, как дурень с пасхальным яйцом, расписывала Орлову, какой вес он получит, если вернется миротворцем.

– Мне надо, надо, надо это, – твердила императрица. – Близится совершеннолетие Павла. Они будут требовать передать ему корону. Мы должны быть сильными. Твоя сила – твой успех. Я очень надеюсь.

Надежд Григорий не оправдал. И напрасно Екатерина в письмах парижским корреспондентам называла его «ангелом». Приехавший на конференцию в Фокшаны Потемкин метко окрестил Гришана «ястреб мира». Ни малейшего понятия о дипломатии посол Ее Величества не имел.

В том-то и состояла ловушка, хитро подстроенная Паниным. Зная вспыльчивость и упрямство Орлова, не трудно было догадаться, каков из него выйдет переговорщик. Вляпался Гришан по самые уши, ни о чем не подозревая и страшно гордясь собой.

Ехали весело. С песнями. Победа – вот она! Как журавль в небе вьется. Да не всякому сядет на плечо. Молчуны-дипломаты только и делали, что силки на синиц расставляли. А ему, Орлову, не к лицу себя унижать. Враг разбит. Какие могут быть отпирательства? Здесь волю диктует русский меч.

Через степь добирались в компании союзных ляхов. Глянули издали на крепость Каменец.

– Эк вы, ребята, ее развалили! – рассмеялся Гришан.

– А нам турецкий султан – приятель, – отвечают. – Против друзей какая оборона нужна?

Орлов только крякнул в кулак. «Видно, совсем плохи ваши дела, братцы, если с турком в сердечной дружбе живете. Да и кто же вам сказал, что он не попрет отсюда прямо на Варшаву, если каждый год у вас же из брюха кишки выматывает – тянет полоны от Кракова до Кафы?»

Но вслух ничего не сказал. Ляхи – народ ненадежный, смутный и веселый, легко переметаются со стороны на сторону, сегодня говорят одно, а завтра их слова ветер унес. Хлебом не корми, дай покричать и заварить бучу. Не надо бы нам с ними вовсе знаться, да больно близко живут.

Прибыли в Фокшаны. Маленький городок. Справа степь, слева степь. Посередине глинобитные домики под плиссировкой красной черепицы. Кое-где тень от садов. Турки выглядели чудно. Тяжелые парчовые кафтаны до земли. Золотые сабли в изукрашенных каменьями ножнах. Высоченные медвежьи шапки. Боярские? Да точно, один в один. Как на свидание со своим прошлым приехали. И глядели русские, и дивились, и чурались себя прежних. Не догадывались, что парики к головам тоже не гвоздями прибиты – будут другие игрушки.

Князь Орлов в первые дни до начала заседаний проявлял важность и вежливость. С турками раскланивался, татар благосклонно не замечал. Это еще что за мелочь под ногами вертится? Однако из-за этой мелочи и разгорелся главный спор. Екатерина хотела, чтобы ханство отложилось от Турции и обрело независимость. Так, без поддержки из Константинополя, татарам трудно будет ходить воевать наши южные земли.

Османы на подобное согласиться не могли. Виданное ли дело, отдавать куски своей земли без султанского разрешения? Начался на конференции крик, взывание к Аллаху, дранье бород и битье поклонов. А Орлов только в кулак посмеивался. Он-то мира совсем не хотел. Только держал это в секрете.

В самом начале войны составили они с братом проект – в случае успеха ударить прямо на Царьград. После Чесменской победы, когда Алехан разгромил турецкий флот, путь был открыт. Только вот сухопутная армия тогда еще не могла поддержать десантную операцию. Теперь Румянцев в Молдавии. А эскадра Алексея смотрит волчьими глазами за пролив, ждет. И, отправляясь на переговоры, дал Григорий брату совсем другое обещание, чем Като.

– Ты только потяни время, – молил Алехан. – Нам бы отдохнуть, корабли в порядок привести. И Царьград наш. Кто тогда против Орловых?

Но императрица жаждала мира, из глубины России шли вести одна тревожнее другой. Лохматые казаки на Яике заварили крутую кашу из топора. Сыпали в нее и порох, и пули, мешали кистенем, а под котелком пускали прыгать красного петуха. Не до Константинополя. Като это понимала и сердилась на своего упрямого посла. Разве он ослеп? Разве не видит, что стоит на кону? Подождет Царьград! Москвы бы не потерять…

Очень вовремя пришлось раздражение против Гри Гри, когда Панин познакомил ее с очаровательным гвардии майором Васильчиковым. Отменным танцором и скромником. Раньше Ее Величество подобные намеки пропускала мимо ушей. А сейчас крепко была зла. Интрига затянулась тугой петлей. Нашлись добрые люди, намекнули на неверность Орлова. В самый день его отъезда на конференцию. Екатерина не подала виду, крестила путь, махала рукой. А саму душили слезы.

Беспечный Гри Гри тем временем гнул в Молдавии свою линию. Не отпустите Крым, мы не прекратим войну. И в душе, как ребенок, радовался. Нет у турков таких полномочий. Не могут они сказать: да.

Ночью в его палатку поскреблись. Тяжелый персидский ковер над входом заколебался. Охрана доложила: явился полномочный турецкий представитель Осман-паша и умоляет не поднимать шума. Принесли лампы. Свет залил небольшой квадратик матерчатой комнаты с кроватью. Достопочтенный Осман-эфенди вошел и рухнул к ногам своего врага. Говорил по-итальянски. Турки этот язык считали дипломатическим.

– Ваша милость, – взмолился старик, – отступитесь от Крыма. Не можем мы дать ответ на такое требование.

– Так какие же вы полномочные? – рассмеялся Орлов. – Если у вас полномочий нет. Хитришь, брат. Все вы можете, да не хотите.

– У нас никто сам от себя ничего не хочет, – с достоинством и даже вызовом ответил старик. Смотрел Григорию в лицо с укором, как будто понимал его тайные мысли. – У нас на все есть только воля султана. Я три года был в ссылке за то, что противился войне. Теперь, если соглашусь на ваши требования, дорога обратно мне закрыта. Хоть не возвращайся в Стамбул.

– Вот и хорошо, – дружелюбно ответил Орлов, поднимая старика, – вместе в Петербург поедем.

– У меня семья, – горько бросил тот.

Мир подписан не был, а турецкая миссия удалилась восвояси. Орлову бы радоваться, но у него скребли на сердце кошки. Уже чувствовал, что Като за самоуправство может погладить его железными когтями. Гри Гри не дали доехать до Петербурга. Повернули на заставе. Высочайшее повеление: отправляться в Гатчину и выдержать там сорок дней карантина. Ведь явился он из чумных краев!

Звучало смешно. Когда в 1771 году Григорий ехал из Москвы, его выбегали встречать всем народом. Городили триумфальные арки. Ни минуты задержки. Прямо во дворец и к освященным стопам. Что-то тогда Ее Величество заразы не боялась!

Теперь он бесновался и ревел, как лев в клетке, в желтовато-серых, рыцарственных стенах своего гатчинского замка. Тревожил сонные воды прудов. Клял судьбу и рвался в столицу – свернуть шею хилому майоришке, ненароком закатившемуся в царскую постель.

Не вышло. Ни только к Васильчикову, к городу Гри Гри не подпустили. Приехал тактичный Елагин, привез перечень всего, чем, увольняя, жаловали Орлова. Откупались щедро. И княжеский титул, и сервизы, и земли… От этого становилось еще горше. Неужели она думает, что золотые ложки не встанут ему поперек горла? Князь получил годичный отпуск и вынужден был покинуть столицу. По прошествии нескольких месяцев, когда костер страстей подернулся пеплом, Екатерина позволила ему вернуться на службу. Благосклонно приняла в Совете, дружески беседовала, даже приказала встречать невесту великого князя, приехавшую в Россию с матерью… Это была великая честь. Но ни честью, ни бесчестьем его не удивишь. Приелось. Потеряло вкус. И смысл.

Осталось только бесцельное блуждание по гулким залам Мраморного склепа, где если и есть человеческий голос, то только эхо его собственного.

– Братец, я подумала, может, пирогов с капустой? Там на кухне внизу была квашня… – Катюша стояла перед ним и мяла краешек синей турецкой шали. – Помните, как бывало у маменьки?

Вот, она уже была готова заплакать.

– Полно, не надо. Просто челядь еще не успела перебраться. – Он сел перед ней на корточки и начал рукавом шлафрока вытирать глаза. – Я обещаю тебе, здесь будет и тепло, и весело. Братья из армии приедут. Разгуляемся. Как встарь! – Григорий похлопал себя по карманам. – Вот ведь черт, забыл! – вытащил изящный золотой вензель императрицы, инкрустированный бриллиантами. – Ну? Кто у нас теперь фрейлина? Кое-что я еще могу, – и покосился на нее из-под изогнутой брови. – Меняю на пироги.

Глава 5

Возвращение

Возок нырял в темные ухабы. Сиротские зимние перелески то отходили на безопасное расстояние под прикрытием белых полей, то наступали на дорогу развернутым фронтом. Ни лихие разбойники, ни воровские уметы, ни даже желтые огоньки волчьих глаз не подкарауливали кибитку среди нищего на краски простора.

Ямщик мурлыкал под нос, проезжий офицер дремал, прикрыв лицо черным лисьим воротником. Его руки крепко прижимали к груди кожаный мешок, где среди прочих бумаг затерялся с виду скромный конверт – единственное, что сейчас имело для ездока ценность.

«Господин генерал, – аккуратные буквы бежали по листу ровно, словно стежки на рукоделии, – мне кажется, Вы сейчас заняты метанием бомб по Силистрии и совсем не помышляете о другой крепости, которую так долго осаждали. Она подумывает о сдаче, но где же храбрый победитель, готовый принять капитуляцию?»

Когда Потемкин прочитал это, темнота бросилась ему в глаза. Двенадцать лет прежней жизни были отсечены единым взмахом пера. Двенадцать лет безумных надежд. Сказать – засмеют, а то и почтут за сумасшедшего. Двенадцать лет служебного рвения, никем не замеченного и никому не нужного. Один росчерк, и вырванный из небытия человек повис на кончике пера, остро ощущая, что сейчас сорвется.

– Поторапливай! Слышь ты!

– Куды ж, барин? Лошади устали. Накинуть бы…

От сильного тычка в спину ямщик чуть не полетел с козел.

– Ах ты, воровская харя! Накинуть бы! – передразнил ездок. Он вспомнил, что в кошельке у него гуляет ветер, пересыпая из угла в угол рубль с полтиной, и еще больше озлился. – Самому бы кто накинул.

– А не накинешь, так я не повезу, – не испугался мужик. – Тпру, лихоманка вас возьми!

Лошади встали. Кругом было чистое поле. Потемкин почувствовал, как холодом повело у него под сердцем. А если в ближайшем леске у ямщика ватага сообщников? Время неспокойное, на каждой дороге озоруют. Григорий взялся за рукоятку пистолета, торчавшую под тулупом из-за пояса.

Ямщик повернул к нему рябое бородатое лицо.

– Сброшу в поле. Добирайся, как знаешь.

– Я вот всажу тебе пулю в печенки, стервец, – пистолет уперся в бок сивого зипуна. – Езжай, кому сказано!

Мужик с досадой тронул вожжи.

– Ничего, и на вас управа найдется, – бубнил он. – Государь-то, слышь, недалече.

– Какой государь? – не понял Потемкин.

– Да известно какой. Петр Федорович.

«Осмелели, сволочи. Даже здесь, за сто верст от Самозванца. Что же там-то, на Волге?»

– Да ты, я чай, и крестишься с его именем? – зло поинтересовался ездок.

– Оно имя верное, – буркнул ямщик. – Надёжа значит есть.

– Ты белены объелся? Не знаешь, что император – покойник?

– Враки все! Вредная каверза Орловых да блудной бабы, царской жонки-изменницы. Она-то, слышь, из немецких сама. А они там мужиков меняют на день по пять раз. Потому вера у них такая. Вот те крест.

– Заткнись, умник, – буркнул седок. – У своей жены считай.

«Завалить бы его сейчас в снег да рожей об острый наст, чтобы знал, о ком болтает!» Потемкин болезненно поморщился.

– У нее их дюжина перебывала, – не унимался мужик. – Ей-богу, не вру!

Кровь ударила ездоку в лицо. Он потянул белый шарф и глотнул воздуха. Стыд-то какой, когда последний ямщик, когда провшивленная солдатня обсуждает ее хахалей, а обозные бабы равняют с собой!

Письмо Като давило ему на сердце.

– На ней креста нет, ведьмино племя…

– Что, собака? – захрипел Григорий, схватив сзади ямщика за шею. Он повалил его в сани и начал, как железными клещами, сжимать заросшее, колючее горло.

Лошади понесли. Мужик вырвался, кубарем слетел с саней и, хромая, побежал прочь по полю, на ходу посылая проклятья бешенному барину.

Кони встали. Злоба мало-помалу улеглась. Потемкин сидел, не шевелясь и глядя прямо перед собой. Пощады, люди, пощады! Сколько можно тыкать ему в лицо ее похождениями? Будто они знают, куда он едет.

Григорий засунул руку за пазуху, проверить, не выпало ли письмо. Нет, на месте. Черт его несет в столицу? На новые унижения?

Граф Никита Иванович Панин – очень веселый и ребячливый человек – имел одно презабавное обыкновение. Каждый понедельник в восьмом часу вечера он прокрадывался в холодную галерею первого этажа, ведшую от Кабинета Ее Величества к парадным сеням, и застывал там на часах в простенке между окнами. Пузатые китайские вазы служили ему укрытием. Мраморные нимфы стыдливо прикрывали от него ладошками свои прелести. Граф был выше этого. Согнувшись в три погибели, затаив дыхание и сняв башмаки, он караулил свою жертву.

В первый день седмицы один из статс-секретарей господин Козицкий задерживался позднее других, чтобы разобрать челобитные на высочайшее имя. Он был пуглив и нервен, методичность в работе помогала ему справиться с природной робостью. Однажды, наскочив на секретаря в плохо освещенной анфиладе, граф открыл его тайну: тот смертельно боялся темноты.

С тех пор каждый понедельник Панин поджидал Козицкого в засаде, заранее хихикая и предвкушая потеху. Длинные, французские часы времен регентства Филиппа Орлеанского били восемь. В дальнем конце галереи опасливо скрипела дверь. И под окутанные мраком своды вступал человечек с папками в руках. Он озирался по сторонам, втягивал голову в плечи, таращил подслеповатые совиные глазки. Ни одна свеча не горела в проклятом коридоре. С правой руки над Козицким нависали окна, как огромные черные полыньи, готовые поглотить самоубийцу. Он знал, что где-то здесь, всякий раз в другом месте, его подкарауливает неотвязный граф.

Вот уже пройдено полпути, вот уже три четверти. Не иначе враг за теми креслами, что выгораживают угол у камина. Еще пара шагов и будет лестница, на нижней площадке которой – желтый волшебный фонарь с прямыми стеклами. Он сияет ярко, как звезда. Только бы добраться… Ах, вот и кресла миновал благополучно. Неужели нет сегодня графа? Неужели подействовали уговоры господина Елагина, десять раз доносившего императрице о непристойных ребячествах ее первого вельможи?

Вот и дверь. Уф, пронесло. Козицкий берется за ручку, замок едет вниз, тонкая золотая полоска света разрастается из-под створки. И в этот миг сзади на него бросается нечто страшное, огромное, черное, бесформенно… С криком: «Бу-у-у-у!!!» или «Цап-царап!!!» – Никита Иванович хватает секретаря за фалды. Несчастный роняет папки, вопит дурным голосом, несется по лестнице прочь, теряя, как золушка, туфли, и, наконец, растягивается на нижних ступенях под самым фонарем.

Триумф, полный триумф! Граф покатывается со смеху. Стоит всю неделю корпеть над бумагами, ради нескольких минут такого удовольствия!

Императрица уже собиралась отходить ко сну, когда явился Елагин. Он имел право входить без доклада, но пользовался им крайне редко.

– Какие новости? – Екатерина тревожно подняла брови.

– Граф Панин послал за братом в Москву.

Государыня и статс-секретарь обменялись понимающими взглядами. Оба не любили Никиту Ивановича и опасались его интриг в пользу Павла. Сторонники наследника сжимали вокруг Екатерины кольцо.

– Дышать нечем! – вспылила она. – Вообрази, Перфильич, когда на меня в собственной кровати смотрит панинский шпион!

Елагин деликатно промолчал.

– Видимо, вице-канцлер уверен, что вместо Кара будет назначен его брат.

– Это мы еще посмотрим. – Императрица поджала губы. – Пригласи-ка завтра к обеду генерал-аншефа Бибикова.

«Круты повороты», – про себя хмыкнул секретарь.

К Александру Ильичу Бибикову Екатерина всегда относилась с доверием. Даже назначила его маршалом Уложенной комиссии. Он сам все испортил. Поехал инспектировать, как живется в Холмогорах Брауншвейгскому семейству, да влюбился в одну из принцесс-арестанток, сестру несчастного Иоанна Антоновича. Даже просил разрешения расторгнуть первый брак и венчаться. Императрица ответила отказом. Бибиков закусил удила и теперь при всяком удобном случае ругал правительство.

– Осмелюсь доложить, что сей господин поносит ваше имя.

– От нужного человека можно и потерпеть, – отрезала Екатерина. – Он верен, интриг не затевает. А что в сердцах сказал, так тут, кто без греха? Любовь – дело такое, – она вздохнула. – Ладно, Перфилич, пошел проч. Спать хочу.

Панин пил кофе из голубой чашки и никак не мог понять, почему оно пригарчивает? В белых все было благополучно. Наконец, он решил, что голубое – не его цвет, и взялся за газету. Но и она горчила ложью. В ней ничего не говорилось о событиях на Волге. Впрочем, Никита Иванович для того и читал «Ведомости», чтобы отвлечься от реалий.

Его интересовал вопрос, как далеко зайдет Самозванец до того момента, как императрица передаст власть сыну? А в том, что это случится, Панин не сомневался. Она потерпела фиаско, эта женщина. Никогда еще дела империи не находились в таком хаосе. Водоворот черноты и звездных осколков с каждой минутой крутился все стремительнее, захватывая новые уезды, души, куски вчерашнего и завтрашнего дней. Надо было задать процессу правильное направление. А этого Никита Иванович при всем желании не мог сделать один. Нужен был Павел. Его воля, его полное согласие подчиниться наставнику и идти против матери.

– План прост, – убеждал Панин великого князя. – Как только руководство карательной армии получит мой брат Петр, реальная сила будет в наших руках, и мы возведем вас на престол.

– А Самозванец? – неуверенно протянул наследник. – Вы не считаете положение серьезным?

Никита Иванович незаметно сжал запястье воспитанника.

– Положение серьезнейшее, мой мальчик. А станет еще серьезнее. Возможно, бунтовщики возьмут Казань и даже прорвутся к Москве.

Павел побелел.

– Но как только войска с юга будут переброшены, им не составит труда задушить бунт. Самозванец движется именно потому, что не встречает сопротивления.

– Но мир не заключен…

– Будет заключен. Я приложу все старания. Главное же – продвинуть моего брата в главнокомандующие и наделить его достаточными полномочиями. А уж там мы сможем диктовать свою волю.

Разговор шел в театре Зимнего дворца, и за музыкой даже близко сидевшая великая княгиня Наталья Алексеевна ничего не могла слышать. Она перемигивалась с другом Павла – Андреем Разумовским, и Никита Иванович наблюдал за ними с неодобрением Мерлина, взиравшего на кокетство Гвиневры и Ланселота.

Сама Натали тоже искоса поглядывала на Панина. Она не любила, когда тот секретничал с мужем. Павел оказался подкаблучником. А сам-то превозносил рыцарские добродетели! Стоило явиться заурядной Дульцинее, и ее прелести, ее надутые губки, ее капризный голос потянули на чаше весов куда больше, чем все рыцарские ордена, вместе взятые.

– Так вы обещаете поговорить с матерью о моем брате? – настойчиво потребовал граф.

Но Павел сделал вид, что не слышит. Казалось, он больше следил за топотней на подмостках, чем за их беседой. Панин досадливо покосился туда. И правда, там происходило кое-что интересное. Ее Величество настояла, чтобы поставленная девицами из Смольного монастыря итальянская опера-буфф «Служанка-госпожа» была продемонстрирована на придворной сцене. Екатерина так гордилась успехами своих пилигримок, будто намеревалась по окончании института не раздать их замуж, а разослать по театрам! Впрочем, сцена Зимнего дворца скорее домашняя. Здесь все закрывали глаза на промахи юных актрис.

– Браво! Браво! – летело из зала.

– Борщева, покажи голос!

Девушка в черном бархатном платье и правда грохотала, как полковая мортира. Слабенько в ответ ее переливам дрожали хрустальные висюльки на люстре. Но наследник не сводил глаз с худенькой пятнадцатилетней танцовщицы Нелидовой, которая обегала сцену, шурша оливково-зелеными юбками и то и дело выставляя на общее обозрение каблучок. В роли Сербины она была неподражаема.

– Нимфа! Талия! – в восторге воскликнул Павел и, ловко выхватив из прически супруги шелковую розу, швырнул ее к ногам балерины.

– Ах! – изумленно воскликнула Наталья Алексеевна.

– Ах, – вторила ей прелестная танцовщица, изящно присев, подхватив двумя пальцами цветок и прижав его к губам. Чем вызвала смех и плеск аплодисментов.

«Завтра все газеты напишут об этом», – подумал Никита Иванович.

– Я знать не хочу, откуда у вас такие расходы, сударь! – Бывший гетман Кирилла Григорьевич Разумовский буравил сына взглядом. – Шестьдесят тысяч! Уму не постижимо! Я в вашем возрасте…

Андрей закатил глаза. Сейчас отец возьмется за любимую шарманку: пас свиней, глодал хлеб с желудями и соленому огурцу бывал рад! Он терпеть не мог, когда гетман поминал свое низкое происхождение и как-то в сердцах бросил:

– Вы были сыном казака, а я – фельдмаршала!

Андрей имел право на такую дерзость. Его покойная мать – Нарышкина – родня царской семье. Он ли не аристократ? Он ли не вельможа? Правда, с одного бока…

– Я живу по средствам, – отчеканил молодой Раумовский. – Вы же не хотите, чтобы я питался одними огурцами.

Кирилла Григорьевич сознавал его правду, но шестьдесят тысяч – это уже было сверх меры.

– За такие деньги можно и бриллианты ложками жрать! – огрызнулся гетман. – Не стану оплачивать ваши долги. Надоело! В прошлом месяце тридцать, в этом шестьдесят! В следующем будет девяносто? – Вдруг на его лице мелькнула догадка, показавшаяся графу страшной. Ему ли не знать, на что закадычный друг наследника может спустить подобные деньжищи? – Андрюшка, – басовито простонал гетман, – да ты, часом, не в заговоре?

– Что вы, папенька! – Андрей перекрестился. – Бог с вами. Да, я промотал. Сознаюсь, каюсь.

– Не лги мне, – предупредил граф. – Христом Богом прошу, держись от этого подальше.

«Уж кто бы говорил! – про себя рассмеялся Андрей. – Если бы ваш брат не встрял в заговор, вы бы до сих пор свиней пасли! А сами в 62 году разве не среди заговорщиков верховодили? Нет, в чем, в чем, а в этом я семейного имени не посрамлю! И если Павел решится…»

Впрочем, пока говорить было рано. Его высочество демонстрировал неподдельную преданность матери. Особенно с тех пор, как расстался с Паниным в роли воспитателя и всецело предался в руки молодой жены. Долг возник сам собой из ее же каприза. Натали очень хотелось жемчужную парюру к утреннему голубому платью, такую легкую, воздушную, скромную – что потянула безделушка на полсотни тысяч, а узнав, для кого, ювелир еще и накинул десяток. Бедняжка не осмелилась просить великого князя, и так муж в прошлом месяце оплатил ей два модных туалета. Пришлось другу Андрюше не ударить перед дамой в грязь лицом.

– Наташа! – Екатерина оторвалась от рассматривания антиков и протянула невестке обе руки. – Ну, как, душа моя, съездили прогуляться?

Великая княгиня впорхнула в комнату свекрови, вместе с едва уловимым липовым запахом. И кто составляет ей такие свежие, летние духи? Она походила на бабочку, заснувшую с осени между рамами и ожившую в тепло натопленной комнате. Ее муслиновое желтое платье стелилось по полу, павлинье перо подрагивало в высокой прическе.

– Чудесный езда, – начала она по-русски. – Ветер па карет нас чуть в речка не сдувать.

Княгиня запнулась. Новый язык давался ей с трудом, и Екатерина перешла на немецкий. Она ничем не хотела огорчать невестку. Чудесная девушка! Лицо овальное, нос с горбинкой, глаза всегда удивленно распахнуты. Такая изящная. Подуй – улетит. Говорят, у нее долги. Ну и что ж, разве у Като в ее возрасте не было долгов?

Императрица решительно не желала замечать в великой княгине ничего дурного. Эта юная дама вернула ей сына! Попробуйте не полюбить?

Большинство матерей теряет сыновей после брака. Приходит другая женщина – молодая, красивая, уверенная в своей силе – и уводит ваше сокровище. У Екатерины было иначе. Десять лет она не знала, как подступиться к собственному ребенку. Холода в их разговорах было столько, что странно, как стены комнат не шли инеем. Он никогда не скучал по ней. Всегда тяготился ее присутствием. И что бы Като ни делала для сближения, все выходило фальшиво, неудачно и с болью для обоих.

Конечно, она винила Панина. Но в том-то и дело, что забрать ребенка у наставника значило окончательно осиротить его. Наконец, Като решилась на этот шаг. Предлог был прекрасный – великий князь вырос, ему пора жениться. А женатому мужчине воспитатель не нужен! Привезли Гессен-Дармштадтских принцесс, сразу указали юноше на Вильгельмину, самую очаровательную и бойкую. Он, робея, пошел к ней через танцевальный зал Царскосельского дворца и навсегда расцепил свою руку с рукой господина Панина. Невеста закрутила его в плеске своих бальных юбок – молодо-зелено, не до обид на мать, не до власти, короны, заговоров…

У этой шестнадцатилетней женщины была с Като одна цель – освободить Павла от опеки Никиты Ивановича. Они оказались союзницами. Вильгельмина ни с кем не хотела делить мужа. Ей не нужен был подле него человек, значивший для великого князя больше, чем она. А Екатерина к тому времени уже с грустью поняла, что сама никогда не будет иметь влияния на сына, разве только через других лиц. Натали была первой.

Она сразу открыто заняла сторону свекрови. Внушала мужу, что он в сущности ничего не знает о смерти отца. Что с детства слышал только одну версию. Не стоит ли дать Ее Величеству шанс показать свои чувства? Павел, нервный и возбудимый, легко поддался на уговоры. После свадьбы они часто завтракали и гуляли втроем. Молодые бегали по траве, играли в волан, хохотали и бурно обсуждали последние спектакли. Като была на высоте, всегда зная, как отойти в тень и не мешать влюбленным. Сердце замирало в немом крике: ее мальчик счастлив! Но она молчала. Улыбалась и, как могла, баловала шаловливую девочку.

– Вот, взгляни, – императрица достала из шкатулки две булавки в виде алмазных бантов. – Нынче мода на простоту. Скрепи свой новый туалете на плечах.

У Натали округлились глаза.

– Ваше Величество!

Государыня потрепала невестку по щеке. Ее взгляд скользнул по узкому корсету и стал вопросительным.

Молодая дама покачала головой.

– Нет еще… Но мы стараемся.

– Я не тороплю, – заверила Екатерина. – Я сама ждала ребенка девять лет. Но ты должна помнить…

– Никаких холостых выстрелов, – подхватила Натали, сконфуженно улыбаясь. – Зернышко к зернышку, в кладовую. Мы помним, Ваше Величество, и сделаем все возможное, чтобы поскорее подарить вам внука.

На голубой муаровой ленте висел вензель Екатерины. Панин мял его в руке, пробуя алмазы на крепость.

Он стоял у входа в будуар, где юные смольнянки готовились к выступлению. Обождав, пока все выйдут, граф нажал на дверь и, жестом оборвав слабый вскрик негодования девицы Нелидовой, вступил в ее гримерную.

Танцовщица спряталась за креслами. О, она отнюдь не была голой. Ничего фривольного. Но беспорядок ее прически – надобно же было отколоть и соломенную шляпку, и накладные волосы – делал облик актрисы негодным для визитов.

Панин крякнул и положил на край гримерного столица букет белых лилий. От него не укрылось, что великокняжеский розан Нелидова уже вплела себе в узел на затылке.

– Мадемуазель, я пришел поговорить о ваших перспективах, – весомо молвил он, без приглашения садясь в свободное кресло. – Закройте дверь. У нас приватная беседа.

Черные, как угольки, глаза танцовщицы следили за ним. Умная девочка, она не стала поднимать визг. Поборов себя, выбралась из укрытия, в сквозистой юбке пробежала босиком по полу, щелкнула замочком. Обернулась к графу. «Я вас слушаю», – было написано у нее на лице.

– Дитя мое, – начал он. – Ваши сценические таланты заметны, но бьюсь об заклад, что вам ни при каких условиях не получить этой штучки.

Граф извлек из кармана вензель и положил его на стол. Глаза Нелидовой расширились.

– Шифр, – едва слышно пролепетала она.

Фрейлинский шифр, мечта каждой монастырки из Смольного. Он был обещан только за выдающиеся успехи в науках. Коими небогатая дворяночка с Днепровских берегов не блистала. Ее стихия – подмостки.

– Думаю, Мельпомена вами довольна, – улыбнулся Панин. – Чего не сказать о вашей начальнице госпоже де Лафон. Кажется, ей ближе мадемуазель Молчанова с ее химическими опытами?

Юная танцовщица склонила голову, зло покусывая пунцовую губку и исподлобья глядя на странного визитера: чего ему от нее надо?

– Место при дворе получат либо она, либо девица Алымова, – продолжал Панин.

– Алымова не девица! – вспыхнула балерина. Видимо, графу удалось задеть ее за живое. О, дамское тщеславие! Всем хочется ко двору! – Ей выхлопотал шифр наш попечитель граф Бецкой, за услуги известного свойства…

– Какая разница? – усмехнулся Никита Иванович. – Надо уметь выбирать покровителей, – он выразительно глянул на Нелидову. И что Павел в ней нашел? Маленькая, верткая, как мальчик. Лицо смуглое, подвижное, скорее живое, чем приятное. У бедного наследника плохой вкус. Как у его покойного отца. Однако и этому вкусу надо угождать. Граф помедлил: – Я бы мог достать вам эту безделушку в обход названных особ.

Нелидова истолковала его превратно и выпрямилась. В ней были гордость и даже, кажется, начатки добродетели.

Граф в притворном ужасе замахал кружевными манжетами.

– Что вы, что вы! В мои-то годы и при моей комплекции! – его слоеное брюшко тряслось от смеха. – Я имел в виду совсем другую особу. Ту, чей подарок вы так опрометчиво выставляете напоказ у себя в волосах.

Девушка смутилась.

– Я не могу жить при дворе, – прошептала она. – За мной не более шестидесяти душ. Родителям не на что меня содержать…

– Об этом не волнуйтесь, – заверил граф. – У вас будет жалованье, а расходы сверх него я возьму на себя. Главное, чтобы вы оказались возле наследника. Он ценит бойких и остроумных собеседниц. А если вы сумеете стать ему дороги, – Панин выразительно посмотрел на смольнянку, – сумма вашего содержания удвоится. И помните, его высочество очень мягкий, вспыльчивый человек, чья доброта не знает границ, а настроения меняются за секунду. С ним трудно уживаться, но им легко управлять.

Сани Потемкина остановились во дворе дома Самойловых на Фонтанке.

– Здравствуй, сестрица! Здравствуй, голубушка! Здорова ли по здешней мокрой погоде?

Марья Александровна всплеснула руками и, забыв о приличиях, с визгом бросилась брату на шею.

– Гриц! Откуда? А грязный-то! А страшный-то! Небось вшивый? Лизка, дура, топи баню! Гриц, а Гриц, как Сашка-то мой? Все сердце изболелось!

Потемкин молча ожидал, пока поток сестриных ласк и вопросов иссякнет. Потом заверил, что ее драгоценное чадо, капитан Александр Самойлов, жив-здоров и получил Георгия четвертой степени, что сам он прибыл с докладом на высочайшее имя, что остановиться намерен у нее, а сколько пробудет – неведомо.

Пока брат мылся, Марья собрала на стол. Потемкина чуть не замутило от домашнего изобилия. Его луженый армейский желудок взывал к жизни и жаждал насладиться медовым липцем, истомившимся в печи белужьим боком, расстегаями с зайчатиной, да мало ли еще чем, придуманным сестрой для его удовольствия.

– Кушай, Гриц. Сметанку попробуй. На Калинкином брали у чухонцев. Дорогущая. Не то что наша, чижевская. Разбавляют они ее, что ли? Разве это густота? Ложка совсем не стоит, все на сторону валится.

– Мугу, – отвечал Потемкин, уписывая за обе щеки жареные вестфальские колбаски. – Никакого вкуса.

Марья Александровна сидела рядом, пригорюнившись и положив голову на руку.

– Худющий ты. Точно тебя драли.

– У меня лихорадка была, – нехотя признался брат.

– Лихорадка? – ахнула она.

– Ничего, Маш, мы себе пузо еще наедим. Муж-то скоро со службы? Пора бы уже.

Марья только вздохнула. Гриц пристальнее вгляделся в ее лицо. Уже полная, сдобная барыня, говорившая низким грудным голосом, она мало напоминала хохотунью и плясунью, которая когда-то выходила за армейского капитана Николая Самойлова. «Хорошенькая была, спасу нет. Куда что подевалось? Вот мужик-то домой и не торопится».

Поняв, о чем он думает, Марья грустно улыбнулась.

– Так ведь и ты, братец, не молодеешь. Хоть и младше меня, да уж не мальчик. Все колобродишь. Ни семьи, ни детей. Мать бы пожалел. Не стыдно? Тридцать пять лет. Коту под хвост. Где она, твоя ненаглядная? Мужиков через день меняет. Погубил ты себя через нее.

Григорий отвернулся. «Что у них дел своих нет? В чужие лезут! Сколько можно мне глаза колоть? Ведь знает, что больно слышать, а не смолчит. Пожалеет, а не смолчит».

– У нее нынче Васильчиков, чернявый такой…

Гриц грохнул кулаком по столу, вскочил и, даже не взглянув на сестру, вышел в другую комнату. Письмо, лежавшее на груди, вновь жгло его.

К вечеру они помирились. Печальный Потемкин сидел на кровати в длинной белой рубахе и качал туфлей, гадая: упадет, не упадет? Марья, мягко обнимая брата за плечи и ласкаясь, как в детстве, накручивала на пальцы его русые с сильным золотым отливом волосы.

Он всегда был ее кумиром, исполняя то, что ей могло только пригрезиться в самом смелом святочном сне.

– Прости меня, Гриц.

– Да ладно, чего там.

Брат рассказал ей про письмо. Но посмотреть не дал. Его смущала шаткость собственного положения. Одолевали сомнения, боязнь подвоха. Томили мечты самого злого свойства. Приехав на свой страх и риск, Григорий терзался неизвестностью. Его могли принять с распростертыми объятьями, а могли сделать вид, что он не ко двору. Погибая, ему даже зацепиться было не за что. «Вы забываетесь, генерал, я ничего такого вам не писала». Но писала же!

Близость исполнения желаний так взбудоражила нервы, что при первой же мысли о Като Потемкина начинало трясти. Внезапно перед ним обнажились чувства, о которых он и не подозревал. Дни, прожитые в доме у Самойловых, превратились в сплошной приступ мучительной ревности. Он ненавидел Екатерину, ненавидел всех, кто касался ее, целовал волосы и руки, что-то говорил, наверное, очень грубое, очень похабное. Как она могла? Когда был он?

Со страхом заглядывая в собственную душу, Григорий не находил там ничего, кроме усталости и глухого ожесточения. Он был мерзок сам себе.

– Я слышал у вас затруднения с деньгами? – Граф Панин нагнал молодого Разумовского у дверей в зимний сад.

Андрей вздрогнул и обернулся. Он не рассчитывал встретить здесь кого бы то ни было.

– Назначили свидание? – продолжал допытываться Никита Иванович. – Не лучшее место.

– Почему? – не понял Разумовский. Если честно, он как раз скрывался здесь от неотвязной графини Чернышевой, хорошенькой, но разгульной девицы не в его вкусе.

– Да потому, что здесь свидания назначают все, – усмехнулся вельможа, присаживаясь на край тяжелой беломраморной скамьи. – Цветочки, фонтан, попугаи по ветками прыгают, на голову гадят. Лепота.

Из-за стеклянной двери в сад на Андрея пялилась обнаружившая его-таки Чернышева. Но, видя графа, не решалась подойти. Теперь Панин был как нельзя кстати.

– Я помешал вам?

– Нет, умоляю, останьтесь.

– Так о деньгах. – Никита Иванович вытащил из кармана платок и вытер лоб. – Шестьдесят тысяч – дело поправимое.

– В обмен на что? – Разумовский насторожился.

– О, сущие пустяки. Вы же друг великокняжеской четы. Убедите Ее Высочество здраво посмотреть на вещи. Павел уже взрослый человек. Его место – на троне. Объясните ей выгоду: сейчас она командует мужем, а будет повелевать целой страной…

«Так вы и позволите Натали повелевать! – рассмеялся в душе Андрей. – Но дело выгодное».

– В опасную игру меня втягиваете, – вслух произнес он.

– Так ведь и деньги немалые. – Никита Иванович смотрел на Андрея, чуть прищурясь.

– Я могу поговорить с Ее Высочеством, – осторожно отозвался тот. – Но ничего не обещаю. И кстати, промен ассигнаций на серебро сейчас идет по сорок процентов. Так что если через банк, то сумма выйдет крупнее.

– Вы уж постарайтесь. И мы в долгу не останемся, – заверил его граф.

Глава 6

Предложение

Варшава

Кончиком старого толедского клинка, взбивая горячий грог, заезжий иностранец слушал с трактире «Виселица» афоризмы завсегдатаев:

«Хаос – колыбель Польши.

Распри соседей – лучшая защита.

Liberum veto – гарантия от тирании».

Он качал головой, прихлебывал из бокала и усмехался, скосив глаза в сторону открытой двери. Она выходила на улицу Капуцинов, по которой только что прогрохотала карета в сторону дома канцлера Литвы князя Чарторыйского. Немногочисленный эскорт скакал чуть поодаль. Это показалось посетителю странным. Он встал, бросил на залитый пивом стол несколько медяков и, не слушая протесты трактирщика, вышел на улицу. Серебром еще платить в этой дыре!

В воскресенье третьего ноября король Станислав Август нанес визит своему дяде Адаму Чарторыйскому. У старика разыгралась подагра, и в этот вечер больной разговаривал еще более желчно, чем обычно. Почтительный племянник молча принимал от канцлера Литвы поношения за связь с русскими, дурную погоду и растление нравов. Когда-то именно князя Адама прочили в новые государи, а на Стася смотрели лишь как на родственника знатного вельможи. Но судьба распорядилась иначе. Его прежней возлюбленной Катаржине понадобился свой человек на польском престоле, и она, не стесняясь ни подкупа, ни штыков, понудила Сейм избрать королем Понятовского. Петербург видел в нем послушную игрушку, чему способствовали мягкость и деликатный нрав нового государя. А также крайнее разорение его страны.

Высидев у дяди положенный час, Стась поблагодарил старика за гостеприимство, пожелал спокойной ночи и с едва скрываемым облегчением спустился вниз по лестнице. Вечер был темен и тих. Немногочисленная свита встретила короля у кареты. Направляясь в гости, он отпустил дежурных камергеров и улан. Перед экипажем скакали только два верховых с факелами, за ними вестовые офицеры и младший конюший. По бокам у дверец – пара пажей. Рядом с монархом дремал на подушках адъютант.

Едва карета отъехала от дворца Чарторыйскийх и поровнялась с Козьим переулком, как из него выскочил небольшой конный отряд, который лихо оттеснил передних сопровождающих к домам. Послышались выстрелы. В ту же минуту вторая шайка показалась из узенькой улочки, соединявшей Капуцинов и Подвальную. За спиной у короля тоже завязалась схватка. Неизвестные пытались переговариваться по-русски, изображая казачий патруль, но Стась, долго живший в Петербурге, ни на секунду не обманулся.

Карета была взята в клещи. Один из нападавших приставил пистолет к груди форейтора. Остальные бросились к дверям. Кучер, попытавшийся хлестнуть лошадей, был застрелен. Молодой гайдук, повисший на створке, пал под ударами сабель. Окружив экипаж, разбойники расстреляли его в упор. Более двадцати пуль застряло в обшивке, но добрая английская работа выдержала. Адъютант Микульский закрыл собой короля. Выстрел через выбитое стекло прошил ему грудь.

Дверца распахнулась.

– Вылезай, пся крев! – гаркнули на Станислава

Оттолкнув бездыханное тело Микульского, Стась ринулся наружу. Ему удалось сбить с ног спешившегося разбойника, поднырнуть под брюхом лошади и выскочить из оцепления. Не помня себя от ужаса, он помчался вверх по улице. В спину ему стреляли. Казалось, целый рой железных пчел вьется в плаще короля. Лишь одна из них достигла цели. Когда Понятовский был уже у дверей дядиного дома, верховой разбойник выстрелил с седла. Пуля сбила шляпу и обожгла макушку беглеца.

