Эдуард Веркин

Звездолет с перебитым крылом

Эдуард Веркин родился в 1975 году в Воркуте. Окончил исторический факультет Сыктывкарского государственного университета, ВЛК при Литературном институте имени А. М. Горького. Работал преподавателем истории. Лауреат премии «Заветная мечта», II конкурса им. С. Михалкова, Всероссийского конкурса на лучшее произведение для детей и юношества «Книгуру», Международной детской премии В. Крапивина, премии им. П. П. Бажова, премии «Учительский Белкин» и других. Живет в Иванове.

Повесть печатается в сокращении.

Глава 1. Всадник без головы

Был все-таки июнь. Давно отцветшую черемуху жрали гусеницы, вокруг шиповника кружились торфяные шмели, от яблонь сильно пахло химией: опрыскивали. Зато без червей. А вот если собрать три ведра цветов акации, то можно выжать пол-литровую банку меда. Вранье. Прошлым летом не поленились, собрали и выжали, но ничего, кроме чуть сладковатой бурды, из акации не добылось, да и то стакан. По десять ложек на нос, потом понос. А Дюшка поймал корзиной двух воробьев. Ему хотелось попугайчика, но где его возьмешь? Решил раскрасить воробья, потом пожадничал и оставил обоих, но они оказались уж слишком пахучими, и родители выгнали его из дома. Пришлось отпускать. Но перед этим Дюшка все равно чуть подправил их зеленкой. Самодельные попугаи неблагодарно улетели, снова стало скучно.

Да, делать тем летом было нечего, картинг так и не открыли, речка еще не нагрелась, собирались на Лисью Пустынь.

Июнь. Грибам рано, рыба надоела еще в мае, картошку первый раз уже окучили. Смотрели телик. Не знаю почему, может, из-за Олимпиады, но в то лето много хороших фильмов показывали, правда, все по второй программе, у Котова иногда ловила. Но не в тот день.

Котов был человек упертый, терзал телевизор, постукивал по бокам и по верху, щелкал программы, перевтыкал антенну и зачем-то помещал между антенной и гнездом телевизора толстый красный резистор. Безрезультатно.

— Никак… — печально сказал Дюшка.

— Надо звонить, — сказал я. — Понятно же, что надо звонить.

— Сам знаю! — огрызнулся Котов и стукнул по телевизору кулаком.

Кот снял со стены телефон, уселся в кресло и нашел по районной книге номер, набрал.

— Это телевышка? — противным девчачьим голосом прокурлыкал Котов. — Это вас из библиотеки беспокоят. Какой библиотеки? Имени Гайдара, какой еще? У нас сейчас занятия поэтического кружка, не могли бы вы подключить вторую программу?

Иногда это проходило. Если на телевышке дежурили добрые техники, то они включали вторую программу, особенно если детские фильмы транслировались. Так что шанс был.

Котов слушал в трубку, и по выражению его лица становилось понятно, что сегодня на вышке злыдний день, а значит «Всадника без головы» нам не видать. Так и оказалось, Котов брезгливо посмотрел в трубку, затем вернул ее на аппарат.

— Если я еще позвоню, они сообщат в милицию, — сказал он.

— Понятно, — кивнул Дюшка. — На вышке электричество экономят; когда Олимпиада начнется, вторую программу всему городу включат, а сейчас нельзя.

А сейчас нельзя. До «Всадника без головы» оставалось сорок минут. Дюшка вздохнул.

— Ладно, — сказал Кот. — Пойдем к Похвалину. Еще успеем.

— Ну пойдем, — согласился сразу Дюшка.

И на меня посмотрел. У Похвалина приставка, у него вторая программа всегда работает.

— Мне воду в баню надо таскать, — сказал я. — А я и забыл совсем.

Я Похвалина не люблю, года три назад Похвалин и его крейсера загнали нас с Дюшкой в лужу на углу Пролетарской и закидали грязью. Хорошо мимо трудовик из Второй школы проходил, распинал этих дурней, а то бы они до вечера нас там продержали. Дюшка тоже не забыл, но он человек легкий и необидчивый. То есть обидчивый, но если между гордостью и «Всадником без головы» выбирать, то он выберет «Всадника».

Вот так. Котов и Дюшка покатили к Похвалину, а я домой поехал.

Дома была только мама, стряпала что-то на кухне. Я потихоньку попил молока из холодильника, включил телевизор в надежде на чудо и вторую программу. Но чуда не случилось, и я вышел на крыльцо.

Жарко, скучно, самострел, что ли, сделать? Я стал прикидывать, что лучше: самострел, воздушку, пугач или гвоздомет. Для воздушки нужен хороший насос, а он рубль стоит. Для гвоздомета нужна медицинская резина, а ее вообще взять негде. Самострел сделать легко, но это детсадовское, да и прицелиться из него никак, бестолковая вещь, одним словом. Пугач — это просто, к тому же все составляющие для него у меня имеются — медная трубка от камазовских тормозов, обрезок велосипедной камеры, три фольги от «Кара-Кума», шиферный гвоздь. И делать легко, только зачем? Ну пойду к реке, ну похлопаю. И чего? А от воздушки хоть какой-то толк, можно пока в стрельбе тренироваться.

Придется все-таки воздушку. Один пацан прошлым летом из воздушки застрелил щуку на восемь килограммов. Если соберемся в Лисью Пустынь, то воздушка не помешает. Насоса нет, это да, решил пока деревяшку выпилить да курок свернуть. Выбрал дюймовую доску, отпилил метровый кусок, стал прорезать желоб для насоса. Почти до конца прорезал, но тут заявился Дюшка. Поставил велосипед у забора, подошел ко мне и стал смотреть.

Как-то странно он смотрел, точно меня первый раз видел. Такой взгляд, точно мешком пыльным его прибило.

— Что? — спросил я с удовольствием. — Мест в кинотеатре не было?

Дюшка не ответил, отвернулся.

Похвалины Дюшку не любят. Дюшкина мать Похвалина-младшего на второй год оставила, вот и вражда, вот и не пустили. А Котова пустили, у него отец все-таки инженер, а не всякие там.

— А ну, — отмахнулся Дюшка. — Я видел его сто раз. Всех убивал Кассий Колхаун. А ну…

Дюшка сел на крыльцо.

— У Похвалина сестра с ума сошла, говорят, — сказал он. — В психическое отвезли, за линию.

— Ну и что?

— Да он и сам псих. У Похвалиных все психи.

Дюшка достал складенчик, разложил, принялся втыкать в крыльцо. С ладони, со лба, с локтя. По ножичкам он у нас лучше всех, поэтому никто с ним не играет, вот ему самому с собой и приходится.

Мне про Похвалиных не хотелось говорить, я думал, что делать. Воздушка почему-то уже надоела, завтра доделаю, все равно насоса нет.

— Поедем покупаемся, что ли? — предложил я.

— На реку не поеду, — отказался Дюшка. — Там вода еще не прогрелась, можно застудиться.

Это он боится. Плавать не умеет, вот и врет про воду.

— Давай лучше на Кирпичный, — тут же сказал Дюшка. — Там тепло…

— Там тепло, пиявки и бычьи цепни, — возразил я. — В этих бочагах какой только заразы не водится, холера — и то есть, наверное. Лучше на реку. На пятые пески.

Дюшка поморщился.

— Там мелко, — напомнил я. — И заводь рядом.

— Вот в заводи как раз и пиявки…

На крыльцо вышла мама с веником и совком, вытряхнула из совка песок, посмотрела на нас с Дюшкой с сожалением.

— Опять ружья мастерите? — спросила мама и поморщилась. — Не надоело?

— Все делают… — пожал я плечами.

— В «Юном технике», между прочим, напечатали схему боевого арбалета, — заявил Дюшка.

— То есть вы теперь боевые арбалеты будете строить?

— А что такого? — Дюшка пропустил ножик между пальцами, перекинул из руки в руку. — Вот когда весной Коршунов спас близнецов от волков, ему все спасибо говорили. А он, между прочим, двустволку у отца стянул, и лет ему всего пятнадцать.

— В пятнадцать лет Гайдар командовал полком, — заметил я.

— Веников бы лучше сходили наломали, — сказала на это мама. — Береза как раз чистая.

— За березой сейчас нельзя, — немедленно возразил Дюшка. — Позавчера отец пошел наломать — двух клещей с головы снял. С горошину каждый.

— В газете писали, энцефалит бушует, — напомнил я.

— Тогда в магазин, — вздохнула мама. — Купи масла. В Городок иди, там масло лучше.

— В Городок? — покривился я. — Там же…

— В пятнадцать лет Гайдар командовал полком, — сказала мама.

Мама принесла с веранды сумку из разноцветной лески, зеленую стеклянную бутылку и два бумажных рубля. Я отправился за маслом. Дюшка потащился за мной. Домой ему возвращаться не хотелось, дома был старший брат, осенью его забирали в армию, а пока он работал обходчиком на железке и от этого злился. И мелкий брат Петр и обязанность с ним возиться, или полоть заставят, это еще хуже братьев вместе взятых.

Идти пришлось в Военный городок, там масло всегда с осадком, а мама считает, что в осадке самые витамины. Я вообще-то по магазинам ходить люблю, потому что у нас в семье правило — с каждой сдачи я десять копеек могу себе забрать, так что если повезет, то в месяц можно накопить рубля полтора.

На мопед коплю. Уже двадцать четыре рубля. Скоро накоплю.

Тащились в Военный городок долго, целый час, наверное. Можно и на великах было, но рисковать не хотелось, городочные пацаны борзые слишком, у них там секция, и они все самбисты. Не спешили. Попили воды из колодца на углу Коммунарской — там вода минеральная. Два круга по стадиону сделали, там как раз новую дорожку положили и ворота поставили. За стадионом собаку на днях машиной сбило, дохлая, немного посмотрели, хотя уже и не по возрасту было. А Дюшка еще врал, что это настоящий дог. Зашли в «Хозтовары», поглядели на «Яву». Стоит три месяца, никто не покупает, только смотрят. Мы тоже смотрим. Купят скоро, как в городе узнают, что у нас тут «Ява» стоит, приедут и заберут.

От «Хозтоваров» до Городка за пять минут добрались, городочников не встретили. В продуктовом магазине по поводу полудня было безлюдно, одни мухи жужжали под потолком, невкусно пахло рыбой, и вкусно — черным хлебом. За прилавком дремали две знакомые продавщицы, я передал им бутылку, и молодая отправилась на склад, чтобы набрать масла со дна бочки.

— Давай хлеба купим, — предложил Дюшка. — Есть хочется.

Я промолчал. Ему всегда хочется есть, мама говорит, что его дома не кормят. Дюшкина мать — завуч и вся в школьных проблемах, а сейчас вообще в лагерь уехала. А папаня лишь рыбу солить умеет.

— Давай полбуханки возьмем. — Дюшка прогудел животом. — Маслом помажем и съедим…

— Соли нет, — сказал я. — Без соли невкусно.

Мне стало жаль десяти копеек, если честно. Потому что у меня план, эти десять копеек должны быть вложены в мопед, а не в прожорливого Дюшку. Ему хоть десять буханок скорми, он и спасибо не скажет.

— Можно и без соли. — Дюшка поглядел на меня как на предателя.

Я решил оставаться твердым.

— А я в пятницу пятьдесят копеек юбилейные нашел, — сообщил Дюшка.

— Поздравляю, — сказал я.

Я еще хотел сказать, что врет он про пятьдесят копеек, он каждую неделю про эти пятьдесят копеек рассказывает, но никто их никогда не видел. Хотел сказать, но тут в магазин вошла девушка.

Очень странная девушка.

Я это сразу заметил.

Она была…

Почему-то в свитере. В красном. То есть в бордовом свитере. В жару. Рукава оттянуты и закатаны чуть выше запястий.

Она вошла, и дальше я смотрел только на нее.

Девушка приблизилась к прилавку и стала изучать товары. Она смотрела на хлеб, разложенный на поддонах. На ломанные кубиками ириски, на помадку в толстых зеленых вазочках. На чай в пакетиках, на круглую карамель, на уксус в треугольных склянках, на ломанный неровными кусками сахар, просыпавшийся из мешка. На рыбные консервы, составленные в замысловатые пирамиды, на яблочный и томатный сок в трехлитровых банках. Она смотрела на все это…

Восхищенно.

Смотрела и смотрела, и это вызвало раздражение у старшей продавщицы, кажется, ее звали Лидия, она у нашей бабушки носки из собачьей шерсти покупала.

— Что брать-то будешь? — спросила Лидия.

Девушка вздрогнула, точно выпала из сна.

— Покупать будем? — снова спросила Лидия.

— Да, — ответила девушка. — Покупать будем…

Голос у нее тоже оказался чужой. Вот когда из Москвы наезжают, то все так говорят. А может, и на самом деле из Москвы. Приехала к бабушке, у нас тут много приезжает к бабушкам, летом полгорода незнакомых.

Хотя нет, не из Москвы. Свитер с дырками, штаны мешком, а на ногах так вовсе кирзачи, обрезанные вполголенища. Даже у нас ни одна девчонка кирзачи не наденет, что уж про Москву говорить.

— Пачку сигарет, — попросила девушка.

— Что?

— Пачку сигарет, пожалуйста.

— «Шипка» и «Рейс», — ответила продавщица. — Остальное папиросы.

— Мне сигареты, — сказала девушка настойчиво. — Пачку сигарет.

Продавщица Лидия хмыкнула.

— Так ты сама, что ли, куришь? — спросила она с усмешкой.

Дюшка ткнул меня в бок. Странная девушка, на самом деле странная. Просто ведь всё, надо сказать, что отец послал, всего и делов-то. А старшеклассникам да пэтэушникам и так продают. Правда, она на старшеклассницу не очень похожа, как и на пэтэушницу. Слишком…

— Курю? — спросила девушка с непониманием.

Продавщица Лидия поглядела на меня в поисках сочувствия. Я вздохнул. Дюшка хихикнул. Дурацкая ситуация.

— Мне нужна пачка сигарет, — в третий раз повторила девушка.

Уже как-то нервно.

Из склада показалась молоденькая продавщица с моей бутылкой масла, мутного, богатого витаминами, очень хорошо от глаз помогает.

— Каких тебе сигарет? — тоже нервно спросила Лидия. — Я же говорю, «Шипка», «Рейс»…

Дюшка злорадно улыбнулся: он любил скандалы. А мне скандалы не нравились.

— Пачку… сигарет… — Девушка сунула руку в карман штанов и достала деньги.

Она протянула Лидии деньги на ладони. Сразу много мятых засаленных рублей, а еще трешку. Бумажные деньги, а протянула их как мелочь.

Продавщица Лидия покачала головой. Молоденькая продавщица поставила масло на весы, поглядела на девушку с сочувствием.

— Девочка, какие сигареты твой папа курит? — спросила она с расстановкой, точно обращалась к пятилетнему малышу. — Какие именно?

Девушка растерялась. И положила горсть мятых бумажек в миску для сдачи.

— «Шипку», — сказал я. — Ее папа курит «Шипку».

Лидия посмотрела на меня.

«Шипку» мой отец курил, всегда меня за ней посылал.

— Ну так бы сразу и сказала, — с облегчением выдохнула Лидия. — Тебе сколько? Блок, что ли, сразу?

— Пачку, — повторила девушка.

— Пачку так пачку.

Лидия положила перед девушкой пачку «Шипки», щелкнула на счетах.

— Еще чего?

— Хлеб.

Лидия указала на хлебную полку. Девушка подошла и взяла первую попавшуюся буханку. Тоже неправильно: хлеб так никто днем не покупает. Надо сначала вилкой пощупать — не черствый ли? Утром, когда только привезли, можно смело брать, а сейчас нет, наверняка Лидия к утренним остаткам еще вчерашних добавила. Так что лучше щупать. Наверное, все-таки из города. Из большого, где хлеб часто привозят.

— Буханка черного. — Лидия щелкнула счетами. — Еще…

В магазин вошел мелкий пацан с рюкзаком. Было ему лет десять, рюкзак выглядел гораздо старше, мелкий поглядел на свисающие с потолка липкие ленты, усеянные мухами, и хихикнул. Одет в куртку. Вроде летчицкой, но не кожаная, а брезентовая, с карманами и ремнями. На молнию застегнута и явно со взрослого плеча.

— И еще… — Девушка поглядела на полки. — Еще…

— Бланшированный минтай, — сказал мелкий, отвлекшись от мух. — Три… Четыре.

Продавщица Лидия достала с полки банки.

— И борщ, — добавила девушка. — Две банки.

Борщ в стеклянных банках совершенно несъедобен. Как-то мама уехала в командировку, и отец сварил этого борща. Так соседской свинье и отдали.

Лидия выставила на прилавок борщ. Щелкнула счетами, взяла из кучки скомканных денег три рубля.

— Туристы, что ли? — усмехнулась Лидия снисходительно.

— Туристы. — Девушка собрала оставшиеся деньги. — У нас каникулы.

— Понятно, у всех каникулы…

Мелкий в куртке сгрузил продукты в рюкзак, девушка закинула рюкзак на плечо, поправила, взяла с прилавка сигареты, внимательно их изучила и убрала в карман штанов. После чего оба направились к выходу.

— А сдачу? — удивленно спросила молодая продавщица.

Девушка и мелкий остановились, переглянулись.

— Сдачу забыли. — Лидия насыпала в миску медяков.

Девушка вернулась и выгребла монеты из миски. После чего они с парнем удалились.

— Психи, — шепнул мне Дюшка. — Их летом выпускают, вот они и рыщут.

Вряд ли психи, подумал я. Скорее, из дома сбежали. Позапрошлым летом один из Второй школы удрал на Байконур, ракеты смотреть, поймали лишь в Казахстане.

— Тебе только масло? — спросила Лидия.

Я расплатился за масло, убрал бутылку в сетку. Вышли на улицу. Ни девчонки с рюкзаком, ни мелкого пацана видно не было, видимо, на Пионерскую свернули.

Руки замаслились от бутылки, я сорвал подорожник и вытер.

— Психи из Эстонии, — сказал Дюшка.

— Почему из Эстонии? — не понял я.

— Там все белобрысые, как эти, — пояснил Дюшка. — По-русски плохо понимают, разговаривают не так, консервы с хлебом купили. Денег много у них…

— И почему тогда психи? Может, туристы.

— Может, и туристы, — согласился Дюшка. — Может, на байдарках плывут. У меня тетка в Эстонии живет, там многие на байдарках любят. Вот поплыли на байдарках, перевернулись, остановились еды купить.

Все-таки, наверное, на самом деле туристы. Консервы купили рыбные, суп из них легко варить… Хотя из минтая плохой суп, лучше кильку уж тогда или сайру. Да кто их знает, вдруг у них в Эстонии как раз так и варят?

— Она не курит, — сказал вдруг Дюшка.

Не курит.

— Зубы белые, — пояснил он. — И ногти не пожелтели. Братан всего месяц смолит, а и зубы пожелтели, и ногти.

— Зачем ей тогда сигареты? — спросил я.

— Не знаю. Может, моль травить.

— Моль лучше папиросами, — возразил я. — Или махоркой, так дешевле.

— Ну не знаю. Какая разница? Пойдем на мост.

— Зачем? — не понял я.

— Да просто.

Не хочет домой возвращаться, подумал я. Сорняки полоть не хочет. Через мост длиннее.

— Посмотрим, как старшаки ныряют, — придумал повод Дюшка. — На той неделе один до воды не долетел, об опору грохнулся и руку сломал, а? Орал, как ненормальный.

Мне тоже домой особо не хотелось, не потому что сорняки, а потому что делать нечего.

— Пойдем на мост, а? — снова предложил Дюшка. — В машины поиграем.

В машины интересно, вообще-то. Мост делится, одна сторона моя, другая Дюшкина, с чьей стороны машина показывается, тот и выиграл. А кто проиграл, тому фофан. В прошлый раз играли, так с моей стороны военная колонна пошла, я Дюшке двадцать семь безжалостных подряд вколотил, до шишки. С тех пор Дюшка отомстить хочет, он злопамятный.

— А лоб не треснет? — усмехнулся я.

— Не треснет, не боись.

Дюшка потер лоб. Отправились к мосту. А мне что? Мне в таких играх почему-то везет, а если и проигрываю, то несильно, не как Дюшка. Он проигрывает почти всегда, что в мост, что в орлянку, но чем больше проигрывает, тем сильнее в удачу верит. Вот он все про пятьдесят копеек юбилейные рассказывает, ну, что нашел на прошлой неделе, вроде как удача улыбнулась. Врет. А если и нашел, то давно купил на них лотерейный билет и теперь ждет выиграть холодильник.