– Откройте!!! – в исступлении закричал тот, колотя ладонями в дубовую дверь особняка. – Убивают!!!

Гробовое молчание было ему ответом. Шум уличной драки давно должен был разбудить обитателей резиденции. Если бы Чарторыйские выслали из дворца вооруженных холопов, то нападавшие ударились бы в бегство. Но дом оставался темен и мертв. Как вся улица Капуцинов. Ни в одном окне не мелькнуло даже любопытного огонька. Король понял, что предан, и в бессилии опустился на ступеньки. Он ожидал худшего.

Но нападавшие почему-то раздумали стрелять.

– Меня зовут Волынский, – крикнул сверху тот, что ранил Стася в голову, – шляхтич, с невестой которого вы танцевали в Кракове и сказали, что она воняет козой…

«Веская причина для убийства, – подумал Понятовский. – Ненависть остальных, наверное, столь же горяча». Подоспевшие всадники схватили его за воротник, стиснули с двух сторон лошадиными боками и принялись нахлестывать своих кляч. Таким образом они протащили короля шагов четыреста, до поворота улицы Капуцинов к дворцу Красинских. Государя похищали в самом сердце Варшавы, среди особняков знати, в вечерний час, когда добрая половина города еще не спала. Но никто не пришел ему на помощь. Оживленный центр точно вымер.

Остановившись на минуту в Долгой улице, разбойники посадили Станислава верхом. Тот едва дышал. Ребра его были помяты, один сапог потерян. Если бы галоп продолжился еще чуть-чуть, сердце короля разорвалось бы от быстрого бега. В белых чулках, с непокрытой головой и растопыренными руками, за которые крепко держали скакавшие по бокам всадники, Понятовский выглядел жалко. На ходу нападавшие продолжали спорить: убить ли его сейчас или оставить в плену. Странно, что они не решили этот вопрос до похищения. Но там, где один голос опрокидывает мнения остальных, удивляться нечему. Liberum veto – гарантия от тирании!

Одни во главе с Волынским стояли за немедленную смерть. Но верховодивший другой группой разбойник, которого несколько раз окликнули Кузьмой Косинским, хотел ехать за город и передать короля Пулавскому. По этим обмолвкам Стась понял, что находится в руках у конфедератов. Собравшись в крепости Бар, те издали манифест, где объявляли короля врагом веры, требовали его низложения и казни. Сказать по чести, причины у них были. Станислав не удержал Польши. Как при Хмельницком, неумытое казачье пошло громить шляхту.

Сечь выплеснула из себя несколько тысяч гайдамаков, которые сначала прокатились по Киевскому и Брацлавскому воеводствам, а потом двинулись на коронные земли. Не рассчитав широты броска, восставшие зацепили город Балту на турецкой стороне. Османы подняли крик, что запорожцы разоряют их с ведома русской царицы, и напали на москалей через Крым. Катаржина потребовала дать хохлам равные права с поляками. К ней присоединился Фридрих Прусский, желавший того же для немцев-лютеран, населявших балтийские города. Протестантский север и православный юг сжирали католическую сердцевину Польши. Понятовский умолял императрицу одуматься – шляхта не потерпит, чтобы ее ставили на одну доску с быдлом! В ответ русские войска пересекли границу, а королю напомнили, на чьи деньги и на чьих штыках он сидит.

Судя по обрывкам фраз, похитители все не могли решить участь пленника. Милосердный Кузьма отгонял своих нагайкой, в то время как те увертывались и на скаку рубили саблями свободно развивавшийся плащ Понятовского.

– Панове, – взмолился тот. – Если хотите, убейте меня, но не заставляйте каждую секунду ожидать смерти!

– Барзе добже, – рассмеялся Волынский. – А как ты, собака, всю Польшу положил под русских? С самого твоего избрания мы только и ждем, что холопы нас перережут!

Король опустил голову. Ему нечего было сказать.

– Пока ты кохался с крулицей Катаржиной, она нас головой казакам выдала! Ненасытная баба! А ты подстилка русской курвы и жополиз!

На сеймах Стась и не такое слышал. Хуже всего, что это была правда. Он ничем не мог защитить свою страну. Враги завладели им и делали от его имени, что хотели.

– Убейте меня, – с коротким всхлипом сказал король. – Я в ваших руках. Мое положение горше, чем у последнего пса под забором.

– Сознаешься, что отрекся от родины! Христопродавец! – взвыл Волынский.

– Никогда я Польшу не предавал! – Испуганные глаза Станислава блеснули гневом. – Это вы, дурачье, заварили кровавую кашу. Плетью обуха не перешибешь. Русские сильнее. С семнадцатью тысячами сабель хотите до Москвы дойти? Горлопаны! Не понимаете, чем ваше бахвальство аукнется? Нас раздерут, как тряпку.

– Не знаю, как нас, а вот мы тебя и правда на шматки порежем, – Волынский, находившийся уже совсем близко, взмахнул саблей. Но она с лязгом опустилась на подставленный клинок Кузьмы.

– Мы обещались доставить его к своим. Пусть Пулавский с Радзивиллом решают. Я греха на душу не возьму.

– Вот ты как заговорил! – возмутился жених козы. – Тогда мои люди уходят! Все равно мы деньги уже получили!

По его знаку от общего отряда отделилось человек двадцать и свернуло в ближайшую улицу. Дробь копыт по мостовой долго отдавалась в глухой ночи.

Поскакали дальше. Королю все время казалось, что в темноте параллельно отряду следует какой-то всадник. Его тень мелькала в трубах сквозных дворов, маячила то впереди, то сзади. Он не приближался, но и не исчезал.

Добравшись до окружавших город рвов, маленький отряд форсировал их. Лошадь Понятовского споткнулась на раскисшем от дождей спуске, не смогла набрать разбег и упала в воду, сломав ногу. Станислав полетел через конскую голову. Черная, отдававшая гнилью жижа сомкнулась над его макушкой, но уже в следующую минуту Кузьма схватил пленника за шиворот и поволок за собой через ров. Они с трудом взобрались на противоположный откос, все в грязи и глине. Пленник потерял второй сапог и легкий беличий полушубок. Увидав под ним роскошный парчовый камзол, похитители кинулись обирать короля – его часы, платки, кошелек, записная книжка и орденские ленты были тут же поделены между ними.

– Видите, до чего вы довели своих подданных? – со смешком бросил Кузьма. – Они готовы раздеть даже собственного государя. А все потому, что им скоро срам прикрыть будет нечем. Так нас ограбили ваши друзья – русские.

– У кого нет стыда, тот и с голым срамом походит, – огрызнулся Стась. – Или вы думаете, я буду жалеть своих убийц?

Ему снова показалось, что в отдалении через ров переправился одинокий всадник. В отличие от шумного отряда похитителей, его лошадь вступила в воду тихо и, если бы не луна, несколько раз мелькнувшая в прорывах облаков, король вообще ничего бы не заметил.

Поживившись за счет пленного, еще несколько человек оставило честную компанию. Вероятно, они были набраны для участия в предприятии за деньги и теперь считали свою миссию оконченной. Грозная шайка таяла на глазах. Возле Понятовского осталось только семь человек во главе с Кузьмой. Какое-то время его толкали перед лошадьми пешком. Мокрый насквозь, с босыми ногами, на ноябрьском ночном ветру, он уже простился с жизнью – если не зарежут, то застудят до смерти. Какая разница?

Наконец командир сжалился над ним и велел одному из спутников уступить королю лошадь.

– Ни зги не видно, – при этом бросил он. – Куда ехать?

– Умоляю, дайте мне сапоги, – взмолился Стась. – Ради всего святого! Что я вам сделал? – Он готов был повалиться на колени перед лошадью Косинского.

– Тогда мне придется разуть кого-то из своих людей, – возразил Кузьма. – А ради вас, я этого не сделаю. Вы были нам плохим государем.

Станислав смолк. Около часа они ехали наугад. Король уже понял, что его похитители заблудились и теперь не знают, как выбраться из передряги. Конфедераты сникли, перестали ругаться и шпынять пленника. Его все еще держали за руки, из-за чего две лошади по бокам от королевской ехали почти впритык, и по голым ногам Стася со всей силой лупили ножны чужих сабель.

Впереди замаячили темные крыши какой-то деревни.

– Это Бураки, – подал голос один из всадников.

– Не ходите туда, – едва слышно прошептал Понятовский. – Там русские. Они вас убьют.

– Но ведь вас-то освободят, – хмыкнул Кузьма.

– Я давно не свободен, – пожал плечами Стась. – Одни тюремщики или другие, какая разница?

Вдалеке запел горн, играя побудку. Похитители убедились в правдивости королевских слов и свернули вправо на покрытый туманом берег Вистулы. По знаку Кузьмы на узкой тропе они отпустили руки пленника.

– Не могу взять в толк, сир, – сказал предводитель, – вы не кажетесь злодеем. Как же вышло, что вы нас предали?

Впервые он обращался к королю вежливо, и Понятовский счел своим долгом ответить.

– Слабому человеку, пусть и доброму, нельзя надевать корону. Тем паче становиться слугой двух господ. Я вынужден был служить и царице Катаржине, и Польше. В результате не смог как следует ублажить ни ту, ни другую. Обе остались недовольны и мстят мне.

Косинский вытянул из-за пояса фляжку с водкой и протянул ее пленнику.

– Интересно, которая из них ваша любовница, а которая законная жена?

Станислав отхлебнул и кивком поблагодарил конфедерата.

– Законный брак у меня, конечно, с Речью Посполитой, – сказал он. – Но в том-то и беда, что под венец меня привела любовница.

– Все беды через баб, – заключил Кузьма, вытряхнув последние капли в рот. – Жалко мне вас, сир. Но я поклялся в Ченстохове, что привезу вас в Радом к своим начальникам.

– Клятву надо держать, – вздохнул король.

Маленький отряд уже въезжал в Белянский лес. Где-то здесь поблизости, по уверениям Косинского, их должен был ждать экипаж, чтобы окольными путями повезти к южной границе. Оказывается, конфедераты хотели перетащить пленного монарха в Венгрию, чтобы русские не вздумали его отбить. У деревянного Белянского моста Кузьма спешился и послал товарищей искать обещанную карету. Сам же остался с королем.

– А кому вы поклялись? – спросил Станислав, чтобы скоротать время.

– Казимиру Пулавскому. Моему командиру.

– А-а-а, – протянул король. – Все ясно. Значит, он решил своими руками отрезать мне голову. А я-то еще пару лет назад выплатил за него по дружбе двадцать тысяч дукатов долга. Вот и полагайся на человеческую благодарность.

– У него, слышь, любовь с женой принца Карла Саксонского, – сообщил Кузьма конфедератские сплетни. – Того, которого нам вместо вас прочили в короли. Да вы его обскакали на русской кобылке. – Косинский заржал. – А то была бы пани польской королевой. Так вот Пулавский обещал, что в день святого Карла, на именины мужа, подарит ей вашу голову.

– И ты тащишь меня ради такого злодейства? – возмутился король, уже начавший проникаться к Кузьме симпатией.

– Мне обещано десять тысяч дукатов, – отрезал тот. – Моя семья нищая. По милости ваших разлюбезных русских. Мы и так не пановали. А когда через нашу деревеньку прошел корпус Репнина, последнего живота лишились. Всех кур саблями перекололи, пся крев!

Стасю показалось, что сзади хрустнула ветка, но он не стал поворачивать голову – спина у него затекла.

– Потому я и помешал нашим дуракам прикончить вас в городе, – продолжал Кузьма. – Охота была ночью вылавливать вашу голову из рва!

В этот момент шеи Косинского коснулось холодное острие. Конфедерат вздрогнул и попытался вскочить на ноги.

– Сидеть, мерзавец, – раздался свистящий шепот.

Понятовский наконец сумел повернуться, опираясь на руки и двигаясь всем корпусом. Сзади стоял невысокий господин в синем дорожном сюртуке, подбитом куницей. Он говорил на русском, но по выговору было заметно, что этот язык для него не родной.

– Оставайтесь на месте, сир, – бросил он по-французски, чем развеял сомнения короля. Такой парижский выговор – дело врожденное, а не наживное. – Дернешься, и я проткну тебе горло. Все твои товарищи мертвы, – холодно сказал незнакомец Кузьме, потом обернулся к королю: – Снимите с него кушак и свяжите руки. Впрочем, если прикажите, я пущу шпагу в ход.

– Нет, нет, – Станислав поднял ладони вверх. – Этот человек пощадил меня. Я не хочу ему смерти.

– Вы благородны, – усмехнулся француз. – Хотя ваш спутник не заслуживает снисхождения. Я слышал, что он тут говорил.

– У моих бедных подданных нет оснований жалеть меня. – Король снял с Косинского кушак и накрепко перетянул ему руки.

– Теперь стяните с него сапоги и обуйтесь, – так же повелительно приказал спаситель.

Стась покачал головой:

– Этого я сделать не могу.

– Ниже королевского достоинства? – рассмеялся незнакомец.

– Я не мародер.

Француз кивнул.

– Сидите здесь, я приведу лошадей.

Через несколько минут он вернулся, ведя в поводу двух знакомых Понятовскому кобыл. Вероятно, француз и правда разделался с их хозяевами.

– Здесь поблизости может оказаться карета с другими конфедератами, – предупредил король.

– Ее нет, – отрезал спаситель. – Пьяница Пулавский набрался и забыл выслать экипаж навстречу своей же шайке. Легкомыслие – главная черта ваших подданных. Хаос – колыбель Польши.

Стась поморщился.

– У меня есть и другие подданные. Они, должно быть, уже ищут своего государя.

– О да! – расхохотался незнакомец. – Вся Варшава с ног сбилась бегать по улицам и кричать, что король убит. Сначала нашли вашу окровавленную шляпу, потом шубу на обрыве. Куча народу с баграми валандается во рву в надежде выловить еще что-нибудь из одежды. Остальные палят из ружей и обнимаются. Вас ждет теплый прием.

– Вы жестоки, – не без помощи француза Станислав взгромоздился на лошадь. Связанного Кузьму повели впереди.

– Простите, сир, – незнакомец тоже вскочил в седло. – Я следовал за вами от самого города и слышал многое из того, что вы говорили этим разбойникам. Боюсь, именно излишняя щепетильность и помешала вам стать хорошим монархом. Кстати, я не представился, шевалье де Бомон.

Они шагом поехали черед Белянский лес. Станислав так устал, что едва не валился с седла, и незваный защитник берег его силы.

– Если вы так презрительно настроены ко мне, то почему спасли? – спросил король. – Ваш двор помогает конфедератам.

– У нашего двора правая рука не знает, что делает левая, – отозвался спутник. – Пока министерство иностранных дел вкачивает деньги в ваших врагов, Секрет короля, к которому я имею честь принадлежать, получил приказ наладить связи с вами.

– Зачем? – не понял Понятовский. – Выходит, вы будете работать против своих?

– Я работаю только на себя, – пожал плечами француз. – Версаль хочет заключить с вами тайный договор. Отныне у вас будет три хозяина.

Петербург

Снег валил хлопьями. Чуть мокрый. Пополам с дождем. Он лип к стеклу и на треть закрывал рамы. Хотелось потеплее закутаться шубой и сидеть у камина. Гриц слонялся по дому и не находил себе места. В тишине пустых комнат, в натужном скрипе половиц, в стуке чугунных печных вьюшек ему чудились едва уловимый укор. Что же ты? Мы так на тебя надеялись…

Он и сам на себя надеялся. Когда-то.

Давным-давно это был и его дом. После возвращения из Швеции в 1762 году он поселился здесь вместе с семьей сестры. Зять Николай Борисович вышел в отставку с военной службы и поступил в Сенат. Самойловы перебрались в Питер, обзавелись недвижимостью, зажили без забот. Благо Гриц после переворота занял не самое последнее место при дворе и помог на обзаведение. Двухэтажный особнячок с тесовыми, совсем московскими воротами стоял в приходе Преображенского полка, близ церкви, и огороды его простирались до крошечного погоста, так что и не сразу разберешь, где кончалась самойловская крапива-лебеда и начинались лопухи над честными солдатскими могилами.

Тихо, звонко на малиновых зорях, чуть провинциально и спокойно, как в детстве. Будто и нет поблизости ни плацев, ни дворца, ни Невского – всего столичного, чем косил на Европу Санкт-Петербургский городок.

В Стокгольме с Потемкиным приключилась неприятность, не позволившая ему задержаться на дипломатической службе. Вскоре после прибытия русскую миссию повели в королевский замок показывать достопримечательности. Камергер – с лицом человека, всю жизнь смотревшего себе только под ноги – в одном зале ехидно бросил: «Вот, господа московиты, флаги, которые наш доблестный король Карл отобрал у ваших предков под Нарвой». Пока остальные дипломаты думали, как бы пообиднее уесть вражину, Гриц подал из задних рядов голос: «А наши у ваших отобрали еще больше крепостей и земли, которыми и сейчас владеем». Он отродясь за словом в карман не лез.

Посольские в смех. Камергер в краску. На беду случилось гулять по дворцу маленькому королю Густаву с матушкой. Полюбопытствовали, что господ дипломатов позабавило? И на следующий же день, не задержавшись у северных соседей, Потемкин отбыл в Санкт-Петербург. Язык мой – враг мой.

Екатерина даже опешила.

– Быстро же вы, Григорий Александрович, обернулись. Впрочем, я рада. Мне как раз необходим сведущий сотрудник в Синод. Вы ведь в прекрасных отношениях с архиереями?

Гриц заверил, что так.

– Я начинаю реформу церковного землевладения, – молвила императрица. – Не знаю, с какой стороны и подступиться. Обер-прокурор Святейшего Синода граф Милиссино человек понятий скверных. Циник и безбожник. Боюсь, слишком жестко возьмется. Пойдете заместителем.

Так Потемкин попал с Синод – учреждение канцелярское и Церкви противоположное по самой своей сути. Сыростью и бумажной мертвечиной пахло из всех его углов. Огромные окна в три человеческих роста, казалось, умывались только дождями. На широченных белых подоконниках громоздились папки с делами, на палец укутанными пылью. По полу сновали мыши, и для них рассыпали отравленное пшено.

Именно эта отрава почему-то врезалась Грицу в память. Он мгновенно застрадал желудком и вошел в кабинет Милиссино чуть боком, стараясь подавить резь в кишках. Обер-прокурор оказался человеком нестарым, с энергичным лицом, круглыми насмешливыми глазами и презрительно выпяченной губой. Заместителя он принял без восторга. Но Григорий и не свататься пришел. Служба. Занял стол в углу и начал подгребать дела.

У Милиссино была странность: он обожал лепить из желтого свечного воска головки знакомых. Выходило отменно. Надо было графу Академией Художеств командовать. Случалось целыми днями, отодвинув документы, он вдохновенно ваял чью-нибудь физиономию. А потом ставил на каминную полочку и аж весь сиял от удовольствия. Слепил и нового заместителя. Хмурого, с закушенной губой – сразу видно, кто работает, пока некоторые развлекаются…

Гриц с первого дня чувствовал: его к Милиссино приставили приглядывать, как бы фармазон не выкинул чего обидного против иерархов. Императрице очень не хотелось ссориться с духовенством. С другой стороны, как без ссор отъять земли и крестьян? После Семилетней войны казна, как дырявая шляпа, сколько не положи, все высыплется. Хоть побирайся. Контрибуцию с Пруссии милостью Петра III не получили. Долги перед иностранными державами огромны. Не отдадим сейчас, будут нами помыкать. Водить, как слона на веревочке. А у нас турки с татарами на руках, против шведа нужна оборона, поляки смуты заваривают. Для того и потребны деньги. Много. Сию минуту!

Побираться не стали. Решили грабить.

Впрочем, грабеж выходил не слишком бесстыдный. Екатерина намеревалась с отнятых земель ежегодно выплачивать духовенству содержание в размере теперешнего дохода. Это примирило Григория с происходящим. Какое отношение к вере имеют монастырские вотчины, где, случалось, крестьян и насмерть запарывали. Богу Богово, а кесарю кесарево.

Однако все оказалось не так просто. На глазах у заместителя Милиссино полез в Богово. Чего императрица и боялась. А Потемкин не собирался терпеть. Обер-прокурор сочинил прожект полного переустройства церковной жизни. Гриц взял у переписчика копию ознакомиться. Дочитал до середины, да как рявкнул матом на всю канцелярию. Секретари даже с мест повскакали. Такой обычно тихий у графа заместитель!

Обер-прокурор предлагал: отменить крещение детей, убрать иконы, запретить церковные ходы с пением, каждением, ношением образом и крестов, отпевание мертвых, молитвы за усопших и, наконец, причастие хлебом и вином. «Мудрая и человеколюбивая монархиня наша должна положить конец невежеству и глупым суевериям, – взывал Милиссино, – процветающим среди дикого народа».

Ночью Григорий ворочался. А когда задремал, то приснилось ему, что он стоит в храме, и из всех икон, как из окон, бьет яркий свет. И так хочется внутрь этих образов, мочи нет! А потом вдруг окна начали захлопываться деревянными ставнями. Стало темно, как в заколоченном доме – тонкие лучи солнца просачивались сквозь щели в трухлявых досках…

– Вы здесь затрагиваете догматические вопросы, – резко сказал Потемкин начальнику. – Я вынужден подать государыне докладную записку.

– Да сколько угодно! – фыркнул граф. – Мальчик мой, вы слишком косны. Мы живем в эпоху торжества Разума! А с Разумом не согласуются все эти странные обряды. О, вот еще что я забыл! Почитание мощей – варварский обычай вашей родины. Их надо немедленно закопать, если только мы желаем слыть цивилизованной нацией!

– Если Ее Величество хочет сохранить корону, – прямо сказал Гриц, – ей лучше отправить ваш проект в печь.

– Дело почти решенное, – легкомысленно отмахнулся Мелессино. – Все ложи за.

– Да что такое эти ложи? – возмутился Гриц.

– О-о-о! – театральным шепотом протянул граф. – Больша-а-ая сила!

Гриц составил рапорт и отвез его во дворец. Прошла неделя, другая, его не вызывали. Милиссино торжествовал: «Ну, как? Помогли ваши кляузы?» Не стерпев, Потемкин сам поехал в Зимний. Оказалось, его доклад затеряли. Как кстати! Обсуждение проекта в пятницу.

К гневному просителю вышел Елагин. Бледный. Очень раздраженный.

– Как могло случиться, что пропал документ такой важности? – Он повел глазами по лицам секретарей, те вжали головы в плечи. – Это какой-то канцелярский заговор! Входите, молодой человек. Вас ждут.

Потемкин сделал несколько шагов вперед и уже в дверях услышал приглушенный голос Ивана Перфильевича:

– Неправда, что все ложи поддержали проект. Английская система против. Можете на нас рассчитывать.

«Значит, есть разные системы?» – удивился Гриц.

– И шотландская, и шведская, и прусская, – объяснял ему потом Елагин. – Я руковожу ложами английского образца. Усовершенствование нравственности. Насаждение законности. Помощь бедным. Забота о просвещении. Вступайте, не пожалеете. Новые знакомства всегда полезны.

– Я погожу, – настороженно ответил Потемкин.

Так Гриц понял, что, двигаясь между разными братскими системами, можно вести свою игру. А Елагин решил сохранить с этим молодым упрямцем добрые отношения, поскольку государыня прислушивалась к его мнению.

– У вас, Григорий Александрович, все какая-то мистика в голове, – сказала Екатерина, ознакомившись с возражениями Потемкина. – Хороша бы я была, если бы запретила подданным крестить детей! Да меня бы завтра же в Неве утопили! – Ее Величество всегда судила очень здраво.

– Не могу взять в толк, – настаивал Григорий, – почему господин граф занимает такой неподходящий пост?

– Потому что вы для нее еще слишком молоды, – рассмеялась Екатерина. – А если серьезно… – Она помрачнела. – Правда, как всегда, не из приятных. Мне многие помогали взойти на престол. Потом пришлось платить. Те, кого представляет Милиссино, хотели видеть графа на этой должности. Я разочлась с ними, а теперь, – в ее глазах заплясали веселые чертики, – мешаю ему работать. Вашими руками.

Сказать, что Потемкин был доволен этими откровениями, нельзя. Ему и раньше не нравилось, что он играет роль противовеса собственному начальнику. Но теперь оказалось, его противопоставляли целой группе каких-то буйно помешенных мистиков – по отзывам, тайных и всемогущих. Но играть следует с теми картами, которые на руках. Он решил сблизиться с Елагиным. Это принесло свои плоды. Милиссино стал опасаться заместителя. А после громового провала проекта на Совете люто возненавидел.

– Милостивый государь, – слова императрицы хлестали обер-прокурора по щекам, – вы предлагаете мне переиначить установления двухтысячелетней давности. Начнутся волнения. Какую славу вы мне пророчите? Екатерины Кровавой?

Остальные сановники качали головами. Самое мягкое, что граф услышал в этот день: «Ваша бестактность может обернуться для правительства катастрофой».

– Щенок! – кричал Милиссино потом в кабинете, комкая в руках беловик проекта с язвительными императорскими пометами. – Как вы смели мешать мне? Блестящие идеи, достойные самого Руссо, осмеяны тупоголовой толпой! Думаете, я посыплю голову пеплом и удалюсь в изгнание?

– Думаю, не стоит мять собственноручные поправки Ее Величества. – Григорий повернулся на каблуках и вышел.

Он не видел, как граф схватил с каминной полки восковую головку заместителя и в сердцах всадил ей отточенное гусиное перо в глаз.

Некоторые люди читают книги. Некоторые – их едят. Такого Гаргантюа на печатные новинки, как Потемкин, Петербург не видел со дня основания. Гриц опустошал лавки с варварской быстротой. У Самойловых имелась библиотека, купленная вместе с домом. Целая зала со шкафами, а посреди бильярдный стол. Сюда-то Григорий и пристрастился забираться ночью, снимал с полок то один, то другой фолиант, лежал на зеленом сукне, листал и так засыпал, погребенный книгами, как Ахилл трупами поверженных троянцев.

Марья, разделявшая простонародное убеждение, что человек может зачитаться до смерти, братских бдений не одобряла.

– Всему надо знать меру. Днем ты в Синоде над бумажками корпишь. Домой пришел – опять за книжки. Ехал бы на Невский, прогулялся, барышню какую высмотрел. Писанина из человека соки сосет. Самый мужской корень подрубает.

Накаркала. У Грица начались адские головные боли. И правда, работал он в Синоде много. Да еще ночью не спал. Суток ему не хватало. Вот бы их вдвое растянуть! Боли пришли разом. Охватили лоб раскаленным обручем. Пульсировали так, что отдавало в глаза.

Гриц испугался. Он никогда не болел. Даже пустякового насморка не мог припомнить. И вдруг – точно мозги на сковородке поджаривали.

– За доктором надо послать. – Марья тоже не на шутку всполошилась. Ей все казалось, что она будет отвечать за меньшого брата перед маменькой.

– Не надо доктора… – Ох, и не любил Григорий докторов. С переворота осталось сильное отвращение. С того самого раза, как вез он в Ропшу лейб-медика Крузе. К уже мертвому государю. Теперь для него слово врач означало то же, что могильщик. – Знахаря найдите. Слышал, у Аничкова моста живет какой-то Ерофеич.

Послали к Аничкову мосту сына Самойловых Сашку, сержанта Семеновского полка. Он всего на пять лет дяди-то и был моложе. Расторопный, крепкий парень, притащил Ерофеича за шиворот. Сестра руками всплеснула:

– Зачем тебе этот грязный мужик? Может, лучше полкового доктора?

– Полковой доктор только кобыл умеет лечить, – ответил знахарь степенно. – Про меня же весь город знает. Я, матушка, ни к кому не набиваюсь.

Они бы и дальше препирались. Но Григория скрутил такой пароксизм, что Марья сдалась.

– Лечи, как умеешь, косой черт, только чтоб брата моего на ноги поставил.

– Я и на востоке был, и на западе был, и Алатырь-камень видал, – бубнил Ерофеич, развязывая мешочки с травами. – Топи баню-то, экая нерасторопная!

Мужик выслушал рассказ Григория, подивился, что лихоманка отдает в глаза, состряпал мазь из какой-то трухи, потребовал чистой холстины и, наложив зеленую вонючую кашицу на бинты, замотал ими голову страдальца так, что повязка закрывала не только лоб, но и глаза.

– Ступай-ка, касатик, в баню, да полежи на пологе, чтоб жар мазь глубоко вогнал.

Спотыкаясь, поддерживаемый Сашкой, Потемкин побрел в баню. Улегся, но и тут не мог отказать себе в удовольствии: «Сань, принеси из моей комнаты Плутарха». Сдвинул повязку с одного глаза и погрузился в чтение.

Полчаса прошло тихо. Потом громкий вопль огласил окрест, и из бани, как был голый, в развевающихся бинтах выскочил Гриц. Лицо его налилось кровью и почернело, будто он висел вниз головой. Всю боль, что огненной змеей билась у него в черепе, стянуло к одному глазу. Когда терпеть было уже невмочь, он соскочил с полатей, стал срывать бинты, сунул голову в кадушку с водой, да не в ту – ошпарился. На ощупь нашел нужную и лил, лил на темя из ледяного ковша – не помогало. Только угасла боль, как уголек. Вышла дымом. А глаз, проклятый глаз, ничего не видел.

Гриц сидел на мокром полу, растопырив ноги и вцепившись руками в волосы. Боль не возвращалась. Но и зрение тоже.

Первым опомнился муж Марьи – Николай:

– Где этот черт трухлявый?

Хватились знахаря. А его как не было. Стали пытать Сашку:

– Ты где его взял?

– У самого Аничкова повстречал. Как бы мне, говорю, найти Ерофеича? Я, отвечает, и есть Ерофеич.

Излишне упоминать, что визит целой роты семеновцев под предводительством Сашки к Аничкову мосту выявил совсем другого Ерофеича, который ни сном ни духом… А тот мужичок с ноготок канул, растворился, будто корова языком слизала.

– Счастье еще, Гриша, что ты оба глаза не погубил, – причитала Марья, теперь уж совсем уверенная, что маменька ее проклянет. – За это надо Бога благодарить.

Гриц не знал, как ему благодарить Бога. Впервые в жизни с ним случилось по-настоящему большое несчастье. Если не считать смерти отца. Но тогда он был еще мал и плохо помнил, что происходит. Даже изгнание из университета, когда-то казавшееся трагедией, потом изгладилось и забылось, смытое новыми победами. Оно не было непоправимо.

Слепота же – это навсегда. Бесповоротно. Сколько раз ему хотелось вернуть время. Ну, всего каких-то пару часов, затем дней назад он был здоров. Просыпался утром и не сразу понимал, почему левый глаз не разлипается. А потом память наваливалась снова. И день мерк даже для зрячего глаза.

Зрак не вытек. Но умер, обезобразив лицо уже одной своей неподвижностью. Когда страх темноты прошел и Гриц понял, что правым он продолжает видеть сносно, накатило новое отчаяние. Потемкин навсегда потерял красоту. Как ни мало он обращал внимания на внешность, зато всегда знал: поведет бровью, любая обернется.

Теперь путь к Като был закрыт. Уродлив, страшен, не мил. Противен. Гадок. Каких только слов не придумывал для себя Григорий, лежа в спальне, занавесив окна и не глядя на белый свет.

Бросил ходить на службу. Перестал являться при дворе. Снова захотел уйти в монастырь. Провалялся месяц. Отпустил бороду. Страдал. Весь дом переступал на цыпочках. Но в один прекрасный день безобразный театр Гришкиных соплей кончился.

Застучали колеса под окном, и из золоченой кареты на английских рессорах вышли два дюжих молодца в богатейших камзолах. Орденские ленты через плечо, глаза веселые, шальные, щеки, как яблоки с мороза. И какой дурак не узнает братьев Орловых?

– Здорово, хозяйка. Где сам-то? На службе. А братец твой пропащий? Дома? Проводи-ка нас к нему.

Не успел Гриц спустить ноги с кровати. Не успел открыть окно, чтоб выскочить на улицу и улизнуть огородами до полковой церкви. Или до реки. Спрятаться в овраге, переждать нашествие незваных гостей. Словом, всего этого он не успел, как вошли Орловы и загородили один дверь, а другой окно.

– Дуришь, говорят, брат, – бросил Алексей. – Государыня о тебе беспокоится. Велела узнать, что с тобой? Мне-то один хрен: что ты есть, что тебя нет. Но приказано.

После памятного побоища, когда четверо месили одного, да не домесили, Потемкин с Орловыми встречался при дворе не раз. Бывало, оказывались за общим столом у императрицы. И всегда хранили ледяное спокойствие. Вежливо раскланивались. Даже беседовали. Теперь вот столкнулись с глазу на глаз.

– Правду болтают, будто ты окривел? – подал голос Гришан.

– Придуривается, – зло бросил Алексей. – Морду тряпкой замотал, думает выжать из Ее Величества слезы.

– Да подожди ты, – сорвался Гришан. – Давай посмотрим.

Идея была неудачной. Потемкин бы не дался. Но вдвоем они все равно оказались сильнее и, завернув руки, живо повалили его на пол. Сорвали тряпицу. Гриц не знал, куда деваться от стыда.

– Вот так, – констатировал старший из Орлов. – А ты, Леха, все на него наговариваешь. И правда, он теперь кривой, – в голосе Гришана послышалась жалость. – Ну, вставай, тезка. К государыне поедем. Она велела тебя, во что бы то ни стало, привезти.

Орлов протянул бывшему другу руку. Но Потемкин встал, не опираясь на нее. Нет у него теперь причин эту руку пожимать. Гришан убрал ладонь, и на мгновение показалось, что боль мелькнула у него на лице, но тут же скрылась за маской наглости и самодовольства.

– Собирайся, гордая птица, – хмыкнул он.

– Я хочу умыться и переодеться.

– Так поедешь, Ее Величество ждать не будет, – встрял Алексей.

Но Гришан опустил руку брату на плечо.

– Пусть.

Переодеться-то Потемкин переоделся, а вот ни одного чистого платка у себя в гардеробе не нашел. Уму не постижимо, сколько всякого белья он испакостил за то время, пока валялся и лил слезы.

– На, завяжи, – Гришан протянул ему свой шелковый. От него пахло французской душистой водой, дорогим табаком, немного женской помадой – совсем другой, богатой и счастливой жизнью.

Гриц взял, повязал на глаз и, несказанно смущаясь своего нового облика, сел вместе с братьями в карету.

Като приняла его ласково, с таким участием, что Потемкин диву давался, почему сразу к ней не пришел? Засыпала новостями, насмешила сплетнями и вдруг начала требовать отчетов по делам Синода. Как можно скорее! Она не знает, что там происходит! Все заброшено! Ничему порядка нет! Это был единственный способ отвлечь его от несчастья. Работать – и немедленно.

Помогло. Он вернулся на службу. Научился жить без глаза. Равнодушно встречать любопытно-участливые взгляды. Прошла пара месяцев, начал флиртовать с девицами. Намеренно. С единственной целью проверить, как он? Еще может на что-то рассчитывать? Или только за деньги. Оказалось, может. И очень даже. Не пугает женщин уродство. Даже придает страсти извращенный накал.

Понял, что, как раньше, сдержанно, жить не будет. Не для кого себя беречь. Молодость пролетит, насладиться не успеешь. А наверх, к дорогим стопам, ему путь закрыт. Стал как все. То есть как очень немногие. О его похождениях заговорили. Като нахмурилась. Не знала, как унять нужного человека. Приблизила к себе, позвала на малые эрмитажные собрания. Вела долгие разговоры, много смеялась. Именно тогда Потемкин понял, что чем он хуже, тем ближе к своей мечте. И это открытие причинило ему новую боль.

Их первая встреча после возвращения Грица из Молдавии обернулась и первой ссорой. Четвертого февраля он явился для представления во дворец. Двор жил в Царском Селе, где этикет наблюдался строго. Генерала-поручика препроводили к государыне, чтобы он мог лично поблагодарить императрицу за новый чин и передать письма командующего. Далее должен был последовать его доклад в Совете о положении дел на театре военных действий. Румянцев не первый раз отправлял Потемкина с донесениями в Петербург, и процедура была известна.

Однако теперь все выглядело иначе. Раньше они встречались без всяких задних мыслей, как добрые друзья. Сейчас за пазухой у Грица лежало письмо Екатерины – фактически вызов – и он ждал объяснений.

Представление длилось около часа. В Большом зале между окнами и зеркалами, сжатые сверху расписным потолком, а снизу сияющим наборным паркетом, толпились иностранные дипломаты, множество военных и гражданских чинов, посольства от киргизских мурз и грузинских царей. По такому случаю Потемкин приоделся. На нем был кавалерийский мундир с полосатыми рукавами, оба ордена, белые лосины, подчеркивавшие стройность ног, и щегольские сапоги с кисточками. Впрочем, на одежду только и стоило смотреть. После болезни Григорий был худ и темен лицом, а неподвижный слепой глаз смотрел особенно устрашающе, поэтому его пришлось закрыть тонкой муаровой ленточкой.

Екатерина приняла посланца Румянцева с особой благосклонностью, а по окончании общей аудиенции сделала знак следовать за собой в соседний зал для личного доклада. Всего в двух шагах от помпезной приемной с орлами, гирляндами лавровых веток и курильницами фимиама располагался скромный китайский кабинет, где Потемкина и приняли, наконец, наедине. Здесь Като вела себя не в пример свободнее. Сразу пригласила генерала за стол, велела принести кофе и внимательно склонилась над рулонами карт, которые он разворачивал перед ней, иллюстрируя свой рассказ о событиях в Молдавии.

– Таким образом, падение Силистрии – дело краткого времени, – Григорий искоса поглядывал на императрицу. – После чего откроется возможность начать новые переговоры с турками. Командующий продолжает считать, что наша граница наилучшим образом пройдет…

Рука генерала заскользила по синей петле Днестра, но в этот момент Екатерина прервала его неожиданным вопросом:

– Как вы думаете, зачем я вас вызвала?

Потемкин поперхнулся. Оказывается, она все это время не слушала его. Голубые глаза императрицы смотрели на гостя не мигая. Ей нравилось, что он смущен. Но не нравилась пауза, которую взял новый избранник. Ни бурной благодарности, ни падения к ногам, ни слез и бессвязных клятв исполнить любое ее приказание.

– А как вы думаете, сударыня, зачем я приехал? – вместо ответа спросил он.

Голос его был будничен и тверд. Като сморгнула. Ей казалось, что вопросы задает она. Как она определяет дальнейший ход событий. Но кривой генерал удивил ее безмерно следующей фразой:

– Я приехал, чтобы взять вас в жены. Однако теперь слышу по всему городу сплетни, порочащие ваше имя. И мне хотелось бы знать, отчего я понадобился вам, когда дела в кризисе? А когда все было хорошо, вы даже и не помышляли обо мне?

Она желала спросить, как он смеет? А потом показать ему на дверь. Но Гриц не дал ей опомниться.

– Теперь вы просите помощи. Я готов служить вам. Но на одном условии. Вы выходите за меня замуж и навсегда оставляете тот образ жизни, который ведете.

Императрица молчала долго. Потом ее тонкие губы прорезала холодная усмешка.

– Это ваше последнее слово?

Потемкин поклонился.

– Я подумаю.

Не прощаясь, она встала и вышла из комнаты. На столе остались нетронутые чашки кофе и развернутые рулоны карт.

Глава 7

Осеннее пиво

Поволжье

Вьюга рано завязала белый пупок зимы. Уже в середине октября ударили морозы, а в двадцатых числах хлопьями повалил крутой снег. Нет дороги ни прохожему, ни проезжему. От Симбирска до Оренбурга по летнему времени три дня пути, по ледяному – пара суток, а в грязь да в метель и за неделю не доберешься.

Однако надо идти. Пособить, чем бог послал. А послал он не густо. В Симбирском городке у коменданта Чернышева едва тысяча человек наберется. Добрая половина калмыки и казаки – народ неверный. Другая – рекруты-новобранцы, вчера из крестьянской избы, ни разу ружья не держали, сапоги намедни надели, ходят неловко, норовят при всяком случае босиком. Впрочем, теперь такие холода, что босиком не набегаешься.

А вот Злодею Бог сыпанул полную жменю. Как пахарь после обеденного сева: налево пригоршню, направо – куль. Под рукой у Самозванца теперь ходит до двадцати пяти тысяч. Сказывают, что будет и больше. Дай срок. Как с ними тягаться?

И остался бы Чернышев за симбирскими стенами в надежде, что Злодей проскочит мимо, но пришел приказ двигаться на соединение с войсками генерала Кара. Потужил полковник и выступил. Ни шатко ни валко шел до Переволоцкой крепости. Заночевал. Утром двинулся в Чернореченскую и там застрял. Под самыми деревянными стенами проскакали со свистом двое казаков, громко крича, что Кар разбит, пора сдаваться. Среди солдат поднялся ропот, который офицеры – все сосунки, толком не умевшие еще обходиться со служивой братией, – еле погасили. Их слова о верности присяге рекруты слушали вполуха, хмыкали и переглядывались между собой.

Чернышеву это не понравилось. Нет, не мог он положиться на свою команду. Поражение Кара привело офицеров в уныние, казаков и калмыков – в едва скрываемую радость, а солдат – в возбужденный трепет. Они еще повиновались. Но с каждой минутой все неохотнее. Все наглее и непроницаемее становились их лица. Каждая команда выполнялась нарочито медленно – с оттягом.

Полковник не знал, на что решиться. То ли возвращаться к Симбирску. Да не отрезан ли путь? То ли идти вперед на Оренбург, где уж точно ждут от него помощи. За последний вариант говорило многое. У Рейнсдорпа три тысячи человек. Вместе служивые приободрятся. В крепостных стенах они вынуждены будут защищаться от нападающих и вряд ли склонятся к измене. Сообща легче ждать помощи от правительственных войск. Оренбург не в пример Симбирску укреплен лучше. И, наконец, самое главное – он, Чернышев, единственный сведущий в военном деле человек на сто верст вокруг. Кар бежал. Рейнсдорп, даром что генерал – дурак дураком – вздумал ставить на бунтовщиков капканы в поле перед крепостью. Остальные офицеры младше по чинам и никакого решения принять не могут. Выход один – пробираться в город.

Опять же, как? Если Кар разбит, значит смутьяны и впереди и сзади. Можно на марше нарваться на казачьи разъезды, и по их зову отряд Чернышева будет в минуту окружен злодейской толпой.

За слюдяным оконцем падал снег. Пальцы крючило от ледяного сквозняка. Ну и край, в который более двадцати лет назад занесло молодого Чернышева, да тут и бросило. Среди диких кочевников, волков, рек, разливающихся до горизонта и грызущих землю рудников. Все эти годы он не видел никого, кроме каторжан, и каждое третье лицо было с клеймом или без носа. Ух, и насмотрелся же Андрей Григорьевич на здешнюю сволочь! Знал, на что она способна, если вырвется и пойдет гулять, а еще хуже – верховодить другими, пусть незлобными, но обиженными мужиками. С первой весточки о Самозванце полковник понял, что за каша заваривается. Да поделать ничего не мог. Без войск, без поддержки.

Теперь Чернышев стоял у узкого оконца в боковой башне и смотрел на заметенный снегом простор. Белизна эта была вроде савана. Ела глаза. И неуютно делалось на душе. Неспокойно. Знобко.

Внизу забренчал колокольчик. В ворота начали стучать, да так по-хозяйски, с полным правом, что и мысли не возникло – злодеи. Ясно, кто-то свой пожаловал в Чернореченскую. Полковник спустился во двор. Там из саней-розвальней вылезал степенного вида казак в бобровой шубе, крытой бухарской парчой с разводами, в сафьяновых сапогах с меховым подбоем, в теплой шапке на польский манер. По всему было видно, что его богатый наряд не с чужого плеча, и носить эдакую красоту казачище не впервой. Солидный человек к Чернышеву пожаловал. Состоятельный.

Увидав полковника, гость ударил о землю шапкой, поклонился, царапнув рукой снег.

– Поздорову ли живете, ваше превосходительство?

– Поздорову, поздорову, брат. Ты кто такой?

– Я, ваша милость, депутат Падуров. Тимофей Иванов сын.

Тут мужик рассупонил шубу и явил на груди золотую овальную медаль, рассмотрев которую, Чернышев признал депутатский знак Уложенной комиссии. На одной стороне был выгравирован вензель Ее Величества, на другой пирамида, увенчанная короной, и надпись: «Блаженство каждого и всех. 1766 год, декабря 14 день».

– Что ж, Тимофей Иванович, гость ты знатный. С чем пожаловал? Заходи в дом. Потолкуем.

Падуров кинул вожжи подоспевшему солдату и степенно прошествовал вслед за комендантом в натопленную избу. Там он скинул шубу и присел на лавку.

– А крепко вы здесь застряли, господин полковник, – сказал он. – Я от Оренбурга еду. Везде злодейские посты понатыканы. Обойти их нелегко. И назад вам дороги нету. Башкиры ушли к Симбирску.

Чернышев и раньше понимал, что он в мышеловке. Но получить подтверждение от другого человека значило окончательно увериться в своей горькой правоте.

– Ты, брат, сюда заехал, чтобы мне об этом сказать? – с легким высокомерием осведомился он. – Или имеешь какие новости от Рейнсдорпа?

– От оренбургского головы вестей не знаю, – рассмеялся депутат. – Он, слышь ты, на злодеев капканы ставит. Ему не до нас. Сам же я укатил от Самозванца, потому как мне в его кумпании не сподручно. Разного мы поля ягоды.

Полковник молчал, выжидая, что дальше скажет гость.

– Мне бы надо в Оренбург. Ни то порвут меня бунтовщики, – доверительно продолжал казак. – Самозванцу близ себя депутат нужен, чтоб народу голову мутить. Я же ему присягать не могу, уже одну присягу имею. И за душегубства его отвечать не намерен. Знаю тропку к городу, по которой дойдем до переправы, а там с версту будет. Я вас выведу, только уж и вы, господин полковник, заступитесь за меня перед Рейнсдорпом. Я человек честный, ни в каких разбоях не замешан.

Чернышев почесал пальцем бровь. Он и правда в западне. Можно сидеть в Чернореченской за тесовой стеной, которую и кошка перескачет – ждать, пока злодейская толпа не ринется на нее, и разделить участь Озерной, Рассыпной, Татищевой… Можно пробираться в Оренбург. В обоих случаях полковник рискует головой. Но лучше рисковать, чем просто ждать смерти.

Чернышев поверил Падурову – другого выхода у него не было.

Депутат оказался мужик сноровистый. Казаки с охотой подчинились ему. Он живо создал верховой конвой для пехотинцев, следовавший по обе стороны отряда, далеко отъезжавший на разведку и быстро возвращавшийся с вестями, что дорога впереди чиста. Войско выступило из Чернореченской без барабанного боя, чтобы не привлекать лишнего внимания, но с развернутыми знаменами.

Падуров повел их горами. Оказавшись под сенью столетних елей, Чернышев выдохнул с облегчением: открытые поля делали его команду заметной мишенью. Но еловый бор веял гробовым безмолвием. Вспомнилась народная присказка: в сосновом лесу Богу молиться; в березовом – петь, веселиться; в еловом – с горя удавиться.

На рассвете солдаты издали увидели Сакмарскую крепость. Ее развалины дымились. При урочище Маяк в пяти верстах от Оренбурга решили переправляться через реку. Лед уже встал и, по уверениям Падурова, здесь был крепче, чем выше по течению. Поэтому ближе к городским стенам они подойти не могли.

Потащили пушки. Панцирь выдержал, даже не дав трещин. Это обрадовало Чернышева: значит, и остальные перейдут. Пошла конница, за ней пехотинцы. Река молчала, не вздрагивая ледяным покровом. Только разлетался снег, да вспугнутые шумом галки взмывали с черных деревьев. Полковник уже готов был перекреститься, как вдруг из-за излучины старого русла, сухого и заметенного, выскочил крупный конный отряд казаков в пятьсот, а за ним башкиры и пешие мещеряки с дубинами. С противоположного берега засвистели стрелы. Незамеченный в дубраве враг подобрался совсем близко. И уж совсем неизвестно откуда явилась целая толпа крестьян с фузеями, подгоняемая казацкими плетками и оравшая благим матом в ознаменование своей храбрости.

Не случайный разъезд, которого так опасался Чернышев, а настоящая засада ждала его на берегу у Маяка. Вывести к ней мог только предатель, и поздно прозревший полковник окинул глазами свое войско, пытаясь найти Падурова. Но того и след простыл. Казацкий наскок сразу отрезал правое крыло отряда. Там-то, за спинами злодеев, и схоронился лукавый депутат.

– Сдавайтесь! – теперь кричал он. – Чего время тянуть? Людей зря гробить?

Чернышев приказал стрелять по неприятелю из пушек. Но ядра были в ящиках. Порох по холодной влажной погоде далеко не сух. Ему все же удалось сделать несколько выстрелов. Однако потери мятежников оказались невелики, потому что те не держались кучно и все время перебегали с места на место.

С ужасом полковник увидел, как рекруты побросали оружие и, нимало не скрывая радости, кинулись к бунтовщикам. Казаки и калмыки на лошадях были еще быстрее. В мгновение ока Чернышев остался возле пушек один. Вокруг него сгрудились тридцать шесть офицеров, вдова прапорщика, умершего дорогой, и калмыцкий полковник, не пожелавший изменить своему начальнику.

На этот-то жалкий редут и наехал сам Самозванец, предводительствовавший, как оказалось, засадой. Возле Пугачева в седле ухмылялся депутат Падуров. Он сидел, подбоченясь, распахнув шубу и нарочито выставив петлицу с медалью на золотой цепочке.

– Видал, дурака? – спросил казак Самозванца. – На что купился! Экая побрякушка, а тыщу человек на тот свет утащит.

– Тыщу не тыщу, – отвечал Злодей. – Но этих точно утащит, – и махнул рукой. – Повесьте-ка их, ребята, на еловой ветке!

Рузаевский помещик Николай Струйский был всему околотку известный поэт и самодур. Но, конечно, не душегуб. Болтали о нем разное. Например, что тесаные каменные блоки для своего дома, добывавшиеся за шесть верст от села, он не возил на подводах, а приказал мужикам, встав в распутицу вдоль дороги, передавать из рук в руки.

Камней с избытком хватило не только на барский дворец с бельведером, флигели, где разместились мастерские, кладовые и кухня, но и на крытый конный двор, двухэтажный дом для женатой прислуги, кузницу, две мельницы на реке, просторную ригу. Строили в Рузаевке с размахом. Крыши крыли листовым железом. В окна вставляли стекло. Деревянных заволок, бычьих пузырей и слюды батюшка Николай Еремеевич не терпел даже у крестьян. А потому велел рубить в избах рамы, забирать их толстым казанским стеклом, за покупку и бой платить, а кто предпочитал сидеть в темноте с тараканами, тех драл нещадно, говаривая супруге Александре Петровне:

– Что делать, матушка? Гримасы русского просвещения.

О жене провинциального Анакреона бесстыжие языки болтали, будто однажды муж проиграл ее в карты заезжему купцу, завернул в шубу, передал с рук на руки и даже вышел на крыльцо помахать ручкой. Это вранье было уж совсем несообразным, поскольку даму сердца Струйский боготворил и засыпал «еротическими поэмами» собственного сочинения. Там хозяйственная и степенная Александра Петровна представала то Венерой, то Еленой Прекрасной. Посреди соления грибов и счета березовых веников это слегка смущало госпожу Струйскую, но она смирилась с пылким темпераментом избранника.

Лишь страсть барина к стихосложению спасала рузаевских мужиков от его недреманного ока. Бывало, Николай Еремеевич на сутки запирался у себя в кабинете и творил. Тогда на село сходила благодать, и полевые работы текли своим чередом под разумным присмотром хозяйки.

Писал господин Струйский прескверно. Никто не брался его печатать. От досады он впал в меланхолию, подумывал свести счеты с жизнью, но Александра Петровна присоветовала завести собственную типографию в Рузаевке – все равно денег некуда девать. И поэт вознаградил себя за непонимание критиков роскошью изданий. Голландская бумага, сафьяновые переплеты, теснение золотом.

После третьего тома Николай Еремеевич отчеканил в собственной кузнице медаль в свою честь, которую и вручал всем гостям, вместе с очередным пухлым фолиантом. Так что близ Саранска не было ни одного дворянского семейства, где бы детей не учили грамоте по книжкам соседа, досадуя на витиеватый стиль и радуясь крупным, четко оттиснутым буквам.

Прослышав о приближении Самозванца, Струйский решил ехать в Москву, где у него имелся дом и куда загодя отбыла Александра Петровна. Она тянула мужа с собой, но барин задержался, приглядывая за осенними работами. Уже по снежному пути, под грозный шепот дворни Николай Еремеевич наладился в дорогу. Не проехал он и трех верст, как проскакавший мимо вестовой крикнул, что пугачевские разъезды близко. Помещик поворотил коней, но не к селу, а кружным путем, через лес. В бору лошади встали, чуя поблизости волков и пятясь задом на сани. Вновь пришлось искать другую дорогу.

Уж и вечер зажег на небе первые звезды, а озябший путник все не мог выбраться из чащи. Наконец заехал он в болото, лишь припорошенное снегом, и трясина стала медленно посасывать полозья его саней. Загустевшая, слегка схваченная холодом, она лишь все глубже прогибалась, но не глотала жертву сразу.

– Помогите!!! – в отчаянии закричал Николай Еремеевич.

Ответа не было.

– На помощь!!!

Ужас готов был завладеть душой усталого путника, как вдруг вдали замелькали огоньки. Послышались конские всхрапы, приглушенные голоса.

– Погибаю, православные!!! – завопил поэт во всю мочь.

Тут-то на опушку у кромки болота выехали казаки. Их легко было узнать по высоким шапкам, отороченным мехом, по справным сапогам и по медным кольцам в ушах, поблескивавшим сквозь густые нестриженые волосы. Крик замер на устах Струйского.

– Ну? Чё замолчал? – насмешливо спросил один из них, по виду атаман. – Эй, Творогов, подай веревку, – обратился он к ехавшему слева всаднику. – Будем барина тянуть.

– А как вытянем, так на той же веревке и удавим, – отвечал Творогов. Остальные его шумно поддержали.

– Посмотрим, – пожал плечами атаман.

Казаки забросили Струйскому веревку. Поэт поколебался, хвататься за нее или не стоит. Но выбирать было не из чего. «На все воля Божья», – решил несчастный и обвязался поперек талии. Опасные спасители вмиг вытащили его, а вот лошадей с санями пришлось бросить.

Весь в снегу и болотной жиже стоял Николай Еремеевич перед атаманом и не знал, благодарить того или молить о пощаде.

– Ты кто? – спросил верховой.

– Здешний помещик Струйский.

– А что, господин помещик, не признал ты меня? – ухмыльнулся в бороду собеседник.

– Да как же признать, – удивился поэт, – коли я тебя впервые вижу?

– Так ли?

Николай Еремеевич пригляделся. Нет, лицо незнакомое. Рябое, в оспинах. Глаза быстрые. Ухватки командирские.

– Извини, мил человек, – Струйский перекрестился. – Ей-богу, не знаю, как тебя звать-величать?

Казаки кругом загоготали, показывая на спасенного пальцами. По их простоватым лицам тенью промелькнуло превосходство. Великое тайное знание, которым они, сиволапые, обладали, а нечаянно встреченный помещик – нет.

– Я, твоя милость, государь, – рассмеялся атаман, – Петр Федорович. Иду за народ заступиться. Уж больно ваш брат без меня распоясался.

Струйский сглотнул. Привелось же встретиться с самим Пугачевым! И как теперь быть?

Не долго думая, поэт повалился в снег.

– Ваше Императорское Величество! Не велите казнить, велите слово миловать. Не разглядел с перепугу! Вот если бы вы в короне явились или в царском платье! Теперь вижу – точно государь!

– То-то же, – ухмыльнулся Самозванец. Он велел Творогову посадить барина себе за спину, и казаки продолжили путь через лес.

Всю дорогу Струйский молился. Он не знал, какова будет его участь, зачем Злодей тащит его с собой, когда сменит милость на гнев? На рассвете отряд Самозванца въехал в Рузаевку. Деревня спала. Но ее сон вовсе не походил на обычный утренний покой, когда еще ни один кочет не забил в курятнике крыльями и ни одна баба не поднялась топить печь. Тяжелое хмельное забытье висело над имением. А само имение…

Казаки с изумлением оглядывались по сторонам.

– Может, наши кто был уже? – неуверенно предположил Творогов.

– Не должно, – покачал головой Самозванец. – Белобородов ушел к Саранску. Больше некому.

Струйский не верил своим глазам. Еще вчера он оставлял дом в порядке. Сегодня – двери были настежь, а кое-где сорваны с петель. Окна выбиты, а тесовые рамы выворочены с особым варварством. В пустые глазницы было видно, что дом разграблен. Мебель рубили и выбрасывали на снег, под ногами скрипели черепки битых фарфоровых тарелок. Ситцевые и атласные обои целыми кусками выдирались из стен бабам на поневы. Но самое удивительное – с крыши за одну ночь было содрано все железо и побросано во дворе. Найти ему достойное применение сельчане не смогли.

Стекла не только в барском доме, но и в избах побиты, а дыры наспех заткнуты пуховыми подушками или заколочены досками. Хлева пусты, всю хозяйскую скотину крестьяне разобрали по своим дворам. Домашние припасы варений, солений и наливок съедены за одни сутки. На клумбе перед домом догорал костер. Наклонившись над пепелищем, Николай Еремеевич поднял с земли обугленный корешок с позолотой. Чернь палила его творения!

– А!!! Злодеи! – завопил Струйский, потрясая сжатыми кулаками. – Вы у меня ответите!

Самозванец почесал бороду и обернулся к товарищам:

– Поехали, братцы! Здесь и без нас погуляли!

Он поворотил коня, и по его знаку вся сотня казаков двинулась за ним. На Струйского они больше не смотрели. Николай Еремеевич остался стоять посреди разоренного поместья, полный самых жестоких предчувствий. Не дожидаясь, когда взбунтовавшиеся холопы продерут глаза, поэт покинул село и пешком побрел по тракту на Саранск.

Соседи Струйского – вдова отставного майора Яковлева Анна Демьяновна с сыновьями Алексеем, Петей и дочкой Липочкой – проживали на противоположном берегу реки, что уходил лугами к башкирской стороне. Имение их звалось Богимово и заключало в себе до сотни ревизских душ – по здешним меркам почти богатство.

Супруг Анны Демьяновны, как водилось в старые годы, сначала отслужил, а там и женился. Было ему за пятьдесят, а суженой едва пятнадцать. Сперва она чтила его, как отца, а потом невесть откуда пришла привязанность, которая с появлением детей превратилась в ровное, сильное чувство. Лишь по неприятию французских романов Анна страшилась назвать его «любовью».

Жили в редком ладу. И никуда-то молодой барыне из Богимова не хотелось. А отставной майор навоевался всласть и теперь всласть же коснел в кругу семейства, привечая родных, гостей, странников. На именины угощал бедноту округи и нарочито отыскивал несчастных вдовиц и сирот, называя их своими «благодетелями». Когда над ним подтрунивали корифеи провинциального бомонда, майор отвечал:

– Я старый человек. Много воевал. Приду к Господу. Он спросит: что, Тимофей, сколько ты голов этой рукой снес? И выстроит слева от меня всех моих татар, турок, шведов да пруссаков. Ох, батюшки, тяжеленько будет на них смотреть! Тогда я скажу: вот, Господи, люди, которым эта рука помогла выжить. Может статься, молитва кого-нибудь из них защитит меня каменной стеной.

Соседи пожимали плечами и говорили, что старик спятил, разбазаривая на нищих наследство детей. Но Анна Демьяновна никогда не попрекала мужа мотовством и сама была в его делах первой соучастницей. Между тем господин Яковлев и правда старел. Пока в один прекрасный день не одряхлел настолько, что вышел утром посидеть на солнышке возле крыльца барского дома, клюнул носом и заснул. Так тихо, что никто и не заметил. К полудню хватились будить – вон как припекает! – но уж поздно было держать душу за крылья. А случилось это в канун Петрова дня, под большой праздник, и потом все в один голос говорили, что Господь призвал барина по особой милости и даст на небесах хорошее местечко.

Только вдове эти разговоры были – ножом по сердцу. В миг маки на ее щеках обратились в пепел. Грянулась госпожа Яковлева оземь, забилась, закричала – страшно, протяжно, чужим, грубым и злым голосом. Покатилась по траве, начала рвать одежду и биться простоволосой головой о порог. Испуг вгрызся в нее изнутри да как дернул, выворачивая душу наизнанку.

– На кого ты нас бросил? Кто нас защитит? – выла она. – Горькую вдову с тремя сиротами! Боже, Боже! За что отнял у меня опору? Он ли Тебе не угождал? Он ли не кормил в голодный год весь околоток? Он ли оставил подаянием хоть одну пустую руку? За что не дал ему поставить детей на ноги? Нет, нет, сердечного друга! Пусто мне!!!

Так кричала госпожа Яковлева и на похоронах, и на поминках. И третий, и девятый, и сороковой дни все было ей плохо. Как вошла в церковь на отпевание, так еле выстояла. Не могла кругом себя глядеть – к каждому образу готова была кинуться с упреками: «Забрали! Забрали! Зачем он вам? Он мне здесь нужен!!!»

С панихиды в храм Анна Демьяновна не ходила. Сказалась больной. Заперлась наверху в спальне. Плакала. Никого к себе не пускала. Еду оставляла почти нетронутой. Не чесала волос. Сенную девку гнала криком. Сперва все домашние оставили барыню в покое. По прошествии месяца ключница Егоровна – баба сообразительная – стала примечать, что как будто сквозь слезы хозяйка разговаривает с кем-то. Она долго не могла увериться в своих страшных догадках, наконец, позвала к себе на консилиум няньку барчат Леонтьевну и управляющего Степана Шульгина.

Трое старых слуг приступили к спальне и, осеняя себя крестными знамениями, приложили уши к щели между бревнами, откуда предусмотрительно выдергали сухой мох. Барыня и правда беседовала с кем-то, ласково уговаривала остаться, сулила вечную верность:

– Друг мой сердечный, Тимофей Петрович, – говорила она задушевным голосом, – я для тебя от всего отказалась. Даже от детей. Пренебрегла материнским долгом. Останься же и ты со мной, не покидай.

Затем Анна молчала, точно выслушивая ответ, и начинала просить вновь, да так жалобно, что и каменное сердце растаяло бы от сострадания.

Слуги переглянулись. На лицах баб был испуг. Леонтьевна собралась с духом и постучала:

– Барыня, мой свет, откройте. Пора бы щей похлебать…

Молчание.

– Откройте! – Ключница протиснулась вперед и стукнула о доски пухлым кулаком. – Надо на люди показаться. Второй месяц сироты ваши мать не видели. Полно слезами полы поливать!

– Уйдите! – раздался резкий, сорвавшийся на визг голос госпожи. Слуги подивились, что прежде не слышали у нее такого.

– Но детки…

– Они мне больше всех мешают! – выкрикнула Анна Демьяновна. – Кабы не они, ушла бы уж давно за своим единственным!

Управляющий отодвинул баб плечом.

– С кем вы, хозяйка? – начал мужик почти грозно, но перешел на сип. – Отворяйте, пока дверь цела.

– Ах, да оставьте же меня, окаянные!!! – взвыла барыня. – Я с мужем.

Тут холопов взял страх. Но Степан Шульгин решил ломать дверь и кликнул со двора каретника, кучера и кузнеца.

– Молитесь, мужики, – сказал он. – Нашу барыню бес мутит. – И вчетвером они ударили о тесовые доски, а ключница с нянькой тоненько затянули: «К Богородице прилежно ныне притецем…»

Дверь поддалась с таким трудом, точно изнутри ее держал целый легион. Спальня предстала в темноте задернутых окон, пыли и беспорядке. Особенно же гадким оказался запах – непередаваемая смесь засохшей еды, немытого женского тела и еще чего-то, что ключница посчитала тухлым яйцом.

– Ну и вонища! – без стеснения воскликнула она. – Выбирайтесь, барыня! Вам здесь не место.

Слова застыли у нее на губах. В глубине комнаты, забившись в дальний угол кровати и подтянув под себя ноги, сидела Анна Демьяновна в длинной ночной сорочке, простоволосая и осунувшаяся, как смерть. Ее глаза лихорадочно горели. Как только дворня ворвалась в убежище, вдова ринулась на слуг с таким ревом, будто одичала или лишилась рассудка. Ее решили связать кушаком и насильно отвести вниз.

Тем временем со двора послышался звон дорожного колокольчика. Оставив надежную охрану возле госпожи, ключница поспешила по лестнице, бубня под нос: «Кого принесла нелегкая?» Но, увидев гостя, кинулась ему в ноги и с порога заголосила:

– Барин! Петр Демьянович! Отец родной! Какое счастье, что вы приехали! Беда-то у нас! Петенька, сынок, беги к сестрице, она ума лишилась!

Тут надо прибавить, что ключница некогда служила в доме родителей госпожи и по молодости нянчилась с барчатами. Явление брата хозяйки было для нее Божьим знаком. Капитан алатырских драгун Петр Собакин ехал домой в отпуск. Жил он с супругой в Саранске, а имение его поблизости от города звалось Полянка. Услыхав, что с сестрой неладно, он поспешил в дом. О кончине зятя знал из письма жены, ожидал застать Анну в скорбях, в слезах, но уж никак не бесноватую.

На минуту у него явилась мысль, а не лукавые ли холопы вздумали погубить беззащитную барыню и ее детей. Капитан даже обнажил шпагу. Но, увидев Анну, плюющуюся, изрыгающую брань и бьющуюся так, что ее с трудом держали четыре дюжих мужика, Петр Демьянович отбросил сомнения.

– Барин, батюшка! – рычал Степан. – Перехватите ее половчее. Ишь, как рвется, сердечная!

Петр подступился к сестре и хотел обнять ее, но она вцепилась ему в лицо ногтями, визжала, царапалась и кусалась. Насилу угомонили, обрушив сверху старый медвежий тулуп, тяжелый, как листовое железо. Анну он скрыл с головой, а капитана из-под него выдернули на свет Божий и уже все вместе навалились на вдову.

Стряхивая с лица кровь, ошалевший от такого боя, Собакин велел закладывать свежих лошадей, сажать к нему в тарантас сестру, а с ней каретника с кучером для охраны. Так трое мужчин с великими трудами и опасностями повезли госпожу Яковлеву в Саранск, поминутно рискуя, что она выскочит из экипажа и начнет носиться по улице, позоря свое да и братнее имя. Однако же драгунский капитан был калач тертый. Он воевал и с турками, и с поляками. Зазорно ему было отступать перед сатаной.

Петр Демьянович начал кампанию по всем правилам. Сперва лишил врага выгодной позиции – выдрал Анну из осиротевшей спальни, где так удобно было окопаться супостату. В Саранске капитан чаял подкрепления. Оно явилось в лице супруги Собакина Нилы Сергеевны и протопопа Прохора. Дело пошло веселее. Вдовицу насильно помыли, поместили в тихой горенке на втором этаже и привязали к кровати. Там, сменяя друг друга, начали читать над ней Евангелие, не останавливаясь ни днем, ни ночью. К громадному облегчению родных Анна вскоре впала в оцепенение и лежала неподвижно, как мертвая, уставив глаза в потолок. Ее не без опаски отвязали, но больше она ни на кого не бросалась.

Впрочем, теперешнее ее положение было не лучше прежнего. Вдова не говорили и, как казалось, не узнавала домашних. Когда ей напоминали о детях, она скрипела зубами и отворачивалась к стене. Вдруг на сороковой день Анна резко села в постели и по ее окаменевшему лицу прошла дрожь. Губы затряслись, женщина заплакала без голоса, но обильно и, наконец, начала молиться шепотом, но все громче и громче.

– Причаститься дайте! – Язык ее не слушался.

К счастью, Прохор был в доме. Он принял исповедь. Петр поддерживал сестру за локти, а Нила за голову, помогая ей проглотить ложку вина с размоченным кусочком просвиры. После чего Анна с крайним удивлением оглянулась по сторонам и спросила, где ее голубочки. Голубочки уже и не чаяли, что мать их когда-нибудь приголубит. Детей привели наверх, где все, включая протопопа, были возбуждены возвращением госпожи Яковлевой к жизни. Сначала малыши дичились, но, узнав, наконец, свою мать такой, какой она была всего пару месяцев назад, кинулись к ней.

Анна оставалась все еще очень слаба. Когда ее вновь уложили, она поманила к себе брата, золовку и священника. Голос Яковлевой шелестел тише ветра:

– Я вот что видела, – сказала она. – Сперва ничего. Совсем. Пустота. А там явился старый старичок и стал укорять, чего это я, грешница, удумала, будто муж мой ко мне может после смерти приходить. Матушка, говорит, ежели бы ты знала, кого к себе принимала, ты бы лучше дала руку на отсечение. Я тебе покажу. И отступил в сторону, – дальше вдову затрясло, но она продолжала: – Страшный такой. У-у, образина! Нет мне, окаянной, прощения. Стала я старца молить заступиться за меня перед Богом. Обещалась остаток жизни посвятить несчастным. Дедушка погрозил мне пальцем и молвил: по молитвам твоих невинных детей отпускается тебе. Тут только я узнала нашего с Петей батюшку, а потом стало ясно, что и не батюшка это вовсе. Разлилось вокруг теплое сияние, и голос внутри сказал: проси причастия. Я очнулась и увидела вас.

Некоторое время Яковлевы жили в доме у Собакиных. Зимой Анна поправилась окончательно и начала каждую неделю ездить в тюрьму. Носила теплые чулки, рубашки, шапки и халаты, сшитые ею и Липочкой. Находила больных, лечила, поила настоями, вместе с дочерью промывала и бинтовала раны. Места кругом простирались дикие, ссыльных больше, чем честных людей. Бывало, вели на канате до сотни сразу. У всех руки и ноги железами стерты до костей. Анна приходила в острог, как тень, садилась возле решетки, начинала обшивать кандалы тканью, кормила оголодавших.

Одно ее печалило: старший сын Алексей, в отличие от Пети и Липочки, рос шумным, дерзким мальчишкой с уличными ухватками.

– Он у тебя скучает, – убеждал сестру Павел Демьянович. – Отдай его мне. Парню нужна мужская рука.

Так и порешили. Лешка легко пошел к дяде, дела милосердия были не по нему, он хотел стать офицером. А из дома капитана драгун до заветных эполет казалось ближе, чем из вдовьей горенки.

На Страстной неделе прибыла новая партия узников. Анна Демьяновна пошла их посмотреть, Липочка увязалась с ней. Она любила подавать – каждый ее крестит, каждый благословляет.

– Эти пойдут дальше, этапом, – сказал начальник тюрьмы генерал Ирман. – Не стоит на них обращать внимание.

– Благодетель мой, да они почти голы, – возразила госпожа Яковлева. – Позволь хоть рубахи им раздать.

Генерал кивнул.

В коридоре царила страшная теснота. С двух сторон стены были забраны решетками, а за ними, как в зверинце, толкались и наседали друг на друга каторжники. Их с жадностью протянутые руки норовили вцепиться посетителям в одежду. Липочка заметила много новых лиц – отчаянно мерзких не только от клейм, но и от наглого, свирепого выражения. Обычный благоговейный ропот при появлении Анны оказался заглушен криками и издевками, большей частью непотребными. Госпожа Яковлева не краснела, поскольку не относила сказанное на свой счет, и не приказывала дочери вернуться, ибо Липочка слов таких не знала и ее они задеть не могли. Она молча начала развязывать тюки с исподним и теплыми чулками. Подавала арестантам с поклоном, произнося только:

– Помолись за меня, батюшка. Окаянная раба Анна.

Ее необычное поведение охладило часть крикунов. А иные, принимая из рук гостьи подарки, начинали шмыгать носами. Липочка слышала, как однажды генерал Ирман сказал:

– Арестантское отродье легко пробивает на слезу.

– Хорошо, что плачут, – отвечала Яковлева. – Слезы – пот души.

Пристроившись у одной из решеток, Анна притянула к себе за цепь руку одного из заключенных и начала обертывать материей железный браслет кандалов. Липочка сделала то же самое у следующего зарешеченного проема. Арестанты принимали от нее кто колпак, кто рубаху с холщовыми портками и, не стесняясь, переодевались здесь же. В глубине камеры у стены сидел на корточках один кандальник, уткнув лицо в колени. Оживление товарищей разбудило его. Он встрепенулся, поднял голову и с удивлением воззрился на маленькую благодетельницу, обшивавшую тряпицей уже третьи наручники.

Под тяжелым взглядом Липочка вскинула глаза и едва не закричала. Каторжник был сильно изуродован. Ему выдрали ноздри, да так высоко, что, казалось, будто у него совсем нет носа. На широком лице, до самых глаз заросшем черной густой бородой, это смотрелось особенно жутко. Заметив ее испуг, злодей хрипло рассмеялся и придвинулся к решетке:

– Боишься меня, красавица?

Липочка низко-низко опустила лицо над шитьем, как делала, когда матушка беседовала с протопопом, и помотала головой.

– А зря, – веско бросил арестант. – Знаешь, что мои товарищи с такими, как ты, делают? Да и мать твоя блаженная еще вполне сгодится.

Тут только девочка заметила, что разбойник стоит на каменном полу босиком, а ноги его в рваных дорожных мозолях.

– Дяденька, – прошептала она, еще ниже склоняя голову, – возьмите чулки. Я вяжу без пятки. На большие ноги.

Дрожащими пальцами она сунула сквозь решетку сверток и отдернула руки тотчас, как злодей потянулся за ним. Подобрав чулки, арестант кивнул ей и, не проронив больше ни слова, побрел в дальний угол, где начал со стоном натягивать драгоценное приношение на свои израненные ступни.

В тюрьме Анна с дочерью пробыли до позднего вечера, но не обошли и половины несчастных.

– Завтра снова приду, – сказала госпожа Яковлева начальнику.

– Завтра их дальше погонят, – ответил тот. – Да не крушитесь из-за этого отродья. Здесь все душегубы.

Этап ушел, и Липочка вскоре выронила из души неприятное воспоминание. В мае они поехали в Богимово. Жили там конец весны, лето, а осенью задержались надолго и не по своей воле. Пришли тревожные вести о Самозванце. Доносили, будто башкиры совсем близко и намерены идти разорять мелкие поместья.

К Яковлевым у степняков был свой счет. Они уверяли, что земля под деревней Анны Демьяновны принадлежит им, и грозились согнать вдову.

– Надобно уезжать в город, – твердила ключница.

– Как же я кину вас на башкир? – возражала барыня. – Да и народец наш при мне бунтовать не будет.

Все тянула. Все откладывала. Дождалась. Толпа башкир сабель в двести пожаловала к ней на Кер Сари – праздник Осеннего Пива. Об их приближении хозяйке доложил кузнец, возвращавшийся с возом дров из-за реки.

– Чему быть, того не миновать, – сказала вдова. – Бог наш заступник. Готовьте угощение.

Вся дворня заметалась из подвала в дом, с чердака на конюшни. Загремела посуда, были отперты чуланы, вынесены из комнат и разостланы перед крыльцом ковры и скатерти. Расставлялись блюда с закуской, домашними соленьями и копченьями, извлекались из погреба наливки и меды. Выносилось накануне сваренное пиво, такое густое, что пена на нем не оседала, а застывала, и ее можно было резать ножом, как сметану.

При приближении незваных гостей Анна Демьяновна приказала широко распахнуть ворота, а сама, взяв детей за руки, вышла навстречу. Кланялась старшинам, радушным жестом приглашала всех прибывших к «столу» и ходила между ними, потчуя степняков. Те от еды и питья не отказались. Сели и завели веселый пир. Анна же направилась прямо к биям и после третьей чарки обратилась к ним громко, без боязни:

– Откушайте хлеба-соли вдовы. Говорят, вы приехали согнать меня с земли? Куда же я пойду, коли разорите моих сирот? К вам же прилеплюсь. Буду среди вас жить. Мне везде хорошо, где могу помогать ближним. Неужели не боитесь Бога?

Старшины разом заговорили между собой. Наконец два бия, на лицо схожих друг с другом, встали и обратились к Анне по-русски:

– Не бойся нас. Будь наша добрая соседка. Требуй, чего хочешь за то, что мы, братья Оптраковы, поддались на уговоры злых людей и тебя испугали.

Госпожа Яковлева со слезами обняла их:

– Что мне нужно, кроме мира и тишины? Пируйте во славу Божию. Он и у меня, и у вас в сердце.

При этих словах множество степняков поскакало с мест, распахнуло халаты, и стало колотить в грудь кулаками с криком:

– Он тут! Он тут!

Поздно вечером, когда Млечный Путь перекинул через реку белое коромысло, Анна провожала гостей за ворота и была звана ими на свадьбу дочери старшего бия. С той поры госпожа Яковлева крепко задружилась с башкирами, ездила их лечить, принимала у себя по праздникам, ходила вместе с муллой благословлять молодых и уже не чаяла себе беды.

Однако осенью не только степняки были в брожении. По дорогам расползались невесть откуда взявшиеся шайки. Вот как-то вечером явился в Богимово пришлый человек и стал проситься переночевать. Управляющий Степан Шульгин доложил барыне, а от себя прибавил, что путник уж больно подозрителен: харя воровская, да отчего-то нос прикрыт атласным лоскутком.

Анна Демьяновна велела впустить. Вошел рослый детина лет за тридцать. Косая сажень в плечах, грудь широкая, как сельдяная бочка, ручищи, что твои грабли. В сенях даже стало тесно.

– Ты кто таков, мил человек? – ласково обратилась к нему хозяйка.

Гость отбил поклон.

– Иду в город с Демидовского завода. Стемнело. Позвольте у вас переночевать.

– Ночуй, – кивнула барыня. – Тебе постелят и дадут поесть. Да пьешь ли ты, брат, водку?

Незнакомец кивнул.

Анна Демьяновна сама поднесла ему домашней рябиновки. Мужик выпил залпом, крякнул и поблагодарил.

Липочка все это время пряталась за дверью. Ей страсть как любопытно было взглянуть на приблудного дядьку. Но, увидев красный лоскуток у него на лице, девочка вмиг признала своего безносого каторжника. Помертвела и закричала бы, но страх разгневать мать удержал ее от возгласа.

Мужика проводили на кухню. Налили миску щей со шматом сала и уложили на печи.

Тут только Липочка открылась няньке. Леонтьевна всплеснула руками:

– Полно, барыня, да добрый ли человек? Дитя наше не солжет. Она его запомнила.

– Молитесь, – отозвалась госпожа Яковлева. – Сама вижу, что он клейменый. Да что делать? Откажем ему в ночлеге, а он наведет на имение дружков. Одна надежда на Бога. Избавил от двухсот грабителей, неужто от одного не сбережет?

Спать Липочка не могла. Сидела в кровати, натянув одеяло до подбородка, и все поглядывала в темные ромбики слюдяного окошка. На улице было тихо. Под утро она уже задремала, когда снаружи раздались гиканье, свист и топот лошадиных копыт. Человек пятьдесят заехали разом во двор. Громко кричали и махали факелами, норовя закинуть их на крышу.

Тут только гость показал себя. В полушубке, накинутом на исподнее, он вышел на крыльцо и, вместо приветствия, громко гаркнул:

– Пошли прочь, ироды! Куды притащились?

Будь на его месте другой, ему бы не поздоровилось – снесли голову саблей, и поминай, как звали. Однако, опознав говорившего по красному лоскутку, разбойники скинули шапки и спрыгнули с коней. Вокруг послышалось почтительное: «Хлопуша! Хлопуша!»

– В этот дом ни ногой! – сурово крикнул он. – Объезжайте Богимово за версту.

Ему повиновались без ропота. Влезли снова верхом и растаяли в беловато-сером тумане, как крошки хлеба в молоке. Гость вернулся домой, залез на печь, соснул еще часок, а потом поплескал себе в лицо воды из кадки и пришел к матери прощаться.

– Я атаман, – сказал он. – Нарочно вчера забрел к тебе, чтобы оборонить вас. За всю жизнь ни от кого доброго слова не слышал. А ты и твоя дочь – люди. Прощайте. Ежели не противно, помолитесь за меня.

Анна Демьяновна покачала головой, грустно глядя в широкое лицо злодея.

– Да как же за тебя молиться, если ты сам от своего христианского имени отказался и называешься кличкой?

– Мало меня Бог миловал, – огрызнулся Хлопуша. – Вот и отказался.

Но, уже сходя с крыльца, все-таки обернулся и прошептал с заметным усилием:

– Артемием меня звали. Так помолись.

Вторая беда не сумела вломиться в дом Яковлевых, и зиму они прожили тихо, хотя вокруг полыхали деревня за деревней. Горе пришло со стороны. Петр Демьянович Собакин с малочисленной командой дворянского ополчения напоролся на полтысячи казаков. Подле дяди скакал и племянник. Пощады просить не стали. Да и не дождались бы они ее. Всех приняла одна осина. Перед смертью капитан алатырских драгун, как и положено, обличил Самозванца. Ушел он легко. Только кивнул Алеше, мол, держись.

– Я, дяденька, так хотел служить, – прошептал мальчик.

– Чудак-человек, – рассмеялся Собакин. – Мы и идем с тобой служить. Нечто на небесах гарнизонов нет?

Глава 8

Счастье

Письмо лежало на столе. Он помнил его наизусть.

«Если бы я смолоду получила мужа, которого любить могла, я бы вовек к нему не переменилась. Беда, что сердце мое и часа не хочет жить без любви».

Как сладко щемило посередине груди от этих слов!

«Покойный государь не мог иметь детей. Узнав об этом, императрица выбрала мне в пару Сергея Салтыкова. После рождения великого князя Павла Салтыкова отослали с поручением в Швецию, и больше я его не видела. По прошествии года крайней горести приехал нынешний король польский, его ухаживания утешили меня, однако и он оказался скоро выпровожен восвояси. Вскоре я повстречала князя Орлова. Он остался бы со мной до гробовой доски, если бы сам не скучал. Узнав о его неверности, я рассудила, что не могу никого держать силой. Но оскорбленное чувство заставило меня сделать опрометчивый шаг. В запальчивости я сблизилась с одним прекрасным, но скучным подданным, который не подходил мне ни по уму, ни по сердцу. Поверьте, я горько поплатилась за поспешность.

Теперь ожидаю решения вашего суда. Могу ли надеяться на прощение? Как видите, не двенадцать кавалеров, а третья доля от них. Первый поневоле, четвертый от обиды. Трех прочих, Бог видит, не от распутства, к которому никакой склонности не имею».