Речка у нас под холмом, а сам город на холме, идти можно вдоль дороги, а можно через парк. Пошли через парк. Дюшка всегда через парк ходит, но не природой полюбоваться, а с интересом. В парке на самом верху холма у нас пивбар, под вечер там собирается народ, многие тут же под деревьями и засыпают. Мелочь у них из карманов просеивается, а у Дюшки глаз цепкий. Ну и бутылок на сдачу можно наискать.

В этот раз, правда, никакого прибытка не получилось, бутылки с утра ханыги собрали, мелочи Дюшка не нашел, только лимонадные крышки блестели. Их Дюшка собрал, он их набивает у себя в будке на стену, чтобы было похоже на подводную лодку.

На мосту никого не было, ни купальщиков, ни рыбаков, эти к вечеру подтянутся. Мы с Дюшкой встали на середине, стали плевать в воду и ждать машин. Удача оказалась на моей стороне, как обычно, — со стороны города показался молоковоз. Дюшка скрипнул зубами и подставил лоб. Сразу за молоковозом покатил «кировец» с прицепом, и Дюшка тут же получил еще один полновесный и посмотрел на меня с ненавистью, хотя сам же предложил играть, я его за уши не тянул. После «кировца», изрядно пошатавшего деревянный мост, никаких машин долго не казалось, но потом притарахтела зеленая «Колхида», и снова с моей стороны.

— Да что такое-то… — шмыгнул носом Дюшка.

А я приготовился пробить третий фофан. Нарочно долго и угрожающе складывал пальцы в могучую комбинацию, чтобы третий удар оказался сокрушительней предыдущих. И даже вспомнил сказку про попа и Балду, и сказал зловеще:

— Как со третьего щелчка выпал мозг у старичка…

— Смотри-ка! — Дюшка отпрыгнул от третьего фофана и показал пальцем на противоположный берег.

Я посмотрел, чего уж. Хотя и подумал, что сейчас Дюшка не выдержит и пустится позорно бежать. А пусть, если убежит, собака, я с ним больше ни во что играть не стану.

— А вот и психи, — сказал Дюшка.

«Колхида» проскрипела мимо.

Девчонка и мелкий в куртке не по размеру, которых мы встретили в продуктовом, сидели на бревнах у воды. Видно было, они только что сюда явились, потому что пацан стягивал с ног сапоги, а девчонка доставала из рюкзака продукты. Минтай в банках и хлеб.

— Вот они где, — ухмыльнулся Дюшка. — Голубчики…

Девчонка достала нож.

— Ого, какой режик! — с уважением прошептал Дюшка. — Четкий…

Четкий, точно. О таком я давно мечтал. То есть мечтал я о финке с наборной ручкой, но этот нож был всяко лучше любой финки. Я такой и не видел раньше, и не знал толком, как он называется. С черной рукоятью, с небольшой гардой, с пилкой по верху лезвия. Видимо, какой-то охотничий. Или военный. Причем издали видно, что не самодел, а фабричная работа.

— Это нож аквалангиста-диверсанта, — тут же сказал Дюшка. — Помнишь «Спасите „Конкорд“»? Я рассказывал его, мы в марте в Москву к тете Гале ездили, с папкой в кино ходили…

«Спасите „Конкорд“» Дюшка рассказывал нам раз пять. Фильм отличный, жаль до нас только года через два дойдет. Да и то весь клееный-переклееный и в подергушках.

— Точно говорю — нож боевого пловца. В «Спасите „Конкорд“» как раз такие! Там когда Броуди…

Дюшка замолчал. Потому что девчонка стала открывать консервы. И открывала она их тоже совсем не так. Как нормальный человек открывает ножом консервы? Банку ставит на ровную поверхность, острие на крышку и по тыльнику ножа бьет ладонью. Раз-раз-раз — и готово, при желании и осторожности можно и складенчиком так открыть. А девчонка поступила по-другому. Как-то дико.

Она положила банку на бревно, несильно размахнулась и разрубила ее пополам. Так аккуратно, что половинки не смялись и не разлетелись по сторонам, а остались на бревне, лишь масло из разреза вытекло. Девчонка дождалась, пока масло стечет совсем, взяла половинку банки и протянула пацану. Тот схватил и стал есть. Руками. Выбирал куски минтая и ел. Потом он так же и другую половину слопал.

А девчонка разрубила следующую банку. Сама она достала из рюкзака хлеб и ела его, откусывая по краям кусочки.

Пацан быстренько уплел и вторую банку.

— Отличный режик… — восхищенно прошептал Дюшка. — Таким лом перерубишь…

Из рюкзака показалась третья банка.

— Как-то неправильно она банки открывает, — сказал Дюшка. — Кто так открывает…

Он замолчал. Девчонка, кажется, поняла, что она что-то делает не так. Третью банку она открыла иначе. Установила ее на ребро. То есть на бок, на ту часть, где этикетка наклеена, короче. После чего резким и точным движением отсекла ножом крышку.

Руками она есть не стала, стала ножом, с лезвия.

— В Эстонии что, все так? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Дюшка. — Там все как-то по-своему. Тетка из Таллина присылала посылку, так в ней мармелад в тюбиках, как из-под зубной пасты. Клубничный…

Эти тюбики нам Дюшка показывал, правда, мармелада в них никакого не осталось, Дюшка все через соломину выел.

— А может, это эстонский такой способ? — спросил я. — Банки открывать? Рыбацкий?

— Не знаю, говорю же… Там в Эстонии такая глушь, что в некоторых местах на хуторах электричества нет… Может, они с такого хутора? Дикие, из леса. У девчонки вон свитер весь дырявый, а братец ее вообще в обдергушке…

— С чего ты решил, что он брат?

— Так похожи.

И действительно. Я пригляделся и увидел, что они действительно похожи, Дюшка все-таки приметливый. Все жадины приметливые, вечно глядят, чего замышить. И камни метко кидает. А стреляет плохо, слишком торопливый, ну и раздерганный, само собой.

Пацан тем временем доел рыбу и приступил к хлебу — оторвал от буханки половину и принялся откусывать и жевать.

Дюшка тут же забурчал животом и вздохнул:

— Говорил, надо тоже купить…

Да, интересно все это. Черный хлеб, без соли, без масла, без чая, всухомятку. Совсем туристы. Проголодались, вот и объедаются теперь. На молокозавод бы зашли, там сливки всегда продаются, денег-то полно, купили бы сливок…

Пацан набил за щеки хлеба и теперь медленно и устало жевал, помогая руками, надавливая ими на щеки с двух сторон сразу. Буханку отложил рядом, на бревно. Девчонка тоже утомилась и хлеб уже не ела, просто сидела, морщилась от солнца и зевала. Свитер на ней болтался, явно с чужого плеча, как и куртка на пацане.

Я сам едва не раззевался. От жары, от солнца, от бликов на воде, от ветра, который растерял к полудню свою свежесть и стал походить на прозрачный пар, солнечный удар получить не хватало, и самолет высоко-высоко, он каждый тут полдень.

— Давай под мост залезем, — предложил Дюшка. — Там не так жарко…

— Давай лучше домой, — в ответ предложил я. — Масло надо занести.

— А психи? — с разочарованием поинтересовался Дюшка. — Мы же хотели за психами понаблюдать…

— Я не хотел.

Да и вообще подсматривать за людьми некрасиво. Нет, мы вроде и не подсматривали, стояли себе на мосту, воздухом дышали, а психи сами в поле зрения попали. Но все равно нехорошо. Мы же не на реку смотрели, а именно на них. Разглядывали, обсуждали. Некрасиво.

— Брось. — Дюшка сощурился. — Что дома делать? А тут психи. Ты когда-нибудь настоящих видел?

— У меня соседи психи, — сказал я. — Они помидоры зелеными едят.

На самом деле едят. Чупровы. Помидоров у них много, пол-огорода, так они никогда не дожидаются, пока те начнут желтеть, прямо с куста зелеными и едят. Сядут вокруг — и едят, едят, соком обливаются, смотреть противно, а им ничего.

— Это не считается, — возразил Дюшка. — Мало ли кто зеленые помидоры ест?

— Они их без соли едят.

— Ну и что? Вот ко мне братан из Перми приезжал, он вермишель с сахаром ест. И ничего, не псих. А эти-то психи, сразу же видно. Кто же консервы с черным хлебом ест, изжога потом замучает…

Вдруг пацан ойкнул, подпрыгнул и хлопнул себя по шее. Оса, наверное, или слепень. Или шершень — слишком высоко он подпрыгнул, как от шершня, шершень так куснет, что неделю потом шишка. Так вот, парень ойкнул, подпрыгнул и столкнул полбуханки в реку. Течение ее подхватило и стало выносить к середине.

Пацан тут же соскочил с бревна и вступил в реку, прямо в куртке, не раздеваясь.

Соть речка довольно глубокая, особенно за Липовкой если, да и под железнодорожным мостом сомы водятся, по слухам, чуть ли не в человеческий рост. Но здесь, у деревянного моста, она разливается широко и глубина получается небольшая. Хотя пацану этого вполне хватило.

Он шагнул, и тут же провалился с головой, всплыл и уцепился за куст, торчащий над берегом. Засмеялся.

А сестра его… Она тоже шагнула в воду, тоже с головой. Но не всплыла. Ухнула и все, нету, бульк — и тот несильный получился.

— Ничего себе… — прошептал Дюшка. — Утонула…

При мне еще никто не тонул. Хотя в нашем городе то и дело кто-то тонет, но это обычно за дамбой, там глубоко, а мы туда купаться не ходим. А на нашей части реки утонуть трудно, нужно нарочно стараться.

А девчонка, кажется, старалась. Как булькнула у берега, так и не всплыла, наверное, на топляк головой наткнулась. Топляков в реке хватает, сплав же, многие о топляк стукаются и ноги ломают.

Надо было спасать эту дурочку пока не поздно.

Я побежал по мосту к берегу, по пути прикидывая, что делать. Сам плавал я плохо, не тонул, конечно, на воде держался, но до сих пор Соть по глубине не переплывал.

Так вот, бежал по мосту и думал, как ее вытаскивать. Кажется, утопленников надо за волосы доставать, так удобнее. Или по затылку стукать, чтобы не барахтались. А искусственное дыхание прямо на плаву делать, в школе рядом с кабинетом НВП как раз такие плакаты есть, там все объясняется.

Правда, я сильно сомневался, что смогу все эти мероприятия осуществить, но не стоять же истуканом? Человек тонет, надо что-то делать.

Я добежал до конца моста и почти спрыгнул с насыпи, но услышал:

— Стой!

Дюшка махал руками, указывал на реку.

Я посмотрел.

Девчонка всплыла на середине, всплыла и теперь догоняла кусок хлеба. Интересный у нее стиль плавания был, очень быстро, и кажется, что руки и ноги не двигаются, только голова над водой. Понятно, спасать ее не надо, она сама кого хочешь спасет. Я направился обратно к Дюшке.

Пацан продолжал висеть на иве, он никак не мог выбраться на скользкий берег, срывался и снова повисал на кусте, на осиное гнездо издали походил.

Девчонка тем временем догнала хлеб и теперь возвращалась. В этот раз она плыла наискосок против течения, но скорости не потеряла.

— Я же говорил — сумасшедшие! — с восторгом прошептал Дюшка. — Настоящие!

— Ну…

Мне почему-то не хотелось, чтобы девчонка была ненормальной. Пусть немного странной, из Эстонии, но не ненормальной. Хотя я с ней и не знаком совсем, мне-то что…

— Почему сумасшедшие? — спросил я.

— Ты бы поплыл за куском хлеба? — спросил Дюшка.

— Я? Нет. Но, может, у них в Эстонии другие обычаи.

— Может. Кто его знает…

— Она может и из Ленинграда быть, — предположил я. — В Ленинграде к хлебу свое отношение.

— Из Ленинграда? — спросил Дюшка с сомнением. — Ну если из Ленинграда… Слушай, они непохожи на ленинградцев, у меня сеструха двоюродная в Ленинграде живет, так она, знаешь, как одевается?

Девчонка добралась до берега, вылезла, положила хлеб на бревно, а затем сняла с куста своего братца. С обоих стекала вода, но ни пацана, ни девчонку это не смущало, они продолжили обед. Девчонка лишь рукава у свитера подтянула, а пацан и куртку снимать не стал.

Хлеб размок, девчонка чуть подумала, потом отжала из буханки воду. Получился мякиш размером с кулак.

— Могу поспорить, сейчас есть будут, — хихикнул Дюшка.

— Да брось, кто будет такое есть?

Но Дюшка оказался прав. Девчонка откусила от мякиша, стала жевать.

— Мне кажется, они шпионы, — сказал Дюшка.

— Ты же говорил — психи, — напомнил я.

— Я передумал.

Глава 2. Спецлилипуты

Дюшка положил на колоду банку с консервами. Частик в томатном соусе, самые дешевые, минтая в масле поскупился купить. Хотя и правильно, минтай и правда дорогой, а частик нет, у меня бабушка частика кошке покупает.

— Проведем следственный эксперимент, — сказал Дюшка.

Дюшка человек противоречивый. Внешность у него гадкая, с этим спорить трудно, чего уж. На обезьянку похож. Не на гориллу, не на шимпанзе и не на макаку, а на такую маленькую наплечную обезьянку, с которой люди в Геленджике фотографируются. Лицо у такой обезьянки сразу и наглое, и печальное, и кажется, что, когда отвернешься, эта обезьянка тебе в спину обязательно плюнет или фиником гнилым запустит. А с человеком, похожим на обезьянку, как-то вот не хочется особенно дружить, от него всегда ожидаешь.

Зато Дюшка больше всех фильмов смотрел и книжек читал. Потому что у него родня по всему Союзу: и в Москве, и в Прибалтике, и в Армении, и везде-везде. Его родители все время в гости к родственникам ездят и Дюшку с собой таскают. Даже во Владивосток ездили как-то. Вот и представьте — восемь дней в поезде туда, восемь обратно, со скуки взвоешь, делать нечего, только книжки читать и остается. Так Дюшка к чтению поневоле и пристрастился, в поездках этих бесконечных. В библиотеку ходит, «Уральский следопыт» выписывает, «Технику — молодежи». Мать у него завуч, так что и в школьной библиотеке ему все интересненькое оставляют. И кино — куда он ни приезжает, сразу в кино торопится, нет такого фильма, который бы он не видел, мы как-то поспорили: я, Котов и еще один пацан из Заречья — против Дюшки. Проиграли. Мы втроем знали фильмов меньше, чем Дюшка один. Так что если к внешности привыкнуть, то с Дюшкой интересно, можно поговорить, порассуждать. Но, по правде, один я к его внешности окончательно привык, остальные кое-как. То есть в компании еще куда ни шло, терпят, а чтобы вдвоем… Как-то Котов, который нормальный парень в общем-то, сказал, что у Дюшки всегда такой вид, будто он с утра кошку замучил. Есть такое.

— Проведем следственный эксперимент, — сказал Дюшка.

— Проведем, — согласился я.

Он расстегнул отцовскую рыбацкую сумку и достал нож. Кинжал у его папаши знатный, с кровотоком, с упорами и наборной оргалитовой рукояткой, такие в «Сельхозтехнике» из газоновских клапанов потихоньку делают. Хороший нож, я себе такой хотел бы, но за него меньше десятки не возьмут, а я на мопед коплю.

Дюшка поправил банку на бревне, размахнулся и врубил лезвие в металл. Отцовский нож смял жесть, немного ее порвал. Из банки брызнул томат. Дюшка хмыкнул.

— Надо бить сильнее, — посоветовал я. — У тебя скорость маленькая. Размах шире делай. Как топором.

— Ладно, сейчас еще разок попробую…

Дюшка разместил на колоде вторую банку частика. На этот раз он замахнулся, как я и советовал, — пошире и ударил посильнее.

Вторую банку нож тоже смял, но в этот раз даже до томатного соуса не добрался. На лезвии осталась мелкая зазубрина. Дюшка был разочарован, он посмотрел на нож, как на предателя.

— Видимо, перекалили немного, — предположил он. — Надо в кузницу отнести, поправить…

Он осмотрел банку и добавил:

— Я же говорил — шпионы.

Шепотом.

Шпионы, конечно, глупость. Шпионить в наших местах смысла никакого. Хотя военные объекты имеются. В лесу стоят ракеты и локаторы, но про это все знают, спроси у любого — он тебе дорогу покажет, так что никакой надобности в шпионах нет. Есть и большой локатор, Соленый Бор, но от нашего города далеко. А потом… Девчонке лет явно столько же, сколько и мне. Какой из меня шпион? Как из шпалы дельтаплан. К тому же шпион, которого хоть чуть-чуть заподозрили, как разведчик уже ничего не стоит. А пацан и того младше. Нет, шпионы вряд ли, скорее, из дома удрали. Бегунки.

— Нож — это важная деталь. — Дюшка воткнул кинжал отца в колоду. — Ты сам видел их нож — он банку, как масло, резал. Такой нож в охотничьем магазине не купишь, его подводным пловцам выдают, я же говорил. Чтобы от акул отбиваться и сети рубить если что.

Я пожал плечами. Нож отличный, чего уж, редкий. Но на доказательство не тянет. А если у них отец как раз такой пловец? А нож им дал на лето. Вполне себе.

— Не веришь? Понимаю…

— Ты сколько раз «Человек-амфибия» смотрел? — спросил я.

— Восемь, но это неважно. Нож — это раз. А еще ведь деньги! Ты сам видел — денег полно, а цену они им совсем не знают!

Это да, в деньгах не разбираются.

— И на это у меня есть ответ, — сказал я. — Они сбежали из детского дома.

— А это-то при чем?

— Киселя знаешь?

— Футболист который? Баторский?

— Ага, — кивнул я. — Я же раньше играл, помнишь? Так вот, мы поехали в Кадый с тамошней командой гонять, остановились пообедать по пути. Там такая столовая была старинная, чай в настоящем самоваре, а заварка отдельно в чайнике. Кисель быстрее всех пообедал, собрался чай пить. Ну и растерялся. У них в баторе чай всегда в кастрюле заварен, и с сахаром, наливаешь черпаком и пьешь. А чтобы сначала заварку в стакан, потом кипяток, потом сахар, Кисель и не знал, думал, чай сразу сладкий и заваренный.

Дюшка почесал голову.

— Это похоже, — согласился он. — Если из детского дома сбежали. Одеты кое-как, консервов никогда не видели… деньги. Откуда у них денег столько? Ограбили кого-то по пути?

— Ну… Почему ограбили? Ты что думаешь, в детском доме нищие, что ли?

— Не знаю, в баторе особо богатеньких не замечал.

Дюшка любит поспорить, я говорил.

— Вот смотри, — сказал я. — Родители у них могли погибнуть. На пожаре или в командировке в Анголе где-нибудь. Могли?

— Могли.

— Родители погибли, а дядя родной остался.

Дюшка согласно промолчал.

— А дядька их может в торговом флоте служить?

— Ну да.

— Дядька в торговом флоте, весь год в загранке, капитан дальнего плавания, за детьми присматривать не в состоянии, вот они и живут в детдоме. А дядька нежадный, денег на лето племянникам дает без счету. Так что все можно объяснить. Или полярник у них дядька.

— Ну, ты сказки, гляжу, мастер придумывать, — усмехнулся Дюшка. — Полярники, капитаны… Хотя в жизни всякого сколько хочешь бывает. Ладно, полезли, что ли, в будку, я пулек надавил.

Будку Дюшка оборудовал на дровнике, под самой крышей. Снизу дровник забит поленьями на три зимы, так что забраться в будку можно только по наружной стене. Это несложно: стена дощатая и для вентиляции между досками щели, но взрослые в будку не заглядывают. Так что у Дюшки, у единственного из нашей компании, есть свое собственное место. Там, правда, не очень просторно, четверым уже тесновато и сидеть приходится в ряд, но двоим нормально, можно и ноги вытянуть, к тому же Дюшка затащил сюда по частям старый диван.

— Ну, а если и шпионы? — спросил я. — Что дальше? Что предлагаешь?

Дюшка достал из-под потолка пневматическую винтовку и леденечную банку с пулями.

— По правилам надо в Комитет сообщить.

— Куда? — не понял я.

— В КГБ, — уточнил Дюшка. — В Комитет государственной безопасности. Ты что, «Ошибку резидента» не видел?

— Видел… А у нас разве в городе КГБ есть?

Дюшка задумался.

Я взял у него винтовку, нажал на рычажок, сломал, зарядил пульку, выпрямил. Прицелился быстро, выстрелил. В десяти метрах стебель крапивы подсел и завалился набок. Дюшкин дом на самом краю города стоит, дальше картофельники и река, а между картошкой и домом крапива родится, хорошая такая, в мизинец толщиной.

— Тогда участковому, — сказал Дюшка. — Сообщить участковому, пусть меры принимает.

Я передал ему винтовку.

— Теперь представь, — сказал я. — Ты приходишь к Кондратьеву и говоришь: «В нашем городе шпионы». Что он тебе ответит?

Дюшка выстрелил и, как всегда, промазал, крапива устояла, а пулька срикошетила и с визгом отошла в кусты.

Я взял винтовку, зарядил.

— Кондратьев человек серьезный. — Я прицелился в крапиву. — Шутки шутить не любит. Чуть что — сразу ставит на учет в детскую комнату. А сейчас Кондратьев особенно зол. Его двух помощников в Москву забрали к Олимпиаде, там милиции не хватает. Так что вся работа на нем, мне папка говорил, что он домой не ходит, в кабинете ночует. Давай, позвони, расскажи ему про шпионов, он тебя живо на учет определит. Для профилактики.

Я снова сбил крапиву. У меня по стрельбе грамота, я второе место на «Зарнице» занял, даже Вторую школу обстрелял, если бы еще подтягивался побольше, так и победил бы.

— Ну поставит. — Дюшка забрал у меня винтовку. — И что?

— Ты дурачок, вот что. Ты потом куда с таким пятном на работу устроишься?

Дюшка промолчал, поморщился, выстрелил. Мимо.

— Что же теперь делать? — спросил Дюшка.

А я не промазал. Причем сразу два стебля срезал, как и хотел. По осени пойду в стрелковую секцию запишусь, как раз возьмут.

— А ничего не делать, — сказал я. — Забыть, и все.

— Забыть…

Дюшка выстрелил. Пульку перекосило, Дюшка достал шомпол и стал выбивать ее из ствола.

— Это неправильно. — Дюшка вытолкнул из дула смятый кусок свинца. — ЦРУ не дремлет, всем известно.

— Какое ЦРУ? — Я не утерпел, пнул стену будки. — Они же дети. Пусть и с ножом.

— А если они не дети? — спросил Дюшка загадочно.

— Как это?

— Ну, если они лилипуты?

Тут уж я посмеялся. Лилипуты к нам как-то приезжали со своим цирком, полгорода приходило смотреть, а я в четвертом ряду сидел. Так вот, лилипутов ни с кем не спутаешь, лилипуты — это маленькие люди, а эти не лилипуты, подростки обычные.

— Ты не знаешь, на что способно ЦРУ, — сообщил Дюшка. — Это не дети, а такие специальные лилипуты. Спецлилипуты! Их с детства воспитывали, чтобы к нам забросить…

— Сам себе противоречишь, — перебил я. — Если они такие подготовленные шпионы, то прокола с деньгами не допустили бы. И с хлебом. И с сигаретами. Шпион незаметен должен быть, а они сразу к себе внимание привлекли.

Дюшка выстрелил и в этот раз попал. После этого ему сразу расхотелось стрелять, он спрятал винтовку под крышу и сказал:

— Все равно они мне не нравятся. Они… не такие. Совсем не такие.

— Ты же полстраны объехал, — напомнил я. — Везде все не такие.

— Это да, — согласился Дюшка. — Везде разные… но и одинаковые тоже.

— Как это?

— Да так вот. Мы с предками много ездим, я же вижу — везде все одинаковое. Вот у меня будка… — Дюшка постучал по стене. — А кто-то шалаш строит, а кто-то на чердаке, а во Владивостоке пацаны фанзы копают. А в Москве голубятни или на деревьях лабазы, но каждый хочет свой уголок. Или самострелку всякую мастерят. Воздушки везде… А в Севастополе некоторые подводные ружья делают.

Дюшка мечтательно закрыл глаза, не знал, что он еще и подводное хочет. Хотя я и сам бы не отказался, в Косой старице полно рыбы, но ее ни удочкой, ни сетью не достанешь. На что Дюшкин отец рыбак, да и тот не суется.

— Я к тому, что ты можешь выпиливать воздушку или подводное ружье, но все равно… — Дюшка замялся, не зная, как объяснить. — Ты будешь такой же, как какой-нибудь пацан во Владивостоке. А эти… Они другие. Я чувствую. Шпионы все другие…

— Эй, вы в будке? — послышался голос.

На краю крапивы показался Котов.

Мы не стали отвечать. А ну его. Побежал вчера к Похвалину, собака. Хотя Котов такой, у него ничего заповедного.

Котов забрался в будку, и сразу стало тесно.

— Как «Всадник без головы»? — поинтересовался я. — Интересный?

— А, — отмахнулся Котов. — Через приставку плохо видно, все дергается…

— Ничего там не дергается, — с обидой сказал Дюшка. — Это ты так просто говоришь.

— Да нет, дергается. У меня аж голова разболелась. — Котов потрогал голову. — А вы что, опять стреляли?

Мы не ответили. Сидели, молчали.

— Чего делать сегодня будем? — спросил Котов.

Вроде как ничего не случилось. Хитрец Котов.

— Ничего, — ответил Дюшка. — Вот так сидеть и будем до вечера.

— Можно и посидеть. — Котов вытянул ноги. — Сегодня луна хорошая.

— Пластинки будем слушать, — сказал Дюшка. Он вытащил из-за дивана футляр с проигрывателем, достал пластинки и запустил «Огниво». «Огниво» вот точно дергалось и шипело, глупая идея. Мы послушали минут пять, а потом Котов не выдержал.

— А давайте на подрывное сгоняем? — предложил Котов.

— Чего мы там забыли? — неприветливо спросил Дюшка. И сделал погромче. Не звук, а шум.

— Вчера один пацан там снаряд нашел, — сообщил шепотом Кот.

Мы с Дюшкой посмеялись. Подрывное поле все вдоль и поперек выхожено, все, что можно найти, давно нашли. И осколки, и порох. Хотя пороха там всегда мало было, во время лесного пожара выгорел.

— А может, сразу атомную бомбу он там нашел? — усмехнулся Дюшка.

— Да нет, снаряд. От гаубицы. То есть не целиком снаряд, а половинка. Передняя часть оторвалась, а задняя, где капсюль, вся целая. И порох весь остался. Почти два килограмма!

Котов достал из кармана спичечный коробок, сдвинул крышку. Внутри лежали короткие желтые трубочки пороха.

Дюшка выключил «Огниво».

— Похвалин у этого пацана литровую банку выменял на батарейки.

Я представил, как Похвалин взрывается вместе со своим домом, это было красиво. Дюшка выудил из коробка пороховую трубочку, понюхал, поковырял ногтем.

— Настоящий армейский, — заверил Котов. — Пироксилиновый. Смотрите.

Он вытащил из кармана кусок фольги, обмотал пороховую трубку в три слоя, скатал между ладонями, придав форму ракеты. С тыльного конца спичкой дырку проковырял. Из коробка сделал стартовую установку, поджег порох. Ракета с визгом взлетела над крапивой, высоко так взлетела, и дым красивый, с завитушками. Понятно, армейский порох, из спичек ракету не сделать, пугач разве что.

— Хороший порох, — согласился Дюшка.

— А то! Этот пацан, что снаряд нашел, говорит, что надо не на самое подрывное ехать, а чуть дальше, за Сендегу. Там никто не ищет, а туда куча снарядов улетела.

Дюшка поглядел на меня.

— Ничего туда не улетело, — сказал я.

— Если пороха много найти, можно и шпалер сделать, — сказал задумчиво Котов.

— Можно без пальцев с вашим шпалером остаться, — заметил я. — И без глаза. Один такой…

— Знаем-знаем, — тут же перебил Котов. — Смирнов пилил патроны, и ему все оторвало. Ты еще про карбидную бомбу расскажи.

Я в стрелковую секцию собираюсь. И в картинговую. И то и другое дело серьезное. Поэтому я против всякой самодеятельности и дурацких развлечений. А про карбидную бомбу весь город знает, мужику, между прочим, руку оторвало, инвалидит сейчас сторожем, а был баянист. Но Дюшка, конечно, против шпалера устоять не мог.

— Смирнов неправильно сделал, — сказал Дюшка. — Взял трубку от кровати и пороха много насыпал — у него не шпалер получился, а фугас.

Дюшке хочется иметь пистолет. Не пневматический, настоящий. Если не пистолет, так хотя бы самострел. Шпалер. Он бы тоже в стрелковую секцию записался, но его не возьмут с такой рассредоточенностью. Его на фехтование и то не взяли, хотя он три раза пробовал, после этого провала он как раз ножиками и стал увлекаться. Отец ему воздушку списанную добыл, но кроме нее Дюшке ничего стрелкового не видать.

— Этот пацан говорит, что видел там осколки от гранаты, — вспомнил Котов. — От лимонки.

Граната стала последней каплей, Дюшка сказал:

— Давайте и в самом деле завтра на подрывное съездим, а?

Я промолчал.

— Вот и хорошо. — Котов полез из будки. — Завтра в семь заезжайте тогда, буду ждать.

Котов спрыгнул со стены, чуть-чуть скатился в крапиву, ойкнул.

— У моего деда в подвале старинное ружье валяется, — сообщил Дюшка. — Механизм сгнил, а ствол ничего, можно распилить на три части, три шпалера получатся легко.

— А как же шпионы? — спросил я. — Кондратьеву-то побежишь рассказывать?

— Да, шпионы… Слушай, Вадь, у тебя вторых сапог не найдется? А то там у речки змеи могут водиться, не хочется босиком лезть…

Про странную парочку Дюшка позабыл, сосредоточился на завтрашнем походе, вытянул из-под дивана клееные-переклееные бродни и прикидывал, сгодятся ли они для форсирования Сендеги.

— Так как все-таки шпионы? — повторил я.

— Да шут с ними, — отмахнулся Дюшка. — Туристы — они туристы и есть. Мы их больше и не увидим…

Не увидим, уплывут они вниз по реке, вот и все, туристы всегда так делают.

Он ошибался. Да, Дюшка очень сильно ошибался. Мы тогда вообще все сильно ошибались.

Глава 3. Подрывное поле

Подрывное поле только так называется. Оно давно уже не поле, а лес. Невысокий и не очень ровный сосновый бор. И не подрывное — тридцать лет тут ничего не взрывают, тишина.

А во время войны в нашем городе размещался снарядный завод, на нем моя бабушка работала, да и вообще полгорода, все, кто мог. Сначала снаряды требовались в больших количествах, но в сорок пятом война кончилась, а завод до пятидесятого не останавливали, и всё в три смены. Армию как раз тогда перевооружали, а вокруг нашего городка все сплошь в военных складах было. Ну и стали накопленные снаряды потихоньку списывать. Нашли поле подальше, возили снаряды туда и подрывали. Бабушка моя там работала, сначала снаряды делали, потом уничтожали.

На поле это мы частенько ездили, интересно ведь. Металлолом, что лежал поверху, давно собрали, порох пожаром выжгло да солнцем подъело, так что можно рассчитывать только на мелкие осколки. У меня их целая банка, не знаю, зачем насобирал. Пустое место, гильз завалященьких и то не найти. А тут целый снаряд.

Хотя могло быть и так. Сендега течет вокруг Лосиного болота, а там места глухие, топи, гнили, земли мало, острова посреди трясин. Клюквы там полно и груздей, но туда мало кто суется, потому что опасно. И утонуть легко, и газом болотным надышаться, и лоси встречаются неприветливые. Если туда снаряды улетали, то, скорее всего, там до сих пор и лежат. Так что в походе смысл имелся. Мне самому порох даром не нужен, мне глаза и пальцы дороги, но на Лосином болоте я не был. Интересно ведь.

Утром, в шесть часов, в окно постучал Дюшка. Вообще мы на полседьмого уговаривались, но он, как всегда, не удержался и заявился раньше.

К походу Дюшка основательно подготовился: зеленая отцовская штормовка, пилотка, кеды, к раме привязаны скрученные сапоги. На багажнике же велосипеда желтел давно выцветший рюкзак. У Дюшки «Салют», у него грузоподъемность хорошая, и на раму можно прикрутить, и на багажник, а у меня «Орленок», на нем и багажника-то нет. И руль дурацкий.

— Ты что, на зимовку собрался? — Я кивнул на сапоги и рюкзак.

Дюшка не ответил. Как человек, восемь раз прочитавший «Таинственный остров», он был склонен тщательно готовиться даже к простым путешествиям. Я подозревал, что у него в рюкзаке хранится жестяная коробочка с компасом, спичками и таблеткой аспирина.

Я готовиться особо не стал, взял фляжку с водой и карман карамели.

До поля километров десять на запад от кладбища, на велике докрутить можно часа за полтора — дорога там не очень. Если сначала еще как-то опилками отсыпана, то дальше колеи да песок, иногда и не проедешь, вести рядом приходится. Но все равно, приключение вроде.

Заехали к Котову, на Коммунальную. Котов не просыпался долго, а когда высунулся в окно, объявил, что он на подрывное поле не поедет.

— Вчера вечером малину проверяли, — объяснил он. — По кустам так набродились…

— Ты что, малиной объелся? — перебил Дюшка.

— Нет, не малиной объелся, малины нет еще, одни завязи. Я мозоли натер.

— Ага, мозоли, понятно, — презрительно протянул Дюшка.

— Да нет, правда.

В подтверждение Кот выставил в окно ноги. Мозоли имелись. С такими педали не ворочать, по лесу не скакать.

— Ну и сиди, — плюнул Дюшка. — Мы и без тебя сгоняем.

— Эй, пацаны, и мне пороха привезите, а? — попросил Котов. — Пару коробков хотя бы…

Дюшка, не оборачиваясь, показал ему фигу. Поехали в сторону подрывного.

В «Орленке» в основном недостатки, но есть один и плюс — он легкий, и ездить на нем гораздо проще. Так что я катил, не особо стараясь, медленно, любуясь утром, Дюшке же на его «Салюте» не разогнаться — тяжелый. Зато сидушка мягкая. Дюшка отставал, пыхтел и плевался, километра через три я забрал у Дюшки бродни, прикрутил их на раму поближе к рулю. Дюшка приободрился, и до кладбища катили вполне себе бодро, иногда, особенно если под горку, Дюшка меня даже обгонял.

С утра кладбище выглядит вовсе не мрачно, а наоборот, нарядно как-то. Нет, старый угол, где кривые, крашенные облезлой серебрянкой кресты, конечно, уныл, а новая часть ничего, разноцветная. Эмалевые красные звезды, пластмассовые цветы везде, венки, дорожки песочные, и вороны не сидят на ветках, все вороны на старом кладбище. Как ведьмы.

— Звездный городок, — не удержался Дюшка.

Мне такое название не нравится, если совсем уж по правде. Не очень оно хорошее, как-то я дома брякнул, так отец потом со мной два дня не разговаривал, это чтобы мне понятно стало. Мне стало.

— Знаешь Толсту́ю? — спросил Дюшка. — Которая картошкой на станции торгует?

— Ага.

Толстая у нас в городе известная тетка. Особенно по части несознательности. Ходит к поездам торговать картошкой, солеными огурцами и цветами. Про нее и фельетоны в газете писали, и участковый прорабатывает, а ничего сделать не могут — как с Дюшкиным папашей. Потому что Толстая месильщица на хлебозаводе, а на эту работу никто не идет. Зарплата маленькая, а работа как в шахте, мужики не выдерживают. А Толстая двужильная, у нее руки как у штангиста — в ночную смену хлеб замешивает, а потом на станции капустой квашеной торгует и настурциями.

— Толстая все свои грибы вокруг кладбища собирает, — сказал Дюшка.

— Зачем?

— Говорит, тут они хрустященькие. А еще говорит, что ей грибы муж показывает.

Мы катили вокруг кладбища, слева кладбище, справа лес на полторы тысячи километров.

— Он же у нее умер, — напомнил я. — Угорел в позапрошлом году…

— Ага, угорел. — Дюшка обернулся. — Угорел и тут похоронен. А Толстой грибы показывает. Это как?

— Суеверия какие-то, — сказал я.

— Ага, суеверия, — усмехнулся Дюшка. — Ты «Локиса» видел?

— Нет.

— Ну вот. Там мужик в медведя в конце превращается.

— Как это? — не понял я.

— Вот так. Оборотень. Его крестьяне убивают, и он валяется на снегу, а из пасти у него течет черная кровь. А его друган понимает, что это не медведь…

Тут как назло на старом кладбище крикнула ворона, Дюшка дернулся, руль у него вильнул, переднее колесо наткнулось на камень, и Дюшка завалился. Упал несильно, но колено ободрать умудрился. Зашипел.

— При чем здесь медведь? — спросил я. — Ты же про Толстую говорил?

— Я это к тому, что она с мертвецами разговаривает, вот к чему.

Снова каркнула ворона, и тут же к ней присоединились остальные, разорались, и мне отчего-то подумалось, что они это в нашу сторону. Быть обкарканным не хотелось, запрыгнули на велики, покатили дальше. Постарались побыстрее. На всякий случай. Понятно, что суеверия, но мне после «Бежина луга» о кладбищах и думать не хотелось. А тут еще Дюшка…

Нажали на педали, прибавили скорость и замедлились, только когда погасли за спиной последние красные звезды. По спине до сих пор, как мышиный горох, перекатывались мурашки. Хотелось Дюшку по шее треснуть: сначала заманивает порох искать, потом пугает и сам пугается.

А Кот, кстати, умный, с нами не поехал, мозоли натер, молодец, он всегда в нужный момент умеет мозоли предъявить.

Минут через десять после кладбища выехали к карьеру. Тут копали песок для асфальтового завода, набралось воды, получился пруд. Решили немного отдохнуть, помыть ноги, хотя, конечно, зря: едва слезли с великов и скинули кеды, Дюшка опять принялся рассказывать свои истории.

— Тут в лесу церковь есть старая. — Он указал за спину. — Там раньше деревня стояла, Бушнево называлась. Она как раз на старом почтовом тракте располагалась, от Чухломы к Кологриву. Там речка есть маленькая, Ёгда…

Дюшка сунул ноги в донный песок, стал шевелить пальцами. Я тоже. Песок под водой оказался теплый и приятный, теплей самой воды почему-то.

— Так вот, в этом Бушневе пятьдесят два человека жили, там у них смолокурка была. А потом они все исчезли. Раз в неделю туда трактор приезжал с цистерной — смолу забирать. Вот трактор приезжает, а людей нет. Никого. Все пропали.

Мы взбаламутили песок, и теперь от нас в стороны расползалось некрасивое пятно, захватывая постепенно прозрачную воду.

— И куда они делись? — неосторожно спросил я.

— Не знаю, — ответил Дюшка. — Исчезли. Точно вышли все из дому… И всё. Ни вещей не взяли, ничего. А в одном доме радио играло…

Вот всегда так. Стоит куда-то отправиться, как сразу найдется такой вот рассказчик. И история про пропавшую деревню — мимо не проехать.

— Милиция искала-искала, но никого не нашла. А потом глядят, а на церкви все купола почернели.

Как-то похолодало. То ли ветерок подул, то ли тучка набежала, но мне надоело вот так в воде сидеть.

— Поехали дальше. — Я вытянул ноги из воды, стал натягивать кеды. — А то сейчас солнце поднимется, жарко станет, упреем, пока до поля доберемся.

— Я это к чему рассказал? — Дюшка тоже стал натягивать кеды, но делал это трудно: то ли ноги распухли, то ли кеды были давно малы. — Я к тому, что Бушнево как раз за Лосиным болотом.

— И что?

— Да так просто.

Дюшка вздохнул. Вот это мне в Дюшке не нравится. Он не такой, как в книгах, которые читает.

Хотя иногда и такой.

Поехали.

Дорога взялась в подъем, а в подъем по песку особенно трудно, крутили педали стоя, но все равно было ясно, что пора спешиваться, слишком много сил тратилось на передвижение. Дюшка ругался на бестолковых послевоенных полковников, придумавших устроить подрывное поле за горой, а я говорил, что наоборот — так оно и надо было, чтобы случайные осколки в землю втыкались и до города не долетали, все же понятно. Но Дюшка все равно ругался. А когда добрались до места, где подъем закончился, он и вообще остановился.