Господи, какой стыд обжег Потемкина, когда он дочитал это письмо до конца. Как он смел так обращаться с ней? Как мог понудить ее в подобных выражениях писать о себе? Гриц представил лицо императрицы, гладкое, без единой морщинки. Слезы срываются с ресниц на лист. Несколько букв смазано. Но вместо жалости необъяснимая, болезненная радость вспыхнула в нем. «Пусть. Узнает, каково это. Я двенадцать лет ждал!» Слишком мала казалась минутная скорбь Екатерины по сравнению с потерянными годами.

Потемкин с силой сжал плотную бумагу и отшвырнул от себя.

Там, в гостиной, терпеливо ждал его ответа Елагин. После такого письма Григорий был обязан выйти и поехать с ним. Но он подошел к столу, оторвал четверть листа и, успокоив дрожь в руках, написал:

«Да или нет? А что сверх того, то от лукавого».

Потом отправился по всему дому разыскивать сестру. Статс-секретарь в соседней комнате даже не скрипел креслом.

– Марья, где у тебя, помнишь, такое бирюзовое колечко, которое отец перед венчанием подарил маме?

– Зачем тебе? – Марья Александровна подняла голову над рукоделием.

– Посмотреть. – Потемкин еле сдерживал нетерпение.

– Возьми в шкатулке.

Григорий перевернул ларчик на стол и стал разгребать рукой, цепляясь пальцами за спутанные бусы, перстеньки, крестики и ладанки. Наконец нашел простенькое золотое кольцо с плоским зеленоватым камнем.

– Я взял, – коротко бросил он и круто развернулся, чтобы выйти.

– Гриц, что это? Как? – забеспокоилась Марья Александровна.

– Маша, я прошу! – рявкнул он.

– Не надо, братец, миленький, – поняв, кому он собирается отдать семейную реликвию, взмолилась госпожа Самойлова. – Не тронь. Матушка отца не любила. По вдовьей печали согласилась за него. Гриц, они в радости не жили! Хочешь, я на колени встану? Оставь его. Я и дочери кольца давать не хотела. Им меня обручали, бессчастное оно!

Но Потемкин махнул рукой и быстро выбежал. У себя в комнате он скатал записку в трубочку и просунул ее в перстень. Намек был до неприличия ясен. Ну и пусть. Если нужен, примет его условие.

Григорий перевел дыхание и вышел к Елагину. Иван Перфильевич поднялся к нему навстречу.

– Итак, генерал, вы едете?

Тот покачал головой и протянул ему записку.

Секретарь вскинул на Потемкина удивленный взгляд.

– Позвольте вам заметить, вы рискуете многим, – было заговорил он, но осекся, встретив тяжелое молчание Грица. – Прощайте.

– Так объясните мне, почему комету видели над Парижем, а революция стряслась у нас? – Екатерина не стала сдерживать насмешливых ноток в голосе.

Она с раздражением смотрела на членов Совета. Почтенные мужи во всем готовы были обвинить ее. И в затянувшейся войне, и в недостатке хлеба, и в падении содержания рубля, но самое главное – в попустительстве бунту.

– Если бы с самого начала были приняты надлежащие меры, – твердил Панин, – ни один казак не проник бы за Волгу. Теперь же…

– Никита Иванович, – холодно возразила императрица, – вы не хуже меня знаете, что мы до сих пор не можем снять с театра военных действий ни одного корпуса. Мир не заключен.

При этих словах все с крайним осуждением воззрились на князя Орлова, сидевшего с противоположного края стола. Тот молчал и дул на окоченевшие руки. Остальные вельможи кутались в шубы – стылый дворец не давал тепла.

– События на Яике и Волге развиваются быстрее, чем мы думали, – подал голос Алексей Орлов. – К Самозванцу каждый день пристают все новые шайки. Орды кочевников бесчинствуют вместе с ним. А заводы Урала – важный ресурс для армии. Если они окажутся в руках мятежников, то ружья и пушки будут не у правительства.

– Остаются еще оружейные заводы в Туле и в Петрозаводске…

– Дожили, заводы на своей земле считаем!

– Не грех и посчитать.

– Тише! – императрица постучала свинцовым карандашом по папке с донесениями Бибикова. – Граф Орлов прав, сведения неутешительные. В Невьянске мастеровые уже льют Злодею мортиры. Сколько там взято ружей, сабель и прочего снаряжения, пока неизвестно, но думаю – много. Мы упустили шанс задавить мятеж в зародыше – у нас не было войск – теперь положение еще хуже: перед нами целая армия казаков, каторжан, башкир и прочей сволочи. Если Самозванец прорвется в хлебные губернии Поволжья, к нему присоединятся еще и крепостные. Тогда нас ждет второй Разин. Этого допустить нельзя. Генерал-аншеф Бибиков…

– Для чего вообще туда послан генерал Бибиков? – граф Панин, не стесняясь, перебивал Екатерину, и это было дурным знаком. Ее противники чувствовали силу. Их не смущало, что сегодняшнее преимущество основано на слабости государыни. И государства. – Я предлагал на это место моего брата генерала Панина. Почему меня не послушались?

– Генерал Бибиков верный человек, – отчеканила Екатерина. – Он прекрасно показал себя в Польше. Там тоже приходилось действовать где пушками, где уговорами. А ваш брат так привык сжигать города и сажать турок на кол, что боюсь, как бы не принял Поволжье за вражеский редут.

– Не вижу разницы, – нарочито резко отозвался Панин. – И там, и там злодеи. Наши, может, и похлеще турок…

О, как в этот момент Екатерина была с ним согласна! Но она ни звуком не выдала своих чувств. Нет, и не может быть равенства между отечеством и чужбиной. Ей и турок-то разоренных бывало жалко до слез. Что говорить о своих?

– Ее Императорское Величество делает что хочет, – поддержал Като гетман Разумовский, к месту ввернув памятные слова Панина. – Бибиков – прекрасный выбор. Надобно еще пресечь все коммуникации между яицкими казаками и запорожцами. Бывает, одни соберутся в поход и других кличут пособить. Добычу делят. Разбойники с Дона и Яика утекают в Сечь.

– Разве запорожцам в Турции добычи мало? – осведомился Алексей Орлов.

– То-то и оно, что сейчас, пока война, из Малороссии никто на Яик не сунется. Свои зипуны богаты. А как мир заключим? Тут-то многие с Сечи поворотят коней и пойдут искать, где гуляет казацкая сабля.

«Гетман прав, – кивнула Екатерина, – он хорошо знает своих».

– Спасибо, – вслух сказала она. – Я об этом не подумала. Будет послан приказ в армию Румянцева отслеживать пересылки казаков с мятежниками. На генерала же Бибикова следует возложить дополнительные полномочия…

– Но этого мало! – снова перебил ее Панин. Его поведение становилось оскорбительным. – Полномочия должны быть диктаторскими. Казнить разбойников на месте. Без суда и следствия. Возня затягивает дело.

«Вот куда вы клоните, любезнейший Никита Иванович! Самый человеколюбивый из моих вельмож!» Екатерина широко улыбнулась:

– По твердой руке соскучились, граф? Я дам вам твердую руку.

После Совета Алехан догнал императрицу на лестнице.

– Прошу прощения, Ваше Величество, – он низко поклонился, но его взгляд был требователен и недобр. – Как лицо, наделенное некоторой властью, я хочу осведомиться, что означает пребывание в столице в военное время генерала-поручика Потемкина?

– Он привез донесения фельдмаршала Румянцева, – не замедляя шага, ответила Екатерина.

– Вот как? И более ничего? – Орлов побелел.

– Я хочу посоветовать вам, Алексис, – отчеканила женщина, – в военное время заниматься своим непосредственным делом и поспешить в Ливорно, где вас ждет флот.

– Добро-о, – Алехан отступил. Ничего доброго в его тоне не было.

В первые дни по приезде Потемкин поминутно ждал вызова в Совет. Но о нем, казалось, забыли. Сначала он метался в четырех стенах. Потом им овладело равнодушие. Свет стал не мил.

На исходе недели у дома Самойловых остановились щегольские дрожки, и из них, презрительно оглядываясь по сторонам, вышел Алексей Орлов. От такой чести госпожа Самойлова сомлела и не знала, куда себя деть.

– Где брат-то твой? – не удостоив Марью Александровну даже кивком, осведомился Алехан. И, не дожидаясь ответа, стал подниматься по лестнице.

Потемкин в одной рубахе лежал на атаманке и читал «Слово о Законе и Благодати» митрополита Иллариона. Он не сразу оторвался от книги, обернулся к вошедшему и поднял бровь. Не дожидаясь приглашения, Алехан сел.

– Я приехал передать вам, что едва ли у Ее Величества среди множества неотложных дел найдется время на ваш рапорт, – веско сказал он. – Лучшим для вас было бы немедленно вернуться в армию.

– Вы советуете от себя лично? – Потемкин так и не пожелал встать. Привези подобное известие любой другой, и он не сдержал бы досады. Но слишком велика была его неприязнь к этому человеку, чтобы демонстрировать при нем свои чувства.

– Я передал то, что считал нужным, – веско подытожил Алехан. – В остальном можете пенять на себя.

– Иными словами, если меня найдут в канаве с перерезанным горлом, моим родным знать, кого благодарить?

Орлов подавил усмешку.

– Вас не найдут.

Оба знали, что сейчас в Петербурге мало кто даст за жизнь Потемкина медный грош. Алехан кивнул, давая понять, что уходит. Гриц не поднялся. Дверь хлопнула.

Дело принимало неприятный оборот. Даром младший из Орлов ездить бы не стал. За то время, пока Потемкин его не видел, тот сделался еще грузнее и вальяжнее. Даже шрам во всю щеку, изящно затушеванный пудрой, приобрел вид благородного знака воинской доблести.

Ночь Гриц провел без сна. Следующее утро ознаменовалось явлением прекрасной графини Брюс. Она была в лиловом платье с глубоким декольте, по английской моде обнажавшим грудь чуть ниже сосков. Газовый шарф не столько скрывал, сколько подчеркивал бесстыдные прелести Парас.

Марья Александровна, не привычная к вольностям придворного туалета, то и дело отводила глаза от райской гостьи. Брюсша заехала на правах старой приятельницы Потемкина и щебетала не умолкая. Вскоре после потери глаза у Григория был с ней короткий роман, закончившийся, как и все романы графини, ничем. Они остались друзьями. Гриц многому у нее научился и ничего не потерял.

– И веришь ли, голубчик, – тараторила Брюс. – Никогда еще при дворе не было так весело. На обедах у государыни в иные дни до семидесяти человек собирается самой тесной компании. Умора посмотреть, как Орлов с Васильчиковым друг на друга пялятся!

Григорий до боли в пальцах стиснул крышку стола. Зачем Като подослала к нему эту дрянь? Хочет знать, что он ответит на подобные откровения? Или ей надо заставить его сходил с ума от ревности? А, может, наоборот, – чтобы ему было уже все равно и он с покорностью принял возлюбленную какая есть?

Брюс извлекла из-за корсета плотный листок и развернула.

– Полюбуйся. Английская карикатура на наши дела.

Картинка перекочевала через стол в руки к Григорию. Он увидел на ней грубо намалеванную Като с шашкой в руке. Императрица наступала на турка, стоявшего на коленях. Внизу была подпись: «Османы запирают женщин в гаремах. Мы их освободим, и у каждой будет по гарему мужчин!»

Марья Александровна покраснела до корней волос. Потемкин знаком приказал сестре выйти. Та с облегчением вздохнула и исчезла из-за чайного стола.

– Вот спасибо, голубчик. Выпроводил свою гусыню. Нам с тобой всегда найдется, что вспомнить!

Брюс неожиданно оказалась возле него и сдернула газовый шарф. Ее руки обвили шею старого любовника, и он почувствовал, что к тонкому батисту рубашки прижимаются острые, как у козы, груди графини. Гриц никогда не был непоколебим, однако Брюсши ему не хотелось. Ему вообще уже с месяц никого не хотелось, ибо чувство, которое гнало Потемкина в Петербург, легче было назвать злобой, чем желанием.

Генерал поморщился и отстранился. Оливковые глаза Парас вспыхнули обидой, но ее смуглая ладонь не собиралась исчезать с его плеча.

– Что тебе в ней? – нежно проворковала она, пристраивая голову у Григория на груди. – Ни первым, ни последним ты не будешь. Сласти прежней нет. Я хоть сегодня тебя с Васильчиковым сведу, он расскажет. Да и какая сласть на четвертом десятке лет, после двенадцати мужиков. А уж они ее стелили. И в хвост и в гриву. Один Орлов чего стоил. Или правду говорят: остатки сладки?

Потемкин почувствовал, что сейчас ударит эту женщину. Он с трудом оторвал от себя Параскины руки и почти крикнул:

– Я вас больше не задерживаю, сударыня!

Брюсша хмыкнула и, шелестя шелком, выпорхнула из комнаты. Она продолжала смеяться до самого возка. Като права, он ей верен. И ему все равно. Вдруг Прасковье Александровне сделалось обидно. Ради нее никто не терпел таких унижений. Ничего не прощал. Не ждал годами…

Уже в карете графиня освободила предплечье от кружев и чуть выше локтя, как раз там, где начиналась ткань рукава, впилась губами и зубами себе в кожу. Возникло ровное, похожее на кровоподтек, пятнышко. «Кто теперь тебе поверит?» – мстительно улыбнулась она.

После Совета императрица направилась к себе. В диванной, как кокон, укутанная в лионский шелк, сидела Прасковья, многократно отраженная стенными зеркалами.

– Bon jour, дорогая! – Графиня звонко чмокнула воздух справа и слева от щек Като. – Я заезжала к одному затворнику… По старой дружбе… Подурнел, сказать нельзя. Худой, лохматый… А какой душка был!

«Подурнел, это жаль, – вздохнула императрица. – Но не поглупел же».

– Ну и о чем вы говорили? – осведомилась она.

– Ой, да обо всем! – взмахнула кружевами Брюс. – Я сказала, что нынче при дворе сильно весело, что ты скучать не любишь, что генерал Васильчиков всякий день дежурит вместо других. А он вдруг озлился и сказал… О, ma chere, прости за подробность… Что против двенадцати кобелей идти тринадцатым не хочет! А я сказала, что тот, кто мечтал быть пятым, может и тринадцатым. Здорово я его уела?

Като кивнула и, заложив руки за спину, впилась ногтями себе в ладонь.

– А он?

– А он так взвился, что я думала: живой не выберусь! – Прасковья откинула рукав, обнажив смуглую золотистую кожу, на которой чуть выше локтя красовался маленький пунцовый укус. – Чуть не разорвал! И знаешь, – она понизила голос, – сравнительно с прежним, он стал гораздо лучше…

Екатерина поспешно отвернулась к окну, чтобы скрыть закипевшие слезы.

Вечером Потемкин отправился пройтись пешком. На Фонтанке с ним поровнялись легкие сани. В седоке Григорий узнал Елагина.

– Мне велено передать вам привет от известного лица, – улыбнулся секретарь.

Гриц вскинулся.

– Передайте этому лицу, что я не намерен играть в прятки. Завтра же вручу в Военной коллегии донесения командующего и отбываю в армию.

Он резко развернулся и побрел в обратную сторону. Иван Перфильевич не стал его догонять. Молодо-зелено, вот и бесится от полноты крови.

Потемкин шел, размахивая руками. Мокрый ветер задувал за воротник, ноги вязли в холодной жиже растоптанного снега. Стемнело. Совсем близко от дома Самойловых Григорий привычно свернул в неосвещенный проулок.

Миновав пару домов, он услышал позади топот и хлюпанье. Обернулся, держа руку на гарде. К нему бежало человек пять. В темноте не было видно оружия, но обстоятельства казались слишком очевидными, чтобы сомневаться. Генерал прижался спиной к ближайшему забору и вытянул клинок. Шпага не боевая, а так – деталь верхнего туалета – и уж, наверное, тупая, как все ножи в доме у Самойловых.

Первые удары Потемкин отбил удачно. Самой уязвимой была левая сторона. Проклятый глаз! А, все равно вокруг ни черта не видно! Отвечай на блеск, на звук… И на боль. Один из нападавших успел царапнуть жертву по правому предплечью. И сразу же еще несколько клинков распороли одежду, не добравшись до тела. Гриц перебросил шпагу в левую руку, которой владел значительно хуже. «Вот и смерть наша заявилась!»

В это время послышался шум приближавшегося экипажа. Четверка лошадей влекла карету на полозьях. Нападавшие, видимо, не ожидали свидетелей и бросились врассыпную. Дверь возка распахнулась на ходу, и властный голос крикнул:

– Прыгай!

Потемкин успел схватиться за створку, и чьи-то сильные руки втащили его внутрь. Еще не остывший Гриц со всего размаху плюхнулся на мягкие подушки. В карете было темно. Слегка пахло французской водой, по-видимому, от человека, сидевшего напротив. Когда глаза привыкли, Григорий различил широкополую маскарадную, шляпу и бархатную полумаску незнакомца.

– Вы спасли мне жизнь, – начал он.

Седок поднял руку.

– Я спасал не вашу жизнь, а свою душу.

Этот голос был когда-то хорошо знаком Потемкину. И очень дорог.

Они проехали мимо уличного костра, у которого грелись прохожие. В возке на мгновение вспыхнул свет. Нижняя, открытая часть лица незнакомца напомнила Григорию подбородок и щеки Алехана. Только вместо тонких поджатых губ ему насмешливо улыбался детский капризный рот. Русые локоны кое-где выбивались из-под шляпы, а в прорезях маски поблескивали синие льдинки глаз.

– Признал? – Ездок закусил пухлую губу. – Не чаял свидеться?

– Не чаял от тебя помощи.

Они помолчали.

– Куда мы едем? – спросил Потемкин.

– Ко мне, – бросил Орлов. – Это место одно для тебя сейчас и безопасно. Утром они не решатся напасть, и ты вернешься к Самойловым. Но в ближайшие дни не выходи.

– Если меня хотят убить, то не все ли равно: сейчас или через несколько дней? – уныло спросил Гриц.

Орлов хмыкнул.

– Через несколько дней ты либо уедешь отсюда, либо уже никто не осмелится тебе вредить.

Карета встала. Потемкина поразило редкое безлюдье Мраморного дворца. Гришан никого не звал, и никто из прислуги не явился сам. Только в сенях на кресле дремал громадный рыжий кот.

– Как видишь, сколько бы Като не сравнивала меня с римскими героями, я не держу привратника на цепи, – заметил хозяин.

Они поднялись в обшитый ореховыми панелями кабинет. Гришан достал из резного секретера две хрустальные стопки и початый штоф.

– Пей, ты ослаб, – приказал он, разливая водку.

– За что?

– За дураков. – Орлов выпил одним глотком и выдохнул в рукав.

Затем он вышел в другую комнату и вернулся оттуда с чистой кружевной рубашкой, которую тут же располосовал на бинты. Скомкал один, налил на него водки и прижег гостю рану. Потемкин заскрежетал зубами.

– Терпи. Плевая дырка, – цыкнул на него Орел. – На, пей еще.

Гриц хлопнул вторую стопку. Хозяин дома тоже приложился и стал перевязывать гостю предплечье.

– У меня потом никогда не было такого друга, – сипло прошептал он. – Ты простил ли меня, Гриц?

Потемкин молча опустил голову. Как ему сказать, что он простил уже тогда, когда братья вчетвером били его? И никогда не держал зла. На Алехана держал. А на Гришку нет. Почему так? Почему любовь всегда выбирает и оправдывает того, кого хочет оправдать? А он крепко любил когда-то этого бесшабашного сильного человека.

– И ты меня прости, – выдавил из себя Потемкин. – Не могу я без нее.

– Я вот смог, – горестно вздохнул Гришан. – Ложись-ка здесь, запрись изнутри. Я так часто делаю, когда… – Он бросил взгляд на штоф. – Тебя до утра никто не побеспокоит.

– А ты куда?

– Мне на маскарад надо. Будто бы я и не уезжал. Положение обязывает.

С Потемкина мигом слетел хмель.

– Возьми меня с собой, – взмолился он.

– Ты сдурел, что ли? – повел плечом Орлов. – Чтоб нас вдвоем и удавили?

– Кто догадается? Разве у тебя нет старых маскарадных костюмов?

Идея покорила Гришана. Вся в духе их прежних похождений. Такого от него никто не ожидает!

– Черт с тобой! – Орлов вышел, долго где-то блуждал и наконец вернулся с ворохом пестрого праздничного тряпья. – Выбирай. Мое и Федькино.

Через четверть часа они уже подъезжали к Зимнему. Вместо маски лицо Потемкина было скрыто опущенным забралом рыцарского шлема. Черный шелковый плащ с белым крестом ниспадал до пят тяжелыми складками. Когда они поднимались по ступеням дворца, часовые взяли на караул.

– Тебя узнают, – прошептал незваный гость.

– Скоро и тебя будут узнавать, что бы ты ни напялил, – пожал плечами Гришан. – В этом мало приятного. Так что не теряй времени.

Зал пылал, как золотой шар. Между кадок с миртовыми деревьями сновали толпы разряженных гостей. Человек триста. Музыка играла сразу с двух балкончиков под потолком. От множества свечей воздух был разогрет до летнего марева и дрожал. Мимо них с чашей розовых лепестков в руках пробежала девушка лет шестнадцати в свободной греческой тунике. Ее легкие, как пух, рыжеватые волосы падали на открытые плечи.

– Катюша, – окликнул Орлов.

Девушка остановилась, узнала его и радостно заулыбалась.

– Ну, как тебе здесь? – спросил Гришан, в его взгляде читалось неосознанное восхищение.

Катюша присела перед ним в глубоком реверансе, а потом неожиданно подскочила на цыпочках и чмокнула Орлова в щеку.

– Лучше не бывает! Ты волшебник, братец! – и побежала дальше.

– Моя двоюродная сестра. Зиновьева. Николая покойного дочка, – нарочито равнодушным голосом сообщил Гришан. – Пристроил ко двору. Смотри, – Орлов дернул спутника за руку и показал вправо, где из дверей зала появилась высокая фигура в белом.

Тотчас танцующие закрыли ее от глаз Потемкина, и он растерялся, когда через несколько минут она возникла прямо перед ним. Ее свободная хламида напоминала одеяние кающейся грешницы. Черные волосы рассыпались по спине, удерживаемые лишь венком из цветов шиповника. Часть лица скрывала маска, но не узнать, не догадаться, не почувствовать было нельзя.

Потемкин шагнул к ней и опустился на одно колено.

– Кто ваша дама? – спросила она, касаясь его плеча веткой шиповника.

– Мария из Магдалы, – одними губами ответил Гриц.

Благосклонный кивок. Рука, предложенная для танца.

– Отчего вы пренебрегли моей исповедью?

– Я не исповедник, сударыня, – его голос был глух. – Условия вам известны.

– Вы, Григорий Александрович, как красна девица, – колко заметила Екатерина. – До венца с честью не расстанетесь.

– О какой чести может идти речь? – вспылил Гриц. – Просто не хочу разделить участь моего друга, который и любил сильно, и служил верно, а, как старый пес, теперь никому не нужен.

– Вы чересчур настойчивы, – отчеканила императрица. – Даю вам срок одуматься.

Небо над каналом начало уже вспухать багровыми рубцами, когда перед домом Самойловых вновь зазвенел колокольчик и остановились санки, крытые персидским ковром. Из них вышел равнодушный усталый Елагин и велел доложить о себе.

– Не прогневайтесь, батюшка, – отвечала ему растерянная Марья Александровна. – Брат-то мой, как вернулся вчера, ушел к себе, лег и молчит. Боюсь, не было бы беды.

Иван Перфильевич, которому уже смертельно наскучила эта канитель, спокойно кивнул:

– Ведите меня к нему.

Потемкин лежал на диване лицом вниз и не шевелился.

– Милостивый государь, извольте встать, когда к вам обращается посыльный вашей императрицы, – без раздражения проговорил секретарь.

Гриц вздрогнул, поднял голову и вскочил. Он и правда не слышал, как скрипнула дверь. Елагин с трудом узнал претендента. Лицо посерело, глаза ввалились, губы искусаны. Как везти его в таком виде к государыне, секретарь не представлял, но еще хуже было не везти. Он молча шагнул к Грицу, протянул вперед руку и разжал пальцы. Между ними что-то сверкнуло.

«Мое кольцо… – пронеслось в голове у Потемкина. – Вернула».

– Я привез вам последнее слово государыни, – со значением объявил Елагин. Он придвинул руку чуть не к самому лицу Григория. На ладони лежал крупный мужской перстень с массивным камнем редкостной чистоты.

Через два часа они уже подъезжали к пустынной даче Елагина. В прорывах облаков светила луна. Громадные старые ветлы возле дома качал ветер. Снег, схваченный ночным морозцем, скрипел под ногами.

Не светилось ни одно окно. Секретарь остался в санях. Потемкин грузно спрыгнул и пошел, не оборачиваясь, к темневшему входу. Выстуженные сени были пусты. Лестница. Две передние комнаты, где он на ходу своротил что-то из мебели. И в дверях третьей – она. Босая, в одной рубашке. Вот и все.

В доме не зажигали свеч. Челядь выслали в город, и было страшно бродить одной среди чужой зачехленной мебели. Часы пробили одиннадцать. Потом двенадцать. Час. На нижнем этаже скрипел, рассыхаясь, деревянный паркет. Точно кто-то осторожно ходил из угла в угол. От этого делалось жутко.

С улицы хлопнула дверь. «Боже! Почему я не услышала, как подъехали сани?» Человек поднимался по лестнице. Като усилием воли заставила себя оставаться на месте. За стеной что-то грохнуло об пол. Дверь отворилась.

Он.

Подурнел, это мягко сказано. Потемкин был страшен. Громаден, темен, растрепан. Глаза ввалились. Под ними расплылись тени. После болезни кожа плотно обтянула выпирающие скулы. Нос заострился и предавал ему сходство с хищной птицей.

«Брюс права, такой может и разорвать!» Като шагнула вперед. Григорий издал хриплый звук и неловко подхватил ее на руки. Коленом толкнул дверь и обрел первый попавшийся диван в качестве царского ложа.

Бывают минуты, когда легко умереть, чтобы ничего потом не испортить. Гриц накрыл Като одеялом и встал. За окном все так же дул ветер и летели по ночному небу клочья облаков.

«Господи, чудно творение Твое!» – прошептал он.

Где-то над головой в молчании свершали свой ход планеты. Спала под снегом земля, наливаясь новыми травами. И во всем мире было столько смысла и радости и вместе с тем такая нестерпимая боль, что Гриц хотел застонать, но не застонал, а повернулся к спящей женщине и стал прислушиваться, дышит ли она. Плечо тихо поднималось. В этот миг вся его жизнь показалась ему такой малостью перед этим ровно движущимся плечом. «Спасибо Тебе, Господи, – прошептал Потемкин. – И прости меня».

Утром светило солнце, дробясь на снегу синими, розовыми и фиолетовыми искрами. Григорий собственноручно протопил печь в голландской кухне. Като решила не ударить в грязь лицом и приготовила завтрак. Предусмотрительный Елагин заранее завез кушанья из дворца. Их надо было только подогреть, но Екатерине нестерпимо захотелось, чтобы Гриц ел ее собственноручные, чуть подгоревшие оладьи, хвалил и просил еще.

Он хвалил и просил.

Перемазавшись сажей, они бегали друг за другом по дому и хохотали. Раскуроченное ложе выдержало еще один натиск.

Наконец, около полудня зазвенел колокольчик, и императрица, оправив волосы, строго сказала:

– Это за вами, ступайте.

Лицо Потемкина потускнело.

– Я так и буду кататься к тебе, как вор?

– Нет, – она покачала головой. – Завтра я подпишу указ о назначении вас генерал-адъютантом. Найду покои во дворце. Люди должны привыкнуть к изменению вашего положения. А сегодня за вами приедут и привезут к трем на заседание Совета. Сделаете доклад о положении в армии, ее быстрой переброске в глубь страны и о готовности Порты к миру. Сможете?

Потемкин кивнул.

Он не выдержал прощания в жестких рамках вернувшегося неравенства. Впился губами в строго сжатый рот Екатерины, заставил отвечать, расслабиться, растечься негой по его подставленным ладоням.

Через окно Като видела, как Потемкин вышел на крыльцо. Как склонился перед ним Елагин. Неожиданно ее взгляд упал на собственные руки. «Боже мой! Их же теперь придется неделю прятать от любопытных глаз!» Внезапно ей захотелось смеяться: «А соврала Прасковья!» Пятна на ее коже были и крупнее и ярче.

Глава 9

«Казацкая свадебка»

Весна 1774 года. Оренбургская губерния

Генерал-аншеф Бибиков в крайнем изумлении взирал на уланские полки, маршем вступавшие в Казань. Пополнение пришло сразу, без предупреждения и в огромном по местным меркам числе – пять тысяч. Но что удивительнее всего, это были не рекруты, впопыхах похватанные по деревням – обмундированные и вооруженные лучше, чем обученные. А настоящие, обстрелянные войска с турецкого фронта. Судя по видавшей виды амуниции, они побывали во многих передрягах. Почти у каждого солдата светилась где медалька, где наградная ленточка. Лица хмурые, недовольные – служивых перебросили с сытных зимних квартир в Молдавии, где они намеревались залечь до весны и сосать лапу, в продуваемые семью ветрами башкирские степи. Счастливым для начальства образом солдатское раздражение оборачивалось против мятежников: мы там лямку тянули, а вы бунтовать!

Словом, Бибиков получил то, о чем уже перестал молиться. Ехал на Волгу, думал: справится. Прибыл, огляделся, аж подурнел с лица, так дела запущены. Отовсюду стон, реляции одна другой страшнее. Дворяне толпами бегут в центральные губернии. Местные гарнизоны боятся нос за стены высунуть, сидят, ждут Страшного суда.

Александр Ильич для начала произнес в Казанском дворянском собрании сильную речь: мол, государыня нас не оставит, но, коли хотите жить, спасайтесь наличными средствами. Сдавайте деньги. Собирайте ополчение. Бог даст, отобьемся. Помещики почесали в затылках. Раскошелились. Стали свозить родных в город. Набирать рекрут из собственных деревень, вступать в офицеры. Только что это были за вояки? Крестьяне спали и видели, как перебежать к Самозванцу. А их командиры давно не держали в руках ничего, опаснее бритвы. Но Бибиков радовался уже тому, что люди зашевелились.

Губернатор Брант, старик добрый, но ополоумевший от страшных известий, был счастлив переложить ответственность на плечи молодого командующего.

– Вы имеете от Ее Величества полную мочь, – сказал он. – Вам и решать. Город на вашей совести.

Что город? Генерал и сам знал: в сложившихся обстоятельствах он – крайний. Спросят с него. Это тяготило душу, вело холодом под сердцем, не давало спать. В сотый раз после отъезда из столицы остро хотелось объясниться с женой. Попросить прощения за неуместную шалость с Брауншвейгским семейством. Из гордости Александр Ильич все откладывал, отговаривался от себя самого избытком дел.

Но когда получил рапорт об обстоятельствах гибели Чернышева, разом помрачнел, отодвинул обеими руками груду писанины и потянулся за иной, не казенной бумагой. Голубой, деликатной на ощупь и золотой на срез. Бросил измочаленное вдрызг перо, взялся чинить новое. Резанул по пальцу. Ругнулся: поделом тебе, старый селадон! Чего удумал – на развод! Наскоро замотал руку. Платок, как назло, попался шелковый, именной, с гербом и вензелем. Четыре дюжины таких расшила ему супруга к Уложенной комиссии. Хоть плачь!

Начал, благословясь: «Дрожайшая Аграфенушка!» – как, бывало, писал ей из Польши. Потом: «Милостивая государыня!» – как цедили сквозь зубы в последнее время. Все не то. Скомкал. Бросил.

«Дорогой мой друг, Аграфена Васильевна! Простишь ли ты когда-нибудь своего непутевого мужа? Знаю, что оскорбил тебя безмерно, заведя на старости лет глупую куртуазию. Здесь только, среди ужаса, ощутил я всем сердцем, что ни о ком другом не могу думать, кроме тебя и детей. Страшно мне вообразить, что, может статься, мы не увидимся больше и ты будешь помнить только ту досаду, которую я тебе доставил. Между тем никого и никогда я не любил, как тебя. Все же остальное – несносная блажь, о которой стыдно вспомнить.

Скажи мне ласковое слово. Без тебя я погиб.

Все еще твой муж Александр».

Запечатал резным малахитовым перстнем. Долго держал руку на горячем сургуче, отдирал с хрустом. И еще два дня не решался отправить. Однако случилась оказия: ушли и донесения в Петербург, и весточка семье.

Стал ждать. Не то чтобы весь день сидел сиднем у окна, подперши щеки кулаками. Дела закрутили. Спал мало, ел еще меньше, маялся желудком. От тревог начало мутить и сосать в брюшине. За мытарствами позабыл обо всем. Но когда коровьим боталом забил под окном медный почтовый колокольчик, генерала как ветром сдуло с узкой походной койки. Пришли толстые пакеты из Военной коллегии, от государыни, а среди них узенький, словно стесняющийся своей легкомысленности конвертец. Затесался между важными гербовыми бумагами, спрятался. Выпал на пол. Лег к ногам.

Поднимал его Бибиков, будто пудовую гирю. Надрывал медленно и неловко. Вышло наискось, с потерей края. Легкий листок прилип к потным пальцам.

«Государь мой, Александр Ильич! Как мне не прощать тебя, моего супруга, отца моих детей? Благодарю Бога, что вразумил тебя и вернул нам твою любовь. Счастье, что ты жив. Счастье, что здоров. Я и дети молимся за тебя денно и нощно. Чаем встречи и ждем с нетерпеливой радостью. Знаю, что в твоих руках все дела пойдут на лад, и любое, самое горькое положение исправится. Неужели в Польше было легче? Никогда не поверю, чтобы ты пал духом. Целую и крещу через сто верст. Верная твоя Аграфена».

И слали они ему шубу, соболью шапку, сапоги на меху, множество чулок, домашние варенья… Смешные ангелы, навязчивые в своей неуместной по военному времени заботе. Только бы справиться со здешней сволочью! Только бы доказать, как он на самом деле им предан!

– Вы откуда, братцы, и по чьему повелению? – обратился Бибиков к вновь прибывшим.

Уланский полковник молодой князь Урусов отсалютовал и вручил командующему конверт.

– По именному ордеру его превосходительства вице-президента Военной коллегии генерал-поручика Потемкина. Следуем к вам на соединение с основными силами, действующими против Самозванца.

Бибиков крякнул.

– Основные силы… разошлись к разным местам. Так что здесь, в Казани, до отправки в рейды вы и будете основными силами.

Полковник криво засмеялся, видимо, понял комизм ситуации. Еще раз отсалютовал и испросил приказаний по размещению войск.

С этого дня дела пошли шибче. Бибиков знал Потемкина по Уложенной комиссии. Им довелось коротко познакомиться в Москве. Тогда, как и сейчас, оба были в угаре. Императрица не даром избрала Александра Ильича маршалом народного собрания. Высокий, статный, со звучным голосом, он заставлял замолкать самых болтливых.

Камергера Потемкина назначили попечителем депутатов от нерусских народностей. Последние выловлены были чиновниками на местах обитания и в несметном числе доставлены в Первопрестольную для изложения нужд соплеменников. Иные не знали русского. Иные поехали только после обещания, что им будет показана государыня. Были чукчи, калмыки, черемиса луговая и горная, самоеды, башкиры, татары, тунгусы и даже некоторые приграничные жители, затруднявшиеся сказать, чьи они подданные: Ее ли Величества, шаха ли персидского, или богдыхана китайского.

– Весь ваш Ноев Ковчег должен присутствовать хотя бы в день открытия, – сказал Григорию накануне Бибиков. – Головой за них отвечаете. Надеюсь, наказы у них есть?

Гриц горестно рассмеялся.

– Какие наказы? Большинство писать не умеют.

– У вас два дня, – Бибиков был уже настолько измучен хлопотами, что мог только огрызаться. – Чтоб наказы были.

Легко сказать. Депутаты норовили разбежаться. Их манили московские кабаки, очаровывали улицы, крытые деревянными мостовыми. Они стояли с разинутыми ртами у фонарей. Лезли мыть сапоги в фонтанах. Сбивались компаниями, отбирали у извозчиков лошадей и ехали кататься. Первая операция, удачно осуществленная Грицем, называлась «переодеть депутата». На казенный счет для народных избранников были пошиты платья: одно немецкое, одно татарское. Но никто из них переоблачаться не спешил. Свое, хоть и плохонькое, было роднее.

Потемкин взял роту солдат, прочесал окрестности Кремля, собрал своих подопечных, как граблями, посадил под караул, принудительно сводил в полковую баню, где во время мытья злодейским образом похитил депутатские пожитки, как Иван кожу Лягушки-царевны. После парной ограбленным были выданы чистые рубахи, порты, чулки и костюм на выбор. В этом виде изумленные тунгусы, черемисы, калмыки et cetera присутствовали на открытии Комиссии.

Вторая задача была посложнее: добиться от депутатов, чего они хотят. Одни вспоминали скатерть-самобранку, другие Ворона Кутху, унесшего счастье за Молочное море, третьи – цингу и обморожения.

Гриц держал подопечных под караулом и каждый день гуськом водил на заседания, где, впрочем, сажал подальше и позволял играть в кости. Все равно из-за незнания русского большинство не понимало, что говорят с амвона. Бедняги скучали. Потемкину было их жаль.

После прений он являлся к ним в комнаты с переводчиком и просил рассказывать о жизни дома. Народные избранники оживлялись. Тот бил белку в глаз. Тот кочевал от Астрахани до Юрала. Гриц чиркал что-то на бумаге, а потом, скатав ее в трубку, уходил. За неделю он опросил почти всех. Набрал гору песку и щепотку соли. Ее-то молодой камергер щедро рассыпал в экстракте о нуждах иноверцев. Зачитал им, получил от кого крестик, от кого отпечаток пальца и понес Бибикову.

– Не чаял, что вы справитесь с этой ордой. – Александр Ильич принял бумаги, начал читать, брови поползли вверх. – Батюшка, да эти наказы составлены лучше многих дворянских!

– Теперь мой Ковчег может быть отпущен на гору Арарат? – осведомился Гриц. – Не понимаю, зачем вообще было их унижать и мучить?

Маршал прищурился и посмотрел в лицо собеседнику:

– Возможно, за тем, чтобы вы узнали все то, что узнали.

Он уже тогда почувствовал, что этот кривой парень далеко пойдет. Но вице-президент Военной коллегии, такого, конечно, никто не ожидал!

Сила Самозванца в наскоке. Тот, кто выдержал первый натиск, имел все шансы отбиться. Хитро ли брать фортеции, вроде Озерной? Они, как изба-пятистенка – на какую сторону не обернись, отовсюду дует. Иное дело знатные города – Оренбург, Симбирск, Магнитный. Покрутились злодеи, пожгли слободы, а взять не взяли. Видит око, да зуб неймет. К слову сказать, Самозванец ни одним городом не овладел с приступа. Защитники запирались в цитаделях и отплевывались из пушек. Воры же разоряли посады. Вот и вся война.

Чудно дела обстояли в Яицком городке, где заварили кашу раньше, чем в других местах. Все улицы были на стороне Самозванца, а маленький гарнизон в сотню человек и послушные жители в первый же день бунта убежали в деревянную крепость, завалили ворота бревнами и сидели там, изредка постреливая из-за стены.

Сначала казаки пытались выкурить их дымом зажженных изб, потом осыпали дробью из охотничьих ружей, да так густо, что, казалось, о бревна палисада бьют барабанные палочки, а коменданту Сурину в кашу попала преогромная дробина размером с голубиное яйцо. Потом казачки охладели и бросили озоровать вокруг крепости: решили, что осажденные сами передохнут от бескормицы, – и разбрелись по домам.

Такое удивительное согласие не глянулось Пугачеву, и он каждую неделю наезжал из Берды в Яицкий городок проверять, как идет пальба. К его приезду осаждавшие готовили новый приступ и даже рыли подкопы под стены для закладывания мин. Служивые делали вылазки, заливали порох водой и били оглашенных прикладами по головам – пули-то давно кончились. На том дело и останавливалось. Государь бранил неумелых поданных, серчал, сгоряча сам ходил в атаку. Да без толку. Крепость стояла – не падала.

В один такой приезд Самозванец был весел и хмелен. Катался по улицам и сыпал народу пригоршни медяков. За ним бегала ватага ребятишек, крича во все горло. Возле колодца румяная с мороза девка опустила полное ведро в снег, разогнула поясницу и черными, как у жука, глазами впилась в смуглое худощавое лицо Пугачева. Она приметила, что он ряб, что невысок ростом, хотя и в седле, что, когда лыбится, заметна потеря переднего зуба.

– Эй, батюшка-государь, позолоти ручку! – по-цыгански крикнула она, подбегая к лошади и вытягивая ладонь. Пуховая варежка обледенела от колодезной воды.

Самозванец придержал лошадь, скосил на девку веселый взгляд и крякнул, подбоченясь.

– Никак на приданое собираешь?

Та рассмеялась, густо и сочно. От нее даже на расстоянии пахло пирогами. Можно было, не загадывая, сказать, что поутру она творила тесто.

– Мое приданое у батюшки в кубышке. А кубышку черти на болото сволокли. Теперь разве кто посватает?

Пугачев двумя пальцами стянул с ее руки мокрую варежку и, любуясь на узкую озябшую ладонь, сыпанул медяков с горкой, так что монеты попадали в снег.

– А ты, я чай, засиделась в девках?

Новая знакомая только мыла в ухмылке ровные крупные зубы.

– Какие нынче женихи, когда ты, надёжа, всех на войну увел? Царь-государь, сыщи мне суженого из своих, из верных полковников!

Самозванец еще больше развеселился.

– Как звать-то тебя?

– Устинья. Петра Кузнецова дочь, – не смущаясь, ответила она. – Я бойкая, могу и за атамана пойти, и за сотника.

– А за царя пойдешь? – трунил над ней Емельян.

– И за царя пойду. – Девка не опустила глаз. – Лучше разве век на печи вековать?

– У нас, у царей, судьба неверная, – стал отговаривать ее Злодей. – Сегодня в короне, завтра в кандалах.

– А хоть бы и так, – не сдавалась Устинья. – Погулять годок, раздышаться. Будет, что перед смертью вспомнить.

Пугачев пристально уставился ей в лицо. Ни особой красоты, ни стати в его новой знакомой не было. Но жаркой волной обдавало от ее близости и веселого разговора.

Самозванец освободил стремя и знаком пригласил девку в седло.

– Ну, садись, Устинья Петровна. Поедем, прокатимся.

Другая испугалась бы: мало ли куда завезет ирод. А она вдела сапожек в булатную дужку, протянула наверх руки и, вцепившись Пугачеву в кушак, мигом оказалась за его спиной.

Побрякивая наборной персидской уздой, повез ее государь сначала по слободе, а затем и во чисто поле. Солнце било в снег серебряными копытцами, высекая веера весенних искр. Дорога, утоптанная и унавоженная сытыми казацкими лошадьми, вела вокруг крепости. По правую руку виднелись скирды соломы, накрытые подтаявшими белыми шапками. С них на землю звонко сыпалась капель. Самозванец заметил, что многие колосья так и остались не обмолоченными с осени, и недовольно повел бровью.

– Ух, и ленивы же вы без кнута! – бросил он Устинье через плечо.

– Это крепостных сидельцев, – черноглазая махнула рукой в сторону фортеции. – Не успели. Как ты, царь-государь, объявился, так уж не до молотьбы стало.

Пугачев довольно рассмеялся. По нраву ему была эта языкастая девка. На все у нее готов ответ! Как орехи, слова щелкает. Только шелуха от губ отлетает.

Возле одной из скирд под ноги лошади с лаем кинулась чудная лысая собачонка с выпученными, как у окуня, глазищами. Она била по ребрам тощим крысиным хвостом и мелко тряслась от холода.

– Экое чучелко! – рассмеялась Устинья. – Больная, чай? Лишайная?

– Это левретка, дура, – Пугачев натянул своей спутнице шаль на лицо. – Барская собака. Откуда она здесь?

Устинья прищурилась, от чего ее глаза стали совсем татарскими.

– А ты, государь, вели скирду-то разбросать. Небось хозяева и найдутся.

Пугачев махнул рукой. Сопровождавшие его казаки с ленцой сползли с седел и начали ногами раскидывать солому. Через минуту из жухлой травы на свет Божий были извлечены две насмерть перепуганные барышни в крестьянских зипунах поверх грязных измятых платьев.

Оказалось, осажденные на вожжах спустили их ночью за стены, чтобы женщины смогли вышелушить немного зерен из брошенных колосьев. В фортеции начинался голод. Собачонка последовала за одной из своих хозяек, соскочив с бруствера и едва не утонув в глубоком снегу.

– Вздерните-ка их на вожжах повыше, – распорядился Самозванец. – Чтобы остальным неповадно было за стены сигать. Ужо вам! – он погрозил в сторону деревянной цитадели кулаком.

Устинья и бровью не повела, когда кричащих барышень поволокли к краю поля, где торчала кривая сосна. Она заприметила на одной из них новые козловые сапожки, но посчитала ниже своего достоинства открыто просить государя разуть жертву. Собачку же захотела взять себе немедленно.

– Голубчик, подари мне эту шавочку, – обратилась она к Пугачеву уже совсем по-свойски. – Надо же и мне иметь заморский презент!

– Бери, – бросил тот.

Один из казаков подал Устинье в седло чудную тявкалку, которая сил нет рвалась к старой хозяйке. Девка мигом захапала и покрутила диковинного зверя в край полушубка. Пугачев тронул поводья.

При въезде в Яицкий городок повстречалась им согнутая до земли старуха в черном платке ниже бровей – глаза зеленые, злющие.

– Слезай, бесстыдница! – закричала она Устинье, грозя клюкой. – Вольно блудить с душегубами?

Девка спряталась за плечом Самозванца и оттуда показала старухе язык.

– За что это ты, мать, нас честишь? – рассмеялся Пугачев.

– Какая я тебе мать?! – понесла старуха. – Если и была у тебя мать, так давно в гробу косой удавилась! Я тебя знаю. Никакой ты не царь! Прошлым летом ты тут на реке бродяжил. Нанялся у меня гряды копать, да вырыл четыре могилы. Теперь на всю Россию могил накопать хочешь?

– А вот я тебя велю утопить! – рассердился Самозванец.

– Не надо, – взмолилась у него из-за плеча Устинья. – Это тетка моя полоумная. Евфросинья.

– Ну, твое счастье, мать, что племянница встряла, – буркнул Пугачев. – Задайте этой старой дуре плетей, – обратился он к сопровождавшим казакам, – и отпустите с миром.

Покатавшись еще недолго, Емельян отвез черноглазую к отцу на двор.

– Так что? Пойдешь за меня, Устинья Петровна? – спросил он, снимая ее с лошади.

Девка насупила брови.

– Ты вперед, государь, спроси у батюшки. А там и мой сказ послушай. У тебя таких, как я, целый воз. Зря разве болтают, что ты из Озерной вывез себе дворянку Харлову и по ее слову велел в Татищевой всех покойников хоронить?

Самозванец хмыкнул. Давненько бабы не разговаривали с ним так смело. Все тряслись, роняли горшки или застывали, как столбнячные. Та же Лизка хоть и мила, но ненавидит его до икоты. Боится, как собака шкворня. И ждет, когда в горло вцепиться. Удавил бы паскуду!

– Если хочешь меня в жены, – требовательно дернула его за рукав Устинья, – избавься от этой полюбовницы. Я мужа, хоть он государь, хоть простой есаул, ни с кем делить не стану.

И пошла в дом. Даже рукой на прощанье не махнула.

– А ведь и правда, государь, зачем тебе Лизка? – подал голос сотник Пьянов, ехавший по правую руку от Самозванца. – Наши-то Творогов, Падуров дюже ею недовольны. Изведет она тебя, опоит. А ты по широте сердца ничего не заметишь. Может, до нее лазутчики от твоих злодеев ходят? Может, яд передают? Вызнают про наши дела? Предательница она. Змея подколодная. Выдал бы ты ее нам головой. Мы бы ее порвали.

– Как порвали Митрия Корницкого? – хмыкнул Пугачев, вспомнив своего секретаря, безобидного парня, купецкого сына, схваченного по недоразумению в Илецком городке и прощенного уже под виселицей. Там Корницкий кинулся Самозванцу в ноги со словами: «Государь, я человек маленький. Только бумаги писать и умею. Скажи слово, буду служить тебе по гроб жизни». «Так ты грамотей? – спросил Емелька, теребя бороду. – Ладно, оставайся со мной, будешь пером скрипеть». Митрий полюбился Пугачеву, как полюбилась потом комендантша Харлова. Но яицкая старшина взревновала и уже в Берде по пьяному делу навязала секретарю камень на шею и спихнула в реку. Самозванцу оставалось только рукой махнуть. Крепко держали его казаки за хрип. Ни с кем не хотели делиться. Пиявки ненасытные!

– Узка моя улица, – сказал он Пьянову. – Шаг не по-вашему шагну, а вы уже за сабли. Чем вам Лизка помешала?

– Тем, что мягко стелит, – огрызнулся сотник.

– А эту мне оставите? – Самозванец кивнул на дом Устиньи.

– Чем плоха? – пожал плечами Пьянов. – Наша кость, казачья. Играйся, пока не прискучила.

Пугачев вздохнул.

– Узка моя улица, – повторил он. А потом дернул поводья и уже через плечо бросил: – Берите Харлову.

Из кибитки Лизавету Федоровну выволокли на снег, но уже не забавлялись с ней. Притащили Егорку в армячке и казацкой шапке. Связали руки, отшвырнули к кустам и там дважды бабахнули из ружья. Брат и сестра упали, успев удивиться, что снег не холодный, а жжется, и даже понять, что жгутся раны, из которых бежит на землю кровь. В них больше не стреляли, и они сползлись вместе, думая умереть, обнявшись.

Так и пролежали до сумерек. На краю пустоши, у чьего-то выжженного двора, под голыми ветками смородины. Падал снег. Щеки Лизы замело. Молодая женщина впала в оцепенение. Егорка все еще вздрагивал и сучил ногами. Идти они не могли, а жизнь все цеплялась за корявые кусты, не уходила, хотя ее никто не держал.

Вдруг послышались шаги. Шарканье. Старушечий кашель.

– Давай, что ли, мальчонку, сердечная, – цепкие костлявые пальцы впились Егорке в плечи и потянули наверх. – Доведу его к себе, вернусь за тобой, – пообещал чей-то голос. – Коли не помрешь, жить будешь. Стреляли-то дробью. Пьянчуги! И кончить человека толком не умеют.

Старуха ушла, тяжело, почти неся мальчика, чьи ноги волочились по земле, а голова клонилась до колен. Лиза ждала. Теперь время тянулось медленно. Надежда обострила чувства. Молодая женщина слышала, как в отдалении лают собаки, и боялась, что они подберутся к ней, начнут рвать, приняв за мертвую. Бабка все не шла. Холод сковал тело несчастной, вошел в кости и душу, отнял сознание…

Лиза открыла глаза в жарко натопленной избе под закопченным потолком. Впрочем, потолка-то она сначала не увидела. Лежала на животе, а спина горела огнем.

– Не бойся, девка, – из угла окликнула ее хозяйка, сучившая пряжу. – Я из тебя все дробины повыковыривала. Да горилкой потом и залила. Горилкой раны промыть – первое дело. Еще до того, как холстиной бинтовать. Можно козьей мочой. Но горилка вернее.

– Где мой брат? – еле слышно прошептала Харлова. Губы у нее распухли и шевелились с трудом.

– На улице с ребятами играет, – отозвалась старуха. – Его не в пример тебе едва зацепило. Ты-то, сердечная, вторую неделю лежишь. У тебя и жар был.

Лиза беззвучно заплакала. Они живы. Они вдвоем. Опять остались вместе.

Дела Бибикова, благодарение Богу, поправлялись быстро. Уже к середине марта он позатыкал дыры полками, которые Военная коллегия наскребла по сусекам. Хорошо зная дислокацию армии на Дунае, Потемкин понимал, где можно снять пару-тройку команд, не особенно ослабляя Румянцева. Вышло недурственно. Корпус генерал-майора Голицына преграждал дорогу на Москву. Генерал Мансуров правым крылом обнимал Самарскую линию. Ополчение казанских дворян двинулось к Уфе и Екатеринбургу. Вскоре пришли и первые утешительные известия. Врезаться в регулярный полк для Самозванца было совсем не то, что щипать крепостицы с инвалидами.

Голицын подступил к Титищевой. Откатившись от Новосергиевска, Пугачев вернулся на пепелище и на скорую руку поправил его укрепления снегом, политым водой. Лед мигом схватился, укрыв горелые бревна блестящим панцирем.

– Господа! Нам предлагают играть в снежки! – рассмеялся генерал, нервно теребя уздечку. Он был вспыльчив и не терпел препятствий. Гордость требовала положить под Татищевой всю злодейскую орду до последнего человека. Таких ли противников бивал молодой князь в Польше под Баром?

Красив, весел и зол поскакал он на кручу, а за ним и остальные. Кони в крепких зимних подковах, не ломая ног, взметнулись на ледяную гору. Шесть пушек Самозванца не причинили им вреда. Стреляли без должного прицела, лишь бы жахнуть.

Мятежники бросились прочь. Конница преследовала их по полю, по дороге, по замерзшей реке двадцать верст кряду. Вот вам обещанные войска с юга! Вот сила регулярного оружия! Вот тризна на могиле верных долгу офицеров! Что, сыты кровушкой? По губам не течет?

Только в крепости пало до полутора тысяч. Три тысячи умудрились сдаться в плен, хотя усачи-уланы секли саблями нещадно. Победа была полная. Но честолюбивый князь рвал и метал от ярости. Он упустил Пугачева! Хотя тот был почти в руках!

Самозванец, прикрытый со всех сторон плотным заслоном из шестидесяти казаков, сумел пробиться и прискакал в Бердскую слободу. Здесь у него содержалось на особом счету тридцать лучших лошадей. Башкиры болтали, что для бегства в Персию. Побросав поводья, свита Пугачева пересела на свежих коней и ударила пятками в бока. Только их и видели. Остальной табор загомонил, задвигался, в панике собирая пожитки, хватая первое, что подворачивалось под руку, теряя женщин и детей. Вслед за Самозванцем прочь к Сакмарскому городку подалось две тысячи человек.

В Оренбурге тем временем уже начинался голод. Лошадей кормили хворостом. Жители ели мелко порубленные бычьи кожи, а куль муки продавался из-под полы за двадцать пять рублей серебром.

Осада была снята, горожане толпами повалили из ворот. Они бегом добирались до Берды, врывались в оставленные дома, хватали со столов еще теплые хлебы и с жадностью запихивали куски в рот, помогая себе грязными пальцами. Слобода ломилась от припасов. Присланные Рейнсдорпом солдаты свезли их в город и раздавали бесплатно. В солнечный апрельский денек даже нищий был сыт и пьян. «Жернов с сердца упал, – писал Бибиков жене. – Сколько седых волос прибавилось, сама увидишь. Скоро будет твой муж домой с веселой казацкой свадебки!»

Не заставили себя ждать и новые победы. В Сакмарском городке попался депутат Падуров, громко голосивший о своей неприкосновенности.

Оттепель была необычайно ранней и дружной. Уже в начале апреля вскрылся лед, и мутная вода понесла мимо берега тела погибших.

Бабка Евфросинья каждый день ходила на реку и, подгребая клюкой, подтаскивала к отмели то одного, то другого покойника.

– Не ты ль мое дитятко? Не ты ль мой Степанушка? – причитала она. – Не твои ли черные кудри вода моет? – Но, видя чужое лицо, отпускала убитого с миром и принималась за другого. – Не ты ль мой внучок? Не ты ли мой Алешенька?

Лиза к этому времени уже ходила и, как могла, помогала своей доброй хозяйке. Та ждала вестей и вся извелась, не зная, живы ли ее близкие. Часто она садилась в уголке под иконами и начинала горько плакать, от чего ее большая дряблая грудь, перетянутая фартуком, тряслась, как студень.

– Не тужите, бабушка, – жалел ее Егорка. – Мы вас с собой заберем.

Старуха гладила его черной от печной золы ладонью по волосам и качала головой.

– Нет, я уж здесь подожду. Живые ли, мертвые ли, мои за мной придут. Не оставят бабку одну помирать.

От ее слов становилось совсем жутко.

Правительственные войска заняли гнездо мятежников и похватали множество народу. Устинью Кузнецову под караулом увезли в Оренбург. Над ней смеялись, проча встречу с первой женой Самозванца, которая ныне обреталась в Казани. Только месяц и погуляла она в царицах. Всего и добыла, что козловые сапожки с ног повешенной, да лупоглазую собачку, так и не признавшую ее хозяйкой.

Осознав, что Уфа, Оренбург, Симбирск и Самара надежно защищены, Александр Ильич вздохнул спокойнее. Его уже именовали спасителем Отечества, строчили оды. Государыня готовила Андреевскую ленту и звание сенатора. Только от Панина не пришло генерал-аншефу поздравлений. Обиженный за брата, граф остро ревновал Бибикова к славе. Но была и другая причина: сторонники великого князя не считали командующего своим.

Пару лет назад вышел пренеприятный случай. Брат Александра Ильича беседовал с царевичем Павлом о скорости передвижения войск.

– А за какое время ваш полк мог бы по тревоге явиться в Гатчину? – осведомился наследник.

– Часа за три, – отвечал офицер.

На другой день Бибиков узнал, что подписан приказ об отстранении его брата от командования. Не долго думая, Александр Ильич кинулся к государыне и попытался защитить простака.

– Удобно ли сидеть между двумя стульями? – спросил он. – Так и нам, честным людям, между вами и вашим сыном находиться невозможно. Решите раз и навсегда, кто у нас государь. И не морочте подданным голову.

Этот прямой разговор отчего-то пришелся Екатерине по сердцу.

– Я ваш государь, – успокоила она Бибикова. – Брату вашему полк оставляю, но с условием, что в случае тревоги и он, и вы пойдете в Петербург, а не в Гатчину.

Намек был ясен. Бибиков поклонился и принял ее условия. С тех пор для партии великого князя он был потерян. Ни его возвышения, ни слишком быстрого подавления мятежа Никита Иванович не хотел.

Из столицы в Оренбург поскакал неприметный чиновник Коллегии иностранных дел. Вез он государственные бумаги, а вместе с ними и кое-что для капитана Пулавского, молодого поляка из пленных конфедератов, сосланных в дальние крепости.

Здесь ляхи встретили бунт, многие желали примкнуть к мятежникам, но осознав, что по другую сторону стены быдло, решили защищаться. Они требовали то оружия, то вылазок, то возвращения себе офицерских чинов, права командовать войсками и вешать хлопов. Словом, вели себя несносно. Только Бибиков и сумел их приструнить. Исполнительный немец Рейнсдорп не знал, куда деваться от гонора собственных заключенных.

Лишь несколько человек, а среди них и Пулавский, как наиболее сведущие в военном деле, были отобраны командующим для участия в рейдах. И то в качестве рядовых кавалеристов. Поляки оскорбились, но служить пошли: все веселее, чем в крепости. Пулавский даже завоевал доверие Александра Ильича и часто оставался при нем.

Найдя конфедерата в Оренбурге, скромный вестовой графа Панина напрямую спросил:

– Хотите домой?

Поляк сглотнул. Его срок долог. Не скостят ли за теперешние подвиги?

– Не надейтесь, – охладил Пулавского посыльный. – Государыня не благоволит ляхам, прощать никого не намерена. Однако лично для вас могут сделать исключение. – Чиновник поставил на стол флакон с мутноватой жидкостью и заверил: – Господин Панин устроит ваше освобождение. Но это, – он щелкнул пальцами по флакону, – не должно пропасть втуне. Вы же часто бываете у командующего. Найдите случай.

Что стало причиной смерти Бибикова? Яд ли? Простая ли простуда? Ведь в Оренбурге он пристрастился ходить по улице без шапки и даже без парика. Поблизости не оказалось доктора, чтобы определить источник болезни. «Если бы при мне был хоть один сведущий человек, он спас бы меня, – писал Александр Ильич в прощальном письме государыне. – Но я умираю, не увидев вас». Девятого апреля командующего не стало.

Глава 10

Возвращение Дерианура

Царь Соломон говорил, что возлюбленная должна доходить мужчине до сердца. Голова Като покоилась у Потемкина на середине груди, прорастая сквозь кожу корнями волос и мыслями. Их счастье не было безмятежным. Эта женщина думала в постели. В самый неподходящий момент вскакивала и бежала к письменному столу…

Он прощал ее. Как простил раз и навсегда все прошлые и будущие измены, сам не догадываясь об этом. К жизни во дворце трудно было привыкнуть. Раньше Григорий знал ее с гладкой, внешней стороны. Но одно дело камергер, другое – фаворит. Изнанка оказалась колючей. Успевай вжимать бока и шустро поворачиваться. Все тебя любят, все тебя ненавидят. Зависть – главное чувство. Гордыня – первый грех.

Казалось, они с Като не дети. Решили жить вместе, кому какое дело? Очень незрелые рассуждения. Явиться в обществе парой – нарушить этикет. Императрица вставала в пять и еще до истопников пробиралась по тихим коридорам к нему, как лазутчик по вражеской территории. Даже горластые бабы-поломойки с тряпками могли стать на ее пути непреодолимой преградой. Она пугалась дверного скрипа. А поселить возлюбленного поближе к своему боку не могла. Слишком скромный у него чин. Пока.

Като все силы положила, чтобы это изменить. Продвижение Потемкина шло стремительно. Ей везде нужен был верный человек: и в Военной коллегии, и в Совете, и в гвардии, и в столичном гарнизоне. Причем на ключевых постах. Прекрасная мысль – заткнуть Грицем все дыры! Познав неуемность нового возлюбленного, Екатерина поняла: его на все хватит. Он жаден до дел. Что ж, пусть наворотит глыбы.

Потемкин был назначен подполковником Преображенского полка, пожалован в генерал-аншефы, введен в Совет и занял должность вице-президента Военной коллегии. Крутой взлет возмутил многих. Ни один вельможа не хотел с ним знаться. Загорелый, насмешливый, со сверкающим оком циклопа и черной повязкой на мертвом глазу, он напоминал удачливого пирата, захватившего государыню в плен.

– Друг мой, вам не хватает попугая и деревянной ноги, – сказал как-то Кирилл Разумовский.

Бывший гетман один относился к Грицу с симпатией. Что было тому причиной? Потемкин не знал, но радовался удаче: в вопросе о мире ему нужны были союзники. Мир, мир, любой ценой и как можно скорее! Не стоит хвататься за выгоды на чужой земле, когда можно потерять свою. Панин был склонен поддержать такую позицию. Бучу на каждом заседании поднимал Орлов. Гри Гри болезненно переживал свою старую неудачу в Фокшанах и постоянно завышал требования русской стороны.

– На таких условиях нетрудно мир заключать! – ерепенился он. – Вы бы туркам еще Самару отдали. Тогда, конечно, они все подпишут.

В его словах была правда. После военных удач следовало вознаградить себя и землей, и контрибуцией. А статус-кво никого не радовал. Однако можно было еще играть.

– Милостивый государь, Григорий Григорьевич! – взвивался Панин. – Оставьте дипломатам делать свое дело. И вы увидите, как, требуя мало, мы получим больше, чем ожидали. Уж независимость Крыма я точно выторгую. И свободное плавание через Босфор. И денег. Не все сразу!

– Старый лис, – шептал Орлов так надрывно, что все слышали его неучтивую речь. – Что же твои дипломаты в Фокшанах молчали, когда меня турки с французами на куски драли? Или ты им такое распоряжение дал?

– Вы сами виноваты в своей неудаче…

Совет превращался в выяснение отношений. А дело не трогалось с места. Временный блок фаворита, Панина и Разумовского переломил ситуацию. Как-то раз они втроем громко закричали на Григория, мол, сколько можно волынить? Потом Никита Иванович положил очередной, восьмой беловик предварительных пунктов к договору и потребовал собравшихся подписать.

Обсуждали долго, а поставить закорючку никто не решался.

– Пишите, господа. – Потемкин навис над столом. – Самозванец под Уфой, а я ни одного корпуса с юга снять не могу.

– Чи бревна, чи люди? – Бывший гетман потянул на себя лист и первым размашисто начертал свои инициалы. А потом всучил бумагу Захару Чернышеву. – Твоя очередь.

Захар поколебался, но ставить подпись после гетмана было уже не так страшно. Дальше документ пришел в руки к братьям Голицыным, которые безропотно черканули где надо. Князь Вяземский повертел лист, перекрестился и ляпнул кляксу на свою фамилию.

Остался Орлов. Он молча сидел за столом, и в глазах его сверкали нехорошие огоньки. Когда документ, наконец, дошел до него, Гри Гри нарочито медленно пробежал его глазами, потом сложил пополам и картинно надорвал. Встал и удалился, не сказав ни слова.

– Один против шестерых, – невозмутимо констатировал Панин и достал из портфеля девятый беловик. – Подписывайте. Дело-то минутное.

В этот вечер Орлов напился, как свинья. Уже хмельной он разговаривал с Екатериной и успел обидеть ее, назвав дурой, которая во всем идет на поводу у очередного кобеля.

– Вижу я, что мои услуги больше не нужны Вашему Величеству, – заключил Гришан. – Позвольте просить увольнения из Совета. Поеду в деревню коз доить.

– Иди, проспись, – тихо потребовала Екатерина.

– Я-то просплюсь, – с натугой хмыкнул Орлов. – А вот ты когда протрезвеешь? Он ведь у тебя из когтей власть рвет! Все так и будешь за одним мужиком от другого прятаться?

Императрица отвесила ему пощечину. Ничем он не мог оскорбить ее больше. Даже когда после разрыва она попросила его вернуть свой портрет, усыпанный бриллиантами, а Орлов выколотил блестящие камешки и отправил их бывшей возлюбленной в кошельке, Като не почувствовала такого унижения.

– Не забывайтесь, князь. Вы все еще у меня на службе.

– Да? – Григорий поднял бровь. – Прикажите подниматься в спальню?

Екатерина вспыхнула и с силой хлопнула дверью. Хорошо, что разговор был во внутренних покоях и их никто не слышал.

Потом Орлов снова пил и домой добирался почти на ощупь. Как обычно в сенях никого не было. Его встретила Катюша с лампой в руках.

– Ты это… вот что… поди отсюда, – язык у Гришана заплетался. – Не смотри на меня.

Он начал подниматься, оскальзываясь на ступенях из желтоватого мрамора. Сблевал на мозаику площадки под собственным парадным портретом. Конный герой в звездах и пернатом кавалергардском шлеме взирал на него с презрительной ухмылкой. Рука Гришана зацепилась за перила и решительно отказывалась ползти дальше вверх.

Катюша поставила лампу на пол и подхватила брата подмышки. Ни ругани, ни упреков. Тихонько поскуливая от натуги, она отвела его в диванную, уронила в кресла. Принесла воды, кое-как оттерла лицо белым полотенцем и уже засыпающего поволокла в спальню. Орлов рухнул поперек кровати и чувствовал только, что его разувают.

На утро он, как водится, прятал глаза. Стыдно было, что сестра, такая деликатная девушка, фрейлина, возилась с ним, как купеческая жена с подгулявшим на ярмарке мужем. Она сама принесла ему умыться и раздраженным толчком открыла форточку, чтобы выгнать из комнаты кислый, хмельной дух.

– Напрасно вы, братец, себя не бережете, – опустив взгляд, промолвила Катюша. Ей срамно было смотреть на его расхлистанную рубашку и всклокоченную со сна голову. – Зачем так напиваться? Государыня будет страдать.

Гришан с отвращением вытер потный от слабости лоб.

– Государыне нет до меня никакого дела, – выплюнул он, и с удивлением заметил, какой радостью блеснули глаза сестры.

Счастливый город Стамбул зеленел греческими оливами вокруг облезлой Святой Софии. Заливался стрекотом ласточек под кровлями Топ Капе. Надрывался от крика ишаков и оперных теноров муэдзинов, блеявших с каждого минарета. Пришла весна, и теплый ветер устремился через Босфор на север, неся жизнь варварам в их ледяных степях.

О войне никто не говорил. Ее не хотели в самом начале. Тяготились все пять лет. И, скрипя зубами, ждали окончания. Колебатель вселенной, новый Искандер, султан Мустафа III умирал в тихих комнатах сераля, под расписными потолками и неусыпной заботой любимой супруги Махр-и шах. Цветная тень от резной ширмы, загораживавшей окно, падала на пол. Солнце било с улицы. А женщина, поправлявшая ему подушки, всегда ходила в черном, будто уже заранее носила траур.

Гордая Махр-и шах, с головой египетской царицы и сердцем змеи, была грузинкой, дочерью православного священника, а стала султан-валиде – матерью наследника. Никто за всю жизнь не кадил перед повелителем правоверных с большим трепетом и неистовством, чем эта черная красавица. Она умела нащупать в человеке главную слабость. У ее мужа таковой было тщеславие потомка великих завоевателей, повелителя Востока и Запада. Он знать не хотел ни о расстройстве финансов, ни о плачевном состоянии армии, ни о фактическом отложении Египта, Алжира, Туниса. Его держава представлялась ему могущественной, как во времена Сулеймана Великолепного.

Казна была пуста, и на подавление окраинных мятежей ни Версаль, ни Вена денег не давали. Другое дело война внешняя. За нее могли хорошо заплатить. Тут интересы султанши встретились с интересами французского двора и сплелись в дивном огненном цветке взаимного честолюбия.

«Я с печалью убедился, что север Европы все более подпадает под власть русской императрицы, – писал Людовик XV послу в Константинополе графу Шарлю Шуазелю. – Возвышение этой державы может быть опасным для Франции. Самое верное средство низвергнуть императрицу – война. Только турки могут оказать нам эту услугу. Вы получите денежные средства, достаточные, чтобы вдохнуть в их сердца отвагу».

Франция подставила под смуглые ручки Махр-и шах золотое вымя. А ласковая грузинка выдоила из него три миллиона ливров. Семьдесят тысяч рублей, которые мог предложить русский посол Обресков, не шли ни в какое сравнение. Однако война оказалась не столь успешной, как ожидали на берегах Босфора и Сены. Турки терпели поражения. У султана все чаще кололо сердце, точно кто-то мял его ежовыми рукавицами. Он уже сожалел, что прогнал от себя прежнего визиря Мухсин-заде, который наотрез оказался разорвать отношения с Россией. Когда его за бороду тащили из Дивана, он кричал, что османы не готовы воевать. На оплату столь трезвой позиции как раз и ушли обрезковские семьдесят тысяч.

Последующие визири были один другого краше. Первый из них, Гамза паша, просидел на желтой подушке двадцать восемь дней и был удавлен за растрату казенных денег. Второй, Эмин паша, обладал прекрасным почерком и переписывал арабские стихи султана, за что и удостоился его благосклонности. Однако армией он командовать не мог и слезно умолил благодетеля забрать его, каллиграфа, с передовой. Дома паша так раздулся от гордости, что уже не вмещался в зале Дивана, и султан приказал янычарам проколоть его, как шар с водой. Третий, Мохаммед-Эмин, отличался редкой скаредностью. В то время когда армия голодала зимой, деньги, отпущенные на ее пропитание, лежали в кассе. Отрубленная голова скупца была доставлена в сераль на золотом блюде, в ее ухе, вместо серьги, красовался ярлык со словом «дюшкюн» – «жадина». Четвертым стал Бостанджи-Али по прозвищу «Молдаванец». Он скопил состояние на продаже молдавских женщин и детей, устраивая на них целые облавы. Его войска поджигали деревню, а потом хватали всех, кто бежал из домов, обвиняя их в бродяжничестве. Молдаванца сместили за сдачу Хотина, но султан, любивший изобретательных людей, не послал ему шелкового шнура. Пятым был Халил паша, он проворовался. Шестым – Силихдар-Мухаммед, который не отличился ничем. Наконец визирем снова стал Мухсин-заде. Круг замкнулся, дело пошло к миру.

К этому времени султан сильно сдал. Часто лежал, придерживая рукой сердце, и просил астрологов назвать его последний час. Те сулили повелителю сто лет жизни. Но Мустафа уже не верил гадателям. Он умирал. Солнце било в окна Топ Капе. Как золотая чаша, качался Босфор. А невесомое шелковое покрывало каменной плитой давило на грудь.

В первую седмицу после Рамадана французский посол, граф Шуазель, был приглашен на заседание Дивана. Из зала выслали янычар, чтобы никто не мог увидеть то, что сейчас произойдет. Все паши по примеру визиря преклонили перед графом головы, и Мухсин-заде сказал по-итальянски:

– Ваше сиятельство, мы знаем, сколько должны Франции и ее королю, нашему доброму приятелю. Но у нас умирает султан. Армия в брожении. Беи Египта заваривают смуту. Мы не можем больше вести войну и нижайше просим вас, позвольте нам заключить мир. На этот раз русские хотят немного.

Шуазель попытался возражать, но Мухсин хитро скосил глаза и напомнил, что все присланные французские офицеры, инженеры, а также парикмахеры, садовники и кондитеры находятся в полной власти Дивана. Их можно выдать янычарам. Народ недоволен засильем неверных…

– Мы будем подписывать договор, – в заключение сказал визирь, – как бы к этому не относился король Франции. Вы подожгли наш дом только для того, чтобы погреть руки.

Григорий Орлов искал способ загладить вину перед Като. Он не любил ссориться с ней. Оба сохраняли в душе остатки прежнего тепла и старались поддерживать дружбу. Ему было тем более стыдно, что размолвка стряслась накануне дня рождения императрицы. До праздника оставалась пара дней, а он так и не придумал ей подарка.

Помог случай. Неделю назад разобиженный Алехан отбыл к Архипелажской эскадре. Его советов не слушали, на его помощь не полагались, приблизили человека властолюбивого и хищного, сами потом пожалеют, а он едет исполнять долг! Такими примерно жалобами Алексей оглашал дом перед расставанием. Гришан слушал его вполуха. Была нужда вытирать чужие сопли?

– Твоими амбициями, братишка, вымощена дорога в ад, – с неожиданной трезвостью сказал он на прощание меньшому. – Смирись, как я. Мы свое отыграли.

– Может, ты и отыграл, – огрызнулся Алехан. – А я еще повоюю.

На том и разошлись.

А через пару дней выяснилось, что грозный Чесменский герой оставил брату прощальное письмо и черную бархатную шкатулку с неизвестным содержимым. Их нашла Катюша, велевшая горничной прибраться в покоях адмирала. Лежали прямо на письменном столе, на самом видном месте. Не обнаружить мог только слепой.

– Братец, смотрите! Весьма таинственно, – глаза девушки заблестели.

Раззадоренный загадкой и ее любопытством, Гришан взял лист, развернул и начал читать.

«Сердечный друг, Григорий!

Сожалею о нашей размолвке. Полагал сказать все на словах, но теперь приходится писать. Предмет в шкатулке не принадлежит нам и должен быть передан Ее Величеству. В бытность мою в Ливорно, незадолго до сражения с турками, меня посетил мой старинный друг и духовный отец граф де Сен-Жермен. По приказу государыни, я передал ему один миллион рублей, который наш кабинет был должен известным тебе людям еще со времен переворота. Деньги были приняты хоть и без радости, но с неизменной доброжелательностью. Этот акт ознаменовал окончание взаимных услуг и старинного договора. Взамен граф вручил мне шкатулку для Ее Величества, но просил улучить момент, когда бы она не смогла отказаться от дара. Я выбрал день рождения императрицы, и все это время берег шкатулку как зеницу ока. Вынужденный уехать раньше срока, прошу тебя отдать ее по назначению.

Твой верный брат Алексей.

P.S. Не держи зла. Буду ждать писем, как ворон крови. Поцелуй за меня Катюшу».

Гришан повернулся и чмокнул сестру в щеку. Девушка отчего-то смутилась и подалась назад.

– Братец, вы что-нибудь понимаете в этом письме?

– Немногое, – протянул Орлов. – Хотя, признаюсь, оно заинтриговало меня.

Он взял в руки шкатулку и осторожно откинул крышку в виде створки раковины. Катюша издала восхищенный вздох. Внутри на алой атласной обивке лежал крупный бразильский бриллиант золотистого отлива. Камень был огранен высокой розой и загадочно мерцал в свете серого петербургского дня.

– Что это? – прошептала девушка, ухватив брата за руку. Ее пальцы подрагивали от волнения.

– Дерианур. Алмаз Надир-шаха. Алексей рассказывал мне о нем, – протянул Григорий. Нет, от такого подарка Като не сможет отказаться. Найден повод для мира! И все же что-то тревожное кралось в душу при взгляде на камень персидских владык. На древнюю индийскую драгоценность, украшавшую лоб богини Тары. Орлов испытал мгновенное желание избавиться от алмаза как можно скорее. Он закрыл шкатулку и покачал головой. – Ты его больше не трогай, Катюша. Странная это вещь. Не для простых людей.

Сестра надула губки, но, поскольку обладала легким нравом, быстро перестала сердиться. Она вообще не могла сердиться на Гри Гри. Возле него ей было хорошо и спокойно. Только иногда жалко его до слез. А потом сразу себя. С чего бы это?

День рождения Екатерины пришелся на Светлый понедельник после Великого поста. С Вербного воскресения под куполами церквей лопались почки, и весь дворец оделся клейкой молодой листвой. Вазы, плафоны и даже ведра были забиты ветками. Но к двадцать первому апреля они уступили место живым цветам.

Праздник отмечали в Зимнем. Като умела держать лицо, и как бы ее не тревожили события под Оренбургом, внешне она сохраняла полное спокойствие. Леди Невозмутимость принимала поздравления послов и генералитета в белом тронном зале. Наборный паркет был горяч от солнца, и каждый сорт дерева светился по-своему – карельская береза оставалась зеленовато-холодной, красная итальянская сосна едва не сочилась смолой под ноги, а мореный подмосковный дуб блестел, как кипящий шоколад.

Ее Величество жаловала всех к руке, а потом направилась в бриллиантовую комнату, где под стеклянными колпаками спали царские регалии. Там она возлагала на награжденных орденские знаки. Потемкин удостоился Александра Невского и поднялся с колен, шурша синим муаром ленты Белого Орла, алым Святой Анны и красным же новой звезды. Под ними почти жалко смотрелся полосатый лоскуток его первого Георгия. В момент церемонии оба взглянули на него и рассмеялись.

– Этот скромник мне милее других, – шепнула Екатерина.

На шушуканье государыни с фаворитом присутствующие поглядывали неодобрительно. Като обязана была держать дистанцию. И она ее держала. Когда императрица сделала всем знак следовать за ней в пиршественный зал, по бокам пошли Панин, Чернышев, братья Голицыны и Разумовский. Потемкин нарочно поотстал. И так он уже намозолил всем глаза!

Орлова среди вельмож не было, и многие обратили на это внимание. Но вскоре тайна открылась. На пороге украшенной гирляндами столовой императрицу встретили придворные кавалеры с букетами в руках. Гри Гри затесался среди них. Однако без цветов, что также шокировало собравшихся.

Екатерина двинулась вдоль ряда поздравляющих. Принимала подарки и тут же передавала их генерал-адъютантам, шедшим рядом, чтобы освободить руки государыни для новых приношений. На подходе к Орлову ее улыбка стала натянутой.

– Где же ваш букет, сударь? – спросила она.

Вместо ответа Гри Гри вытащил из-за спины небольшую шкатулку и протянул ее императрице на ладони.

– Что цветы? Постоят и увянут. Я принес вам нетленную розу.

Екатерина с волнением приподняла крышку-раковину и чуть не застонала. Этого она и боялась! Все двенадцать лет! И нельзя не взять – смотрят! Женщина широко улыбнулась:

– Князь, я тронута до глубины души таким редким и дорогим подарком. Я прикажу вделать бриллиант в свой скипетр, чтобы всегда помнить, чем я обязана вашей семье.

Праздник был испорчен, не для окружающих, для нее. Внешне Като сохраняла веселость, об руку с Орловым отправилась к столу, много болтала и поднималась, раскланиваясь при каждом тосте в свою честь.

Только Потемкин что-то заподозрил и, позабыв обещание быть скромным, пробился к ней за стул.

– Ваше Величество, позвольте мне служить вам.

– Останьтесь, генерал, – брошенный на него взгляд был печален и строг.

– Все в порядке?

– Позже поговорим.

Вечером он едва не отливал ее холодной водой. Истерика началась сразу по приходе во внутренние покои. Камер-фрау выслали и заперли дверь. В чем дело, Като не говорила, но плакала навзрыд.

Часа через два она успокоилась, села на кровать и сгорбила спину. Гриц заметил, как сразу подурнело и увяло ее лицо. До того ему казалось, что каждый прожитый год только прибавлял ей прелести. Теперь на чело выползло все, что она перестрадала и спрятала глубоко в душе. Его женщина была стара и некрасива. И у нее имелись тайны. Тяжелые тайны, судя по всему.

Като молчала.

Григорий подошел и, опустившись на колени, обнял руками ее за бедра. Снизу заглянул в лицо.

– Ну?

Императрица ерзнула. Было видно, что ей хочется сбежать. Уклониться от разговора.

– Потом… – В глазах появилось жалкое, заискивающее выражение.

– Сейчас.

– Послушай, – женщина разозлилась и все-таки встала. – Это дело давнее и очень нехорошее, – она нервно заходила по комнате. – Помнишь, перед переворотом мы очень нуждались в деньгах?

Он кивнул.

– Я получила их. Но не от иностранной державы, как вы боялись, а от одних весьма влиятельных людей. Они называют себя «братство» и погружены в мистику. Я этого не люблю, ты знаешь, но тогда мне было все равно. Один миллион. Нам хватило на все.

Потемкин слушал, ни звуком не выдавая своего отношения.

– После переворота я расплатилась с теми, кому была обязана. Это не всегда приятно, но необходимо. Однако эти люди… они дали деньги на определенных условиях. Под реформы, которые я начала. До той поры, пока наши интересы совпадали, все шло хорошо. Мне сопутствовала удача. Но потом я почувствовала, что сопротивление растет, а они хотят большего. Я думала, что если верну деньги, то развяжусь с ними навсегда. Однако эти господа отвечали, что их помощь заключалась не только в финансах, расторгнуть договор нельзя. И предъявили новые требования. Я отказала.

– Чего они хотели? – осторожно спросил Потемкин. Он уже чувствовал, что дело скверное и что Като половины не договаривает.

– Помнишь проект Милиссино?

Ему ли не помнить?

– Это и были их требования. Я не стала даже рассматривать.

Гриц невесело рассмеялся.

– А мне сказала, что я чрезмерно увлечен мистикой.

Като опустила голову, пойманная на давней лжи.