— Что-то у меня колесо стало спускать, — сказал Дюшка. — Ниппель сифонит, кажется, резинка вконцы растянулась.

Дюшка присел и стал проверять ниппель.

Все у него с ниппелем в порядке — больше чем уверен. Просто Дюшка перестарался со своими фильмами и книгами и сам себя напугал. В лесу и так всегда что-то чувствуешь постороннее, а после таких рассказов… Никакого полснаряда пороха ему уже не нужно, теперь повод ищет, чтобы не ехать.

— Не знаю… — Дюшка с сомнением тыкал пальцем в покрышку. — У меня камера клеена четыре раза, сопрела, наверное…

Не хочет дальше ехать, подумал я, придумывает, как лучше назад вернуться. Чтобы не стыдно. Нет уж. Проснулись чуть свет, десять километров по лесу тащились, теперь назад?

— Добрались почти, — сказал я. — Чего поворачивать?

— А если грыжа сядет? Придется пешком. Домой только под вечер вернемся, а то и затемно…

— Ничего, — успокоил я. — У меня аптечка есть, я ее всегда с собой вожу.

С этим спорить было сложно.

Километра через два прибыли на место.

Подрывное поле узнать легко: лес тут другой. Вот идут вполне себе обычные сосны по голубоватому мху, а потом раз — и все поменялось. Деревца хоть и высокие, но худые и какие-то временные, что ли. А мох растет клоками, и не синий он совсем, а белый.

И заблудиться тут легко, потому что лес одинаковый, так что я сразу заметил, где солнце, — на всякий случай. Мы углубились в подрывное поле, а потом повернули к северу и с километр тащились по лесу. Велосипеды катили рядом с собой. Дюшка вздыхал, озирался, сверялся с компасом и то и дело говорил, что мы, кажется, заблудились, а он вот-вот вывихнет ногу, потому что у него с детства был подвывих. Но довывихнуть ногу ему не удалось, вышли к реке.

Сендега неширокая, но дно торфянистое. И шишек много на дне, сучков разных, поэтому приходится в броднях переходить. Дюшка трусил и искал причины вернуться, мне это надоело, я натянул бродни и перебрался на другой берег. Сапоги снял и перебросил Дюшке. Теперь у него выбора не оставалось: одному возвращаться домой страшно. Дюшка перебрался следом, конечно же, оступился, зачерпнул воды, запричитал.

Никаких снарядных гильз, заполненных порохом, мы не нашли, хотя лес на другом берегу Сендеги рос точно такой же, невысокий и кривой. И мох такой же. Ну разве что кочки чуть повыше и позапинучее. Мы бродили между кочками, высматривая снаряды, только все зря. Не было тут ничего. А если и залетало, то собрали до нас.

Дюшка тоже это понимал и несколько раз вздыхал, что погода портится, хотя она на самом деле ничуть не портилась.

— Портится-портится, — настаивал Дюшка. — Это с виду ясно, а тучи собираются в верхних слоях атмосферы. Я прогноз слышал — гроза сегодня вполне возможна.

Но я решил Дюшку проучить. Чтобы больше снарядов искать не хотелось да по лесам шастать.

— Надо получше проверить, — сказал я. — Снаряды могли и дальше улететь, туда, к болоту. Давай сходим.

— Заблудиться можно…

— У тебя же компас, — напомнил я.

— Ладно, сходим. Только к Сендеге надо сначала вернуться.

— Зачем? — не понял я.

— Велики проверить, — продолжал юлить Дюшка. — А то мало ли.

— Так здесь нет никого. А спрятали мы хорошо…

— Все равно, надо посмотреть.

— Хватит, а! — Я поглядел на Дюшку злобно. — Кто твой «Салют» украдет? У нас в городе таких два всего, если и украдешь, все равно не покатаешься. Так что пойдем снаряды искать.

Дюшка не стал спорить в этот раз, и мы отправились дальше. Шагали в направлении болота. Молчали, слушали лес. Лес как лес. Потом Дюшка остановился. А я еще шагал. Наткнулся на него, но мы не упали.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю…

Голос его дрогнул. Было отчего, если честно. У нас под ногами лежала широкая, метра в полтора выжженная полоса.

— Пожар, что ли? — предположил я и сразу понял, что это глупо, никакой пожар не горит так.

Ровно.

Очень ровно, границы этой полосы были аккуратные и точные, словно их прочертили по линейке или, вернее, по трафарету. Рубеж.

За черной границей лес продолжался и продолжался мох, все как обычно.

Дюшка потрогал черную полосу носком ботинка.

— Похоже, оно… вымерзло, — сказал Дюшка.

А я не знал, что сказать. Такого я раньше не видел. Года два назад в конце июля случился настоящий заморозок, утром проснулись, а весь огород повял — и морковь, и свекла, и капуста. Морковь и свеклу собрали какую есть, а капусту всю на выкид. Но тут все было по-другому.

Я говорил, что черная полоса была очень ровной, но когда я рассмотрел ее поближе, то обнаружил, что она более чем ровная. По земле рассыпалась брусника, плоские кустики с темно-зелеными листочками, и в некоторых местах граница черноты проходила как раз по листьям, деля их на живую зеленую половину и мертвую черную.

— Не похоже на заморозок, — возразил я. — Слишком четкие границы. Точно ножом срезали.

— Это шаровая молния, — неожиданно уверенно заявил Дюшка. — У шаровых молний как раз такие острые края. В этом году много шаровых молний, в газете об этом писали.

— Пойдем, посмотрим, — предложил я.

— Зачем? — тут же спросил Дюшка. — И так все понятно, шаровая. Чего там смотреть…

Но я не стал слушать, я перешагнул черную полосу.

Дюшка ойкнул.

Ничего не случилось. Мох так же хрустел под ногами, земля та же. Я оглянулся. Дюшка мялся, потом все-таки переступил.

— Похоже на НЛО, — сказал он.

— Какое еще НЛО? — не понял я.

— Неопознанный летающий объект, — пояснил Дюшка.

Я бы посмеялся, честное слово, посмеялся бы, да вот мне не смешно совсем было.

— Есть одна книжка… — прошептал Дюшка.

Ну вот, началось. То есть продолжилось. «Есть одна книжка». «Один чувак в поезде рассказал». «Одной женщине пришло странное письмо». «Об этом не принято говорить». Нет, Дюшку не исправить. Слишком широкий кругозор тоже ни до чего хорошего не доводит.

— Ее сразу запретили, как она вышла…

— А ты как ее тогда прочитал? — перебил я.

— Случайно совершенно, — тут же ответил Дюшка. — Мы в Свердловск в прошлом августе ездили, к маминой однокласснице. Две недели жили, делать нечего было, в кино сходил, заглянул в библиотеку…

Очень много историй Дюшки начинается с того, что он отправился в библиотеку.

Отправился в библиотеку — и его покусала собака.

Отправился в библиотеку — а там Георгий Гречко.

Отправился в библиотеку — и ему выдали там запрещенную книгу.

— Я заглянул в библиотеку, говорю, дайте-ка мне что-нибудь такое. Чтобы летало. Ну, «Лунную радугу» хотя бы, она как раз вышла, мне один филателист из Минска рассказывал, четкая книжка. А тетка говорит, что на «Лунную радугу» на два года вперед запись, иди отсюда, мальчик…

Дюшка ухмыльнулся, так что сразу стало ясно, что мальчик отсюда не ушел.

— Так вот, — продолжал Дюшка, — я ей и говорю, жаль, что нет «Лунной радуги». Ну, если ее нет, то давайте «Детские годы Багрова-внука». Библиотекарша на меня посмотрела с интересом, а я и спрашиваю — что, Аксакова тоже нет? Жаль… Тогда «Господа Головлевы», мне учительница советовала почитать.

Дюшка рассмеялся. «Господ Головлевых» я пробовал от тоски в осенние каникулы. Дождь три дня подряд, решил помучиться. Четыре страницы осилил, лучше уж в дождь смотреть.

Дюшка рассказывал дальше:

— Библиотекарша как услышала про «Головлевых», так на меня сразу как на человека посмотрела. Пошла в хранилище, выносит книжку. На, говорит, посмотри, может, понравится. Я взял, пошел в парк… — Дюшка закрыл глаза. — Пока не прочитал, со скамейки не слез, — сказал он. — Там вот как раз про это.

— Про что?

— Про вторжение, — спокойно ответил Дюшка.

— Американское, что ли?

— Инопланетное. Вот представь: маленький городок, население двадцать тысяч, железнодорожный вокзал, река, сплавная, все как обычно. Летняя скучная жизнь, вот как у нас, делать нечего, вторая программа не работает. А потом один пацан замечает странную штуку…

Дюшка оглянулся, и я тоже не удержался и оглянулся. Никого, лес как лес. Осмотрелись мы, постояли минутку и стали дальше потихоньку продвигаться, хотя уже и мне стало ясно, что надо с этими лесными поисками заканчивать. Не так что-то в этом месте.

— Штуку такую заметил, — повторил Дюшка отчаянным шепотом. — Что люди изменились. Ведут себя странно. Там мужик был — гитарист известный, так он раз — и играть разучился. И другие… Потом выяснилось, что в них пришельцы вселились, чтобы Землю захватить. Но им нужен был радиотелескоп…

— У нас нет радиотелескопа, — остановил я.

— У нас есть Соленый Бор, — возразил Дюшка. — А ты знаешь, что там?

— Локатор…

— Локатор… — усмехнулся Дюшка. — А что если не локатор? А что если там новое оружие испытывают? Может, лазеры. Или мазеры. Понятно, что для пришельцев это важный объект — он им угрожает даже на орбите. А их разведчики должны вывести Соленый Бор из строя, чтобы их корабли не сбили при высадке!

Я не знал, что сказать.

— Вот эти разведчики тут и появились. — Дюшка кивнул в сторону города. — А в лесу за Сендегой зона высадки. Я же говорю, в журнале читал, что так места посадки частенько выглядят — круги на полях, выжжено все. И теперь они к Соленому Бору подбираются помаленьку.

— Погоди, — остановил я. — В твоей книжке ведь все наоборот было. Там пришельцы вселялись исключительно во взрослых.

Дюшка усмехнулся с превосходством:

— Понятно же, что в книге, как на самом деле, не стали бы писать. Ты почитай «Науку и жизнь», там про мозги хорошо объясняют. Что мозг ребенка гораздо лучше поддается воздействию, чем мозг взрослого. Это проще. И удобнее: никто на детей внимания не обратит… А потом… — Он зловеще сощурился. — Когда часы пробьют полночь… — Дюшка пошевелил пальцами.

— Кстати, а название какое? — перебил я. — Название у этой книжки есть?

Спросил я, потому что начал подозревать — историю эту Дюшка выдумал. Наверное, так часто случается — те, кто книжек много читают, рано или поздно начинают сами небылицы сочинять. Вот и Дюшка заразился. Небыличником стал.

— Название я не запомнил, — ответил Дюшка. — Забыл…

Ну вот, врет. Дюшка все запоминает, а уж у такой книжки и название, и автора он непременно бы помнил. Он помнит все названия и авторов помнит отлично. Вот я, если книжку читаю, я, как автора зовут, не замечаю, а Дюшка нет, он даже всякую ерунду изучает, что на последней странице — где отпечатано, какой шрифт.

— То есть не забыл, — поправился Дюшка. — Там его не было.

— Как это?

— Повесть эта печаталась в каком-то сборнике, а страницу с названием и страницу с содержанием как нарочно вырвали. Так что так и не узнал. Хотел потом в других библиотеках найти, да не получилось: книжку запретили.

— А почему запретили-то? — не понял я.

— Ясно почему. Там же правда все. Автор случайно эту историю узнал — и книжку написал. Запретили, конечно. Оно и понятно, полгорода в дурдом после этого угодило. Смотри! Смотри! — Дюшка указывал пальцем.

Да я и сам видел, слепой этого бы не увидел.

— Это эпицентр! — восхищенно произнес Дюшка. — Ну что, будешь теперь спорить?!

Глава 4. Девушка с ножом и братом

— Она хотела купить «Яву»!

Я выглянул из зелени. Дюшка, кто еще. С утра мне вручили топор и отправили вырубать черемуху. Само дерево давно спилили, но вокруг пня разросся трехметровый куст, а теперь его поверху жрала тля. Выглядело ужасно, велели мне вырубать.

— Она хотела купить «Яву»! — Дюшка был взволнован.

Не то что взволнован, а взорван как-то. Волосы в разные стороны, глаза безумные и красные, точно у костра сидел всю ночь, руки исцарапаны, видимо, хорошенько побродил по терновым кустам.

— Она хотела купить «Яву»! Представляешь?!

Я сразу догадался, кто пытался купить «Яву». Она. Девушка с ножом и братом.

— Я как увидел, чуть не провалился!

Дюшка принялся рассказывать про это выдающееся событие. У нас начальник товарной базы себе «Яву» купить не может, а уж, кажется, человек не бедный, а тут девчонка в драном свитере…

— Я гулял. То есть за хлебом послали, но его не было. Смотрю — опять они. Только теперь куртка на девчонке, а не на пацане. Они что-то ели, но я не увидел издали…

— Ты следил, что ли?

— Я?! — возмутился Дюшка. — Что мне, делать нечего? Нет, я гулял, а они опять попались. Нам по дороге было. А что мне, на другую улицу переходить?

Я пожал плечами.

— Они как-то медленно шагали, — рассказывал Дюшка. — И прямо по центру улицы, хорошо, что машин не попалось. Мне или обгонять…

— Или в кусты, — перебил я.

— Там акации много. Но это неважно. Они возле «Хозтоваров» остановились, посовещались и внутрь заглянули. А мне как раз…

Дюшке как раз давно требовался клин для педали, и он зашел в магазин. Пацан и девчонка купили что-то там для рыбалки, леску и крючки, а потом увидели «Яву». Стояли, смотрели, как будто там не «Ява», а космолет продавался. А потом девчонка раз — и на мотоцикл уселась.

— Что? — не поверил я.

— Да! — Дюшка выпучил глаза. — Взяла — и села!

Садиться на «Яву» не позволял себе в нашем городе никто. Из пацанов точно. Хотя многие рассказывали, как они запрыгивали на мотоцикл, а некоторые похвалялись, что им удавалось дернуть заводягу. Конечно же, это было неправдой. В «Хозтоварах» работали такие свирепые продавщицы, что даже подойти к «Яве» слишком близко мало кто осмеливался. А тут… да еще девчонка…

— Знаешь, что самое странное? — спросил Дюшка.

— Что?

— Продавщицы не орали.

— Как?

— Так. Ты же знаешь, какие они дурновые. А тут… — Дюшка с уважением помотал головой. — Там продавщица такая с фиолетовыми волосами, самая злобная которая. Так вот, она подошла к мотику и спросила, просто так сидят или покупать собираются? А девчонка в полный серьез брякнула, что покупать. И деньги достала!

Так. Деньги. «Ява» стоит тысячу с лишним.

— Я сам видел! — с гордостью сообщил Дюшка. — Пацан снял рюкзак и достал вот такую пачку! — Дюшка показал пальцами, какой толщины. — Продавщица позеленела! А пацан деньги ей вручил! И они давай с девчонкой «Яву» выкатывать!

Дюшка рассмеялся так счастливо, словно это он вручал в «Хозтоварах» пачку денег и выкатывал мотоцикл.

— Тут продавщица в себя пришла!

Понятно. Мотоцикл с восемнадцати лет покупать можно, хотя ездить с шестнадцати разрешают.

— Деньги пацану вернула и стала уговаривать девчонку с мотоцикла слезть. Не орала на нее, руками не размахивала, а уговаривала! Девушка, вам лучше слезть, вам ведь нет восемнадцати. Пожалуйста, мы не имеем вам права продать мотоцикл, приходите, пожалуйста, с родителями… — Дюшка хлопнул по коленям. — Первый раз такое видел, — сказал он. — Первый раз… Я потом все-таки решил клин купить, дайте, говорю, клин за пятнадцать копеек — так она на меня как заорет!

— А деньги куда? — зачем-то спросил я.

Что-то я не верил. Одно дело горсть мятых рублевок, другое дело — тысяча.

— Деньги он обратно в рюкзак бросил. Но это еще не все, эта Анна…

— Кто? — перебил я.

— Анна. Девчонка эта.

— Ее Анной зовут?

— Ну да, — кивнул Дюшка. — Я услышал, что пацан ее называл Аней. Анна, значит.

Значит, Анна.

— Так вот, Анна тогда стала злиться… — Дюшка прикрыл глаза, точно вспоминая, как это было. — Она слезла с «Явы» и стала злиться. Она ничего не говорила, но было ясно, что очень сердится. А потом она расстегнула куртку и полезла за пазуху.

— И что?

— У нее там пистолет, — сообщил Дюшка. — Она потеряла контроль и хотела запугать продавщицу пистолетом. А пацан у нее на руке так и повис.

Дюшка схватил меня за руку выше локтя и в глаза мне посмотрел — вот так вроде этот пацан повис.

— С чего ты решил, что пистолет? — спросил я. — А если ей чихнуть захотелось? Если она за носовым платком полезла?

Я продолжал не верить. Уже так, из упрямства, скорее. Не мог я поверить, чтобы у девчонки пятнадцатилетней пистолет за пазухой. Нож — это ладно, ножи у многих есть. Двустволка — тоже ладно, у нас по дальним кордонам люди в лес без ружья не выходят, с десяти лет каждый стрелять умеет. Но пистолет…

— Да я видел, — продолжал Дюшка. — У нее под мышкой там явно кобура пристегнута для скрытого ношения.

Свихнулся окончательно, подумал я. Вот что бывает, если телевизор много смотреть. Про резидентов особенно. Нервное расстройство. И от книг, наверное, похожее приключается, если их читать не отрываясь, одну за одной.

— Тебе, Дюшка, валерьянку надо пить, — посоветовал я. — Она успокаивает. Вот как у моей бабушки начинают по полу мыши красные бегать, так она сразу на валерьянку налегает. Три дня — и никаких мышей.

— Я точно видел…

— Что ты точно видел? — спросил я. — Ты пистолет видел?

— Нет, но она…

— Кобуру видел?

— Нет…

— Вот и хватит. Тебе что-то там примерещилось, а ты быстренько пистолетов нафантазировал. У нее там кошелек был, вот и все. А потом ты же говорил, что это пришельцы.

— Да… — Дюшка принялся растерянно озираться. — Пришельцы…

— Какой тогда пистолет, если пришельцы?

— Обычный, — тут же ответил Дюшка. — Обычный лазерный пистолет. Бластер то есть.

Даже злиться сил никаких. По нашему городку, где фонари зажигают в конце августа, где асфальт на двух улицах всего, где коровы и гуси у заборов пасутся, ходят пришельцы с бластером за пазухой. Несовершеннолетнего вида. Терпение. Я собираюсь в стрелковую секцию записываться, мне терпение нужно.

— И они тебя не заметили? — поинтересовался я. — Не заметили, что ты за ними следишь? Ты полдня следил за пришельцами, а они тебя не видели?

— Не, — помотал головой Дюшка. — То есть заметили, но внимания не обратили.

— Хорошо, а дальше что?

— Дальше? Дальше интересно…

Мотоцикл Анне не продали, она расстроилась и купила гитару. Самую дорогую выбрала, какую наш завод делает, за двадцать семь рублей. А брат ее маску для подводного плавания купил и на физиономию натянул, как лягушка сделался. А Анна гитару настроила и заиграла печальную музыку.

— Такую хорошую музыку, что продавщицы успокоились и стали слушать. Вот такую примерно… — Дюшка пытался насвистеть, но не получилось.

Анна поиграла и еще взяла два комплекта струн про запас, а ее братан купил пластмассовую губную гармошку, она у всех у нас есть, но играть на ней нельзя, не хватает мощи легких.

Закупились и дальше отправились, а Дюшка опять за ними следить стал. После «Хозтоваров» они в пельменную заглянули и выпили чаю с песочными пирожными, потом опять купили хлеба и консервов, но есть не стали, за город отправились. Дюшка не отстал, шагал от парочки на отдалении, делал вид, что просто так слоняется. Да они не очень-то и сторожились, шли вдоль дороги, ириски грызли, а пацан то и дело дул в губную гармошку, добывая из нее жестяной рев.