– Какое-то время они не давали о себе знать. Между нами было условленно, что их помощь продлится до совершеннолетия великого князя. После чего я должна уступить ему трон. Сигналом послужит этот камень. В 1768 году, раньше срока, явился банкир Сутерланд и заявил, что у него на хранении находится вещь, предназначенная для меня. И попытался отдать бриллиант. Я не взяла. С этого момента удача покинула нас. Началась война с Турцией, восстали польские конфедераты, заварился бунт внутри империи. И вот сегодня мне всучили проклятый алмаз. Думаю, дурачок Гри Гри даже не подозревал, что за чуму нес в рукаве!

Потемкин почесал ухо. Он знал, что Като терпеть не может всякую чертовщину, заклинания и тайные силы. И вдруг ее захлестнули бабьи страхи.

– Мадам, – сказал он, – я хоть сейчас назову сотню рациональных причин, по которым стряслась война, внутренние смуты и польский заговор.

– Вы не все знаете, – прервала Екатерина. – Я очень больна.

Григорий поднял брови. Вот уж никогда бы не подумал.

– Вы еще не видели, – промолвила женщина. Было заметно, что она говорит через силу. – С февраля у меня не было припадков. С самого вашего приезда. Но теперь, наверное, возобновятся, – она бросила взгляд на камень. – Это как обмороки. Очень глубокие, без признаков жизни. Иной раз на сутки. Пока удается скрывать.

Ничего не подозревавший Гришан провел день весело. После обеда торжества перекинулись на улицы. Возле дворца было выставлено угощение для народа. Пирамиды из жареной дичи, увенчанные бычьими головами. К позолоченным рогам привязаны цветы, изо рта торчат ленты, падая до земли и превращая все сооружение в подобие высокого именинного пирога. Выкатили бочки с вином, переносными деревянными столами запрудили площадь. Дудели в сопелки, били ложками, пускались в пляс. Множество народу вывалило на давно подтопленный речной лед и визжало под собственный топот. К счастью, никто не угодил в полынью.

Придворные на санях отправились кататься за город, где у дороги на Охту располагались самые высокие горки, залитые в этом году. Снег еще кое-где держался, хотя полозья нет-нет да и скользили по проталинам голой земли. Со смехом кавалеры вытаскивали раззолоченные санки-лодочки на взгорье, сажали дам, отталкивались и вспрыгивали на облучок. Деревянные лебеди, гондолы и цветки с лепестками-подушками катились вниз, врезались друг в друга, падали и застревали в последних сугробах, изъеденных черной плесенью.

Невдалеке Гришан заметил Катюшу в окружении целой стаи кавалеров, которые с жадностью гончих псов крутились возле нее, как возле вожделенной добычи. Эти молодцы были не промах, раз взялись обхаживать сестру знаменитых Орловых, наследницу целого состояния, да к тому же красавицу! Григорий закусил губу. Ему почему-то это не понравилось.

Заметив его, юная фрейлина обрадовалась, подняла муфту и замахала ею в воздухе.

– Братец, прокатите меня!

Кажется, она тоже была не в восторге от назойливых поклонников. У Орлова отлегло от сердца. Ревнивым взглядом разогнав женихов, он усадил девушку в сани, взялся за ручки, укрепленные сзади, и подтолкнул. Земля замелькала у него под ногами. Он вовремя вскочил на облучок и, громко крича над самой головой сестры, помчался вниз. Катюша не отставала от него: визжала, махала руками и вскакивала с сиденья.

Это не прибавило санкам устойчивости. Раз они опасно накренились, но Гришан выровнял их, привычно перекинув вес тела на другую ногу. Уже у самого подола холма седоков сильно тряхнуло на неприметном ухабе, и почти сразу же сзади врезался чей-то лебедь. Изогнутый нос чужака больно ударил Орлова промеж лопаток, он не удержался, полетел через голову, сани с Катюшей повалились на бок, девушка выпала из них и, сцепившись с братом, покатилась в сторону.

Гришан смертельно испугался, что сейчас на них кто-нибудь наскочет на полной скорости, и сграбастал сестру в объятья. Сзади несся деревянный гусь. Его испуганные седоки кричали, но ничего не могли сделать. Орлов привалил Катюшу своим телом к земле, полозья со свистом проскользнули в локте от них.

– Ты цела? Цела? Ты не ушиблась?

Катя лежала под ним, как-то странно глядя на брата. Ее коленки упирались ему в пах, вызывая не те мысли.

– Вставайте, сударыня. – Гришан старался не смотреть на нее. Открывшаяся им правда, потрясла обоих. Говорил же он этому бездельнику Пиктэ: нужна мадама. Но Катюша возражала сама: какая при фрейлине может быть гувернантка? Теперь вот доигрались!

Припадок с Като случился той же ночью. Встала попить. Прошлепала босиком к столу, налила стакан, но не удержала в руках. Видела, как вода огромной бесформенной каплей переливается в воздухе, падая на пол.

Ноги подкосились, и вставший вертикально паркет ударил ее по затылку. Хорошо, что Гриц не уходил сегодня к себе. Он вскочил, перенес Екатерину на кровать, позвал камер-фрау, послал за лейб-медиком Роджерсоном. Тот уже видел императрицу в таком состоянии и знал, что делать.

– Ничего утешительного вам не скажу, – заявил врач, моя руки. – Ее Величество дама немолодая. Ей надо себя беречь. А среди множества трудов… Вы знаете, что она и ночью работает? Время сейчас тяжелое. – Медик по-свойски пошевелил рукой черные волосы Екатерины. – Когда мы начинали войну, не было ни одного седого. Теперь посмотрите, – он открыл Григорию побелевшие пряди. – Ну-с, будем пускать кровь.

Большой медный таз поставили у кровати, полная белая рука Като свесилась вниз. Роджерсон перетянул ее жгутом из полотенца и умело рассек скальпелем вену. Побежала густая темная струя. Капли забарабанили по дну.

– Как хорошее терпкое вино. А должна быть не гуще венгерского. Ей надо высыпаться, – с укоризной сказал врач, глядя на Григория. – Она жаловалась мне, что вы поздно уходите. Друг мой, поверьте, ее следует щадить.

Потемкин устыдился своей горячности и обещал беречь дорогой ему сосуд скверны.

…Като их не слышала. Ей мнилось, что она бежит, не зная дороги, не понимая, где находится. А сзади на нее наползал страх. Давящий, душный, до колотья в боку. Казалось, сердце сейчас выскочит через рот и будет подпрыгивать на подставленных ладонях.

Вдруг впереди показались люди. Они махали ей и звали к себе. Мужики, бабы с ребятишками. Вид у них был нерусский, говорили на каком-то непонятном языке и держались все вместе за грубо оструганную тополиную палку. Като не сразу разобрала, что это кособокий крест.

– Сюда! Сюда! – люди вдернули ее в свой круг.

Стоя среди них, женщина знала, что это крестьяне какой-то валашской деревеньки, через которую зимой проходила ее армия. Солдаты кормили их, и теперь они молятся за нее.

Она увидела, что все сгрудились в тесной глинобитной церкви, снаружи которой бушевало пламя. Лизало стены, но те не падали, хотя были сделаны из земли. И люди, закрывавшие ее люди, давно погибли. С ними случилось что-то ужасное. Потом, когда солдаты ушли.

Мальчик дернул Като за руку. У него была белая голова и обугленная, как кора, рубашонка.

– Тебе надо обязательно выйти, – сказал он, – и посмотреть, кто тебя преследует. Не бойся. Это трусливая тварь. Ее можно бить палкой по морде.

В руках у Като оказалось их сокровище в зазубринах от рубанка.

– Гриц! – ей чудилось, что она кричит. На самом деле губы императрицы едва шевелились. Полный таз темной крови стоял у кровати. Обессиленная Екатерина смотрела в потолок. За окном слабо брезжило утро.

– Гриц, помнишь, ты рассказывал мне про Родовозы? И что ты увез оттуда крест? Пусть он побудет у меня.

Глава 11

«Вдоль да по речке, Вдоль да по Казанке»

Покойный Бибиков не любил жестокостей. У него в загашнике лежало штук шесть увещевательных манифестов Ее Величества. Что проку? В кои-то веки правительство говорило правду – кашу заваривал Самозванец. Но пришедший в брожение народ верил только собственному вранью и нутром тянулся к батюшке государю Петру Федоровичу.

Снабдив этой писаниной подполковника Михельсона, командующий направил его с большим отрядом к Уфе. Начинавшие исподволь взмокать весенними ручьями башкирские степи задрожали под копытами уланских лошадей. Курляндский немец Иван Иванович служил уже вторую войну. Семь лет отвоевал с Пруссией, четыре года – с турками, брякал на груди наградами за Ларгу и Кагул, бунтовщиков на дух не переносил, своих баловать не собирался.

Он несся по Башкирии, как метеор, рассыпая искры в сонные, с осени покинутые работным людом заводы. Искал встреч с Самозванцем и находил их. Двадцать четвертого марта под Уфой Михельсон форсировал разлившуюся реку и рассеял десятитысячную воровскую толпу, деблокировав город. Но Злодей успел бежать, да еще и прихватил две пушки, отнятые у зазевавшейся роты Санкт-Петербургского карабинерного полка.

– Стыд и срам! – кричал командир на карабинеров. – Мой родной полк не уберег орудий! Всем спороть гербовые пуговицы и обшлага в знак бесчестья. В следующей же стычке отбить мортиры!

Так и вышло. Карабинеры не дрогнули. Вернули орудия, а заодно и пуговицы от штанов. В застегнутых мундирах воевать сподручнее.

Раненым бунтовщикам Иван Иванович позволил остаться на излечении в селе Чесноковка, взятых в плен более двух тысяч тут же передал уфимским властям без всяких экзекуций. Пускай заводчики разбирают своих на поруки, у них ведь и рудники молчат, и домны холодные! Сам Михельсон поспешал вперед. Ему доносили, что Злодей попытался укрыться сначала на Белорецком, потом на Воскресенском заводах, чтобы переждать разлив рек. Не тут-то было. Вся башкирская степь походила на море, покрытое талой водой, только лесистые вершины гор, вроде Айских, торчали над ртутной гладью. Да пронзительное весеннее небо гляделось лазоревым оком в разбитые зеркала озер.

– А я-то думал, что Великий потоп закончился при праотце Ное! – смеялся курляндец, подгоняя Изюмский гусарский да Чугуевский казачий полки. – Вперед, ребята! Лошадь – птица водоплавающая!

В половодье Симский завод превратился в остров. Поднимая тучи брызг, к нему со всех сторон приблизились правительственные войска и стали выкликать живых. Люди появились не сразу, и не со стороны завода, как ожидал Михельсон, а из лесу на холме. Они могли бы ударить его корпусу в спину, и подполковник даже обозвал себя болваном, но ничего худого не произошло. Намерения у трущобных сидельцев были самые мирные.

– Вы кто будете?! – крикнули ему из-за деревьев. Прятались, боялись, что стрельнут. – А правда, что Злодей побит?

– Правда! – отозвался Михельсон. – Со мной верные войска! Коли есть среди вас бунтовщики, выдайте головой, остальных не тронем!

– У нас тут бабы, ребятишки и скотина! – отвечали ему с холма, все еще хоронясь за соснами. – Мужиков мало.

– Вылезайте! – Михельсон махнул рукой. – Стрелять не будем.

Народ потянулся вниз, наладил лодки, многие шли по пояс в воде, ведя в поводу тощих, корявых от лесной грязи коров.

– А чего это вы, православные, в чащу-то подались? – спросил их подполковник.

– Так ведь неизвестно кто наедет, – сказал один дед, тащивший худую лошаденку, по ребрам которой хорошо было трещать палкой, как по забору. – А вдруг башкиры?

Явившись в завод, люди развели скотину по своим брошеным дворам и собрались на площади, любопытствуя, что скажет командир.

– Набунтовались? – спросил их Михельсон, уже взобравшись на церковную паперть. – Хлеба-то небось у вас нет? И фуражу тоже?

– Казаки съели! – загудела толпа. – Корой пробавляемся!

– Не жалобите меня, – отмахнулся подполковник, – сами виноваты. Зачем за бунтовщиком шли? Или не знали, кто он такой?

Тут выяснилось, что все всё знали, а приклонились на мятеж не столько по легковерию, сколько из желания поколобродить, бросив работу.

– Вот и сидите голодные, – рассердился Иван Иванович. – Ждите, пока хозяин ваш господин Твердышев не приведет из Уфы фуры с зерном. Только это уж будет по сухому пути.

Тем временем разведка карабинеров привела из лесу косматого мужика, прятавшегося и не последовавшего за всеми на завод. На него показали, что он-де атаман Сидор Башин, оставленный здесь от Пугачева и собиравший народ урманам идти на помощь Самозванцу.

– Наши-то своей волей уже не шли, – поясняли бабы, всегда готовые выгораживать мужей. – Кто хотел к Злодею в шайку, еще осенью подались. А этот башкир посылал мужиков ловить, силой уводил. Ужо тебе, окаянный! Где теперь наши кормильцы?

Кормильцев и след простыл.

Сидора Башина Михельсон велел повесить. Остальных же не тронул и даже оставил кое-какой провиант. После чего поспешил к Юрюзанскому заводу в надежде догнать Пугачева. Но тот уже перешел Уральские горы и набросился на тамошние крепости. Пала Магнитная, Степная, Троицкая. Самозванец уносил ноги от крупных сил, но охотно закусывал мелкими фортециями, творя там то же, что и прошлой осенью. Магнитная не далась сразу, под ней Пугачеву картечью раздробило руку. За это комендант Тихановский с женой были повешены, городок сожжен дотла, а жители выгнаны в поле.

На дороге от Троицкой корпус Михельсона врезался в толпу босых оборванных людей, которые, рыдая, шли, куда глаза глядят. Это были женщины и дети из разграбленных крепостей. Мужиков Злодей угнал в свое войско, или поубивал, если офицеры. Остальным милостиво позволил проваливать на все четыре стороны. Оказавшись без домов, скарба и даже верхней одежды, бабы брели по талой воде, повыше поднимая детей с красными распухшими ножками.

– Хлеба! Хлеба! – закричали они, увидев Михельсона, и стали виснуть на стременах конников, умоляя не оставлять их посреди степи на верную смерть.

Иван Иванович, человек добрый и сострадательный, отрядил небольшой конвой из карабинеров сопроводить несчастных в Уфу. А сам помчался дальше. Однако натолкнулся на башкир. Они безобразничали близ Саткинского завода. Ими командовал пугачевский бригадир Салават. Опасный и хитрый зверь. Он уже пожег несколько заводов и переколол мужиков, склонявшихся на сторону власти. Однако регулярные воинские команды видел впервые.

Верные своей тактике не принимать открытого боя, башкиры подались за реку Аю и укрылись в ущелье. Они разобрали мосты, дразнились из-за реки и показывали конным голые зады.

– Сами плетей просят! – гаркнул Иван Иванович.

По его приказу пятьдесят казаков переправились вплавь, взяв за спины по одному егерю. Те стреляли, сидя на крупах коней, пока ездоки правили к берегу. Выбравшись на сушу и разогнав толпу сволочи, казаки залегли. Ружейным огнем они удерживали небольшой плацдарм, пока реку форсировали остальные силы. Пушки Михельсон велел топить и перетаскивать по дну на канатах.

Когда все было готово, войска ударили на неприятеля. Зажатые у самого порога дома, башкиры сражались отчаянно, но принуждены были бежать. Салавата ранили саблей в пах, и он ускакал по направлению к деревне Ерал. Остальных уланы гнали более двадцати верст, положили до четырехсот человек и взяли в плен всех, кто просил пощады.

Самозванец был близко. В отдалении мелькали его разъезды, но еще чаще земля полнилась слухами: он только что был тут, нет там, нет десятью верстами южнее. Измученные лошади уже не держали седоков. С Михельсоном шли одни уланы и казаки, карабинеры давно отстали. А схватить Злодея не удавалось. Он всякий раз уходил с горсткой сообщников. Подполковник прекратил преследование, только когда на каждого в отряде осталось по два патрона. Тогда Иван Иванович с проклятиями повернул к Уфе, надеясь там пополнить запасы.

На Челябинской дороге его ждал еще один сюрприз. В оставленном лагере бунтовщиков разведка обнаружила до трех тысяч пленных разного пола и возраста, связанных и брошенных так. Их готовились переправить киргиз-кайсацкому хану Нурали для продажи в Персию. Освободив несчастных, Михельсон продолжил с ними марш на Уфу, заметно отяжелев и потеряв скорость.

Из-под копыт уже била трава, выпуская горькие на вкус, зеленые стрелки. Салават поправлялся медленно и лишь к маю смог взобраться в седло. Дома ему больше не сиделось. Давно прошли времена, когда он с тоской оглядывался на круглые юрты осеннего кочевья по правому берегу Аи и жадно вдыхал дым бараньей похлебки. В зимних избах ему казалось холодно и пусто, среди стад на выгонах – скучно.

Баш Кор – большой волк. Прав был отец, стоило попробовать живой крови, и другая пища не шла на ум. Стоило позвенеть саблей и привезти добычу, чтобы почесть работу не достойной бия. Стоило взять в горящем доме первую бабу, а потом убить ее, чтобы потерять вкус к собственным женам. «И будете вы подобны степным зверям!»

Всякому ведомо, что в глубине женщины спит ребенок. А в глубине мужчины – воин. Их надо выпустить на свет. Как женщина рожает в муках, так и мальчик на пороге мужества с болью выталкивает из себя батыра. А потом этот богатырь пожирает его без остатка. Замещает собой. И становится человек совсем другим. Большим волком.

Теперь не понимал Салават, как это отец стерпел, когда у него отбирали землю под Симский завод? Их это земля! Не смеют по ней ходить чужаки, не смеют долбить ее кирками, выковыривать камни, дымить и строить уродливые дома! Не смеет плодиться в степях и горах белоголовое отродье! Много он таких покрутил и привел к государю Петру Федоровичу. Царь их оделял щедрой рукой, давал фузеи и пики, разрешал брать все, что взято на саблю. А они еще упирались, не хотели идти. Как овцы – лишь бы траву щипать – кто их режет, тот и хозяин. Уже под Оренбургом понял Салават: не воины эти люди. Душа у них не жаждет ни крови, ни славы. Хорошие рабы, хорошая добыча. Одного не мог взять в толк: как покорились его предки таким олухам? Как вышло, что тридцать пять лет назад эти вот безответные лентяи и пьяницы утыкали всю округу виселицами и казнили отцов за неповиновение?

Адналин стар, Адналин мудр. Он сказал: ты их не знаешь. Бойся, сынок. Страшные это люди. А в чем страх, не поведал. Низал таких Салават на пику. Душил удавкой. Кидал в реку. Казаки – другое дело. Вот кто опасен. Каторжники промаха не дают. А мужичье заводское что? Пустое место.

Рана озлобила молодого бия. Даже Атанай была ему не мила. Только в последнюю ночь пришел к ней. Ласкал жадно и грубо, будто хотел доказать что-то. Женщина заснула в слезах. Утром, закусив губу, процедила:

– Ты и на детей смотришь, как на чужих. Отнял белый царь у тебя душу.

– Может, он-то мне ее и дал?

Нехорошо смеялся Салават, когда затягивал седельные ремни. Свистел собакам, будто на охоту собирался. Но все знали, что это за охота. На том берегу Аи, где поджидали его отряды лучников, где в лес уходила дорога на Симский завод.

Вчера прискакал казак от Пугачева, сказал, что государь повернул всей силой на Казань, что Михельсон, замирив заводских, ушел к Уфе. Теперь мужики послушны, снова начнут лить пушки и ядра для верных войск, чинить им ружья, делать бомбы. Надо те заводы вместе с избами попалить, а народец разогнать по лесам, чтоб не слали огненной погибели в спину царя-батюшки.

Башкирам того и надобно. Давно они точили зубы на заводы, сколько раз просились их пожечь. Сам Салават говорил Пугачеву: «Не будет добра от железных махин. Дозволь пришлых переколоть, рудники засыпать, домны разломать». Видать, дошла и до государя Салаватова правда.

Пятьсот конников пристали к бию у деревни Шиганаевой. По дороге заскочили в деревню Лемеза и начали склонять тамошних башкир идти с ними. «Мы навоевались, – отвечали местные. – Не хотим больше». Но, чуть только прослышали, что Салават вздумал разорить железный завод, одумались, похватали пики, сели на коней, и отряд увеличился вдове.

Сохранить в тайне свое приближение башкиры не смогли. Симские мужики их давно высматривали с деревьев, а увидав, затворили ворота и встретили камнями да ушатами кипятка. Ружей-то у симцев не было. Но что шестьдесят человек сделают против тысячи? Опрокинули конные тын, разбили створки, закрутились на улицах. Заводские били их дрекольем, косами, насажанными на палки, кистенями, и даже ослиными челюстями – знатным еще с библейских времен оружием. Бабы и те выскакивали с домашней утварью – ухватами, граблями, тяпками – сражались отчаянно, словно в них черт вселился. Не хотели отдать избы огню. Кричали: «Не пойдем к ворам!»

Бой был страшный, но недолгий. И часа не прошло, как легли на площади заколотыми плотинные мастера, литейщики, оружейники, рудокопы. Вернулись домой, понадеялись на милость господина Михельсона. Он-то их не тронул, да башкиры припожаловали. На самую маковку церкви был вздернут отец Симеон, призывавший народ не покоряться мятежникам. А конные уже въезжали в царские врата, покрывали потные спины лошадей ризами. Обдирали и ломали иконы, прицельно, с седла мочились на стены. Потом притащили девок, которых хватали во дворах, выдергивали из подклетов, ловили на чердаках.

Улица была устлана телами, а из выбитых дверей храма слышались гогот, не русская брань, плачь и крики. Мужики получили одни копья, бабы другие. Всего до сотни убитых осталось под низенькими бревенчатыми сводами. Многие еще шевелились, когда на крышу швырнули головню и в подслеповатые окошки повалил дым от прелой соломы.

Симский завод выгорел весь. Трое крестьян прочухались среди мертвых, уползли к лесу. Лишь один сумел добраться до Катав-Ивановского завода и, когда его подхватили под руки, все шептал: «Братцы, спасайтесь!»

Катав-Ивановский был куда крупнее. Там действовала кантора, принимавшая всех, кто решил бежать из окрестных деревень, страшась Самозванца. Народу набилось туча. Целый день слышались вой пил, стук молотков, грохот ссыпаемых булыжников. Мужики укрепляли стены тесом и корзинами с землей, таскали камни. Имелось и оружие. Шесть отлитых здесь же пушек, ружья, порох в изобилии.

Услыхав о судьбе симцев, решили стоять до конца. А тут еще, как на грех, пришли вести из Усть-Катавы и Юрюзани, куда после Симского двинулся Салават да прихватил с собой отца Юлая. Самозванец пожаловал бывшего старшину атаманом, вот и решил старик разгуляться напоследок. Глядя на сына, снова почувствовал себя молодым, потянулся к сабле. Больше тридцати лет ждал он, когда Симский завод задохнется собственным дымом. Салават – молодой волк – очистил землю от скверны, вернул ее отцу. Не такова ли судьба и остальных плавилен?

В Катаве и Юрюзани обретались одни безответные бабы. Их пограбили, увели скот, огуляли, как следует – пусть рожают чернявых – но не убили. Пошли прямо на Катав-Ивановский. А под ним, вот незадача, запнулись.

Приказчики Иван Кондратьев и Никита Абаимов нагородили вокруг такую стену, что и самим смотреть страшно. Башкиры окружили завод и выставили пикеты. Да только конные заслоны не стоят на месте, все время двигаются. Между ними нет-нет да проскочит человечек в Уфу или Оренбург звать на помощь. Двенадцатого июня нападавшие предприняли штурм, но были отбиты, оставив под стеной чуть не шесть сотен человек. Раз катавцы взялись стрелять – а среди них все охотники – значит половина коней побредет без седоков.

По утру прислал Салават парламентера, которого заводские без церемоний повязали и допросили. Он назвался Шайтаном и пытался передать приказ от Самозванца всем оставить заводы, следовать за его армией, а имение поджечь. Мужики на это не согласились. «Будет, наигрались! Распустили вашу сволочь!» Шайтан снова к ним подступался: «Мы-де все одного государя дети. Нам надо жить дружно и вместе исполнять его волю». На что получил: «Видали мы вашу дружбу на Симском заводе! И с нами хотите тоже сделать! Не дадимся». Вздумали было собаку повесить, но приказчики удержали народ от расправы и посадили бунтовщика в погреб.

Девятнадцатого штурм повторился и был жесток. Башкиры захватили первый ряд окон бастионов, но пушечной и ружейной пальбой нападавших отогнали прочь. Осажденные так раздухарились, что пошли в атаку. Они гнали отступающих по полю до леса и вернулись только из опасения, что хитрецы их заманивают.

Но разгневанный Юлай действительно решил отступать. В отместку на обратном пути он ворвался в деревни Карауловку, Орловку, Ерал, сжег дома и переколол полторы сотни жителей. Прискакав домой, охолонул и даже продиктовал письмо приказчикам-катавцам: «Как нам не жить в согласии? Должно обещаться не чинить друг другу зла. Готов отдать в завод двух аманатов». Но ответа не последовало. Прошла для заводских пора легкой веры.

У Потемкина двое троюродных братьев – Михаил и Павел Сергеевичи. Ближе них мужчин в роду нет. Потому и хороводился с ними Гриц с самого детства. А те, признав его атаманом, служили как старшему, преданно и верно. Михаил пошел по интендантской службе, для чего характером совсем не подходил. Был он строг, болезненно честен и готов сам себя обобрать, лишь бы выдать служивым их пайку. Худоба и нервное подвижное лицо делали его почти некрасивым. Он знал, что чересчур рассудочен и оттого не ладит с дамами. Бывало, постился до изнеможения. По два раза на день отстаивал службу. Гриц дразнил его «Святителем Смоленским», и все соглашались, что прозвище это братцу как раз впору.

Павел же был, напротив, нежен, впечатлителен, всегда в мечтах. Ростом невысок, сложения деликатного. Глаза большие, нос вздернут. Настроение у него менялось, как питерская погода: по десять раз на дню. Больше любил грустить и задумываться. Украдкой писал стихи. И даже когда начал служить в армии, не бросил пропащее дело. Изводил себя элегиями.

И этого-то человека императрица пожелала видеть руководителем следственной комиссии в Казани. Потемкин не возражал. Ему нужна была там своя рука. Старшой рассудил здраво: Казань от мятежников далеко, бунт кончается, скоро Бибиков с Михельсоном всех перебьют. А Павел так добр, что и своих-то крестьян не сечет. Самое ему место разбирать дела и находить смягчающие обстоятельства. Ибо государыня большой крови не хочет.

Гром грянул среди ясного неба. Пятнадцатого июля измочаленный курьер привез известие, что Казань сожжена. У Григория единственный глаз полез на лоб. Он несколько минут молчал, сжимая и разжимая на столе кулаки. Потом потянул графин, глотнул залпом, половину опрокинул на себя и велел звать Михаила Сергеевича. Тот недавно вернулся с юга и теперь помогал брату в коллегии.

«Святитель Смоленский» вошел, настороженно глянул на Потемкина – что-то уж больно темен с лица. Вице-президент ткнул пальцем в бумагу. Михаил склонился над столом – обычно брат не приглашал его читать рапорты – да вдруг как отпрыгнет. Казань! Как Казань? Ведь Самозванец побит!

И оба хором выдохнули:

– Павел…

Павел Сергеевич стоял на стене и смотрел на море огня, отделенное от кремля только узким ободком реки. Жарко, как в домне. Казалось, вот-вот выкипит вода, и осажденные спекутся в кольце красных кирпичных стен, как гусь в русской печи.

Павел уже давно снял шляпу, парик и форменный кафтан, оставшись в одной рубашке с развязанным воротом и в лосинах. Дальше разоблачаться было неприлично, хотя адски хотелось. К нему по стене приближалась женщина. Он видел, как колоколом покачивалась ее юбка, и косточки корсета ходили на тощих боках от тяжелого неровного дыхания. Пот градом катился со лба.

– Преосвященный Вениамин сейчас начнет обходить стены с иконой, – крикнула она, помахав рукой. – Спускайтесь, генерал.

– Я не в форме, Лиза. Мне не хотелось бы…

– Там все полураздетые, идемте, – она твердо взяла его за руку и повела за собой к лестнице.

Оба уже так очумели от жары и предвкушения смерти, что не видели в этом ничего предосудительного. А ведь они были едва знакомы. Теперь казалось, знают друг друга лет десять. Время спрессовалось, не оставляя на экивоки ни минуты. Наверное, их убьют. Наверное, скоро. К чему церемонии? По мирному бытию роман растянулся бы на полгода. Но вышло, что за один день с утра до вечера прошла долгая, бурная жизнь, состарившая их вместе.

– Где Егорка? – спросил генерал, опасавшийся, что в таком столпотворении младшего брата госпожи Харловой задавят.

Лиза не ответила. Она облизала пересохшие губы, вынула платок и стала оттирать лицо спутника от гари. Жирные хлопья оседали на белый кружевной батист, на волосы и щеки, делая Павла настоящим чертом из преисподней.

– Господин генерал, город не должен видеть вас без шпаги, – она всегда все помнила, эта женщина, и в отличие от него, никогда не разжимала кулак, в который собрала свою душу.

Ее привезли в апреле из Яицкого городка. Оказалось, что под одной крышей Казанской следственной комиссии собрались три пугачевские бабы. Павел, и с двумя-то намаявшийся до крайности, был несказанно раздражен новой пассией любвеобильного Злодея.

– Вы мне всех его сучек сюда притащите? – осведомился он у есаула, конвоировавшего обоз.

– Не могу знать, – оскалился рябой парень. – Везу, кого приказано.

Генерал ни мало не смущался, что седоки могут его услышать. Но когда Лиза откинула дерюжный полог на возке, прикусил язык. Госпожа Харлова была одета просто, если не сказать бедно – в обноски невесток бабки Евфросиньи. Но ее лицо, терпеливое и кроткое, было так не похоже на лица двух первых арестанток, что Павел крякнул.

– Она не казачка, – обратился он к есаулу.

– Убитого Харлова вдова.

– Простите, сударыня, – генерал подал ей руку.

– Ничего, – Лиза не оперлась на нее и стала вынимать из возка Егорку, закутанного по самые уши. – Как меня только не называли.

– Еще раз простите.

Павел пошел прочь, злой и смущенный. Черт его тянул за язык! Если б не эти бабы…

Устинья и Софья устраивали у него на допросах настоящие потасовки. Орали благим матом и тягали друг друга за волосы. Первая жена Пугачева была еще ничего, тетка смирная, пока не повстречала горластую и нахрапистую соперницу – зачинщицу всех беспорядков.

Софья прибыла в Казань при Бибикове. Ее и детей с конвоем доставили с Дона из станицы Зимовейской. Она сразу во всем повинилась, благо никакого другого греха, кроме замужества с Емельяном, за душей не имела. Родила ему пятерых детей, двое померли, трое при ней: сын Трофим десяти лет и дочери Аграфена и Христина семи и четырех лет. В октябре 1772 года муж оставил ее и неведомо куда бежал. С тех пор они не виделись.

Лицо у казачки было истертым, как застиранное белье. Глаза выцвели. Натруженные руки с суставами-шишечками она плетьми клала на стол. Горбилась. Говорила тихо и устало. Не отказывалась подтвердить перед народом, что Самозванец – ее беглый муж. Но и худого о нем не сообщала. Во всем ее облике сквозила покорность, а взгляд будто спрашивал: «За что вы меня? Чем я виновата?»

Другой разговор Устинья. Молодая да жаркая. Не выходя из следственной избы, сразу начала строить Павлу глазки. Мяла край собольей душегрейки, вызывающе шуршала атласной юбкой, загибала уголок, чтоб видна была изящная нога в козловом сапожке. Да только генерал был не из того теста. Быстро окинул ее взглядом и осведомился:

– Одежа-то ворованная? В покойницких тряпках ходишь, бабочка? И не страшно?

Устинья задохнулась от деланного негодования.

– Господь с вами! С чего вы взяли?

– А с того, красавица, – Павел приблизился и всей горстью схватил ее за острый подбородок, – что тебе, казачке неумытой, на такую душегрею за всю жизнь не накопить. А юбка с фижмами вашей сестре и вовсе не положена. Так что ты у меня баловать брось. Шутки с тобой шутить никто не будет. Отвечай по пунктам.

Явление третьей злодейской пассии вызвало у генерала изжогу. Кто бы мог подумать, что она окажется… несчастной. Пока большего Павел сказать не мог. Но именно желание загладить свою грубость заставило его на допросах проявлять к ней особенную мягкость. Харлова ни от чего не отпиралась. Говорила о своей беде просто и прямо. Не утаила, что была любимой наложницей Самозванца и ей одной он позволял входить в свою кибитку.

– Почему же Пугачев отдал приказ вас расстрелять? Вы повздорили?

– Скотина не вздорит с хозяином, – устало вздохнула Лиза. – Может, надоела. А скорее, казаки подбили. Не хотели, чтобы возле него был кто-то чужой.

Все, что она говорила, укладывалось в созданную Павлом схему событий. Не противоречило сведениям, добытым ранее. И он ей поверил. Харлова не врала, не выгораживала себя, не старалась предстать жертвой. Хотя жертвой-то она и была. Ни при каких условиях генерал не собирался держать ее под арестом. Снял показания и будет.

– Сударыня, где живут ваши родные?

– Я сирота.

– Но ведь у батюшки были же какие-то имения?

– Нет. Отец за выслугу получил комендантство. Все наше имущество пропало.

Она низко опустила голову. Не хотела представляться нищей. Но что правда, то правда. Им с Егоркой деваться некуда.

Павел мял перо. Потом решился на что-то.

– Я напишу о вас государыне. А пока поживете здесь, в Казани, на средства следственной комиссии. Как-никак вы проходите по делу.

На том и согласились. Лизе отвели светлую горенку в доме архиерея. Генерал зачастил к ней, будто бы проведать, как живется арестантке. Но и слепому был понятен его маневр. Злые языки заговорили, что следователь влюбился в пугачевскую кралю. Хотя сам Павел про себя точно ничего не знал.

Он приходил, сидел на лавке, беседовал о делах. Часто играл с Егоркой. Загодя догадываясь, когда будет гость, Лиза начинала стряпать, и выходило, что генерал всегда оказывался у нехитрого стола. Пробавляясь без кухарки, он ел урывками, и потому домашняя каша выглядела райским кушаньем. Павел поглощал ее без смущения, а потом начинал мучиться совестью и посылал Лизе гарнизонные харчи.

И все бы славно, если бы не вести о Самозванце. Еще вчера говорили: он разбит. Бежал чуть не вплавь через Волгу. С ним горстка людей. Поимка – дело пары суток. И вдруг казачий разъезд наткнулся на огромную толпу смутьянов всего в двенадцати верстах от города.

В Казани насчитывалось полторы тысячи солдат и шесть тысяч жителей. Утром одиннадцатого июля полковник Толстой во главе Конного Легиона поскакал навстречу мятежникам, надеясь рассеять их одним грозным видом. Но Легион был собран на средства помещиков и ни в какое сравнение с регулярными войсками не шел. В коротком сражении Толстой пал, а его люди были разогнаны. После чего Самозванец торжественно приблизился к берегу Казанки, встал лагерем у Троицкой мельницы, а на вечерней заре прокатился под стены города показать себя.

– Сдавайтесь! – кричали сопровождавшие его казаки. – С нами двадцать пять тысяч!

Они, конечно, врали. Но шайка собралась огромная. В несколько дней Злодей нарастил на казацких костях крестьянское мясо. Его ждали. Точили ножи, прятали кистени по амбарам. Наконец, после башкирских деревень да горелых заводов, бунтовщики явились в хлебный край, сытная благодать которого кормила не все рты. Самозванец обернулся так быстро, что многие помещики не успели покинуть имений и были либо повешены, либо сожжены вместе с домами. Крестьяне начинали волноваться от одного имени государя Петра Федоровича, хватались за дубины и, покончив с хозяевами, всем миром выступали встречать царя-батюшку.

Иное дело города. Сто лет назад, когда по Волге гулял Разин, низовая голытьба сама открывала ему ворота. Много было недовольных, много нищих. Теперь речные города забогатели, расстроились, слободы вываливались за стены, как купеческое пузо за ремень. Вросли в берега, торговали и не хотели впустить в себя мужицкую армию.

Ночь дал Самозванец Казани на раздумья. Утром назначил штурм. Чуть только расцвело, потянулись по Арскому полю возы сена, за которыми прятались мятежники. Между ними катили пушки. На предместье Пугачев выслал целую толпу безоружных крестьян с палками. Мужики трусили, вперед их гнали только казацкие нагайки. Но этой сволочи было не жаль, потому и подвел ее Злодей под самую казанскую батарею.

От выстрелов полегли многие, но еще больше скатилось в овраги и по ним пробиралось вперед, пока у самой кромки домов не наткнулось на учеников благородной гимназии. При них была пушка, но стрелять они не умели. Их разогнали кулаками и заняли летний губернаторский дом, в ворота которого вкатили отбитую мортиру и пошли палить вдоль улиц.

Предместье пало, не успев сдаться.

С правого крыла разгорелась схватка в Суконной слободе. Суконщики – народ драчливый, большей частью кулачные бойцы – не хотели отдать ни своих дворов, ни складов, ни товара. И хотя многое было уже перетащено в крепость, но ведь рубленый дом туда не втиснешь! Здоровенные дядьки сомкнулись за спинами бегущих гимназистов, не позволяя нападавшим их преследовать. Началось побоище. Лупились азартно. С бранью и хохотом. Мозги вышибали и то с прибаутками.

Но Пугачев тем временем велел вкатить пушки на Шарную гору и оттуда жахнул картечью. Суконным мастерам пришлось отступить. Много осталось на земле пришлых, но и кулачные бойцы понесли потери. Слобода занялась огнем. Все, кто не успел укрыться, бежали к кремлю. На их спинах злодеи ворвались в город.

У самого моста им навстречу вышел седобородый дед в чудном старинном платье – живая казанская достопримечательность, стадесятилетний петровский гренадер Кудрявцев. Отослав внучат в крепость, он отказался идти с ними, говоря, что крепко пожил, пора и честь знать. Нацепив на худые плечи свой прежний мундир, кое-где слежавшийся до продольных дыр, и привесив награды, он взял икону и встал посреди улицы.

– Сынки! Не трогайте город! Не пригоже это! – голос у старого вояки оказался зычный и минутами перекрикивал артиллерию. – Вы же русские люди! Вспомните о Боге! Разве шведы кругом?

На него наскочили казаки и зарубили парой ударов. Лиза с крепостной стены видела, как упал Кудрявцев, и закричала. На что она только не насмотрелась! Но убить того, кто и так почти в могиле, представилось ей каким-то новым, кощунственным злодеянием.

Между тем мятежники были уже в городе, который горел с разных концов. Грабили дома и лавки, врывались в церкви, обдирали иконы, натягивали на себя поповские стихари или богатые женские платья и в таком виде бегали по улицам с криками и резали всех, кто попадался дорогой.

Пугачев льнул к кремлю и, чудилось, поставил себе целью разбить стены. Втащив пушки на колокольни, он приказал стрелять по Спасскому монастырю в правом углу крепости. Ветхое строение едва держалось. Одна брешь – и мятежники будут внутри. Но пожар обернулся против незваных гостей. Вскоре от горящих деревянных домов жар начал наступать на победителей, и им пришлось спешно переправляться через реку в лагерь.

Множество пленных гнали из города. Казаки желали во что бы то ни стало сохранить людей, чтобы потом продать через степь. Башкиры же, напротив, кололи, кого могли, и серчали на грозные окрики соратников. Лиза наблюдала, как какая-то женщина с тремя детьми убегает от страшных косоглазых всадников. Девчонки вцепились ей в руки, а зубами она держала подол с младенцем. Видя, что смерть близко, баба кинулась под ноги казацкой лошади и завопила:

– Батюшка! Помилуй!

Верховой загородил ее боком коня и втащил в седло.

– Что ты, мать, очумела? – сипло спросил он. – Ведь башкирец же тебя заколет!

Они поскакали дальше к мосту, где теснились телеги с добром и множество люда, перегоняемого через реку как скот. Народ кучами срывался в Казанку, и тела, зацепившиеся за деревянные опоры, уже образовали запруду.

У лагеря пленных согнали на широкое поле, по краю которого разместили пушки. Поставили на колени и один раз шарахнули картечью поверх голов – для устрашения. Но канониры у Самозванца были неумелые – многие в переднем ряду рухнули, подкошенные их меткой стрельбой. Бабы подняли вой и попадали на детей, прижимая телами к земле. Тут выехал злодейский полковник Белобородов – тщедушный старичок, беглый солдат, а по ухваткам старообрядческий начетчик – и с изуверской ухмылочкой огласил всем прощение. Народ закричал: «ура!» и повскакал с карачек. Но пленным велели сидеть смирно, пока не начнут выкликать желающих пойти в службу к государю Петру Федоровичу.

Сам Пугачев развалился в атласных креслах возле своего распахнутого шатра и с важностью принимал дары казанских татар, приехавших к нему на поклон. Как и башкиры, они хотели, чтобы родные места были очищены от колонистов и возвращены им в вечное владение. Самозванец взял верблюдов и золото, но ничего не обещал. Хорошо ли царю отовсюду теснить русских? Каждый раз, когда дела шли бойко, Злодей помышлял о державе. Когда же Миних наступал ему на пятки, думалось только об уходе в Персию.

Сейчас Пугачева забавляла мысль, что на том берегу Казанки обе его жены. (Про Лизу он не знал.) Любопытно будет взглянуть на них, если останутся целы. Софье муж прочил батогов за то, что ославила его перед людьми. Устинью же можно и принять обратно. Если здесь ни за кого глаз не зацепится.

Под стенами бушевал огненный шквал. Точно лава разлилась по всему городу. Искры и целые головни от рушащихся домов летели в крепость. Они падали на деревянные кровли. Но люди быстро затаптывали пламя. Заливать его было нечем, кроме собственного пота. Подступ к реке оказался отрезан.

Из Благовещенского собора слышались нестройные голоса поющих. Преосвященный Вениамин служил молебен о спасении христианских душ. Народ набился в храм, стоял на паперти, распирал плечами площадь. Подпевали все, и от этого тягучего, слезного моления щипало в носу и горели глаза. Плакали и мужчины, и женщины, и барышни, и солдаты. Настал их час. И смерть пришла к ним лютая. От огненного запаления и воровского нападения.

Едва умолкла пальба за стенами кремля, Вениамин поднял чудотворную икону Казанской Божьей Матери и, превозмогая тяжесть древних досок, двинулся к выходу из собора. За ним потянулся клир и причет, хор и все, кто был. Огромной змеей пополз крестный ход вокруг укреплений. Адский жар дышал на людей, слышно было, как гудит огонь за кирпичной кладкой и с грохотом рушатся выгоревшие дома.

Ветер был на стороне Самозванца. Удалой разбойник, пришедший с ним из степей, он дул прямо на крепость. Высокие столбы пламени вставали выше стен. Когда пожар захватит внутренности кремля, его каменные кишки и сердце, настанет конец.

Три раза обошел Вениамин крепость, не позволив служкам подхватить себя под руки. Сам нес икону, как дорогое дитя. И как мать-старуху, которую не бросишь среди беды. И как единственную надежду. Шесть тысяч человек рыдали хором: «Тебе Бога молим!»

Уже смеркалось, когда ветер поворотил от кремля. Сначала все стихло, а потом издалека пришел свежий бриз, не пропитанный гарью. Он слабо обдувал красные, пропеченные жаром лица, летел за Казанку, подхватывал пепел и труху древесного угля. А потом вдруг начал крепчать, заставляя пожар разгораться с новой силой. Небесный шквал гнал огненное море прочь от города, к лагерю Самозванца. Ни гладь реки, ни Арское поле не стали для него преградой. Смерч пламени сыпал искрами и бил хвостом по земле, оставляя длинные черные полосы. И через тридцать лет на тех местах ничего не росло, почва так спрессовалась и прогорела, что по ней можно было стучать ножом – звук выходил, как от фарфоровой чашки.

В ужасе люди смотрели со стен на красную ночь. Не было ни заката, ни мглы. Облака густого дыма закрывали небо, а город снизу светился тысячами не затушенных костров. Утром все ожидали нового штурма и знали, что не выдержат.

Рассвет вошел в кремль крадучись. Измученные горожане и солдаты спали вповалку, кто где притулился. На ступенях храма, на паперти, прямо на земле. Караульные и те висели на ружьях, падая от усталости. Духота была тому причиной. Некоторые задохнувшись во сне, у иных остановилось сердце. И вот серый туман, скорее дымный, чем влажный, прорезал громкий вопль. Кричала Лиза. Она взобралась на стену, чтобы увидеть лагерь Самозванца.

Сначала решили, что начался приступ, и повскакали с мест. Но потом увидели, что баба смеется и машет руками – сумасшедшая.

– Ушли! Ушли! Смотрите, там гусары!

Ринувшиеся к брустверу люди чуть не затоптали ее. Действительно, по выжженным остаткам лагеря разъезжали всадники в гусарской форме. И от них к городу уже во весь опор мчался вестовой, придерживая рукой треуголку.

– Вы живы?! – заорал он под воротами. – Слава богу! У меня пакет от полковника Михельсона губернатору Бранту.

– Где злодеи? – спрашивали его со стен.

– Бежали от огня! Даже добычу побросали! Отпирайте же скорее, тут много бродит сволочи!

Павел Сергеевич с гарнизоном выступил навстречу спасителям. Он узнал, что накануне Михельсон уже дрался на подступах к городу. Десять дней назад он вышел из Уфы, освободил Осу, форсировал Каму и вчера был в пятидесяти верстах от Казани. Слышал пушечную пальбу, видел багровое зарево на небе. Но изнуренные лошади отказывались двигаться. Пугачева предупредили, что идет его старинный преследователь, и он ретировался на семь верст от города к Царицыну. Там Михельсон настиг, наконец, своего грозного беглеца и принудил к прямому бою. Драка длилась пять часов, мятежники проявили крайнее ожесточение и оставили на поле до восьмисот человек. В темноте ночи Самозванец вновь улизнул, а усталость отряда не позволили Ивану Ивановичу пуститься вдогонку.

– Мы гнали к вам, как могли, – сказал он Павлу. – Один день, и город был бы спасен.

– Город спасен, – тихо отозвался генерал, со смущением глядя под ноги. – Покровами Пресвятой Богородицы.

Глава 12

Диктатор

Удар по Казани был неожиданным и потому особенно страшным. Члены Совета онемели. Один Панин как всегда знал, что сказать.

– Князь Федор Щербатов, которому Бибиков сдал команду, неуч, бездельник и трус! Где он находился, когда Самозванец переправился через Волгу? Под Уфой! А надо было идти к Казани. Покойный Александр Ильич никогда бы не совершил такой оплошности!

«Еще недавно вы сомневались в его компетенции», – одними губами произнесла Екатерина, но вслух ничего не сказала.

– Нужен новый командующий. С твердой рукой и железной волей. Необходимо объединить усилия всей администрации. Штаб сделать в Москве и оттуда руководить обороной…

– Хорошо, – голос государыни звучал глухо. – Я сама поеду в Казань и приму на себя полномочия по усмирению бунта. Надо находиться на месте, чтобы понять, что там происходит.

Сановники только пучили глаза и разевали рты, словно рыбы, выброшенные на берег. А потом заговорили все сразу:

– Нет, этого нельзя допустить. Вы оскорбляете нас. Разве в России больше нет мужчин? Отчаяние – не лучший советчик. Есть достойные генералы… Румянцев еще не может покинуть армию на юге. А вот Петр Панин находится в Москве, в отставке. Так почему бы…

Сколь веревочка не вейся – на конце петля. Сколько не крути по сторонам головой, а предложат Панина. Нет, нет и еще раз нет! Она не будет копать могилу своими руками. Подписать полномочия этого человека, все равно что подписать собственное отречение!

Советники смотрели на нее, ждали ответа.

– Я подумаю, – выдавила из себя Като.

Потемкин, не сводивший с нее глаз, понял, что она сейчас разрыдается.

Заседание проходило в Царском Селе, где Ее Величество чувствовала себя свободней, чем в городе. Она любила взгорья и лужайки, могла нарвать охапку полевых цветов вместе с травой и поставить у себя в покоях в простой глиняной крынке из-под молока. Неутомимый ходок, Като гуляла пешком по окрестностям, ела яблоки с деревьев, тянувших за чужой забор тяжелые ветки. Годы не изменили привычек, ее знала каждая собака. Но людей, людей Екатерина обходила за версту. Довольно и того, что в столице на нее пялится весь Летний сад во время утренних моционов.

Нет, дача есть дача! Соломенная шляпа, сэр Томас и никаких посторонних!

Однако в понедельник, двадцать шестого июля, после Совета, государыня покинула зал и, не заходя в свои покои, села в карету, немедленно отбывшую к Петергофу. Императрица не желала ни с кем разговаривать. Ее душили слезы, ей надо было взять себя в руки и все обдумать. Недопустимо, чтобы слабость одержала верх.

Потемкин догнал Като на лестнице и, ничего не говоря, взял за локоть.

– Если хочешь, садись со мной. А нет – не мешайся.

Такой он ее не помнил. Заметив, что Григорий поставил ногу на ступеньку кареты и собирается влезть внутрь, женщина предупредила:

– Ни слова. Молчи, пока я тебя не спрошу, – и отвернулась к окну.

Прошло около получаса, прежде чем она осведомилась:

– Что за бумага торчит у вас из кармана?

– Никита Иванович подготовил кое-какие документы касательно полномочий своего брата. Если вам будет угодно принять его предложение.

Екатерина фыркнула.

– А беловик рескрипта о назначении он тоже написал?

Григорий кивнул.

– Быстро ведет игру. С напором. – Она снова отвернулась к окну. – Мы не поспеваем.

Потемкин молчал. Он не знал, что сказать. Внимательно следил за императрицей. В интригах Гриц был еще новичком и понимал далеко не все. Екатерина вытянула руку вперед и требовательно пошевелила пальцами. В ее ладонь легли скатанные трубкой бумаги. Несколько минут она читала. Спокойно, без комментариев. Потом ее лицо от подбородка начало наливаться краской гнева. Документы всей стопкой полетели в угол кареты. И снова ни слова не было сказано. Лишь когда щеки государыни приобрели естественный цвет, Като заговорила, но ее голос звенел от негодования:

– Граф Панин хочет сделать братца диктатором! Власть над воинскими командами. Над жителями и судами. Право схватить любого и даже казнить. И это в Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губерниях! Не широко ли лапищи расставил?

Потемкин был согласен с ней, но пока предпочитал послушать, а не высказывать собственного мнения.

– Что, если я это приму? – рассуждала Екатерина. – Кто убережет меня от заговора? Имея в руках целую армию и такие полномочия, Петр Панин посадит на престол моего сына, а мы и глазом не успеем моргнуть.

– А если вы откажите Панину? – осторожно подал голос Григорий.

– Нет, – отрезала она. – Это невозможно. Меня понудят его назначить. Никита Иванович подготовил общественное мнение. Все в один голос требуют покорителя Бендер! Будто других командующих нет! Посылая Бибикова, я еще могла выбирать. Теперь маневр узок, как шаг в полонезе.

– Тогда надо изменить кое-что в этих бумагах, – Потемкин взял их, разгладил на колене, быстро пробежал глазами. – Ему ни в коем случае нельзя вручать следственные комиссии. Подчините их себе. Требуйте постоянных докладов. В Москве и Нижнем Новгороде неуместно вводить военное положение. Там бунтовщиков не видно. А уж право хватать и вешать…

– Не, нет, – рассмеялась Като, – это мило. Граф сам не понимает, в какую ловушку загоняет брата. Я знаю Петра, он жесток и мигом настроит против себя население. Оставим. Надо расчистить почву для моего милосердия. – Она снова забрала бумаги у Грица. – Если мы урежем полномочия, есть риск, что Петр Панин откажется. Тогда всем миром придется его уговаривать и уже пойти на эти требования.

– Вряд ли, – Потемкин протянул руки и взял ее ладони в свои. – Он ведь тоже рискует: а вдруг ты не предложешь вторично? Панин схватится за назначение командующим и ради этого стерпит куцые права. Нужно только проявить характер в объяснениях с Никитой Ивановичем. Наживку в виде назначения они уже проглотили. Пора подсекать.

– Хорошо, – Екатерина кивнула на документы. – Забирайте их себе и подготовьте наш вариант рескрипта. Нужно, чтобы члены Совета высказались за него и были против диктатуры. На кого вы можете рассчитывать?

Потемкин задумался. И правда, на кого?

В Петропавловском соборе праздновали годовщину Чесменского сражения. Митрополит Платон заливался соловьем. Придворные слушали проповедь, переминаясь с ноги на ногу – полуторачасовая служба, причастье, крестоцелование и торжественная речь. Ноги гудели, как сваи в речном дне. У католиков хоть лавки есть! Но уместно ли сидеть в присутствии Бога?

Храм был в цветах. Надгробье Петра Великого покрывал целый стог роз.

– Встань, дивный преобразователь Отечества! – взывал Платон. – Встань и виждь: вот внуки приумножают славу твоих дел!

Гетман Кирилл Григорьевич деликатно пихнул Потемкина локтем в бок:

– Хиба вин ёго кличет? Як встанет, нам усим не поздоровится.

Григорий прыснул в кулак и обменялся с Разумовским понимающим взглядом. Ныне гетман командовал столичным гарнизоном. Потемкин не мог понять, как Като доверила этому человеку свою безопасность, зная роль, которую тот сыграл в смерти ее мужа? Грица тянуло к Разумовскому, и он насильно одергивал себя, памятуя о страшных событиях переворота.

После проповеди придворные устремились гулять на стену крепости, откуда открывался великолепный вид Невы, Зимнего дворца, Адмиралтейства… Потемкин поотстал и сел на одну из чугунных шведских пушек, нацеленную почему-то во внутренний двор.

– Вот здесь его и похоронили, – раздался над плечом голос гетмана.

Гриц даже вздрогнул.

– Кого?

– Иванушку-дурачка. Государя Иоанна Антоновича.

Потемкин поднял изумленный взгляд.

– Я думал в Шлиссельбурге.

– Нет, сюда перевезли. Поближе к царской усыпальнице. Да только не в собор. Могила там плохая, – Разумовский махнул рукой в сторону двора. – Низкое место. Сырое. Каждое наводнение заливает.

Григорий не знал, что сказать:

– Печальная судьба.

– Не приведи бог. – Гетман теребил кисточку белого офицерского шарфа. – Я был здесь тогда. Опасный момент. Вроде, как сейчас. – Он хитро глянул на собеседника. – Панин никогда не уймется. И чтобы посадить своего воспитанника на престол, перешагнет через все. Мирович был его человеком. Когда Като прочла протоколы допросов, велела немедленно следствие прекратить, а беднягу повесить. Чтоб не болтал лишнего.

– А Панин?

– Вышел сухим из воды. Как всегда. – На лице гетмана появилась досада. – Я еще понимаю Петрушка-подлец. Но этот-то, блаженный. – Он снова глянул во двор. – Убит при попытке к бегству! И что смешно, инструкцию: стрелять, если побежит, – граф подписал за неделю до событий. Като тогда была на Волге, а Никита Иванович здесь рулил…

– Зачем вы мне это говорите? – прямо спросил Потемкин.

Гетман выдержал тяжелую паузу.

– Затем, чтобы вы перестали от меня шарахаться. Я много знаю, много видел. И сейчас обстоятельства сложились так, что мне выгоднее поддерживать Ее Величество. Приход Павла к власти – мой конец.

– Но ведь ваш сын его друг.

– Наследник будет мстить всем, кто замешан в смерти его отца. Он уже сказал Андрею, что ради него сохранит мне жизнь. Но не свободу, – гетман криво усмехнулся. – В шестьдесят втором году меня многие обвиняли в случившемся. А на Панина и тень не упала. Он двух государей задавил и считается у нас образцом гражданских добродетелей! Третьего я ему не отдам. Тут пошло на принцип. Крепко он меня замарал своими белыми одеждами.

Потемкин почувствовал, что гетман выговорился. Видно, он давно хотел это сделать, да не было подходящего собеседника. «Жизнь, но не свобода. – Гриц задумчиво покусал нижнюю губу. – Что этот юный судия готовит мне? За полгода двух слов не сказали. А смотрит волком».

– Кирилл Григорьевич, – он повернулся к гетману и достал из кармана несколько сложенных бумажек. – Вот список полномочий, которые Панин хочет вручить своему брату. А вот мой вариант. Что вам милее?

В Совете были еще Вяземский, Чернышев и братья Голицыны. Все люди скользкие. На их помощь рассчитывать не приходилось. Они примкнут к тому, кто покажется им сильнее.

Оставался Орлов.

С ним у Грица отношения разладились в апреле из-за мирного договора. Князь дулся. Не мог простить, что его мнением пренебрегли. Да и возвышение Потемкина он переживал не без боли. Хоть и понимал, что сам давно утратил власть, но, глядя на чужую удачу, в душе кисло кривился: «И я мог бы!»

Как-то раз они столкнулись на дворцовой лестнице. Вице-президент Военной коллегии шел с докладом к государыне. Орлов спускался от нее.

– Что нового? – спросил Гриц, чтобы не затягивать неловкую паузу.

– Что тут может быть нового? – пожал плечами Гришан. – Ты поднимаешься. Я иду вниз.

И все же надо было попробовать поговорить с ним. Потемкин не забыл того случая перед маскарадом. Если бы не Орел… Хотя неизвестно, чего тогда больше желал Гришан: спасти бывшего друга, или досадить брату?

Зажав амбиции в кулак, Потемкин отправился на Каменный остров, где располагалась дача Орлова. Загородный дом победителя Московской чумы был скромен. Два этажа, голубятня, огромный парк с разбросанными по нему беседками, рукотворными озерами, легкими мостками и павильонами-фонариками из цветного стекла.

Григорий приказал доложить о себе, но барин был в саду, и дворецкий вывел гостя на песчаную дорожку, предоставив самому разыскивать хозяина.

– Их сиятельство пьет с сестрой чай в розовой беседке, – сообщил слуга.

Гриц пошел вперед и вскоре набрел на премилый чайный домик в китайском стиле, увитый ползучим белым шиповником. Однако из глубины раздавался не стук фарфоровой посуды, а звуки долгих поцелуев.

Гость остановился у двери и деликатно покашлял. Внутри все стихло. Послышались испуганный вздох, шелест атласных юбок, легкий топот. Из задней дверцы прямо за высокие кусты-шпалеры метнулась тень испуганной нимфы, стыдливо стягивавшей на груди концы газовой косынки.

Потемкин поднялся по ступенькам и вошел. На полосатом шелковом диване вальяжно возлежал Гришан. Лицо его было недовольным. Взгляд смурым. Он уперся глазами в гостя и без всякого приветствия заявил:

– Ты не вовремя.

– Вижу. – Потемкин сел, хотя его не приглашали к столу. Налил себе чашку, взял медовый пирожок и с интересом уставился на хозяина. – Эта дама мадемуазель Зиновьева?

– Не твое дело.

– Совершенно не мое, – кивнул Гриц. – Но братья, когда вернутся из Архипелага, тебе голову свернут.

– И не их дело! – взвился Гришан. – Даже разговаривать не стану. Не отдам! Понимаешь? Не отдам! Кому я, старый кобель, нужен? А она меня пожалела. Вытрезвила. Я, если хочешь знать, с апреля ни капли в рот не брал. И дальше не возьму. Не для чего. Отломил мне Господь счастья. Так хоть не лезьте! Я женюсь на ней, – в отчаянии выпалил он.

– Ага. – Потемкин откусил пирог. – Браки в такой степени родства Церковь не признает.

На лице Орлова отразилось смятение. Он понимал это, а все равно не смог с собой совладать. Не захотел. Когда Катюша сама пришла к нему ночью после памятного катания, одетая луной и сквозистым индийским батистом, он принял все, что она готова была отдать, и ни о чем не жалел. Пока она была рядом, наплывы черноты, так страшившие Григория, не повторялись.

– Знаешь, что скажут в городе, когда узнают о твоем милом приключении? – спросил Потемкин. – Что ты по пьяни изнасиловал девчонку. Ну и горазд же ты в дерьмо влипать! – От Грица мигом отхлынули обиды на Орлова, сменившись жалостью, какая бывает к собаке с перебитой лапой. – Что думаешь делать?

– Все равно женюсь. – Гришан задышал тяжело и часто. – Пошли бы вы все на…

– Успеется. – Потемкин допил чай. – Слушай, я поговорю с иерархами и, может быть, не обещаю, но может быть, что-то удастся сделать.

Орлов переменился в лице.

– Гриц, голубчик, пожалуйста! Замолви за меня словечко. Может, все еще будет хорошо…

В его глазах появилась такая мольба, что Потемкин отвернулся.

– Ведь мы враги с тобой, – тихо сказал он. – Врагами и останемся. Что бы я для тебя не сделал.

Гришан натужно заскрипел диваном.

– Видно, так на роду написано. Тянет нас друг к другу. А сойтись не можем.

Потемкин вышел из чайного домика и побрел по дорожке. На взгорье у флигеля давешняя девушка в атласном платье играла с горничными в волан. Заметив его, она спряталась за дуб и наблюдала настороженно, с испугом. Эта крошка чаяла в Гри Гри своего защитника и еще не знала, что этот большой сильный человек всегда предает тех, кто ему дорог.

Только на обратном пути в карете Потемкин вспомнил, что так и не поговорил с Орловым о главном – проект полномочий Панина остался у него в кармане. Но поворачивать Гриц не стал. Пусть будет, как будет.

Вышло блестяще. В понедельник утром до Совета Орлов явился к государыне – они всегда перед заседанием вместе пили кофе и болтали, как в старые времена, – и нашел у нее на столе черновик рескрипта, подготовленный Никитой Ивановичем. Полюбопытствовал. Не дочитал до конца. Схватил нежный севрский фарфор в руку и раздавил чашечку-наперсток в кулаке.

– Вы что тут, очумели? – заорал он, забыв приличия. – Может, братцу господина Панина еще трон уступить? Шапку Мономаха он не примеряет?

Из будуара прибежала Като. Замотала порезанную ладонь Гри Гри кружевным платком.

– Тише! Тише! Я все знаю. Не ты один возмущен. Такой власти Панин не получит.

На Совете государыня зачитала новый проект рескрипта. Никита Иванович хотел возражать, оскорбился, встал в позу, огласил свои требования. Но Потемкин, Разумовский и Орлов так напористо стали отбивать шары – причем Гришан кричал громче всех, – что постепенно потявкивать начали и другие.

– Действительно, господа! Виданное ли дело вводить военное положение там, где нет никакой войны? Зачем вашему брату Москва? Пусть едет под Казань, где жарко! А за Кремлевской стеной отсиживаться и Кар был горазд! Что за идея военному начальнику руководить судами? У нас все власти объединяются только в лице монарха!

Общими усилиями Панина повязали. Граф стоял красный, негодующий и понимал, что проиграл. Он уже вызвал брата в столицу и обещал ему место командующего. Можно было картинно отказаться от всего, но где гарантии, что его станут умолять и ползать перед ним на коленях? Как он посмотрит в глаза Петру, если сейчас вторично не добьется для него командования? Лучше уж согласиться и играть с теми картами, которые на руках. Все равно партия только начинается. Посмотрим, кто и при каких козырях ее закончит.

В результате императрица с одобрения Совета подписала рескрипт, подготовленный Потемкиным.

– А вы, батюшка, плут! – тихо прошипел ему граф, выходя из зала заседаний.

– Я быстро учусь, – Гриц улыбнулся с подкупающей теплотой. – При таких наставниках надеюсь пойти дальше педагогов.

– Вы полагаете, мне доставит удовольствие смерть моей матери?

Скатерть была залита кофе, разговор прервался, не начавшись.

– Я полагаю, Ваше Высочество не позволит сыновним чувствам взять верх над разумом.

– И тем не менее, я слышать не хочу!

– Больше не услышите.

Граф Панин умел быть удивительно сговорчив. Но Павлу всегда казалось, что наставника невозможно переубедить: «Дитя мое, я знаю, что говорю…» И кому какое дело, что Павел давно не младенец? Он перестал быть ребенком в тот день и час, когда узнал правду о матери. Его мать – шекспировская королева Гертруда, разделившая власть с убийцей собственного мужа. А Гамлет… Гамлет совсем не хочет умирать молодым. Его счастье у ног Офелии, его гибель – на клинке Лаэрта. Но кто ныне Лаэрт? Чья шпага нацелена принцу в грудь?

– Этот человек очень опасен, – внушал граф, прикрывая салфетками кофейные пятна. – Он только что лишил вас верного шанса занять трон. Как ему удалось сговориться с Орловым? А найти общий язык с гетманом? И эти двое – виднейшие сановники – как мопсы на задних лапках, побежали исполнять его волю! Мой брат остался без полномочий. А вы, дитя мое, без короны. Уже в который раз!

Павел поморщился. Он болезненно воспринимал свое положение и ненавидел, когда ему напоминали об этом.

– Но ваш брат постарается нам помочь? – осторожно осведомился царевич.

– В этом его долг, – Никита Иванович с достоинством поклонился. – Как долг каждого честного патриота. Но фаворит может помешать нам. Разве не он отнял у вас любовь матери?

«Раньше вы так говорили про Орлова», – вздохнул Павел.

– Еще недавно ваша матушка часто беседовала с вами о государственных делах, – напомнил Панин. – Обещала ввести в Совет. Дать гвардейский полк. И что же? Кто теперь командует преображенцами? Кривой. Кто заседает в Совете? Опять Кривой. Похоже, Ее Величество излила на него всю нежность, предназначенную вам.

«Я знаю, что моя мать – шлюха!» – чуть не заорал Павел, но сдержался.

– Что вы предлагаете? – устало спросил он.

Панин обвел глазами комнату. У окна великая княгиня Наталья играла в шахматы с молодым Разумовским. Они весело смеялись и, казалось, не прислушивались к разговору. Золотистый локон Андрея щекотал щеку царевны, но та не отстранялась. В последнее время Павел, прежде такой внимательный к супруге, отдалился от нее. Властная и требовательная, она все еще влияла на него. Но, похоже, наследник уже искал убежища от ее честолюбия.

В правом углу перебирала струны арфы юная протеже Панина – фрейлина Нелидова. На нее царевич бросал нежные взгляды. Вот его Офелия. Никита Иванович не просчитался. Пока эти двое разыгрывают романтические сцены, у него есть время действовать.

– Год назад мой племянник Куракин ездил в Швецию с известием о свадьбе Вашего Высочества, – задумчиво протянул граф. – Там он сблизился с королем, был посвящен в Рыцарском Доме и получил в знак вечной дружбы перстень короля Густава Вазы. Андрей, – позвал Панин, – идите сюда, есть неотложное дело.

Разумовский не без сожаления оторвался от игры.

– Что вы все-таки предлагаете? – повторил Павел. – И при чем здесь перстень Вазы?

Никита Иванович помял пальцами подбородок.

– Думаю, что Швеция сможет нам помочь.

Если бы Людовик XIV родился в Швеции, он, без сомнения, получил бы имя Густав. Солнце короля потеряло бы теплый блеск фарфоровых небес Версаля и стало бы седым от колкого дыхания Балтики. В остальном «маленький танцор» старался походить на своего великого кумира. Было время, когда кронпринца обвиняли в легкомыслии и пристрастии к балету. Но плеск ярких атласных тряпок на сцене был лишь мимолетным увлечением. На самом деле Густав III носил в груди сердце драматического актера. Его стихией стали монологи перед изумленной публикой, а подмостками – замковые дворы и площади Стокгольма.

Это он доказал во время государственного переворота 1772 года, когда, по совету матери, отобрал наконец власть у риксдага.

В тот день и час, когда под стенами Фредрикстена Карла XII настигла шальная пуля, деспотизм в Швеции умер, казалось, навсегда. Взойдя на престол, сестра короля Ульрика Элеонора передала власть парламенту и наступила эра «золотой вольности». Правда, перед смертью муж королевы кронпринц Фредерик Гессенский, высунувшись из дворцового окна, кричал, что это он выстрелил шурину в висок в окопах под датской крепостью. Но к тому времени тайны августейшей семьи уже мало кого волновали. Монарх перестал быть для подданных по-настоящему важной персоной.

Управлением занялся риксдаг. Что из этого получилось, всякому ведомо. Депутаты немедленно разделились на две партии – шляп и колпаков. Шляпы содержались на луидоры, колпаки – на рубли. Если луидоров становилось больше, Швеция ссорилась с Россией и шла разорять Данию. Если в депутатских карманах звенели рубли, воинственный пыл викингов засыпал.

Народ все знал и с каждым годом роптал громче. Негодовали офицеры и прачки, пасторы и рыбаки, матросы и собиратели чаячьих яиц. Временами недовольство выходило из тесных кабаков и чердачных комнат. Тогда били и шляп, и колпаков, и всех, кто говорил не по-шведски, даже если это были итальянцы-кондитеры.

Ропот проник и в королевскую семью. Первой голос подняла, как водится, женщина. Ведь у этих трещоток язык некрепко приколочен к гортани – болтается и норовит выскочить изо рта при первой возможности. Супруга тихого и покладистого Адольфа Фредерика – Лувиса Ульрика, родная сестра Фридриха Великого, не могла стерпеть положения плодной телки под королевским балдахином. Она жаждала власти. Ведь ее новый дом был когда-то не менее доблестен, чем дом Бранденбурга!

Но супруг оказался начисто лишен честолюбия. Он находил свою жизнь без тревог очень приятной. Его огорчало, что сыновья пошли в мать – властная прусская порода так и била в глаза всем, кто знакомился с молодыми принцами. После смерти отца Густав осмелился обнаружить королевские амбиции. Во время панихиды молодой монарх говорил надгробную речь:

– Жители Швеции! Вы привыкли видеть на своем престоле королей могущественных и сильных, грозных с врагами и милосердных к подданным. Но сегодня земля принимает кротчайшего и благочестивейшего из людей, чья любовь к родине была безмерна. Однако она не согревала нас, ибо сама поминутно гасла от ледяного ветра из парламента. Прощай, отец! Спи спокойно! Клянусь, я не допущу, чтобы между мной и моим народом встал кто-то третий!

Собор замер, а потом, словно глотнув воздуха, прогремел:

– Слава королю шведов!

Этот клич не слыхали со дня кончины Карла XII в 1718 году.

Депутаты забеспокоились и решили подальше от греха женить Густава. Много было коронованных бунтарей, забывавших о славе в нежных объятиях супруги. Но Лувиса Ульрика не дремала. Она подобрала сыну жену, которая не могла расположить его к себе. Датчанка София Магдалена была гренадерского роста девицей, застенчивой до заикания. За первые годы брака король и королева не обменялись и парой слов.

По утрам Густав много упражнялся перед зеркалом в мимике и риторике. Это дало Софии повод заметить, что муж любит только свое отражение. В ее словах была горькая правда. Королю не везло ни с женщинами, ни с мужчинами. Он обожал самого себя и, если бы в один прекрасный день из хрустального стекла вышел его образ, облаченный в дамский наряд, Нарцисс был бы счастлив.

Потерпев фиаско в семейной жизни, Густав с еще большим рвением погрузился в политику. Он ждал случая избавиться от опеки риксдага. Час пробил в 1772 году, когда Россия завязла в войне с турками и поток рублей обмелел. Сотни сторонников молодого монарха были готовы поднять восстание в отдаленных крепостях, а потом все вместе двинуться на Стокгольм. Но никто не ожидал, что сам государь начнет импровизировать в столице. Для такого предприятия он казался слишком хрупок, впечатлителен и склонен к игре… Игра-то и решила дело.

Утром девятнадцатого августа 1772 года Густав в одной рубашке, белых лосинах, высоких черных ботфортах и с черным же атласным шарфом вокруг пояса вышел в замковый двор, где производился развод караулов. В руке он держал обнаженную шпагу, голова не была покрыта треуголкой.

– Солдаты! – обратился он к столпившимся рядовым и унтер-офицерам. – Пришел наш черед послужить Швеции! Отечество терзают хищные иностранцы, а риксдаг закрывает глаза на разграбление страны! Родина ждет от нас жертвы! Я готов отдать за нее свою жизнь! Готовы ли вы?

Ему ответил дружный гул голосов, и, ведомые королем, служивые ринулись наверх по гранитной лестнице. Их сапоги прогрохотали по паркету. Не прошло и пяти минут, как восставшие заполнили просторный Зал Докладов. Там их встретили изумленные офицеры, чуть было не взятые под стражу. Но монарх хотел быть отцом всех подданных. Он остановил рядовых и потребовал от командиров:

– Идите с нами! Восстановим былую славу Швеции! С портретов мои предки-короли взирают на нас! О, какой стыд испытали бы Густав Ваза и Карл XII, если бы увидели наше дворянство, забывшее о доблести викингов и пресмыкающееся перед горсткой болтунов в парламенте! Я ваш конунг! Вы моя дружина! Да здравствует Швеция!

– Ура!!! – закричали все и побежали целоваться с солдатами.

Вместе они хлынули во двор, кое-как построились и принесли Густаву клятву верности. Затем ворота тяжело растворились, мост упал, король и воодушевленные им войска – всего около сотни человек – двинулись на Стокгольм. В тот момент трудно было сказать, чем для Густава кончится его эскапада. Но чуть только Его Величество вступил в столицу, поражение сторонников «золотой вольности» стало очевидно. Город ликовал.

Одно известие о том, что король идет возвращать себе власть, взбудоражило и улицы, и предместья. Даже из ближайших деревень в Стокгольм потянулись люди, кто с цветами, кто с вилами в руках. В этот день нация была единодушна. Она любила молодого короля и ненавидела депутатов-предателей. Она швыряла букеты из окон под ноги скачущих драгун и выбивала двери в домах у несогласных.

Флот без раздумий присоединился к Густаву. На стене дома возле порта кто-то нарисовал углем кота, от которого во все стороны прыскают мыши в потешных шляпках и колпачках. Так оно и было. Все покорилось молодости и жертвенному обаянию Густава.

«Сын! Вы мой сын!!! – в восторге писала Лувиса Ульрика из Берлина. – Я так горжусь вами!»

Седое северное солнце взошло над Стокгольмом.

Через два года после триумфального захвата власти Густав III решал самый важный вопрос своей жизни – как добыть наследника, не прикасаясь к жене. Дело сложное, если учесть, что дитя все-таки должно было произойти от самого короля, а не от подставного лица.

– Давайте я обрюхачу вашу дражайшую половину! – со смехом предлагал брату герцог Карл, чьи любовные похождения были общеизвестны.

– Вы ничего не понимаете, – махал на него руками Густав. – Я обожаю и вас, и мать, и наших младших именно потому, что вижу в вас отражения самого себя. Вы – мои слепки. Очень разные, но из того же теста. А София – чужой человек. Во всем! Я не могу делиться собой! Нарушать свою полноту! Дробиться и смешиваться.

– О да, вы для этого слишком совершенны! – закатывался Карл. – Но чтобы зачать ребенка, надо кое-чем пожертвовать.

– Нет, нет и нет, – Густав уже в который раз вскакивал из-за шахматного стола и начинал ходить по комнате. – Отдать королеве самого себя! Не слишком ли жирно для этой датской молочницы? На кого будет похож мой сын?

– В первую очередь на вас, сир, – герцог Карл склонил голову. – Вы будете видеть в нем свои черты.

– Но и черты королевы! – взвился Густав. – Я буду испорчен! Искажен! О, какая мука, заранее знать, что творение забраковано!

Карл хлопнул ладонью по столу.

– Вы испытываете терпение подданных! Скоро они догадаются, что у вас в штанах цветок нарцисса, вместо боевого тарана! Вы обещали им вести себя как конунг и завоеватель. Так ступайте и лишите королеву девственности! Она устала ждать!

– Это насилие!

– Пусть насилие.

– Насилие надо мной, болван!

В самый разгар их спора в ореховую гостиную постучали. Оба с раздражением обернулись через плечо и в этот миг были удивительно похожи друг на друга. Дверь скрипнула, на пороге появился Якоб Магнус Спренгтпортен, ближайший советник Густава, почти фаворит. Впрочем, это кукольное слово не выражало полноту и тяжесть его власти.

Недовольство, как по команде, исчезло с лиц братьев. Они знали, как держаться с этим вспыльчивым, подозрительным человеком. Именно благодаря его усилиям короля во время переворота поддержали многочисленные гарнизоны в Финляндии. Скромный драгунский полковник имел влияние в армии, руководил патриотическим клубом «Шведская почва», а главное – стал главой Рыцарского Дома, объединявшего всех военных героев страны.

С любезной улыбкой Карл уступил Спренгтпортену свое место. Якоб Магнус бросил быстрый взгляд на шахматную партию, оценил ее как проигрышную для короля, ухмыльнулся и сообщил:

– Сир, срочные новости. Из Петербурга прибыл секретный курьер от графа Панина. Он передал перстень Ваза. Думаю, вы примите его немедленно.

Последняя фраза звучала как приказ, и Густав поморщился.

– Я бы хотел, чтобы при разговоре присутствовал мой брат Карл.

– Как вам будет угодно, – Якоб Магнус поклонился, неодобрительно стрельнув глазами в сторону молодого герцога. Тот становился опасен, король выдвигал его в руководство флотом. Полковник даже подумывал, не затеять ли с Карлом ссору в одном из загородных дворцов, подальше от чужих глаз. Шведские законы позволяли им стреляться, а Спренгтпортен был грозным дуэлянтом. Впрочем, промах на охоте тоже годился.

– Пусть посыльный войдет.

В ореховую гостиную проводили Андрея Разумовского. Молодой человек уже переоделся с дороги в придворный костюм и, хотя его лицо хранило следы усталости, на губах играла любезная улыбка. Изысканные манеры изобличали в нем истинного аристократа – принца крови – того, кто почует горошину под двенадцатью тюфяками из пуха. Не предложить ему сесть было невозможно.

– Нынче на Балтике шторма, – начал герцог Карл. – Как прошло плавание?

– Благодарю, Ваше Высочество, ужасно. – Андрей обворожительно улыбнулся. – Если бы не флакон с сеной по рецепту Людовика XIV, мне не удалось бы победить мигрень.

– Возможно, вам стоит отдохнуть? – предположил король.

– Расторопность – добродетель дипломата. Граф Никита Иванович ждет меня назад. Он поручил говорить с вами о деле тайном и обоюдовыгодном.

Внимание, написанное на лицах собеседников, ободрило Разумовского.

– Должно быть, вы осведомлены о наших неурядицах…

– Неурядицах? – с презрением рассмеялся Спренгтпортен. – Да у вас война во внутренних губерниях.

– Уверяю вас, мятеж почти подавлен, – тон Андрея оставался столь же любезным, но взгляд синих глаз стал цепким и неодобрительным. Этот солдафон может все испортить! Разумовский предпочел бы говорить с королем наедине. – Злодеи бегут. Но нам, друзьям Его Высочества, еще надо уладить кое-какие дела, пока всеобщее внимание приковано к мятежу.

– Эти дела как-то затрагивают Швецию? – подал голос Густав.

Андрей кивнул.

– Если мы договоримся, то со стороны России возможны самые неожиданные уступки, способные превратить нашу границу в оазис мира и согласия.

Шведы переглянулись.

– Для такого оазиса потребуется много земли, – прозрачно намекнул Карл.

– Цена услуги, которую я приехал обсудить, высока.

– В чем она состоит?

– Наследник престола Павел, как вы знаете, давно достиг совершеннолетия, – начал Разумовский издалека. – Власть была вручена его матери только до этого срока. Однако она не торопится передать сыну бразды правления. Преданные слуги Его Высочества стараются восстановить справедливость. Граф Панин считает, что вскоре обстоятельства на Волге будут таковы, что Ее Величество согласится, ради безопасности, покинуть страну до полного подавления мятежа и укрыться в соседней державе. Что, если такой державой станет Швеция?

– Не понимаю, какая нам выгода… – начал было Спренгтпортен, но Андрей не позволил себя перебить.

– Пока государыня будет здесь, сторонники великого князя успеют провозгласить его монархом и короновать. После чего она вернется домой уже в качестве вдовствующей императрицы. Но мы были бы еще более благодарны, если бы вы сумели задержать ее здесь на неопределенный срок.

– Это как? – опять встрял Спренгтпортен. – Арестовать, что ли? Посадить в крепость?

– Такие случаи в истории известны, – заверил его Разумовский. – Вспомните, как Мария Стюарт бежала из Шотландии в Англию, спасаясь от восстания своих подданных. Убежище обернулось для нее почетным пленом.

– А потом и отсечением головы, – напомнил Карл.

– Мы не будем возражать, – чарующая улыбка снова тронула губы Андрея. – Думаю, Павел Петрович окажется не более трепетным сыном, чем король Яков.

Над столом повисла долгая пауза. Ни Густав, ни Карл не знали, что сказать. Неловкое молчание прервал Спренгтпортен:

– На какие земли мы можем рассчитывать?

Глава 13

Покушение

Федя приехал в Петербург из Молдавии вместе с племянником своего барина Александром Самойловым и с Тигром. Потемкин принял маленького камердинера хорошо. Целовал Тигра в морду, Федю оделял целковым и горстью засахаренных орешков.

– Видал, брат? Это Зимний. Сейчас тебя переоденут, постригут. Лошадь отведи в конюшню и отдай императорским конюхам. Они позаботятся. Все. Устраивайся пока.

И ушел. После чего Федя не видел барина дня два. А в таком большом каменном муравейнике искать боялся. Его и правда нарядили в шелковую рубаху и бархатный казакин. На смену дали настоящий камзол, только маленький. Постригли коротко-коротко, точно после болезни, на голову напялили паричок из белой овечьей шерсти. Красивая штуковина, но носить неудобно – кожа чешется. Мальчик решил надевать только на выход.

Сперва Федя боялся нос высунуть из внутренних покоев. Потом чуть-чуть освоился и пошел бродить по дворцу. Его ниоткуда не гнали – желтая атласная ливрея с золотым шитьем – лучший пропуск для лакея. Парнишку удивило, как просто проникнуть в любой уголок. Только скажи, что ты идешь выбивать ковры, чистить шандалы или несешь записку от одного здешнего обитателя к другому. Всем это казалось естественным. А его настораживало.

Не даром он полгода провел в военном лагере, где только и разговоров, что о лазутчиках. Фельдмаршал Румянцев был с часовыми зверь. Попробовал бы у него кто-нибудь не досмотреть человека, шедшего через посты. Здесь же народ жил беспечно. Караульные в упор не видели прислугу. Федя даже придумал для себя игру. Каждый день он решал: «Сегодня проберусь на кухню и незаметно сыпану шепотку пудры в черепаховый суп». Получалось. «Это был яд, – говорил себе мальчик. – Все уже мертвы».