За мостом Анна и ее брат повернули и пошлепали вдоль реки вверх по течению. И тут Дюшка проявил находчивость и ум — вместо того чтобы перебираться за мост и тупо брести за Анной по тропке, он остался на берегу правом и продолжил сопровождать своих пришельцев на расстоянии. Река там хоть и широкая, но левый берег чистый, луга да пожни, так что видно хорошо безо всякого бинокля. А правый, наоборот, лесистый, заметить человека на нем сложно.

— Мне тут все понятно стало, — сказал Дюшка. — Что они где-то у воды остановились. Все на берегу останавливаются, у реки удобно. Правда, я думал…

Дюшка думал, что Анна и ее брат недалеко обосновались, в километре-другом от города, но оказалось, что он сильно ошибается. Анна с гитарой и рюкзаком и брат ее в маске и с губной гармошкой все шагали и шагали вдоль реки. Дюшка устал. Тропинки скоро кончились, и ему приходилось пробираться через настоящий лес и настоящий кустарник, что было непросто.

А еще Дюшку покусали слепни.

Он прошел никак не меньше пяти километров, он устал и проголодался, а еще предстояло возвращаться обратно, а возвращаться всегда тяжелее. Поразмыслив, Дюшка решил поворачивать.

И увидел Анну.

Поля на другом берегу кончились, теперь там был лес, подступавший к самому косогору, а под ним пляж. Поперек желтого песка лежало сухое старое дерево. Его смыло где-то выше по течению, принесло сюда и здесь, на прогретом речном отливе, высушило и выбелило до сахарного цвета. В корнях, отвалившись, как в кресле, устроилась Анна с гитарой. Ее брат вытянулся рядом на песке, смотрел в небо сквозь плавательную маску.

Дюшка решил понаблюдать. Но немного не получилось, смотрел почти час. А они так и сидели. Анна перебирала струны, а парень валялся в маске, вроде бы спал.

— А потом они дальше пошли, — поморщился Дюшка. — А я дальше не стал смотреть. Мне кажется, они от пляжа недалеко остановились.

— Почему?

— Все туристы располагаются недалеко от пляжа. Но не на самом пляже — чтобы песок не лез. Так что они там рядом.

— Рядом, дальше что? Если «Яву» исключить, что-нибудь подозрительное видел?

— Загорали в одежде, — тут же ответил Дюшка. — И Анна… Анна на гитаре играла. Снова странно.

Кажется, это серьезно, подумал я. Зацепился Дюшка за эту девчонку. Влюбился, что ли?

А вообще Дюшка прав, странное это дело. Пришли в магазин, купили леску, купили поплавки, крючки, а потом раз — и решили купить «Яву». Заодно, чтобы два раза не заходить. И деньги на «Яву» есть в рюкзаке.

— И еще кое-что… — Дюшка огляделся. — Я тут посмотрел… — Дюшка достал из кармана карту, развернул. — Вот смотри. — Дюшка стал показывать. — Вот тут подрывное поле, где мы были, вот где эта точка. А здесь крестиком пляж. Тут всего…

По карте между точкой и крестиком бежала тонкая пунктирная линия.

— Семь километров! — со значением произнес Дюшка.

— О, семь километров! Это да…

— Та черная яма на подрывном поле — это место высадки, — сказал Дюшка.

— Да. Место высадки. Как я раньше не догадался.

— Может, они и не пришельцы, не знаю. Но они тут явно высадились. Ты заметил там срезанные пеньки? Вокруг, по периметру?

— Да-да, пеньки по периметру…

Пеньки на самом деле по периметру ямы были. Сама яма неглубокая, не яма, а впадина, словно с высоты грохнулся огроменный такой каменный шар, отскочил, а след остался. И обгорел немного еще. Или вымерз. Не понять.

— Пеньки — это очень важно, — стал рассказывать Дюшка. — Понимаешь, при подпространственном переходе есть некоторый шанс оказаться внутри массы материи, поэтому, прежде чем завершить переброску, надо расчистить точку назначения. Обычно это делают с помощью плазмы, она похожа на шаровую молнию…

Я стал демонстративно не слушать, но Дюшку это не смутило, и он мне еще долго и вкрадчиво рассказывал. Про особенности нуль-транспортировки, искажения пространства, про глубинные сканеры материи, и квантовые эффекты, и какой-то миноносец американский, про который в «Уральском следопыте» писали, не хотел ведь слушать, про одну старушку из Коткишева, которая пошла по грибы, а вернулась через тридцать лет ни на день не постаревшей, а нейтрино вообще на своем пути ничего не замечает.

— Что делать-то будем? — спросил Дюшка.

— То есть?

— Они не туристы, они здесь уже живут. И ситуация не очень хорошая.

Тут я не спорил, Дюшка прав. Это не просто странно, это опасно. Конечно, про пистолет Дюшка завирает, про пришельцев я лучше помолчу, но вот «Ява»…

В конце-концов, это опасно. Для этих ребят в первую очередь. Ладно мы знаем, так и продавщицы тоже знают. И вот они наверняка разболтают про «Яву», слух-то пойдет, а у нас на Восьмом заводе две бригады химиков, между прочим. Они вполне могут посчитать эту парочку легкой добычей, прибьют, в старицу бросят, ищи потом.

— Надо все-таки сообщить Кондратьеву, — сказал я.

— Ты же сам говорил, что он нас на учет поставит, — напомнил Дюшка.

— Учет не учет, а положение нехорошее. А если химики их решат ограбить? Сейчас по городу болтовня про мотоцикл пойдет, кто-нибудь да решит их пощупать…

— Точно, — сказал Дюшка. — Это может быть, может. Папка говорил, что Бачурин как раз с зоны откинулся… Да я сам его видел, ходит как волк, зыркает по сторонам, весь в наколках…

— Вот я и говорю, надо Кондратьеву рассказать, пока не поздно.

— Как? Вот так просто прийти… или по телефону? Можно из автомата позвонить, у меня звонилка есть…

— Не знаю как, но сообщить надо.

— Давай так, — начал Дюшка. — Давай мы сообщим Кондратьеву. Но не завтра, а послезавтра?

— Почему послезавтра?

— А завтра мы сами за ними посмотрим. — Дюшка подмигнул.

— Как это? — спросил я.

— Понаблюдаем, — пояснил Дюшка. — Не посмотрим, а понаблюдаем. Пойдем на реку, я возьму бинокль, чего сложного?

— Некрасиво, — возразил я. — Подглядывать.

— Подглядывать — некрасиво. А мы же не подглядывать собираемся, а оберегать их. Защищать.

— Защищать? От химиков, что ли? Или от Бачурина?

Дюшка голову почесал, посмотрел на черемуху, на топор.

— Топор возьму, — сказал он. — И винтовку. Ты же хорошо стреляешь.

— Из воздушки? Воздушка, конечно, Бачурина остановит. А ты его топором запугаешь…

Я сам Бачурина не видел, но про его подвиги в нашем городе все знали. Ограбил винно-водочный, потом «запорожец» угнал и с моста свалился, восемь лет отсидел. А в первую ходку еще и избил кого-то до полусмерти. Человек, одним словом, выдающийся.

— В ухо ему стрельнешь, — посоветовал Дюшка. — А я крикну, что следующий раз в глаз пуля уйдет. А потом нас много будет, четверо, куча свидетелей, Бачурин не сунется. Да не бойся ты, Вадь, все продумано.

Вот уж не знал, что Дюшка такой авантюрист. Не, явно книжек перечитал. Я представил, как буду простреливать ухо рецидивисту Бачурину…

— Давай лучше все-таки Кондратьеву расскажем. Прямо сейчас.

Я закинул топор в гущу черемухового куста. Лучше участковому не звонить, а домой сходить, он тут за две улицы живет, на Тенистой, в зеленом доме.

— Погоди, Вадь! — Дюшка схватил меня за руку.

— Что еще?

— Погоди! — Дюшка замотал головой. — Да успеем мы Кондратьеву все рассказать… Давай… Давай так — загадаем. Встанем на перекрестке, и если первый встречный будет наш знакомый, то мы завтра идем на реку. А если незнакомый, то к Кондратьеву.

— Чушь, — сказал я.

— А чего ты боишься? — спросил Дюшка. — У нас в городе десять тысяч человек живет, шанс, что нам встретится именно знакомый, мал. Ты ничем не рискуешь. Соглашайся, Вадь!

Я согласился.

Мы установились на углу Пионерской и Кировской и стали ждать. Долго не пришлось, сегодня ведь был день Дюшки, через три минуты со стороны школы показался Котов.

— Я же говорил! — торжествующе сказал Дюшка. — Завтра с утра на реку.

Подошел Котов, посмотрел на нас со своим обычным пренебрежением, выплюнул:

— Заплесневело выглядите.

— Пойдем завтра на реку, — предложил Дюшка. — Есть одно важное дело.

Это мне в нем тоже не нравится. То есть больше всего не нравится. Я думаю, что это качество — самая отрицательная его черта. Вот мы с ним говорим о каких-то серьезных вещах, спорим, что-то сделать планируем. И вдруг появляется человек, к делу совсем не относящийся, и Дюшка в три секунды выкладывает ему все планы и приглашает идти в экспедицию вместе.

Так же случилось и сейчас. Стоило Котову так чуть-чуть презрительно улыбнуться, как Дюшка вывалил ему все. Про брата с сестрой, про «Яву», про шпионский нож и секретную кобуру, про то, что мы собираемся на реку выслеживать врагов, и про то, что нам остро необходим такой человек, как Котов, и его фотоаппарат «Зенит».

Я моргал и делал знаки лицом, что нам не нужен Котов и что без его фотоаппарата мы как-нибудь перетопчемся, но было поздно — Дюшка все быстро и обстоятельно выболтал.

— Не знаю… — поморщился Котов. — История бредовая… — Тут он поглядел на Дюшку. — Но мне все равно завтра делать нечего, — добавил Котов. — Так что я с вами схожу.

— И фотоаппарат прихвати, — напомнил Дюшка. — Надо их наконец заснять.

Глава 5. Анна

Котов притащил «Зенит» и к нему длинный тяжелый объектив, выглядело это серьезно — не просто пионеры балуются, а камера смотрит в мир. Дюшка вызвался тащить эту тяжесть на себе, но Котов не доверил. Сам Дюшка все-таки захватил воздушку, хотя и спрятал ее в брезентовый чехол для удочек.

От моста двинулись по левому берегу. Всю дорогу Котов смеялся надо мной. Над Дюшкой нет, Дюшка для него не годился даже как объект насмешек.

— А может, это снежные люди? — спрашивал Кот. — Решили выйти к нам, познакомиться… Хотя нет, не снежные — они же не лохматые. Ну, тогда да, американские шпионы. Или снежные люди, или американские шпионы — одно из двух.

Умничал. А я не люблю, когда кто-то умничает слишком нагло. Поэтому с Котовым я стал спорить.

— А почему не шпионы? — спрашивал я в ответ. — Запросто и шпионы могут быть. Дети всегда шпионами были, это же удобно.

— Когда это дети шпионами были?

— Всегда, — уверенно ответил я. — Когда хочешь…

Хотя, если честно, так сразу…

— «Неуловимые мстители», — пришел на помощь Дюшка. — Во второй части они как раз этим и занимались, Валерка у полковника Кудасова карту добывал.

— А в первой Данька у атамана Бурнаша, — напомнил я.

— Так это кино…

— А «Иваново детство»? — Дюшка поправил на плече винтовку. — Там что, тоже вранье?

— Я не говорил, что вранье, просто непонятно, зачем детей посылать? Не война же…

Тут я с Котовым согласен был.

— А пришельцы? Ладно, со шпионами убедили. Они проникли, чтобы следить за Соленым Бором. Но пришельцы-то? Вы ездили на подрывное поле и видели там вымерзшее кольцо?

— Там действительно странная яма, — заметил я.

— Да какая странная?! — Котов даже по лбу себя стукнул. — Обычная дегтярная яма. Аптеку на Советской знаете? Там шиповник принимают. А еще там делают мазь из дегтя.

— Эта яма была слишком ровной, — сказал я. — И гладкой.

— Хорошо. Пришельцам-то что у нас делать?

— Тоже за Соленым Бором наблюдать, — немедленно ответил Дюшка. — Там как раз занимаются ближним космосом…

— С этим все ясно. — Котов кивнул на Дюшку. — Но вот уж не думал, что ты, Вадим, такая деревенщина. Как увидели незнакомых, кто хоть чуть непохож, так сразу и поплыли…

— Зачем тогда сам пошел? — спросил я. — Ну мы понятно, деревенщина, а ты? Ты такой умный и благоразумный…

— Да мне объектив надо испытать, — тут же отоврался Котов. — Отсылали на ремонт, теперь надо проверить на длинных фокусах.

Мы продвигались вдоль берега по тропке, протоптанной козами. За лугами тропка сузилась, но совсем не исчезла и вела до места, где в Соть впадала Номжа.

Номжа речка небольшая, чуть шире Сендеги и тоже из болот течет, и цве́та — как цикорий из банки, черно-красного. Сюда рыбаки часто ходят, через Номжу здесь перекинуты две жерди, по ним и перебрались. А Котов чуть не навернулся.

За устьем Номжи начинался намытый половодьем пляж с красивым сухим деревом, с этого места Котов начал снимать.

— Осторожно дальше надо идти, — напомнил Дюшка. — Они уже тут рядом!

— Они уже тут рядом, смените мне пеленки… — передразнил Котов.

Но мы все равно стали пробираться осторожнее. Берег Соти здесь был волнистый, то задирался, то до самой воды съезжал, шагали от дерева до дерева, Котов высовывался из-за сосен со своим дальнобойным объективом и смотрел в него, иногда фотографировал лес и реку. И, к неудовольствию Дюшки, первым пришельцев заметил он.

— Ага, вижу, — сказал Котов и щелкнул «Зенитом». — Сидят возле костра и… Сидят возле костра.

Анна и ее брат действительно жгли костер и сидели рядом. Недалеко от реки, берег низкий, поросший травкой, почти равномерная круглая поляна. Ничего не готовили, сидели и смотрели в огонь. Слева из кустов торчал угол палатки.

Котов прицелился и щелкнул еще раз.

— И что? — спросил он. — Вот пришли, увидели, что дальше?

— Надо понаблюдать, — предложил Дюшка.

— Давайте лучше познакомимся, — в ответ предложил я. — Сделаем вид, что гуляем…

— Ага, — ухмыльнулся Котов. — С фотоаппаратом и винтовкой.

— Надо занять позицию поудобнее и понаблюдать подольше.

— Да почему не познакомиться? — не понимал я. — Что тут…

Котов снова щелкнул затвором.

— Это глупо, — снова сказал я. — Глупо и некрасиво подсматривать.

— А мы скажем, что мы юннаты. За птицами наблюдали, скажем.

— Исчезли… — прошептал Котов.

— Что? — не понял я.

— Исчезли. — Котов указал пальцем. — Эти… пришельцы…

Я взглянул на поляну. Костер горел, палатка торчала, Анны и ее брата не было.

— Отошли куда-то, — прошептал Дюшка. — К речке за водой…

— Пойдем отсюда, — сказал Котов.

— Зачем? — удивился Дюшка. — Они сейчас вернутся.

— Ты что, не понял? — прошептал Кот. — Они нас заметили. Надо сматываться, пока не поздно.

Котов был умный.

— Как заметили…

— А почему сматываться? — спросил я.

— Как хотите. — Котов стал убирать фотоаппарат в сумку. — Наблюдайте, знакомьтесь, ваше дело…

Лес был негустой, напротив, чистый такой, с воздухом. Деревья — не очень толстые, сосны, спрятаться за такой можно, но это если боком стоять.

Наверное, так они и стояли.

— Можете тут хоть до вечера, а я…

Котов повернулся и сделал несколько шагов. Из-за дерева выступил пацан и преградил ему путь.

— Ой… — шепнул Дюшка.

Как появилась Анна, я не заметил. На границе зрения сдвинулось что-то, я повернулся, а она возникла.

Котов сделал шаг в сторону, а пацан как стоял, так и стоял. Лицо у него было непонятное, никакое выражение, не поймешь, он и на Котова не смотрел, а как бы все вокруг блуждал взглядом, рассеянно так.

— Мы гуляли, — заюлил Дюшка. — Мы ничего не делали…

Он поправил винтовку на плече.

Котов же неожиданно сорвался. Шарахнулся в сторону и побежал. Пацан сделал движение вслед, Анна как-то цыкнула языком, пацан остановился. А она на меня посмотрела.

Не скучный темно-желтый, а золотой.

Дюшке родственники из Прибалтики прислали янтарь, посылку целую, у них там кто-то на янтарной фабрике работал. Янтарь неинтересный такой оказался, мутные куски пережженной смолы больше всего напоминали приторные грушевые леденцы. Но среди таких был кусок янтаря, отличавшийся от остальных. Золотистого цвета, размером с терновину, прозрачный, какой бывает весенняя сосновая смола. Хотя янтарь и есть древняя смола, иногда в нем даже застревают первобытные комары и мухи или какая вдруг стрекоза. А в том куске не застрял ни комар, ни другая живность, он был прозрачен и чист, но это на первый взгляд. Стоило поймать в янтарь немного солнца или направить фонарик, и в нем вспыхивала глубина, и становились видны серебряные прожилки, и красноватые пустоты, и черные точки. И если смотреть чуть дольше, то становилось понятно, что серебряные нити — это спирали галактик, в воздушных пузырьках спят планеты, а черные точки — кометы, выбирающие свой путь в золотом огне. В округлый и гладкий кусок янтаря была вплавлена бесконечность. Космос. Вот он, рядом, на расстоянии вдоха, прекрасный и великий, и, когда глядишь в него, понимаешь…

Ничего не понимаешь. Просто смотришь, и можешь часами смотреть.

Такие были глаза у Анны.

Возвращались домой уже после пяти. Молчали. Да и на поляне мы мало разговаривали, сидели у костра и хлеб ели. А если разговаривали, то о какой-то ерунде. Пацан — оказалось, что его Марк зовут, — показывал удочку. Она у него не получалась. Крючки он купил не с петельками, а с лопатками и не знал, как их привязывать, я привязал и грузило под поплавок подстроил, чтобы не тонул. Дюшка рассказывал про то, как он в Херсонесе был и выбил зуб о скалу. Анна бренчала на гитаре, но ничего не пела. Никакие не шпионы. Сначала, конечно, странно, сидят одни на реке, хлеб с консервами едят. А потом нормально. И как-то спокойно. Мне так в жизни редко когда чувствовалось, ну вот в третьем классе, когда буран у нас приключился. Все улицы перемело, снега по крыши навалило, электричество оборвало, папка на работе так и жил, а мы с мамой все три дня сидели дома, топили печку и свечи жгли. Мне тогда очень хорошо было, чай пили с медом, из валенок не вылезали, очень хорошо. Я чувствовал себя на месте.

На той поляне я чувствовал себя на месте.

Анна тренькала по струнам, настраивала гитару, а потом перестраивала заново, делать это в куртке было неудобно, но Анна куртку не снимала.

Марк разглядывал Дюшкину пневматическую винтовку с совершенным непониманием, разламывал, заглядывал в ствол, изучал на ладони пульки.

Я смотрел в огонь, смотрел на Анну.

— Ну и что скажешь? — спросил я Дюшку на обратном пути.

Дюшка промолчал. Как-то он спекся. Ссутулился и отчего-то держался за бок, точно сорвался с педали и наткнулся на руль, я много раз натыкался. Потом все-таки ответил:

— Не знаю… Она… Мне кажется, я ее раньше видел. Не могу объяснить… Как будто я все это уже переживал… Или читал об этом? Или сразу.

— Как это сразу? — не понял я.

— Так, сразу. — Дюшка сцепил пальцы. — Вот вижу, как ты воздушку делаешь, и тут же в голове — раз! Читал об этом! Точно читал, и буквы видел, и предложения, и ощущения те же самые, я гляжу на тебя, а словно кино смотрю. И тут же раз — и наоборот…

— А наоборот-то как? — осторожно спросил я.

— Да так же! Вот с этой твоей воздушкой. Гляжу, как ты ее вырезаешь, и понимаю — когда-нибудь это точно прочитаю. Сам у тебя про насос спрашиваю и знаю, что уже спрашивал про этот насос…

Мне как-то неприятно стало. У меня ведь тоже… Похожие, короче, ощущения.