Он ни с кем не делился своими открытиями. Но постепенно стал приглядываться к другим лакеям. Потом к истопникам, горничным, конюхам… Дворцовая прислуга накатывала на Зимний волнами. Раньше других, в пятом часу утра, шли истопники. Бородатые дядьки, все из-под Новгорода. Дюжие, веселые, со связками наколотых полешек за плечами. За поясом у каждого топор – вдруг придется еще пару разочков долбануть по дереву. Они напоминали разбойников с Муромской дороги и в воображении мальчика играли роль злодеев.

Следом шуршала вениками целая стая уборщиц. С ведрами, тряпками и пучками пахучих трав, которые они, уходя, подбрасывали в огонь для духа. Их сменяли горничные, просыпавшиеся всего на часок раньше хозяев, чтобы привести в порядок платье и согреть воду для умывания. Лакеи являлись последними. Их функции были разнообразны, но не требовали отказа от сна. Они исполняли малейшее желание обитателей резиденции в течение всего дня.

Негласные наблюдения Федора дали свои плоды. Однажды он чуть не раскрыл преступление. Смешно вспомнить, чем окончился его полицейский раж. Раз утром мальчик увидал кучку лакеев, тащивших из белой столовой длинную скатерть, полную разных припасов. Не было сомнения, что подлецы стянули их со стола. Кроме них, никого поблизости не было, и Федя последовал за ворами в надежде позвать на помощь, чуть только подвернется случай.

Проходя одной из комнат, слуги не удержали край – видать, туго набили – и из узла на пол посыпались яблоки, ананасы, с грохотом выкатились вазочки подсохшего за ночь жиле. Шум разбудил обитательницу соседних покоев. Заспанная дама в белом чепце с лентами появилась в дверях. Лакеи застыли на месте, а потом все разом повалились на колени.

– Не вели казнить, матушка! – загалдели они. – Прости и помилуй! Согрешили против тебя! Воры окаянные!

– Да куда ж вы, православные, столько тащите? – осведомилась она.

– Детушкам полакомиться, – слезно ныли воры. – Остатки со вчерашнего стола. Их шталмейстер все равно прикажет выкинуть собакам. А тут добра!

– Ладно, – кивнула дама. – Ступайте сюда, – она отошла, пропуская их через свою комнату. – Если пойдете прямо в сад, караульные не заметят. А здесь вас кто-нибудь сцапает. И не будет вашим детям гостинцев.

Грабители прошмыгнули мимо нее, не переставая на ходу кланяться. Федор негодовал на неизвестную даму – какое она имела право? – пока на одном из торжественных выходов не рассмотрел хорошенько государыню. Тут-то все и открылось. Так она сама позволила себя обокрасть?

Против ожидания поступок императрицы восхитил мальчика. Ей сделалось их жалко! Да, но ведь ее могут обидеть при такой доверчивости! С этого дня юный камердинер утроил бдительность. Но по-настоящему защитить прекрасную госпожу ему удалось совершенно случайно.

Утром сон крепок. Четвертый час – и по нужде-то вставать лень. Напился вчера дурень вишневого сока! Благо, жили в летнем Царскосельском дворце – окна прямо в сад. Федя выскользнул в мраморные сени и хотел было шнырнуть в боковую дверцу, там – на чугунные ступени, да прямо в куст гортензии. Но заметил в конце анфилады фигуру дюжего мужика. Истопник, наверное. Только, что истопнику в такую рань делать? Его товарищам не меньше часа еще на тюфяках дрыхнуть.

А всего подозрительнее – погода жаркая. Зачем топить?

Между тем мужик шел себе, не оглядывался. За поясом топор. В руке веревка от связки поленьев. Но самих поленьев нет. Мальчик про нужду забыл. Даже если бы обмочился, не заметил. Ибо двигался дядька в сторону покоев государыни, откуда до комнат Фединого барина рукой подать. Ее Величество нарочно убрала пост из мраморных сеней, чтобы им с хозяином сподручнее было навещать друг друга.

Неужели Федя теперь один ответчик? А мужичина – с первого погляда видно, что вор, – топает себе прямиком к императорской спальне. Толкает рукой дверь. Та поддается тихо, без скрипа. За ней темно. Истопник кладет руку на топор, заносит ногу через порог. Тут мальчик кричит во все горло. Как его еще в лагере на Дунае выучили:

– Тревога! Тревога!!!

Сзади было видно, как дрогнула широченная спина. Злодей обернулся. У, какое лицо злющее! Споймали его! Споймали на месте!

Увидев камердинера, истопник хотел ринуться к нему, но в глубине спальни уже вскочили с кровати. Уже Федин барин в одной рубашке возник за плечами у разбойника, прыгнул на него, покатился по полу. Оба большого роста, оба сильные, не сказать сразу, кто одолеет.

Государыня трясла колокольчиком. Парнишка орал. На шум наконец прибежала стража. Помогли Потемкину скрутить злодея. Потащили прочь. Сначала в караулку, а потом в Тайную экспедицию. Там разберутся.

Феде же пришлось идти к царице, рассказывать, что видел. Она была скорее ошеломлена, чем испугана. Сидела на кровати, с удивлением слушая мальчика, а тот, не робея, выложил ей все и про истопников, и про легкость отравить пищу на ее кухнях, и про тот давний случай со скатертью. Говорил, а она с каждой минутой смотрела на него все жалостней и жалостней.

– Григорий Александрович, – наконец обратилась женщина к Потемкину. – Откуда у вас это дитя? Его голова полна страхов и подозрений.

Барин с раскровавленной губой стоял возле столика и пил прямо из графина.

– Като, это несчастный ребенок, – отозвался он, вытирая ладонью рот и морщась. – У него все погибли. Я подобрал его в караване невольников. Не удивительно, что от пережитого… – Потемкин постучал пальцем по лбу.

Федя диву давался. На них только что напал разбойник с топором, а они называли его «подозрительным»!

– Я бы хотела подарить тебе что-нибудь, – ласково молвила государыня. – Ты чего хочешь?

– Щенка, – мальчик поразился такой недогадливости.

– Щенок левретки подойдет?

Федор помотал головой.

– Большая должна быть собака. Сторожевая. Чтобы охраняла.

– Хорошо, – императрица обернулась к Потемкину. – Вы ведь не возражаете против собаки?

Гриц пожал плечами. Что он мог иметь против щенка своего камердинера?

– Федя, ты приходи ко мне просто так, – на прощание сказала Екатерина. – Мы могли бы поболтать. Я тоже люблю собак.

Покушавшимся оказался Иван Киселев, работный человек с Воскресенского завода под Оренбургом. Он повинился на дыбе, хотя императрица строго запретила допрос с пристрастием. Киселя подослал Самозванец. Тот нанялся истопником, изучил дворец и предпринял попытку зарубить государыню. Все вроде бы сходилось. Злодея приговорили к повешению, но в последний момент Екатерина заменила смерть каторжными работами. Колодника клеймили, вырвали ноздри и отправили этапом в край, откуда он так недавно явился.

Казалось, покой восстановлен. Но случившееся не прошло для Като даром. Она стала бояться. Вернее, разжала кулак, которым вот уже год давила страхи. Прежде императрица всегда успевала поймать упавшую со стола чашку, прежде чем та разобьется. Теперь ее руки дрожали. Екатерина не верила, что поспевает за своими врагами, что ведет, а не ведома.

Она ни минуты не сомневалась: за покушением стоит не только Самозванец. А может быть, вовсе не он. Пугачев скакал, как заяц, от Михельсона. Ему ли до тайных убийц? Да и дело было обставлено слишком топорно. Мужик с бородой и разбойничьим орудием убийства. Ее специально наталкивали на очевидный вывод. Этого Като не любила. Она привыкла сознавать, что змеиный клубок под боком опаснее любого мятежника.

Да и поведение Панина, сразу начавшего запугивать ее, открыто требуя отъезда за границу, изобличало его интерес. За годы, проведенные в одном кабинете, Екатерина научилась видеть вице-канцлера насквозь. Но и он знал малейшие слабости императрицы. Сейчас государыня не просто была на пределе – она перешагнула рубеж. Чем сильнее на нее давить, тем скорее сломается.

Понедельник. Совет. Мрачные лица. Императрица подавлена. У Панина вкрадчивый голос:

– Ваше Величество, сообщения с Волги тревожны. Мой брат пишет, что потребуется много сил для искоренения крамолы. Крепостные перебегают в шайку Самозванца тысячами. Бунт, как Гидра – на месте одной отрубленной головы вырастает две новых.

– Кажется, вы уверяли меня, что в руках у вашего брата дела пойдут на лад? – тянет Екатерина. – А теперь рассеиваете панические настроения.

– Помилуй Бог! Да ведь только что вы едва избежали смерти!

Вельможи кивают головами. Правота графа очевидна. От Самозванца нигде не скрыться. У его сообщников длинные руки.

– Везде пролегли нити заговора, – Никита Иванович разводит руками. – Если и во дворце нет безопасного места, то что говорить о столице? Быть может, сейчас готовится новое покушение. Мы ничего не знаем.

– Так утрудите полицию, – резко бросает государыня. – Это ее прямая обязанность.

– Полицейских мер недостаточно, – настаивает граф. – Надобно устранить саму возможность цареубийства. Мы, ваши верные слуги, всеподданнейше молим вас на время покинуть страну. Я как честный человек…

– Честный человек, – повторяет Екатерина и встает. – Честный человек…

За обедом она много молчит, и, когда к жареным перепелам во французских сухариках подают красное бордо, поднимает бокал:

– За честных людей, господа!

Все пьют. Один гетман Разумовский ставит полный стакан на место.

– А вы, Кирилл Григорьевич, отчего не любите честных граждан? – Губы Екатерины дрожат.

– Боюсь мор будет, – ухмыляется хохол.

Ночью, когда Гриц и Като лежали бок о бок, женщина плакала. Он взял ее руку и приложил к губам мокрый кулачок.

– Что ты решила?

– Не знаю, – Екатерина заворочалась. – Возможно, уехать – единственный выход.

– Тебе надо поговорить со священником.

Императрица поморщилась.

– Многие иерархи стоят за великого князя. Я не знаю, кто следующий меня предаст.

Потемкин не стал ее убеждать. Есть вопросы, в которых давить бесполезно. Придуманный им выход был прост и оскорбителен для дамы сердца. Он решил окунуть Като в святой источник, причем без всякого ее ведома.

Таковой имелся в местечке Конная Ляхта под Петербургом. Он бил в сосновом лесу из разлома гранитной глыбы, расколотой молнией на две части. В древности его почитали чухонцы, потом возле Гром-камня жил отшельник, построивший часовенку и молившийся над водой. Тонкая струйка превращалась в ручей, бежала между корней сосен и широко разливалась на краю лесного луга, подмыв песчаные берега. Место этого разлива кони могли миновать по колено в воде.

Ляхта славилась охотой. Зверья там водилось больше, чем людей, и Гриц уговорил императрицу развеяться. В старые времена она обожала пострелять. Большой облавы поднимать не стали – не то настроение. Поехали втроем: Екатерина, Потемкин и берейтор Афанасий Тележников, старинный спутник государыни в лесных потехах. Он привел из конюшни жеребцов Бриллианта и Каприза. Но Григорий настоял, чтобы Ее Величество прокатилась на Тигре. Такого скакуна у нее еще не было! Чтобы сделать ему приятное, Като села на турецкий трофей и нашла шаг лошади удивительно ровным.

В том-то и заключался подвох. Потемкин много занимался с конем в манеже. Тигра и прежде хорошо выдрессировали, но теперь он слушал русские команды и даже научился по свисту хозяина падать на бок – очень полезный трюк на поле боя.

Като расслабилась от нетряской рыси, скакун не требовал поминутного внимания, сам шел, куда надо. Большое болото на краю леса подарило каждому из охотников по связке уток на ремень. Дальше решили поискать дорогу посуше. Жаркая медь сосновых стволов притягивала глаз. Лошади брели шагом – иначе среди подлеска не поедешь – и это изрядно утомило всадников. Когда через час они выехали на луг, то пустили коней вскачь.

Тигр летел первым. Взбивая брызги, он понесся через ручей и уже на середине услышал свист хозяина. Умная лошадь мигом повалилась на бок, подняв целый водомет. Екатерина ахнуть не успела, как оказалась мокрой с головы до ног. Точно ее макнули в купель. И уже в следующую секунду, повинуясь второму свистку, Тигр вскочил на ноги и вынес всадницу на берег.

Объяснение было бурным. Неделю Като не разговаривала с возлюбленным. А берейтор Тележников обходил стойло турецкого черта стороной – шальная лошадь, того гляди зашибет!

Но странное дело – то ли помогло купание в ледяной воде, то ли встряска – Ее Величество вышла из подавленного состояния. Там, на берегу, она надавала Грицу пощечин. Выкричала и выколотила из себя страх, навалившийся после покушения.

Теперь настроение государыни было самое деловое. Като изъяснялась гневно и насмешливо, не терпела возражения и менее всего была склонна слушать Панина. На следующем Совете тот попытался напомнить о недавнем разговоре:

– Шведское судно для Вашего Величества уже стоит на рейде в Кронштадте. И если всемилостивейшей государыне будет угодно…

– Мне угодно, милейший Никита Иванович, чтобы вы перестали выживать меня из дому, – отрезала Като. – Я никуда не поеду.

Орлов и гетман Разумовский зааплодировали, остальные переглянулись. Накануне граф убеждал их, что дело решенное.

Утро вечера мудренее. Ложилась Казань, как в гроб, встала – Светлое воскресенье. Михельсон остановился в крепости, надеясь сменить лошадей. Да кем их теперь сменить на пепелище? Из почти трех тысяч домов осталось около пятисот. Огонь съел двадцать пять церквей, три монастыря и Гостиный двор. Блуждая по угольям, обыватели отыскали тела трехсот убитых, более восьмисот человек пропали без вести. Никто не сомневался, что их постигла страшная участь.

Оставшиеся в живых побрели в лагерь Самозванца в надежда отыскать свои вещи. Выставленный Михельсоном караул отдавал имущество на слово, а потому пошло воровство и мародерство. Был даже пущен слух, будто курляндский немец мог-де поспеть и предотвратить разорение города, но нарочно промедлил. Дал Пугачеву покуражиться, чтобы потом захватить награбленные Злодеем богатства.

Прибыв в Казань, Петр Панин потребовал у храброго полковника отчета, и тот, смертельно обидевшись, покинул город столь же легким отрядом, как и вступил в него.

– Я и подсвечника в седельной сумке не увожу! – сердился Иван Иванович. – За что он меня?!

Пришлось Павлу Потемкину лично писать государыне о невиновности честного служаки и о завистливом глазе нынешнего командующего. А той – читая донесения, только вздыхать. Еще Самозванец гулял на свободе, а между ее людьми уже начались свары. Панин не мог простить безвестному полковнику, к тому же немцу, громкой славы победителя и мягкости с побежденными. Бунт на то и бунт, чтобы выжигать его каленым железом.

Отовсюду потянулись колодники, держать их в сожженном городе было негде, кормить нечем, однако следствие исправно снимало показания, иных наказывало кнутом, и подальше от греха возвращало на поруки хозяевам. Павел Сергеевич откровенно боялся, что присланный из столицы башибузук перевешает всех пленных.

Расхаживая вместе с Михельсоном по лагерю, генерал обнаружил несколько обгоревших знамен, которые при рассмотрении оказались голштингскими флагами Петра III. Голубая парча и зеленый атлас были кое-где съедены огнем, но разобрать гербы ничего не стоило. У обоих офицеров глаза полезли на лоб. Как штандарты со складов Петербурга попали к Пугачеву?

Среди пленных поймали секретаря Самозванца тверского купца Дубровского, детину лет двадцати. Когда его вели мимо начальства, Павел Сергеевич приступил к нему с расспросами о судьбе флагов. Дубровский не запирался, он сам был захвачен Пугачевым под Оренбургом, куда ездил торговать, и с тех пор содержался при Злодее для писания манифестов. Знал Дубровский много. Злодей несколько раз диктовал ему письма для кого-то при дворе. Начинались они словами: «Ваша светлость», – но имени адресата не указывалось. Сей неведомый благодетель еще осенью пособлял Самозванцу деньгами, прислал две подводы армейских ружей и брался передать «отцовские благословения» от государя Петра Федоровича сыну Павлуше.

– Интересный субъект, – сказал Потемкин Михельсону и, обратившись к караульным, велел вести пленного в здание Следственной комиссии.

Каково же было возмущение Павла Сергеевича, когда, вернувшись в крепость, он узнал, что Дубровского, вопреки его приказу, свели в уцелевшие казармы, где заправлял Петр Панин. У последнего не было полномочий устраивать допросы. Но командующий тянул одеяло на себя, стараясь прибрать к рукам как можно больше власти.

Павел Сергеевич немедленно отправился к сопернику, взяв с собой караул и приказав трубачу дудеть в горн для важности. Как ни неприятно ему было разговаривать с командующим, но избежать объяснений он не мог.

– Милостивый государь, Петр Иванович, – заранее кипятясь, начал Павел, – к вам по ошибке доставлен мой подследственный Дубровский. Надлежит мне его забрать.

– Вон, во дворе, – махнул рукой генерал. – Под дерюгой лежит. Оступился дорогой. Упал головой на камень.

Павел Сергеевич, забыв о солидности, бросился на широкий двор. Там кучами сидели колодники, скованные длинной цепью, одной человек на двадцать. У забора валялись едва прикрытые распоротыми мешками тела умерших. Поутру их собирали на телеги и закапывали за городом. Сбоку валялся недавний детина. Его правый висок был вмят и почернел от крови.

– Ваше сиятельство, вы… – Губы у следователя тряслись. – Вы злодей! Вы ответите перед государыней!

– Да бросьте вы, генерал, причитать, как баба, – зевнул Панин. – Мало ли тут бродяг? Разве государыне до каждого дело?

Павел сжал кулаки. Напускное простодушие командующего только укрепило его подозрения.

– Этот человек был секретарем Самозванца – персона для следствия важная. А вы его убили. Полагаю, чтобы не сболтнул лишнего.

– Полегче с обвинениями, – мясистое лицо генерала окаменело. – Мне от Ее Величества даны такие полномочия, что я не только всякую падаль, но и вас самого могу взять под стражу!

– Слыхали мы про эти полномочия, – огрызнулся следователь. – Руки на меня коротки!

– А на кралю твою, подстилку пугачевскую? – не смутился Панин. – Нишкни.

Павел Сергеевич побелел.

– Только посмей, живо в Петербург отпишу о твоем самоуправстве!

Генерал сочно, с хрустом откусил яблоко:

– Здесь кругом мои войска. Захочу, ни одно твое донесение дальше казанских ворот не долетит. Так что сиди тихо, господин следователь. Не мешай мне злодеев давить.

– Вы, милостивый государь, сами хуже Злодея, – заявил Павел Сергеевич и посрамленный покинул двор казармы.

В тот же день он отписал помещикам и заводчикам, чтобы те явились под расписку разбирать своих людей, пригрозив, что, которые не возьмут, могут навсегда лишиться холопов в теперешнее грозное время.

Вскоре хозяева повалили за домашними бунтовщиками. Смотрели друг на друга волками. Но делать нечего. Одни брали, хоть глаза не глядели на разбойные хари своих же мужиков. Другие шли обратно в ярмо, понимая, что оно одно – защита от расправы.

А про расправы было уже далеко слыхать. Панин отдал приказ мятежников казнить на месте и для устрашения пускать виселицы и колеса с подвешенными за ребра вниз по реке. Тяжелая ноша легла Волге на руки. Покачиваясь, плоты шли мимо обезлюдевших берегов. К Павлу приходили длинные списки погибших: «В Царевококшайском уезде убито до смерти: полковница вдова Марья Теплова, помещица вдова Домна Поспелова с дочерьми, девицами Марфой и Анной, экономический крестьянин Нефед Багров, пехотный солдат Фаддей Спицын, священников два, дьячков два, один семинарист, малолеток один, все по именам незнаемы, подпоручик Игнатий Дудкин с женою, сыном, двумя дочерьми и прабабкой, отставного майора Сидора Ежикова вдовой Пелагеей…» Бумагами с фамилиями можно было оклеивать избу изнутри. Но у тех, кто ушел по Волге к Персидскому царству, не было ни имен, ни фамилий, ни счета.

Одним из первых владельцев явился за своими господин Твердышев. И забрал больше всех. Многие из его заводских содержались в Уфе, другие – в Оренбурге, до Казани добрались наиболее отчаянные. Но и их хозяин взял на поруки. Однако не всех. Семь человек, виновных в подстрекательстве к душегубству, оставил, боясь новой смуты. Крестьяне повлеклись домой, кто на подводах, кто пешком. Страшен предстал перед ними Оренбургский край. Негде жить, нечего есть. Избы сожжены вместе с заводами, бабы и дети у многих поумирали, пока прятались по лесам, а кого и башкиры побили. О стариках говорить нечего. Могил не сыскать.

Горько плакал хозяин над руинами своего первенца – Симского завода. Утробно подвывала ему толпа. Странное дело – ненависть вроде бы и не прошла, а выходило, что теперь Яков Твердышев своим заводским разбойникам единственная защита, единственная надежда. Ведь не бросил же их на кнут, рудники и клейма. За каждого ручался. Привез хлеба.

– Вот что, благодетели мои, – заводчик ударил шапкой перед толпой. – Разорили вы меня. Да и себя тоже. Но как ни верти, жить нам здесь вместе. Мне без вас заводов не поднять. Вам без меня – только с голоду подохнуть. Было вас десять тысяч, ныне гляжу и четырех не наберется. Даст бог, остальные живы.

Толпа понурилась.

– Идем отсюда к Богоявленскому заводу. Там кое-какое жилье осталось. И начнем все сызнова.

Так сказал Яков Борисович и поворотил коня. Телеги и пешие двинулись за ним. Усталые, голодные, побитые, израненные. Шли копать, рубить лес, городить тын от башкир, строить дома. Топали в надежде отыскать своих и плакали, понимая, что найдутся не все.

Знатно погуляли, православные!

Тем временем оскорбленный Михельсон продолжал преследование. Он чувствовал, что только кровь Самозванца смоет с него обвинения. Пугачев вновь перебрался на другую сторону реки. Крестьяне окрестных деревень вывалили на берег с образами и хлебом-солью. Отряд из пятисот казаков мигом оброс народом. Батюшку государя только и ждали, чтобы начать расправы над помещиками.

В степи пожар бежал низко над стерней. Горящая земля сама стелилась под ноги мятежниками. Нигде не встречая сопротивления, Злодей шел быстро. А вот правительственные войска не поспевали – под копытами их коней берега вставали дыбом. Пока-то наведут порядок, пока-то усмирят. А Самозванец уже был таков. Лови сетью ворона!

Уже много отрядов перешло за Волгу. Уже не один Михельсон, а Меллин, Мансуров, Муффель со своими командами двигались по следу. С разницей в один день врывались в покорившиеся Злодею города: Цивильск, Курмыш, Ядринск, Саранск. А догнать не могли.

В Пензе встретился Самозванцу астроном Ловиц, еще год назад отбывший из Петербурга. Он высчитал, что летом над Волгой будет видна комета. Выбирал место для наблюдений, ставил телескопы. Астронома Пугачев отчего-то не залюбил, даже обиделся, что есть люди, тыкающие в небо стеклянными трубками. Приборы приказал утопить в реке, а «немчика» повесить поближе к звездам.

Но и сам Злодей уже чуял, как у него горит спина. Он нигде не задерживался дольше суток. Толпы мятежников гудели: «На Москву!» – а предводитель и горстка казачьей старшины понимали – надо уходить. Одни хотели проскользнуть за Кубань, а оттуда в Персию. Другие втихомолку гуторили о выдаче Самозванца. Теперь встал вопрос, кто раньше повяжет Емельку – свои или Михельсон?

Иван Иванович, устав с весны гоняться за мятежником, только желваки катал. В ста пяти верстах от Царицына близ Черного Яра он наконец настиг Пугачева и двадцать пятого августа навязал ему сражение. Дело решили пушки. Несколько выстрелов рассеяли основную толпу. Преследование продолжалось сорок верст. На земле осталось четыре тысячи человек. Семь тысяч сдались в плен. Утром вокруг Злодея была целая армия, вечером он заскочил в рыбачьи лодки и с тридцатью казаками поплыл на луговую сторону. На растоптанный тысячами ног берег вылетели гусары Михельсона. Они опять опоздали! Всего на четверть часа! Что за рок!

Степь за Царицыным – голая, как ладонь. Ни леса, ни ручьев, ни глубоких оврагов. Негде спрятаться, напоить коней, переждать зной. А вокруг, неумолимо сжимая кольцо, кружат царские псы. Горячая слюна капает с их высунутых языков. И уже ясно – нет дороги в Персию. Не плавать Самозванцу водным шляхом Стеньки Разина, не топить на порогах пленную княжну.

Пугачев предлагал своим идти к Каспию. По дороге завернули в Узени, старообрядческое село, где веками скрывали беглых. Там сообщники и повязали Злодея. Он еще кричал, отбивался, ранил одного саблей в шею. Выскочил во двор с воплем: «Измена!!!» Но некому было спешить на помощь. Те из казаков, кто не пожелал сдаваться, отъехали в степь, решив на свой страх и риск пробираться к киргизам. Многим это удалось.

Сообщники повезли Самозванца в Яицкий городок, где сдали капитану Маврину. Через неделю он был уже в Симбирске, там Злодея принял с рук на руки Петр Панин. При встрече командующий не удержался, разбил бунтовщику морду в кровь и выдрал клок бороды. Безопасное дело – щипать вороненка.

Осень пала на Аю пуховым платком речных туманов. Студеной сентябрьской росой, стоявшей весь день от утренней зори до вечерней. На исходе месяца по траве поползли белые перья инея, а к ноябрю уже лег снег, наглухо отгородивший деревеньки друг от друга. Хорошее это было время в прежние годы. Ни ты ни к кому не едешь, ни до тебя никто не дотянется. А дальше завьюжит, навалит сугробов, засвистит ветром в печной трубе. Сиди дома, грейся, хлебай бараний суп с лапшой, хвали хозяек, борись на теплой войлочной кошме с братьями или опрокидывай на спины сынишек, смотри, как они барахтают в воздухе ногами, силятся богатырским наскоком повалить отца.

Все прошло. За один год. Ничего не осталось от прошлой осени до нынешней. Поманила Салавата судьба, соблазнила удачей, богатством, властью. Покрутила, как ястреба, над становищем Самозванца, над чужими избами, разоренными заводами, над горами и заимками, знакомыми с детства и вдруг ставшими военной тропой. Да бросила с самой высоты лицом в грязь.

Ходила под ним тысяча сабель, ходило и десять. Всяк, кто говорил поперек слово, терял язык вместе с головой. Еще в начале службы проскакал Юлаев сын на чалом жеребце по башкирским деревням звать с собой воинов в поход. Многие поднялись. Но не все. Знатные люди братья Оптраковы, как и сам Адналин, – бии. Вздумали перечить, увещевать народ, требовать верности белой царице. Завалили Оптраковых в собственной избе сосновыми ветками и подожгли. На всю округу кричали братья. Надолго запомнили соплеменники, что сыну Юлая лучше подчиняться. А были еще дурни, что отказывались разорять Симский завод. Повесили их на пепелище, чтобы всякому было ведомо, как поступает полковник Салават с изменниками.

Что теперь?

Оказалось, люди памятливы. Молчали лишь до тех пор, пока он был в силе. Старшины боялись скулить, сами отдавали ему всадников. А как прошелся по Башкирии Михельсон, как нагрянули новые отряды – не даром говорили, у белой царицы войск, как песка – притихли бии, головы в плечи втянули, стали потихоньку отзывать воинов от Салавата. Заснут вечером, вроде все на месте. Утром глядь, за ночь половина ушла.

И не тысяча, не пятьсот, не девяносто пять, остались близ полковника два товарища, которым идти некуда – старшина Бламан Нушаев и писарь Абдрешит Галеев. Скрывались в лесу в верховьях Аи, недалеко от Юлаевой деревни. Ждали вестей.

Но вести теперь плохие. Осенью старшины потянулись в Уфу на поклон к своему начальнику коллежскому советнику Тимашову. Склонили к этому и старого Адналина. Ехал бий сдаваться. Понимал, что новой присяги от него Тимашов не примет. Хотел спасти семью от ареста. Оставил жен, своих и сына, детей.

С сообщением об этом прибежал в лес к Салавату младший брат: «Отец велел тебе уходить к киргизам». Лошадей у полковника к тому времени не осталось. Да и трудно на них пройти через горы. Салават с товарищами встал на лыжи и двинулся мимо Верхней Луки, над деревней Калмыковой все глубже и глубже в лес, все выше и выше в сопки. Небо низкое, серое. Хочется спать. Снег под ногами, словно небеленый холст, неоткуда ему набраться светом.

Три дня шли, а на четвертый на привале настигла их полевая команда поручика Лесковского. Даже костер не успели развести. Ничего, в арестантской избе отогреются.

Солдат было так много, что трое башкир даже не пытались сопротивляться. Салават назвался сразу и позволил заковать себя в железа. Спустив в долину, пленных посадили на коней и повезли в Уфу. Всю дорогу норовил Юлаев сын оглянуться через плечо в сторону родной деревни, как год назад. Мнилось ему: закроет глаза и видит красный платок Атанай.

А дома в этот час было ненастно. Налетел на пустую избу Адналина полковник Аршеневский, похватал родню бунтовщиков, учинил обыск. Сболтнул ему кто-то, де у Салавата спрятаны великие сокровища. Что нашел, все забрал – табун лошадей в пятьдесят голов, столько же коров и мелкого скота – но, видно, мало показалось. Бил простоволосых жен нагайкой по головам пока не сказали, что свекор носил деньги к соседу. В сундуке у того отыскались шестьсот рублей серебром и еще пятнадцать рублей мелкой старинной монетой, а на дне три лисьих шкурки. И их заграбил проклятый мародер!

После чего повлек причитающих баб в Уфу, где и бросил под арестом. Вскоре женщинам разрешили вернуться домой. Те чаяли еще свидеться с близкими. И не ошиблись. Приговор над Юлаем и его сыном приводился в исполнение в тех местах, где геройствовали степные волки. В Симском, Усть-Катавском заводах, в деревнях Юлаевой, Лак, Орловке, в Красноуфимской крепости, в Кунгуре и Осе были биты они кнутом при всем народе.

Атанай подошла к помосту близко-близко, ей хотелось взять мужа за свесившуюся руку, но она не посмела. Ночью караульные ни за какие деньги не пустили ее в избу, где в колодках сидели арестанты. Так и проклинала себя потом всю жизнь за робость. Никогда не держать ей больше на груди тяжелую голову хмельного Салавата, не прижимать к лицу рубахи с мужниным запахом. По исполнении наказания Адналин с сыном побрели этапом из Казани в Рогервик на каторжные работы. Там и сгинули.

Глава 14

«Матушка, матушка, что во поле пыльно?»

Павел Потемкин возвратился в Петербург в конце лета. С ним приехала Лиза в надежде пристроить Егорку в Сухопутный шляхетский корпус. Все остановились у Самойловых, и Марья Александровна сбилась с ног. Впрочем, гости попались тихие, а бледная красивая женщина с испуганным взглядом и вовсе старалась никому не попадаться на глаза. Хозяйку это даже слегка обидело: посидели бы, поговорили о своем, о бабьем. Но когда Павел рассказал ее историю, госпожа Самойлова прониклась чужим горем. Надо же, какая судьба! Не приведи господи!

Генерал доставил материалы следственных комиссий и вскоре намеревался ехать назад. В первый же день Гриц пришел вечером из дворца и заперся с братьями в бильярдной. Павел привез из Казани трофейный штоф зеленоватого казацкого пойла. Усидели втроем под рассказы младшего. Григорий смотрел на него и не понимал, куда делся мягкий застенчивый Паша с нескладными виршами на оберточной бумаге. Он распихивал их по карманам и краснел как рак, если мятые листки случайно выпадали на пол.

Фамильная твердость прорезался у Павла не в семнадцать и не в двадцать лет, а далеко за тридцать. Видно, шибко его тряхнуло там, на Волге. Следователь выложил много такого, о чем не смел писать в донесениях – вдруг попадут в чужие руки. О Дубровском, о голштингских знаменах, о пересылках Самозванца с двором.

– Только потянул за ниточку и оборвалась! – досадовал он. – Обрезали.

Генерал плеснул себе в стакан. Гриц накрыл свой ладонью:

– И как ты, братишка, там не помер? – со снисходительным восхищением поддразнил его Святитель Смоленский.

– Меня было кому утешить.

На последние слова генерала никто не обратил внимания. А зря. Перед обратной дорогой Павел решился на непростой разговор. Зашел в кабинет Григория в Военной коллегии, попросил позвать Михаила и сказал:

– Судари мои, я хочу жениться…

– Слава богу! – было обрадовались те.

– …на госпоже Харловой, – закончил фразу генерал. – Решение мое твердое и прошу отнестись к нему с уважением.

– Да ты сдурел?! – Святитель Смоленский взвыл так, точно ему на ногу уронили пушечное ядро. – Под другим забором себе шлюхи не нашел?

– Я ее люблю, – смиренно опустил голову следователь. – И венчаюсь, что бы вы ни сказали. Нужна отставка? Уйду в отставку.

– Оба успокойтесь, – оборвал братьев Гриц. – Во-первых, Миша, это не наше дело. Какую жену Павел в дом приведет, та и будет нам мила. А во-вторых, – он обернулся к следователю, – если решился вопреки рассудку, то я тебя не постыжусь, как ты меня не постыдился. – Он открыл шкатулку и протянул Павлу перстень с бирюзой: – Скажи Елизавете Федоровне, что государыня передает ей это вместе со своим благословением.

К Самойловым генерал летел на крыльях. Он нес в кармане положительный ответ из шляхетского корпуса – Егорка поступал на полный пансион – но главное, у него в кулаке был зажат бирюзовый залог счастья. Братья не против.

Но Лиза встретила его не так, как ожидалось. Она поливала цветы, увидела Павла, неловко столкнула горшок. Вместе кинулись собирать землю, наткнулись друг на друга пальцами, подняли глаза. И тут генерал прочел на ее лице приговор.

– Милый, я не знаю, как отблагодарить тебя за все, что ты для нас сделал. – Женщина не плакала. Голос ее звучал глухо, в нем появились незнакомые нотки. – Но я тоже приняла решение. Я постригаюсь в Страстной девичий монастырь.

Он хотел что-то возразить, но Елизавета Федоровна закрыла ему рот перепачканной в земле ладонью.

– Ничего не говори. Ты потом поймешь, что это во благо. Тебя ждет карьера. Я только помешаю. Всякий будет тыкать в меня пальцем и говорить: вот пошла пугачевская сучка. И даже если я спрячусь в деревне, то, видя тебя, люди скажут: этот женился на шлюхе. Ты уже никому не докажешь, что ты достойный человек. Подумай, разве я могу отплатить тебе такой монетой?

Сколько он не уговаривал, сколько не просил, Лиза осталась непреклонной. В ее кротости была такая сила, что пришлось отступить.

– Возьми хоть это в память обо мне, – на ладони Павла лежал подарок государыни.

– Нет, не могу, монахини перстней не носят.

Так и расстались. С болью, но без обиды. Павел понимал, что Лиза не только выгораживает его, но и сама прячется от людей. Ей нестерпимо их любопытство. На прощание обменялись крестами. Он дал обещание заботиться о Егорке. Она – молиться за них.

В первой декаде сентября оба покинули столицу.

Летний сад едва примерял багряницу, когда вестовой из Казани привез известие, что Пугачев схвачен. В Москве началось следствие. Государыня заявила, что не будет вмешиваться, но, отсылая генерал-прокурора Вяземского, настрого наказала: без жертв.

Ей пришлось согласиться на казнь самого Злодея и пятерых его ближайших сообщников. Еще восемнадцать были приговорены к битью кнутом и каторге. Но от нее требовали предать смерти еще человек восемьдесят. Для устрашения и назидания народа. Ответом Екатерины стал Манифест о прощении бунта. Накануне его подписания мать посетил великий князь. Он ознакомился с черновиком и сдвинул брови.

– Мальчик мой, вы недовольны? – удивилась Като. – Уже все позади. Хочу вернуть подданным веселые лица.

– Таким манифестом вы вернете им только уверенность в собственной безнаказанности!

Улыбка на губах Екатерины поблекла.

– О какой безнаказанности вы говорите? Или на Волге не погибли тысячи людей? Или генерал Панин не карал без суда?

– Он лишь наводил порядок! – топнул ногой царевич. – Которого давно не доставало!

– Вот как? – тон императрицы стал ледяным.

– Да, именно так! – с вызовом бросил наследник. – Нашему правительству не хватает мужской твердости! Ваше милосердие избаловало народ. Сделало его ни к чему не годным, кроме мятежей. И вот, едва один бунт подавлен, как вы уже спешите с прощением. Точно сами поощряете толпу к новым злодействам!

Павел видел, что мать гневается, но уже не мог остановиться. Екатерине казалось, что от раздражения в голове у сына соскакивает с гвоздя какая-то пружинка и его, как музыкальный ящик, заклинивает на одной мелодии.

– По мне, так надо казнить всех, кто содержится под стражей в Казани, Оренбурге и Уфе.

– Это двадцать пять тысяч триста шестьдесят семь человек, – педантично уточнила императрица.

– Вас это останавливает?

– А вас?

Минуту они смотрели друг на друга. «Кто это? – с испугом думала Екатерина, заглядывая в чужое взрослое лицо. – Где мой мальчик, жалевший собак с обмороженными лапами?»

– Этот манифест нельзя публиковать, – настаивал Павел.

Императрица поднялась из-за стола.

– Вы очень обяжете меня, молодой человек, если не станете давать советов. – Ее лицо окаменело. – Хочу напомнить, что вы мой подданный и ваш первый долг повиновение.

На другой день государыня при стечении народа читала Манифест в белом тронном зале. Толстые, обремененные наградами вельможи так расчувствовались, что плакали навзрыд. Несколько дам упали в обморок. Страх, мучивший всех с прошлой осени, уступил место ликованию. Скользя глазами по лицам, Екатерина не находила недовольных. Или те просто хорошо спрятались?

Ночь была безлунной. От разных подъездов Зимнего дворца с промежутком в полчаса отъехали две кареты. Разными дорогами они покатили на Выборгскую сторону, где остановились у небольшой церквушки Святого Самсония. От улицы храм заслонял сад. Из-за ограды было видно, что в узких оконцах зажжены свечи, движется священник в парадном облачении и двое служек.

Первым прибыл жених. Он бросил внимательный взгляд по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, прошел в церковь. Потом подъехала карета с невестой. Женщина, напротив, выскользнула и быстро пробежала за ограду, не осматриваясь.

Внутри храма все было готово к венчанию. У молодоженов под глухими плащами обнаружились праздничные раззолоченные наряды. Невеста – высокая, статная, с прямой осанкой и приветливым лицом. Жених тоже рослый, с властными манерами и надменной складкой губ. Красивые люди, ничего не скажешь. Почему хотят сохранить тайну, бог весть.

Священника не оповестили, кого венчает. Что ж, дело житейские. Вдова жаждет потихоньку от приметливых родственников соединиться с любимым, чтобы потом никто не смог помешать. Сказано, что жених генерал. По всему видно – не соврали. Важная персона. Богат. Перстень для обручения с крупным бриллиантом. А вот у невесты колечко бирюзовое, совсем простенькое, старой работы. С внутренней стороны свежая гравировка: «Лев любит Екатерину». Странно, что ее близкие не привечают такого мужа. Ну да наше ли это дело?

В церковной книге велено было записать, что раба Божия Екатерина венчалась рабу Божию Григорию. А больше ни слова. Имелись и свидетели. Тоже, судя по платью, народ сановный.

Обряд шел по полному чину. Более трех часов. У свидетелей руки отсохли держать венцы над головами. «Апостол» читал один из сопровождающих – совсем молодой. Назвался Александр Самойлов, полковник. Выговаривал все чисто, без запинок, но когда дошел до фразы: «Жена да убоится мужа своего», – все почему-то в испуге уставились на невесту. Та ободряюще кивнула, мол, «боится». А жених смущенно заулыбался и даже кашлянул.

После венчания оделили священника богато, сто золотых рублей новой чеканки, просили обо всем молчать, сулили щедрый вклад. Батюшка глянул на императорский профиль, засомневался, поднял глаза на молодую, но та уже накинула на голову темный капюшон плаща, скрывший лицо. Так и остался поп при своих догадках.

Муж на прощание сложил ладони лодочкой, получил благословение и без всякой вельможной гордости приложился к руке священника. Жена сделала то же самое. Вышли из церкви вместе, а за оградой снова сели в разные кареты и канули в черноту, покатив каждый в свою сторону.

Вновь встретились только в Зимнем и первую ночь спали на законном супружеском ложе, недоумевая, что отныне должно измениться в их отношениях?

Content

Ольга Елисеева
Лев любит Екатерину

Глава 1 Кавалер

Глава 2 «И будете, как звери степные»

Глава 3 Леди невозмутимость

Глава 4 Орел в клетке

Глава 5 Возвращение

Глава 6 Предложение

Глава 7 Осеннее пиво

Глава 8 Счастье

Глава 9 «Казацкая свадебка»

Глава 10 Возвращение Дерианура

Глава 11 «Вдоль да по речке, Вдоль да по Казанке»

Глава 12 Диктатор

Глава 13 Покушение

Глава 14 «Матушка, матушка, что во поле пыльно?»