— А потом увидел ее. — Дюшка поморщился. — Нет, я ее видел где-то…

— Это потому, что ты слишком много читаешь, — объяснил я. — И много фильмов смотришь. Вот и кажется, что ты уже все видел и что все уже случалось. У тебя то, что ты в книжках прочитал, перемешивается с тем, что ты видишь. Путаница в башке.

Я хотел сказать, что он еще и врет напропалую, а когда много врешь, очень часто начинаешь путать собственное вранье с окружающей правдой, по себе замечал сколько раз, вранье вообще очень сильно все вокруг разрушает.

— Может быть, и так, — согласился Дюшка. — Иногда сон приснится, а через два дня я уже и не разбираю, то ли сон, то ли было… Мне кажется, я скоро умру.

Я вздрогнул. Это действительно было неожиданно, от Дюшки то есть, обычно Дюшка собирался жить долго.

— Чушь несешь, — зевнул я. — Ты будешь жить вечно. Как и я. Могу поспорить.

На следующий день я заглянул к Котову.

Котовы жили и вправду хорошо. Дом у них на Коммунальной, тоже за мостом, хороший домик, с мансардой и балконом. Участок большой с грядками, гараж с ямой, синие «жигули» четвертой модели, георгины желтые, георгины красные, летний душ, долгий вид на реку, беседка и самовар.

Сам Котов сидел дома и обедал, ел рыбные пельмени. Увидев меня, он ничуть не смутился вчерашней и внезапной своей трусости, и объясняться не стал, словно ничего позорного не случилось.

— Привет, — сказал он.

Я — приличное знакомство, поэтому меня мама Котова пригласила за стол. Отказываться не стал, у Котовых всегда интересно готовят, то макароны длинные с укропом, то картошка, в масле жаренная, то пирожки с мясом. В этот раз были обычные рыбные магазинные пельмени, но не со сметаной, а с настоящим баночным майонезом.

Стали мы есть. То есть я ел, а Котов вилкой по тарелке скрипел. А меня не раздражает. Что там дальше вчера случилось, не спрашивал, вроде как неинтересно ему.

— И что? — спросил я, зачерпнул майонез чайной ложкой и съел. — Получилось? Фотографии то есть?

— Как сказать… — уклончиво ответил Котов. — Не все. Сейчас пойдем, посмотрим.

— Не получилось?

Котов задумчиво раздавил пельмень и размазал его по тарелке.

— А вы как? — все-таки спросил он. — Познакомились?

— Ага. Немного. Анна и Марк, они с Алтая. У них отец лесник, а сами они на каникулах.

— Ну да, сейчас же каникулы…

Ладно, мы доели пельмени, не сумели отвертеться от шарлотки и уже после шарлотки побежали в мансарду.

У Котова своя комната, то есть даже свой маленький этажик, мансарда, правда, сейчас напополам с дедом. А по бокам мансарды такие треугольные чуланы, в одном кладовка, в другом фотолаборатория. Котов, кстати, хороший фотограф, его часто в газете печатают в местной. Он портретист, фотографирует городских знаменитостей, комбайнеров, машинистов, ударников труда.

— Вот, вчера вечером проявил. Не знаю…

Котов вручил мне тоненькую пачку фотографий.

— Фотография — это не лобзиком выпиливать, — сказал Котов задумчиво. — Фотография — это стихия…

На первой фотографии как раз стихия. Река. Тот самый пляж с сухим деревом. Все очень четко, красиво, сразу видно — не хоть бы кто снимал.

— И что?

— Дальше смотри, — продолжал Котов.

Я стал смотреть дальше.

Хотя дальше смотреть особо и нечего было, на всех следующих снимках ни реки, ни Анны с братом — ничего, только размазанные сияющие пятна, такие получаются, если падающие снежинки камерой ловить.

— Непонятная такая штука, — сказал Котов. — Пленка словно частично засвечена. Но она не может таким образом засветиться. То есть может, но для этого ее надо в рентген-установку засунуть.

— И что ты думаешь?

— А ничего не думаю, — ответил Котов. — Если бы я на «Агфу» снимал, то тогда можно было бы думать. А это же «Свема», что с нее взять? Она в одном месте снимает, в другом не снимает, в третьем брак. А может, проявитель паршивый. — Котов пожал плечами. — Сейчас нормального проявителя и в Москве не найти… Вот, смотри, тут интересный кадр. — Он показал фотографию.

Самый краешек берега, река с изгибом, деревья. Левая часть снимка съедена белизной, а на правой над рекой висит яркий шар. А на некотором расстоянии от него еще один, поменьше.

— И что это значит? — не понял я.

— Похоже на гало, — пояснил Котов. — Природное явление. Это когда вокруг солнца круги. Иногда это совпадает с повышенной влажностью и объектив это ловит. Тогда образуется как бы световой купол, и создается впечатление, что на небе не одно солнце, а несколько…

— И что? Ты же сам говоришь — природное явление. Если природное явление, то чего удивительного?

— Природное, это да… — Котов проморгался. — Я про него в журнале читал, вживую никогда не видел. Как-то со льдом в атмосфере связано. Причем, кажется, оно крестообразное…

Котов достал лупу и стал разглядывать фотографию.

— Смотри. — Котов сунул фото мне под нос.

Много света, это точно. И при желании можно увидеть крестообразность — между маленьким и большим пятном вроде как протянута тоненькая световая жилка. А можно и не увидеть.

— Раньше считалось, что гало — это знак беды, — сказал Котов.

Еще один, подумал я. Знаковидец и предчувствователь. Я вот ни в чем никаких знаков не вижу, пусть хоть черная кошка через дорогу перебегает, я не сворачиваю. И на люки водосточные без опаски наступаю. И по дереву не стучу.

— Гало предвещает наступление тяжелых времен, — заметил Котов мрачно. — Это и в «Слове о полку Игореве» сказано.

— Ты что, туда же? — испугался я. — Читателем стал? «Слово о полку Игореве» осилил?

Котов усмехнулся:

— Нет, не читал, что я, Дюшка какой? Журнал «Советское фото», там про это заметка печаталась. Так вот, перед набегом половцев в небе целых четыре солнца сияли. Четыре. Во как.

Котов указал пальцем в потолок, точно там эти солнца крутились.

— Ты еще про грибы расскажи, — хмыкнул я. — Что грибы к войне лезут, а сова к гусеницам кричит.

— Сова не к гусеницам, — возразил Котов. — Сова к колорадским жукам. Если долго ухает, значит, жуков много вылупится.

Котов снова стал разглядывать фото.

— А ты что думаешь? Про Анну и ее брата?

— Ничего не думаю, — ответил Котов. — Они же вам сказали — отец их сюда на каникулы отправил, сам за ними скоро приедет. Вот и все объяснения. Слушай, Вадим, вот что я сейчас сделаю… — Котов почесал себя фотографией по носу. — Я сейчас к Геннадий Иванычу схожу, — сказал он. — У него увеличитель помощнее моего, может, еще чего из пленки вытянем… Хотя зачем? — Котов поглядел на меня.

— То есть как зачем? Узнать…

— Что узнать? — щурился Кот. — Ну, Дюшка понятно, он «Трех мушкетеров» перечитанный, но ты же нормальный человек. Ты-то что хочешь узнать? Что вы ко всем лезете, а? Живут люди, не трогают никого, а вы…

Котов умный. У него отец инженер, мама бухгалтер, и сам Котов считать умеет. И думать.

— Нечего узнавать, — повторил Котов. — Дайте людям покоя.

Котов умный, Котов прав. Чего мы взбесились, на самом деле, не надо лезть, пусть отдыхают, не деревенщина мы, точно.

— Хорошо, — сказал я. — Ты к Геннадию Ивановичу тогда, а я тоже побегу, мы встретиться договорились…

— С кем?

— С ними. С Анной и братом ее.

— А, понятно…

Я вернул фотографии Котову, направился к лестнице.

— Вадим, — позвал Котов.

— Что? — обернулся я.

— Не знаю… — Котов поморщился. — Ты думаешь, я вчера струсил?

Он подошел поближе. Я не ответил. Потому что именно так я и думал.

— Я не струсил, — сказал Котов негромко. — Понимаешь, я не струсил, я вдруг увидел…

Котов обернулся, но за спиной у него не было никого.

— Этот пацан… — Котов совсем зашептал: — Этот… Марк его зовут, значит… Он был готов меня убить. Точно тебе говорю.

Глава 6. Тени

Марк сидел на широких перилах, рядом стояла трехлитровая банка с томатным соком. Банка открытая, и сока в ней болталось на две трети, а лицо у Марка было красное и сонное, видимо, сока напился.

Анна сидела на несущем мостовом брусе и ела сухие печенья из газетного пакета. Я ненавидел такие печенья, пухлые, квадратные, не сладкие и не соленые, никакие, но в нашем магазине только такие и продавались, да еще «Чайное» иногда. Но Анна эти печенья ела с удовольствием. Сидела и ела, соком томатным иногда запивала.

Интересно, они что, всегда едят? Я одного такого человека знаю, Ленюшку Зотова. Он тоже всегда ест, а когда съедает все у себя дома, идет по соседям, но соседям он давным-давно надоел, они его не пускают. Ленюшка пьяница, денег у него нет, и он приучился питаться всем подряд: иргой, клевером, щавелем, горошком из акации, ворованной морковью. Как его ни увидишь, он все время жрет, а при этом худой.

Анна и Марк тоже тощие, но не как Ленюшка. Ленюшка гнилой, видно, что ткни и посыплется, а эти другие. Собранные. Тот же Марк тощий, а из стеклянной банки пьет, как из стакана. То есть он ее одной рукой за горлышко берет и пьет. А внутри сока три литра. Фехтованием, наверное, занимается. У нас в классе Тельнов на фехтование ходит, так его на руках никто положить не может, пусть хоть старшеклассники пробуют, — кисти железные.

— Много томатного сока пить вредно, — сказал я Марку. — Может живот заболеть.

— Да мы чуть, — ответил Марк. — Банку. Вчера сливового выпили, очень-очень, пока голова не заболела. А березовый? Ан, березовый, да?

— Как бы да, — кивнула Анна. — Мне виноградный еще.

— Виноградный и мне еще, — согласился Марк.

— Ты с виноградного уснул, как ежик.

— Да с виноградного любой уснет. — Марк отхлебнул томатного. — Скажите? — Он посмотрел на Дюшку.

— Я от меда засыпаю, — сообщил Дюшка. — А от сока не засыпаю.

— А я от сметаны сплю, — сказал я. — И от сгущенки, если сразу полбанки навернуть.

— А можно сгущенку найти? — Марк поставил на перила банку. — Можно?!

У нас три банки в погребе за солеными огурцами спрятаны, но это на Новый год — мама их сварит и сделает «Муравейник», как раз и грецких орехов пришлют. Я люблю «Муравейник», особенно если его не из печенья сделать, а из сухарей, а еще лучше из коржиков.

— Я могу достать, — тут же сказал Дюшка. — У отца могу попросить, он найдет. Но не сразу, неделю надо подождать.

Ладно, подумал я. Одну можно. Конечно, ругаться станут, но перед Новым годом вряд ли сильно, скажу, что очень захотелось, вот и съел. В честь праздника простят.

— У меня есть сгущенка, — зевнул я. — Как раз лишняя банка.

Марк сразу на меня уставился, и Анна тоже.

— Реально? — спросил Марк.

— Что? — не понял я.

— Банка?

— Есть, — подтвердил я. — Я принесу. Чаю попьем.

— Чаю попьем, — повторила Анна. — Я сушки купила.

— Я люблю сушки, — тут же заявил Дюшка. — Я могу дома взять сушки…

Дюшка заглянул ей в глаза.

— Приходите вечером, — пригласила Анна. — Мы сегодня суп варить будем.

— Какой? — сразу же спросил Дюшка.

— Суп. Мы пойдем.

Марк надел на банку капроновую крышку, убрал в рюкзак. Вторую взял под мышку.

— Приходите, — повторила Анна. — Обязательно.

— Придем, — заверил Дюшка. — Обязательно.

Они двинулись по мосту на другой берег, спустились по насыпи, пропали за кустами. Всё.

— Пойдем за сгущенкой, — предложил я.

— Не, я тут посижу, — сказал Дюшка, — где-нибудь…

— Домой тогда сходи, — посоветовал я. — Времени много еще.

— А ну! — Дюшка отмахнулся. — Загонят еще. И там папаша с рыбалки… Ты когда обратно пойдешь, на мосту постой, я тебя увижу.

— Ладно.

Я побежал домой.

У нас погреб не в подполе, а в картофельнике, как раз под вишнями. Яма глубокая, там в самую жаркую жару прохладно, пахнет сыростью, а по кирпичным стенам свисает фантастическая белоснежная плесень.

В погребе у нас как обычно: картошка, морковь, лук и свекла, ну и заготовки разные: огурцы соленые и маринованные, помидоры, тушенка — двадцать больших промасленных банок, завернутых в газету, — наш стратегический запас. А еще ведерные бутыли с макаронами и крупами. Все как полагается на случай атомной войны, чтобы месяц-другой продержаться. А в самом низу погреба заглушка трубы, а сама труба на пятнадцать метров вниз уходит. Артезианская скважина. В случае атомной войны на ней можно продержаться. Год-другой.

Сгущенка и концентрированное молоко спрятаны за огурцами. То есть не то чтобы очень спрятаны, просто не стоят на виду. Это как бы намекает на то, что брать их не стоит.

Я просунул руку между холодным стеклом и наткнулся на железо. Сначала вытащил концентрированное. В готовом виде оно не очень, а вот если размешать с сахаром и какао и хорошенько растереть, а потом на ночь в морозильник, то получается вполне себе нормальное мороженое, не хуже, чем из сухого. Следующая банка. Сгущенка. Я стряхнул пыль и спрятал банку под рубашку.

Вылез из погреба. Пообедал борщом. Послонялся по дому для виду, колеса на велике подкачал, цепь подтянул и смазал. Под яблоней повалялся, земляники поел, посмотрел на тлю. На смородине расплодилось тли, и в земле обосновались муравьи, которые теперь эту тлю угнетали — интересно наблюдать. Хотя не люблю природу, в ней все глупо и жестоко, все друг друга жрут и от этого довольны. И никак их не переубедишь.

Потом побежал обратно на мост. Сгущенку в сумку из-под противогаза засунул, у меня в ней донки обычно лежат.

Ждать на мосту долго не пришлось, через пять минут показался Дюшка. Лицо перемазано зеленкой, рожа кислая, наверняка щавель жевал.

— Добыл сгущенку? — сразу спросил он.

— Добыл.

— Молодец! — обрадовался Дюшка.

Точно это я ему сгущенку добыл.

— Покажи, — потребовал Дюшка.

Пришлось достать банку и убедить Дюшку, что с ней все в порядке. Он хотел ее даже сам понести, но я отказался. Сгущенка моя, дарить ее тоже мне.

— Тогда пойдем. — Дюшка пошагал вдоль реки.

Дорога показалась еще короче, верный признак, что мы стали привыкать, только с моста сошли, вот уже и Номжа. А может, это Дюшка торопился. Или я торопился.

Остановились над Номжей. Дюшка установился на жердях прямо посреди речки, раскачивался, пружинил. А я чуть ближе к берегу. Кажется, он мне хотел что-то сказать. Обдумывал, решал, сказать все-таки или нет.

— Отец хочет в июле в Астрахань ехать, — сказал Дюшка. — На месяц. На рыбу.

— Ты поедешь?

— Не знаю… не решил еще. Как ты думаешь, в нашем городе можно найти розы?

— Анна любит цветы? — ничуть не удивился я.

— Все любят цветы… Я к тому, что, наверное, роз не найти…

— Ты ей цветы хочешь подарить, что ли?

Дюшка стал раскачиваться так, что жерди затрещали.

— Она сказала, что у них розы не растут, а ей посмотреть хочется.

— Не знаю… До вечера тут стоять будем?

Мне надоело торчать над водой, я качнул жерди, они треснули по-настоящему. Дюшка испугался и поспешил на сушу.

Перебрались через Номжу.

Почти сразу я почувствовал запах дыма и еще какой-то, вкусный.

— Она же говорила — суп! — обрадовался Дюшка.

На поляне Анны и Марка все было как вчера, над огнем висел черный помятый котелок, а вокруг самого костра устроились несколько сидений, выпиленных из поваленной сосны. Анна сидела и смотрела на реку, а Марк варил в котле.

— Привет, — издали поздоровался Дюшка. — А мы сгущенку принесли!

Вообще-то я ее принес, ну да ладно, пусть.

— Единственная банка во всем городе, — сказал Дюшка. — С огромным трудом удалось добыть!

— Не единственная…

Но довозразить я не успел, Дюшка подскочил ко мне, сунул руку в сумку и нагло достал сине-белую банку.

— Вот! — воскликнул он. — Вот она!

Дюшка рванул к Анне и вручил ей сгущенку с такой торжественностью, с какой вручают выигрыш в лотерею. И Анна приняла сгущенку торжественно и аккуратно, точно она опасалась, что жестянка разобьется.

— Ее можно так есть, но вкуснее сварить, — посоветовал Дюшка. — Только на медленном огне надо.

— Варить? — немного удивилась Анна.

— Да, варить. Это очень вкусно. Она как карамель получается; если на хлеб намазать, особенно хорошо. Но надо очень осторожно, мы как-то на октябрьские варили, так у нас она взорвалась и весь потолок загваздала! Потом ложками соскребали!

Он стал рассказывать Анне об особенностях варки сгущенки, а я направился к Марку, занимавшемуся приготовлением супа. Суп странный у него получался — из томатного сока и с рыбой. Рядом с Марком стояло ведро с наловленной и уже почищенной мелочевкой: ельцы, окуни, ерши и сорожка — не зря я ему удочку наладил. Толковый тип, стоило подсказать про удочку, а дальше сам справился, еще как справился, полведра натаскал. Марк доставал рыбешек из ведра, внимательно оглядывал каждую, после чего опускал в кипящий томат.

— Что за суп? — поинтересовался я. — Харчо? Почему тогда рыба?

— Не знаю, — пожал плечами Марк. — Я так варю, по себе. Рыбы наловил — и варю, хорошо же.

— Из томатного сока?

— Ага. — Марк примерил к ладони окуня, улыбнулся, запустил в котелок. — С томаткой суп будет. Будет ведь? — Марк посмотрел на меня.

— Наверное. Хотя я не знаю…

— Я знаю. — Марк продолжил сгружать рыбу в варево. — Я все про это знаю. Надо эти еще запустить, длинные…

Марк отправил в котелок еще рыбешку, я заметил, что места там мало осталось, рыбины друг на друге сидели, не суп получится, а каша. Рыбная. А Марк взялся за морковь. Она у него уже почищена оказалась, две штуки. Одну мелко нарубил своим ножом, вторую, чуть подумав, кинул целиком.

— Теперь лук…

Лук Марк порезал на чурбаке, то есть не порезал, а как-то посек. Он ставил луковицу на дерево, прицеливался лезвием и шинковал быстрыми движениями, так что через минуту оставались лишь мелкие кубики. Измельчил три штуки, а когда получилась изрядная горка, Марк ссыпал ее в варево и сходил за следующей банкой сока.

— Гущеварно получилось, — порадовался он. — Смотрите-ка!

Марк воткнул в котелок деревянную черпалку, она чуть наклонилась, но не упала.

— Суп как надо, — сказал Марк. После этого он добавил в котел еще томатного сока.

Я сильно сомневался, что получится съедобно. Но Марк был человеком в себе уверенным. Он натрусил в суп черного молотого перца, потом подсолил, потом помешал, потом стрельнул для запаха угольком.

Дюшка продолжал приставать к Анне со сгущенкой, рассказывал, как из нее можно сделать много разных вкусных штук, не только торт «Муравейник». Анна терпеливо его слушала и смотрела на реку. И я стал смотреть на реку, течение потянуло и закружило, и я послушно потянулся за ним; ближе к противоположному берегу в воде лежал камень, его верхушка выступала над поверхностью, мне в голову какие-то странные мысли приходили, раньше я о таком никогда не думал, огненные искры в глубине золотого океана. Янтарь.

Кажется, я уснул, разбудил меня Дюшка, толкнул в плечо, я открыл глаза.

— Ну ты даешь, — усмехнулся он. — Задрых посреди дня.

— Устал чего-то, — ответил я. — Глаза заболели.

Я огляделся. Марк пробовал томатный суп, Анна рвала смородиновые листья в чайник, солнце сильно опустилось и висело над деревьями на другом берегу.

— А вы что делали? — спросил я.

— Марк готовил, а мы с Анной говорили.

— Про что?

— Про китов.

Проснулся окончательно.

— При чем здесь киты?

— Анна спрашивала, видел ли я китов.

— А ты видел, что ли?

— Да, — ответил Дюшка. — Я же видел китов, когда мы во Владивосток ездили. Издалека, правда. Целое стадо косаток на север шло.

— Зачем Анне киты?

— Не знаю, — печально ответил Дюшка. — Сказала, что хотела бы увидеть китов. Не знаю…

— Скоро готово будет, — сказал Марк.

Он притащил из палатки батон, стал крошить в котел. Отламывал куски и кидал, отламывал и кидал, не забывая откусывать от горбушки, — никогда не знал, что так можно еду готовить. Какая-то тюря получалась. Но пахло вкусно.

— Готово. Можно есть.

Марк снял котел с огня и поставил на траву, Анна посадила на угли с краю чайный котелок и подложила пару веток. Мы собрались вокруг котла, уселись на наломанные еловые лапы. Марк раздал всем по алюминиевой миске и по алюминиевой же ложке и стал разливать суп. Я сразу понял, что сильно хочу есть и съем все, что предложат, даже этот странный суп Марка.

Но суп оказался здоровским! То есть очень вкусным, очень — наверное, это было самое вкусное из несладкого, что я когда-либо ел. Даже моя бабушка никогда так вкусно не готовила, даже картофельные шаньги, даже новогоднее мясо под шубой. Вся эта рыбья мелочь растворилась в томатном соке, и хлеб растворился, получилось что-то вроде томатного пюре, только… Только этого пюре я слопал бы, наверное, ведро. Полведра точно. Три миски я же слопал!

Дюшка меня перегнал, умял четыре. Марк оказался едоком плоховатым, осилил две. Анна ела почему-то мало. И по-другому. Медленно, чтобы почувствовать каждую ложку.

После супа была сгущенка. Мы с Дюшкой не стали в банку вмешиваться, да и Анна — съела всего одну ложку, а дальше со сгущенкой разбирался Марк. Он схватил банку и ушел дальше на высокий берег, чтобы съесть сгущенку в одиночку. А мы чай пили. Смородиновый чай с лепестками шиповника. И сушки тут очень кстати оказались, хоть и деревянные.

А после чая Анна принесла из палатки гитару.

Анна устроилась подальше от костра, и мы тоже отодвинулись. Я почему-то волновался. При мне еще никто на гитаре не играл и не пел. По телику я, само собой, видел, и на концерте самодеятельности тоже, но вот так нет. В жизни оказалось, что все совсем по-другому. Сам звук другой. И голос. И когда поют лишь для тебя.

Анна заиграла, а потом и запела.

Анна запела какую-то странную песню. Музыки в ней не было никакой, трынь-брынь — вот и вся музыка, и пела Анна не так, как поют. То есть совсем не пела, а рассказывала точно, пустым, безнадежно поломанным голосом.

А мы слушали. Слова в песне тоже какие-то… Простые, но при этом…

Это была фантастическая песня. Про космонавта, плотно застрявшего на чужой планете. Он исходил всю Галактику вдоль и поперек, но не нашел того, что потерял, и постепенно начинал понимать, что не найдет этого никогда. Ему было очень худо, он потерял свой корабль и потерял свой дом, но делал вид, что не отчаивается. На последние деньги он покупал пачку сигарет и билет. Не домой, а дальше сквозь пространство, вперед, все время вперед, только вперед. Билет на старый потрепанный космическими ветрами и камнями звездолет с помятыми бортами и сожженным крылом. Что, взлетая, оставлял земле тень.

Я очень хорошо это себе представил: космодром на забытой всеми планете, стартовая площадка, ветер гонит с пустыни рыжую пыль и перекати-поле, далеко в песке тонет последний город. И тени от ушедших в пространство кораблей, оставшиеся на выеденных солнцем плитах. Тени, тени, только тени, как от людей.

И пачка сигарет в кармане как знак того, что надежда еще осталась.

Эта песня кончилась, а мне ее сразу захотелось заново послушать. Но Анна не стала повторять, сидела на пне и лениво брякала пальцем по струнам, брым-брым, брым-брым.

Я думал, Дюшка обязательно что-нибудь скажет, но он молчал, смотрел в точку. Тоска и надежда и еще что-то там было, я не понял.

Наверное, Анна поняла, что песня нас потрясла. Она еще немного побрякала по струнам и стала следующую песню петь. А мы стали слушать.

Другие песни Анна пела таким же равнодушным и пустым голосом. Но почему-то именно такой голос как-то усиливал в песнях всю суть, весь смысл, что ли. Я слушал и видел, про что она пела, но все равно первая песня у меня в голове так и вертелась. Я видел летное поле, и через него шагал человек с кожаным чемоданом, и звездолет разогревал двигатели и целился верхушкой в небо. А смерть стояла под синим ночным фонарем и аккуратно записывала что-то в толстую клетчатую тетрадь.

Глава 7. Семь самураев

На следующий день мы катались. Я, Анна и Марк. Отправились на бетонку, на холм. Анна сама вчера попросила — где-нибудь на великах покататься. Можно, чего не покататься-то?

Дюшка показался с утра и сразу убежал, загнали его на какие-то важные домашние дела, полоть, наверное, но свой «Салют» он нам оставил. Что само по себе было уже необычно: к своему велику Дюшка не подпускал никого, но ради Анны он сделал исключение.

Потом показалась эта парочка. Анна была задумчива и смотрела под ноги, а Марк, увидев велики, чуть не заплясал от нетерпения.

Мама заметила Марка и Анну, и позвала чай пить, и глядела на них, как на сироток, подкладывала клубничное варенье, мазала масло на батон и вела себя гостеприимно. А вечером будет расспрашивать — что это за ребята? На цыган одежкой похожи, но лицом не цыгане. Кто тогда? Вот в Игнатово такие в дом ходили, а потом там копилка с рублями пропала. А я скажу, что туристы. А отец их на лодке из верховьев сплавляется. И спрошу — что, если туристы, мне теперь не дружить, что ли? А маме стыдно станет, и она дружить разрешит, но накажет не быть лопухом, а думать головой. Я пообещаю.

Красивая девочка, скажет мама. Очень. Сразу видно, что городская. Ей не жарко в этой куртке? А брат ее на беспризорника похож, только и глядит, что стащить. И что за имя такое странное? Дружи с ними, сынок, дружи. Но не забывай про своего троюродного брата из Парфеньево, он тоже дружил-дружил, а у него мотоцикл угнали, а он три года копил.

Не будь дураком, скажет мать. Я пообещаю.

После чая отправились кататься. Если честно, мне самому хотелось на «Салюте», «Салют» — это тебе не «Орленок», и едет мягко, и руль удобный, и в случае чего соскочить с него сподручнее. Но как-то предлагать Анне «Орленок» я не решился, взял за рога «Салют», подкатил ей.

Марк с уважением похлопал велик по седлу.

— Есть одна проблема, — сказала Анна.

Мы шагали по Водопроводной, мимо стадиона, мимо той самой канавы, мимо кучи крупного белого песка, которая лежала еще с зимы и которую постепенно растаскивали для цветочных горшков, на окраину шагали, на холм. Там кататься удобно, потому что длинный спуск.

— Есть одна проблема, — повторила Анна.

— Какая? — спросил я.

— Не катаемся, — вставил Марк, он шел, как всегда, рядом с Анной и держался за велосипедное седло.

— Мы не умеем кататься, — пояснила Анна.

— Как это? — не понял я.

— Мы никогда не катались на велосипедах, — старательно произнесла Анна.

— Почему? — глупо спросил я.

— У нас негде, — ответила Анна. — Там…

Она задумалась, а Марк объяснил.

— Пересеченная местность, — сказал он. — Сильно пересеченная, ямы. И набросано. Негде ездить, сразу упадешь.

— Это где так? — спросил я.

— В лесу, — ответила Анна. — Ветром часто деревья ломает, дорог нет, река, зачем нам в лесу велосипед?

Интересно, если они на велосипеде ездить не умеют, как они на мотоцикле собирались?

— Это несложно. Ездить то есть. Главное двигаться, а как остановился, так и упал сразу.

Сказал я и дернул курок звонка.

Зря я это сделал. Марк восхитился и перекинулся от Анны ко мне и теперь шагал рядом с моим «Орленком» и дергал звонок. И каждый раз совершенно искренне впечатлялся. Дикие люди из тайги. Всю жизнь питались одной брусникой. Их можно понять, у них отец лесник.

Интересно, если их в лоб спросить, ответят? Про тайгу, про дичь, про пересеченную местность? Вряд ли.

Да и спрашивать в лоб почему-то не хотелось. У Анны есть тайна, очень хорошо. Вот у меня тайны нет, как лето, так хоть на стенку со скуки запрыгивай. А в следующем году отец грозится на месяц в плодоовощной совхоз загнать, вот где взвоешь, и уже не до тайн будет, какая тайна в турнепсе? Скучно. И все понятно, как дальше.

Дзинь, дзинь, я стал подумывать — не подарить ли Марку этот звонок? Пусть радуется. Губная гармошка у него есть, теперь будет еще в звонок звонить. А у меня еще на чердаке горн валяется помятый, если в него задудеть…

Представил, пожалел Анну.

Ее Марк ничуть не раздражал. Я, кстати, это подметил — она никогда не раздражалась. И не нервничала. Всегда спокойная. Жизнь в тайге успокаивает. Или привыкла.

— Я в четыре года ездить научился, — сказал я. — У меня такой велик был на пухлых красных колесах, я как сел, так и поехал. Правда, в забор врезался сразу. Там, куда мы идем, заборов нет, если падать решите, налево падайте, на песчаную дорогу, помягче будет.

— Хорошо, — кивнула Анна.

— Самое опасное, если в спицы что попадет — можно через руль вертануться.

— Покажи, — попросила Анна.

— Что? Как через руль?

— Нет, как ездить надо.

— Да это легко. Есть два способа — простой и еще проще. Смотрите.

На самом деле способы по-другому называются: с ноги и девчачий. С ноги — это когда левую ногу на левую педаль, толкаешься, ногу перекидываешь — и вперед. А девчачий — сначала на седло залазишь, толкаешься и потом уже ноги на педали.

— На «Салюте» два тормоза, ручной и ножной, — объяснял я. — Передний ручной хилый, так что лучше всегда ножным. На «Орленке» только ножной, давишь на педаль назад — останавливаешься, ничего сложного.

Я показал как.

Марк тут же стал пробовать, и как-то у него получилось с первого раза, то есть сел — и поехал. И пока мы с Анной шли, он вовсю гонял вокруг и без конца звякал. Я предложил Анне попробовать на «Салюте», но она сказала, что сразу с холма покатится.

На холме гаражи и парк. Парк свежепосаженный, березы еще не выросли, гаражи новенькие, их к Военному городку пристроили, у многих офицеров машины ведь есть. А бетонка уходит к подножью и в лес и представляет из себя две параллельных линии из цементных плит. Они гладкие и на стыках вполне ровные, так что тут можно хорошенько разогнаться и не крутить педали. Перед гаражами все заасфальтировано, так что отсюда летать очень удобно, мы часто собираемся и вниз гоняемся. Один на правую полосу становится, другой на левую — и вперед. Опасно, конечно, если в колею между плитами попадешь, можно здорово навернуться, но больше у нас нигде так не разогнаться.

— Высоко, — сказала Анна. — Необычный холм.

— Хорошая позиция, — сказал Марк.

— Это Данина гора, — объяснил я. — Тут становище татаро-монгольское было, на холме деревянный острог, а у подножия ров с водой, там сейчас огороды. Иногда археологи приезжают, копают там что-то…

Бамк!

Я вздрогнул.

Обернулся. Снова грохнуло. Справа над склоном расплылись и растворились в воздухе красные кляксы.

— Дробовики. — Марк тормознул и отчего-то понюхал воздух. — Шестнадцатый.

— Это охотничье общество, — пояснил я. — У них там дальше на горе кидалки такие стоят, они в воздух тарелки запускают, а охотники тренируются стрелять.

— Из дробовика по тарелкам… — разочарованно почесался Марк. — Ха.

Снова выстрелы, снова кляксы. Анна поморщилась.

— У нас отец охотник, — тут же добавил Марк и соскочил с «Орленка». — Охотой охотится. Я все калибры по звуку слышу, вот что.

— Потом можно пойти гильзы поискать, — предложил я.

— Гильзы? — Анна поглядела на меня удивленно. — Зачем кому-то гильзы?

— Так, интересно.

Анна и Марк переглянулись и промолчали.

— Ладно, давайте кататься, — объявил я. — Анна, ты «Салют» бери и вперед. Тут пятьсот метров спуск, можно хорошо разогнаться.

— Я первый!

Не успел предупредить, а Марк снова запрыгнул на велик и понесся по склону вниз, нажимая на педали со всего веса и не забывая дергать за курок звонка.

— Он слишком быстро ездит, — сказал я. — У меня в переднем колесе подшипники похрустывают, может заклинить…

Анна села на велосипед, поставила ногу на педаль.

— За руль подержать? — предложил я.

— Я сама.

Ну, я не стал ей мешать, сама так сама.

— Не спеши.

Анна оттолкнулась ногой и поехала, как и Марк, легко и безо всякой поддержки, точно всегда так каталась. Отличное у нее чувство равновесия.

— Тормоза назад дави, — успел посоветовать я.

Но Анна меня не слышала, нажимала на педали, не нужны ей были тормоза. Она засмеялась, а я подумал, что в первый раз слышу, как она смеется.

Через секунду она уже летела вниз по бетонной ленте.

Я остался наверху один. Они скатились до низа холма, потом въехали обратно, не особо, кстати, запыхавшись.

— Ну как? — спросил я.

Но ни Марк, ни Анна не ответили, не теряя времени, покатились обратно. Я сел на старую тракторную покрышку и стал ждать, пока они накатаются. На это ушел почти час. Через час Анна остановилась и тоже села на покрышку.

— Хорошо, — сказала Анна серьезно.

— Да, тут всегда хорошо кататься. Послушай, а вот вчера песня…

— Какая?

— Про звездолет. Который никак не полетит.

— Про звездолет, да… Смотри, этот дурень переразогнался.

Марк действительно переразогнался. Чересчур разогнался. Так часто бывает: человек начинает кататься, у него получается, он чувствует себя уверенно и все заканчивается кувырком.

Кувырок и получился.

Марк не удержал руль, на стыке плит его выбило из рук, колесо соскочило с плиты, брык!

Полетел Марк высоко. Наверное, это было лучшее падение, что я видел. Марка подкинуло, и велосипед подкинуло, и они вместе кувырнулись в воздухе и приземлились. Марк приземлился раньше, упал на песчаную дорогу. Сверху на него хлопнулся велосипед.

— Ой…

Это я ойкнул. А Анна не ойкнула — упал и упал.

Марк сразу поднялся. Он осмотрел «Орленок» и помахал мне рукой — все нормально.

— А здорово упал он, — заметил я. — Прямо как в кино полетел, так и шею свернуть недолго.

Анна промолчала. Марк направился к нам. Он смеялся. Катил велосипед, держал его за руль одной рукой, а вторую выставил перед собой. Правую. А безымянный палец на ней смотрел сильно в сторону, поперек остальных.

— Палец подломил! — крикнул Марк.

Анна не услышала.

— Он говорит, что палец сломал…

— Ага, — кивнула Анна.

Марк взобрался на холм.

— Может, в больницу? — предложил я. — Гипс наложить…

— Само, — отмахнулся Марк. — Безымянный — не курковый.

— Я ему потом шину сделаю, — пообещала Анна.

Это на самом деле больно, думал я. Я как-то палец выбил, и это было очень больно. А тут палец был свернут в сторону и под синеющей кожей виднелись острые обломки кости, сломан, как прут, держался на коже и мышцах.

— Да на нем все быстро заживает, — махнула рукой Анна. — Ничего страшного.

— Как на лайке, — подтвердил Марк. — Я ногу подломил — раз, через четыре дня уже прыгал — два. И безо всяких шунтов регенерировал…

— Давай вправлю. — Анна подошла к Марку.

— Сам люблю.

Марк бережно опустил на землю велосипед, затем взялся за сломанный палец и рывком его выправил, показал мне.

Затошнило. Палец раздулся и посинел, и из-под основания ногтя капля крови выступила.

— Срастется, — сказал Марк. — А без рук кататься как?

Жестко у них в Алтае. Палец сломал, вправил, дальше беги, белку добывай. Тайга. С другой стороны, правильно — в тайге больниц нет, все самим делать приходится.

— Ты что? — Анна постучала себя по голове. — Как без рук ездить? Ты думаешь, руль только для того, чтобы поворачивать? За него еще держатся.

— Без рук можно, — сказал я.

Я взял «Орленок», чуть разогнался вдоль гаражей, отпустил руль и проехался без рук.

Марк и Анна смотрели на меня как на циркача. Точно я не на велике без рук прокатился, а на мотоцикле по бочке с завязанными глазами.

— Тоже хочу, — тут же объявил Марк.

Я поглядел на Анну.

— Да пусть катится, — сказала она.

— Тогда лучше на «Салюте». Он тяжелый, колею держит.

— Как не падать? — спросил Марк.

— Надо разогнаться… И почувствовать. Если скорость слишком маленькая будет, то руль в сторону свернется…

— Понял. — Марк схватил «Салют».

— Лучше за седло держаться, — посоветовал я. — Это помогает…

Марк не стал дослушивать.

Мы стояли на холме, в общем-то недалеко до облаков, а внизу река и бетонка, как две лапши, уходят вниз и теряются в лесу. Анна рядом. Мне с ней хорошо рядом. Потому что я о ней ничего не знаю. С другими девчонками не так, про других все понятно. А еще мне нравится, что она молчит. Наши девчонки все болтушки, с ними неинтересно, а тут по-другому всё, молчит — и интересно.

— А у нас атомную станцию будут строить, — зачем-то похвастался я. — Вон там, где река поворачивает.

— Ага.

— Я там работать хочу, — сообщил я.

— Правильно.

Марк разгонялся, раскручивая педали и набирая темп, на середине спуска он опустил руки и взялся за седло, и теперь катился вниз с большой скоростью. Хохотал громко.

— Сейчас еще чего-нибудь сломает.

— Главное, чтобы велосипед не сломал, — сказала Анна.

Но в этот раз Марк не упал, он съехал вниз и унесся по плитам далеко к лесу, так что мы его и не видели.

— Хочу у тебя спросить. — Анна поглядела куда-то мне за плечо. — Я хочу спросить, мне это важно…

Я оглянулся и обнаружил, что к нам ковыляет Дюшка. У него даже издали был довольный вид, точно в «Спортлото» выиграл.

И Анна так ничего и не спросила.

— Катаетесь? — с завистью спросил Дюшка, приблизившись.

— Катаемся. А ты чего? Тоже хочешь?

— Не, не хочу, — помотал головой Дюшка. — Я это…

Он стал пялиться на Анну.

— В Октябрьском директор клуба угорел, — сообщил Дюшка. — Не до смерти, но в больницу забрали. Вот он там и лежит.

— И что? — не понял я.

— Так он у них там кинщиком еще подрабатывает, — объяснил Дюшка. — Теперь у них кино недели две не будет, и все фильмы к нам перевезли, чтобы они зря не простаивали. Сегодня «Семь самураев» показывают, возле клуба афишу повесили.

— Кино? — Анна поглядела на меня.

— Ну да, — ответил Дюшка. — Две недели «Огненные дороги» шли, фильм второй. А до этого две недели первый, скукотища редкостная. А тут сразу «Семь самураев»! Представляете?!

— Прямо вот так и «Семь самураев»? — на всякий случай спросил я.

— Точно! Там с обеда очередь была, — вздохнул Дюшка. — Человек сорок! И лимонад привезли! А билеты только на завтра оставались, да и то на последний сеанс. Но у меня все предусмотрено, мне пять билетов отложили.

Дюшка значительно подмигнул, словно достать эти билеты ему каких-то неимоверных трудностей стоило. А всего-то делов — зайти в кинобудку, там его папанька с механиком дядей Мишей, как обычно, в домино играют. А у дяди Миши всегда билеты есть. И бесплатные. Но Дюшка все равно деньги соберет, с меня точно.

— А пятый кому? — спросил я.

— На всякий случай, — пожал плечами Дюшка.

Понятно.

— Котова можно позвать… — зевнул Дюшка.

Подлизывается. Это он к Котову подлизывается, Котов с ним не очень дружит, а Дюшке нравится быть поближе к людям, у которых «жигули».

— Ну так что, пойдем? — спросил Дюшка.

— В кино… — протянула Анна.

А я подумал, сейчас она скажет, что никогда не бывала в кино. Никогда в жизни. Потому что в тайгу кино не привозят. Или еще как-то соврет. А я не хотел, чтобы она врала, пусть молчит лучше, она лучше всех молчит.

— Конечно, пойдем, — сказал я. — Кто же такое кино пропустит?

Со стороны стрельбища опять бахнули. Дюшка присел. Анна засмеялась. Марк поднимался на холм. И тоже смеялся. И Дюшка засмеялся. Смешно им. Мимо проехал молоковоз, усталый водитель из кабины посмотрел на нас, как на дураков.

Договорились встретиться на мосту, Дюшка умотал к себе, я к себе, Анна и Марк отправились в сторону столовой обедать.

Мне тоже надо было успеть до обеда, выпросить денег у матери. Вообще-то мне на кино дают без вопросов, да и деньги невеликие, но сейчас дома никого, на работе все. Лезть в отцовский кошелек не хотелось, поэтому пришлось оторвать от крыльца доску — зимой отец упустил в щель как раз двугривенный. Тогда мороз стоял и отдирать доску не стали, а потом папка забыл, а я не забыл, у меня память хорошая.

Под крыльцом собралось много разного мусора, но я место примерно заметил, так что перебирать долго не пришлось. Монета потемнела, но Дюшке и такая сойдет. Деньги были, теперь одеться надо. В шкафу у меня свой отдел, там для особых случаев припасено одевание, если в кино, или на вокзал кого провожать, или в гости. Штаны, пиджак, под пиджак футболка, а еще ботинки итальянские синие — бабушка мне на сданную клюкву купила. Я быстренько переоделся и побежал к Дюшке.

Он меня уже возле дома выхаживал, бродил по тропинке, заложив руки за спину. Дюшка нарядился примерно так же, как я, только еще красную кепку с козырьком нацепил.

Мы дожидались Анну и Марка у столовой электросетей, слушали запах жареного лука и биточков с макаронами. Дюшка пообедать не успел и живо рассказывал про то, как он любит картофельное пюре с поджаркой, его мама не умеет так, как в столовых, готовить, когда он, Дюшка, вырастет, он дома никогда питаться не будет, всегда в столовых. Говорит, что самые вкусные — на заводах, а самые плохие — на вокзалах. Он и Анне посоветовал сюда ходить, потому что тут работают поварихи, которых выгнали из техникума, и они готовят как дома и воровать не приспособились еще.

— У меня шесть копеек лишних есть. — Дюшка похлопал по карману. — Можно купить один пирожок…

— Или два чая, — сказал я.

— Точно. Зайдем, возьмем два чая, и с черным хлебом…

Из окон пахло так вкусно, что я чуть было не поддался этому Дюшкиному искушению, но тут двери открылись, и из столовой показались Анна и Марк. Выглядели они осоловело и сонно, наверное, по два обеда навернули. А Марк еще и карманы хлебом набил, и, пока мы шли до клуба, он ел хлеб.

Сломанный палец его почернел и выглядел гангренозно, но Марка это не заботило — он доставал из карманов куртки куски черного и жевал. Молча.

Анна тоже молчала.

Сначала по Пионерской, потом через парк, она все молчала, а Марк хлеб ел. Я не знал, что сказать, сначала пытался придумать, а потом и бросил, не все же болтать? К тому же за меня болтал Дюшка. Хорошо, когда у тебя друг трепло. Трепло болтает, а ты идешь, о своем думаешь. А и действительно, не жарко ей в этой куртке?

Возле клуба народу много собралось, человек двести, хотя сеанс и был на четыре часа. Но на «Семь самураев» всегда много собирается, их в позапрошлом году привозили зимой, так из колхозов люди приезжали.

Все толпились у входа, до сеанса полчаса, но зрители на всякий случай бродили вокруг, курили, сидели на скамейках; в парке, от клуба через дорогу, по поводу скопления народа включили карусель, всё как обычно.

Анна и Марк явно насторожились, слишком много людей для них, в тайге ведь три человека уже толпа. Я же не очень насторожился. Ну да, на «Семь самураев» могли прийти и пацаны из-за линии, но тут наша территория, и они не сильно наглеют. А сегодня наверняка порядок будет — вдоль дороги у клуба стояли два военных «Урала». Значит, пэвэошников привезли в кино, а у них с дисциплиной строго, да и вокруг себя они приглядывают.

Дюшка предложил заглянуть в тир, пострелять бесплатно. Предложение пострелять бесплатно как-то Анну и Марка не заинтересовало, Анна сказала, что она хочет посмотреть кинотеатр, а Марк напомнил про лимонад. Поэтому мы отправились в клуб. Анна стала рассматривать киноплакаты, их много у нас собрано, все стены завешаны, а Марк и Дюшка поднялись в буфет.

Я остался с Анной внизу.

Она разглядывала афиши фильмов, прошлогодних, и позапрошлогодних, и совсем старых, еще «Карнавальная ночь» даже на стене висела. Иногда Анна останавливалась возле какой-то афиши и молчала, и тогда я рассказывал.

— «Планета бурь» — это про Венеру, — говорил я. — В кино я ее не видал, но по телику однажды показывали. Отличный фильм. Там робот взбунтовался и хотел космонавтов в лаву сбросить. И птеродактили там еще нападали, и какая-то штука со щупальцами, вроде как сухопутный осьминог…

Анна молчала и слушала. Очень внимательно слушала и на плакаты смотрела тоже серьезно. А я рассказывал, а потом мы переходили к следующему плакату.

— «Неуловимые мстители» — кино здоровское! Когда его привозили, я два раза ходил смотрел. А Дюшка пять. А когда второй фильм привозили, билетов вообще не достать было, я один раз успел сходить, а потом заболел ангиной…

А Дюшка и тогда пять раз сходил.

— Там про Гражданскую войну, про банды всякие. Интересно.

Дальше «Розыгрыш».

— Тут про школу, — сказал я. — Стрельбы нет, но ничего так, пойдет. Песни поют.

— Про школу? — спросила Анна.

— Ага. Ну, как обычно у нас — есть отличник, который гад, и есть троечник, который на гитаре играет. А девушка любит не гитариста, а карьериста. Вот они и маются все.

Анна смотрела на плакат, читала фамилии актеров.

— Если тебе про школу кино нравится, то вон хорошее, — указал я. — «Доживем до понедельника», там Штирлиц играет.

Мы перешли к «Доживем до понедельника».

— Смешно, — сказал я. — Штирлиц — и учителя играет. Но само кино нормальное.

— О чем?

— Ну…

«Доживем до понедельника» я плохо помнил.

— Там все тоже маются, — сказал я. — Что-то их там всех мучает, непонятно что. Надоело все, а как бросить, не знают.

Анна перешла к следующей афише.

— «Солярис», — прочитала Анна. — «Солярис» — это солнечный?

— «Солярис» — это страшный, — ответил я. — Там про мертвецов.

— Как это?

— Фантастика. На другой планете к космонавтам являлись мертвецы и вели себя как живые…

— А это?

Анна остановилась перед плакатом. Смотрела и смотрела.

— Это что за фильм? — спросила она.

— Это… Это «Пепел».

На плакате была стена. Обычная бетонная стена, старая, выщербленная. На стене отпечатались вытянутые человеческие силуэты, а справа, где стена обрывалась, стояла девочка. Длинная, ниже колен ночная рубашка. Прямые черные волосы. Лица не видно. Глаза.

— Это про бомбардировку Хиросимы, — сказал я. — Про японскую девочку, ее звали Садако, она выжила при взрыве, но потом заболела.

Если честно, то мне и на плакат глядеть неприятно было. Мы всем классом ходили, в месячник мира в позапрошлом году. Кино жуткое.

— А дальше?

— Она заболела раком крови. А ей сказали, что если сделаешь тысячу журавликов из бумаги, то можно загадать желание. Она начала их складывать…

Мне вдруг сделалось немного страшно. Потому что я увидел, что Садако похожа. На Анну. Нет, не лицом, лицо другое было. Глазами.

— Как это, бумажные журавлики?

— Это как самолетики, — объяснил я. — Я не умею делать. Могу посмотреть, у меня в «Пионере» схема была.

— А что с ней стало? С Садако?

— Она делала журавликов. Ей все приносили кусочки бумаги, а она из них складывала…

Я не дорассказал, со второго этажа спустились Дюшка и Марк. Дюшку в кинотеатре знали все, поэтому буфетчица продала ему целых четыре бутылки лимонада. К лимонаду полагалось блюдечко с пирожными и бутерброд с сыром. Судя по перепачканным крошками лицам, Марк и Дюшка свои пирожные уже слопали, те, что остались на блюдце, предназначались нам с Анной. Пирожные я оставил ей, а сам сгрыз бутерброд — сыр, как полагается, был сух и оцарапал десны.

Зазвонили в звонок, открылась дверь в зал, и молоденькая билетерша Сарапульцева стала запускать народ внутрь. Мы встали в очередь. Очередь как очередь, но Анна и Марк стояли как-то очень торжественно и строго, точно не в кинотеатр, а в какой-то музей большой. Забавно.

Дюшка, как всегда, достал места на первый ряд, самые хорошие. Многие считают, что самые хорошие места — это задние, но нам первый ряд нравится. Никто перед тобой не маячит, а экран точно нависает, ты словно сам в фильме оказываешься.

Мы расположились прямо в середине ряда и вытянули ноги. Скоро зал набился целиком, свет погасили и запустили журнал про судостроение.

Я люблю про вред алкоголизма, или про американскую военщину, или про какого-нибудь изобретателя, придумавшего автомат для выпечки блинов. А про судостроение скучно, ну построили ледокол, ну отправили на Северный полюс, план какой-то перевыполнили, северный завоз завезли. Тоска.

Журнал тянулся и тянулся, но Анна и Марк смотрели его с интересом, так что Дюшка, который пустился в болтовню про то, что ледоколы скоро вымрут, потому что все будут перевозить на дирижаблях, замолчал и стал тоже смотреть.

А потом началось про самураев.

Мне нравятся «Семь самураев». Да они всем нравятся, все их не по одному разу смотрят, а потом еще раз хотят посмотреть. Едва по экрану пускаются бегать мужики с косыми саблями, как вокруг все исчезает словно.

В этот раз так же случилось. Кинотеатр растворился, я оказался в черно-белой Японии и оглох от криков, пальбы и ярости. Потом все закончилось, Дюшка дернул меня за руку, и очухался я только на воздухе.

Публика выдавливалась на улицу. Мужики стояли вдоль стены, курили, усмехались и покачивали головами. Мальчишки размахивали руками и что-то по-японски кричали. Дюшка бывало улыбался. Анна молчала. Но ей фильм понравился, я это по лицу понял.

Марк не показывался долго, а как вышел, сразу двинул под рябину, туда, где было совсем темно. Отвернулся и встал, повесив голову, и так и стоял. Странно стоял, как ненужный самурай, ссутулившись, спрятавшись в куртку, один.

— Что это с ним? — спросил я.

— Плачет, — ответила Анна.

Глава 8. Гало

Дюшка заявился часов в девять. Я носил воду в баню. Двадцать ведер принес, и оставалось еще двадцать. Это где-то минут на сорок работы; если бы Дюшка мне помог, то на полчаса, но он, конечно, не помог. Таскался за мной, зудел о какой-то посторонней ерунде, о какой-то своей троюродной тетке из Якутска, которая разводила волнистых попугайчиков и достигла в этом мастерства. Я догадывался, что ему нужно, но виду не подавал, воду носил.

— Мне кажется, она любит розы, — сказал Дюшка наконец. — Все девчонки любят розы.

Я уже почти добил воду, два ведра осталось.

— Ну и что? — спросил я. — Ну любят. Где ты в нашем городе розы найдешь?

С розами у нас плохо. У нас если люди женятся, то цветы из области привозят. Цветы, торт с кремом, «Волгу» белую можно заказать.

— А ты наломай шиповника, — посоветовал я. — Шиповник — это дикая роза.

— Ты что, дурак? — усмехнулся Дюшка. — Думаешь, Анна не отличит шиповник от розы?

Я подошел к колодцу, откинул крышку, поймал очеп. Не очень люблю воду с колодца носить, тяжело. Зато вода в нем хорошая, в бане без мыла можно мыться. Но после сорока ведер плечи отваливаются и шею тянет.

Я дернул очеп вниз, нагнул журавль, затолкал ведро в сруб. Булькнуло. Я всегда ведром чиркаю по дну колодца — чтобы зачерпнулось песка. Двадцать лет назад мой папка вот так зачерпнул воды и достал со дна золотую монету, дедушке вставили два зуба. Мне золотые монеты не попадались, однажды двадцать копеек выудил проржавевшие, ну и гвозди.

— Говорят, в Ивановской области недавно атомную бомбу под землей взорвали, — сказал Дюшка. — Теперь там вся вода заражена в колодцах, и воду им привозят в бочках.

— Зачем взорвали? — не понял я. — Для чего?

— Для совершенствования военной техники, — объяснил Дюшка. — Но это так в газетах пишут, а на самом деле все не так.

— То есть?

Я достал из колодца воду, перелил в свое ведро.

— Там на самом деле уничтожили подземную лодку, — выдал Дюшка. — Когда мы во Владивосток ехали, с нами мужик в купе был, он про такие рассказывал. Реки текут не только по поверхности, но и под землей. И есть такие лодки, которые могут по этим рекам проплыть.

Дюшка заглянул в колодец. И я заглянул, точно надеялся увидеть там спину такой подводной лодки.

— Подземная лодка американцев зашла сначала в Волгу, потом стала продвигаться под землей в сторону Москвы, — сообщил мне Дюшка. — Локаторы вроде Соленого Бора не только небо слушают, но и землю. Вот как услышали эту лодку, так, пока не поздно, ее атомным взрывом и сожгли.

Я достал из колодца второе ведро. Что-то я слабо верил в атомный взрыв в Ивановской области, Дюшка это придумал. А про подземную лодку уж наверняка придумал.

— У меня есть пятнадцать рублей, — сказал Дюшка.

Так и есть. Атомный подземный взрыв был отвлекающим маневром, а теперь хитрый Дюшка нанес основной удар.

— Как ты все-таки думаешь, можно в нашем городе найти настоящие розы? — спросил он.

— Вряд ли, — сразу ответил я.

— Можно, — не согласился Дюшка. — Я знаю где. У Толстой. На пятнадцать рублей можно… букет купить целый.

Интересно, откуда у него пятнадцать рублей?

— Не продаст, — выразил я сомнение. — Толстая розы не для продажи выращивает.

— А для чего? — удивился Дюшка.

— Для других целей. Вот на Восьмое марта она всегда с розами гуляет. Идет, а в руках букет. Ни у одной женщины нет цветов, а у Толстой розы. Толстая шикарность любит.

Дюшка почесал подбородок.

— И на День Победы, — напомнил я. — Она всегда ветеранам-женщинам по розе дарит. Или если артисты какие приезжают…

— Пятнадцать рублей, — напомнил Дюшка.

— Тут дело принципа, — возразил я. — А потом Толстая передовик, ее рублями не соблазнишь.

— Зачем она тогда на вокзале торгует?

— Я же говорю, она шикарность уважает. У нее копейка есть, так она теперь на «Волгу» копит. А розы… Она утром, когда чай садится пить, любит, чтобы у нее в вазочке всегда свежесрезанная белая роза стояла.

— Для чего?

— Для души, — ответил я. — Всю ночь на заводе тесто замешиваешь, корячишься, а утром вот хочется, чтобы красиво было.

Это я придумал вообще-то. В кино каком-то видел. Завтрак с белой розой.

В розу для души Дюшка, кажется, поверил.

— Так что со своими пятнадцатью рублями можешь не соваться.

Это я нарочно. Наверное, ради пятнадцати рублей Толстая отступит от своих убеждений, но облегчать Дюшке жизнь я не собирался, он же мне воду не помог таскать.

— А если… — предположил Дюшка.

— Не советую, — тут же сказал я. — К ней однажды два солдата залезли, хотели яблочек нарвать. Она их голыми руками скрутила и в подпол кинула. А у них увольнительная. Они ей всю картошку на участке выкопали, и колодец заодно.

Дюшка поморщился.

— Вадь, может, со мной сходишь? — спросил он негромко.

— Куда? — сделал вид, что не понял.

— К Толстой. Понимаешь, если я один пойду, то она подумает, что я деньги украл у родителей, и розы мне точно не продаст. А ты скажешь, что тебе для мамы нужны…

— А тебе для мамы не нужны? — поинтересовался я.

— А я тебе винтовку свою подарю, — тут же придумал Дюшка.

— Разболтанную? — усмехнулся я.

— Там пружину поменять — и как новенькая будет! — заверил Дюшка.

— Да у твоей винтовки в стволе все резы давно стерлись, ее выкинуть пора…

— Вадь!

Любовь — это великое чувство. Даже в исполнении Дюшки оно вызывает во мне уважение. И потом… Если Анна на самом деле никогда не видела роз…

Я согласился. Винтовка мне не помешает. Из плохого оружия еще полезней учиться стрелять: потом из хорошего легче будет. Переоделся, и мы направились к Толстой.

Всю дорогу Дюшка молчал. Не пересказывал книги, не рассуждал о фильмах, не придумывал историй про атомные подземные лодки. Молчал. Доставал из кармана деньги, пересчитывал, хотя там и считать было нечего — три синих пятерки. Но он пересчитывал их так часто, что я понял — все-таки украл. Скорее всего, у отца стащил. Не, любовь — это великое чувство, особенно с первого взгляда.

Вокруг дома Толстой забор из резного штакетника, сам дом кирпичный, с двумя гаражами, с железными воротами. Без собаки. Зачем Толстой собака, когда она сама убивает кулаком лошадь?

Дюшка остановился.

— Передумал? — спросил я как можно ехиднее.

— Нет, просто…

Дюшка замялся, потом решительно толкнул дверь.

Мы вошли во двор.

Толстая сидела на скамеечке и разбортировала колесо от «жигулей». Машина стояла тут же, приподнятая на деревянные подставки. Домкрата рядом не валялось.

— Чего пожаловали? — спросила Толстая.

Толста́я по виду не шибко то́лстая. На это многие попадаются — те же солдатики или химики, которые картошку на перроне едят, а потом норовят быстро запрыгнуть в отбывающий поезд. Толстая запрыгивает следом и молотит неплательщика до сорок девятого разъезда. А так она средних размеров, только руки выдают мощь. Руки у нее страшные, видишь такие и понимаешь — лучше не связываться. Все-таки Дюшка хотя и трус, но не совсем, я бы к Толстой идти не решился.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Дюшка.

Я тоже поздоровался, нам же здоровья Толстая желать не стала.

— У нас к вам дело. — Дюшка сразу достал деньги.

Толстая молчала, а Дюшка принялся рассказывать. Он, как оказалось, сочинил целую историю. Про то, как к нему приехала сестра из Самарканда, больная туберкулезом, девочка лежит, не вставая, пьет клюквенный кисель. А по ночам она плачет во сне, а по утрам хочет понюхать букет роз. Девочку лечат чагой, но пока улучшений не видно.

Врал он не очень умело, не думаю, что такая женщина, как Толстая, поверила в настолько жалкую историю. В придачу Дюшка пошел безобразными розовыми пятнами, словно его пробило моментальным лишаем. Это было позорно. Не лишай, а вот все, что происходило: вранье, унижение, глупость. Но я не ушел.

Дюшка продолжал врать про туберкулезную из Самарканда, Толстая слушала. А я стоял чуть в стороне, чтобы бежать. Когда Дюшка стал заходить на второй круг, Толстая сказала:

— Жаркое лето.

Она вырвала из покрышки камеру, как выдирают кишки из налима, честное слово. Одним движением. Дюшка вздрогнул, да и у меня горло заболело.

Не знаю, что за день такой был, наверное, Дюшкин день: Толстая отбросила в сторону камеру, подошла к Дюшке и забрала у него деньги, не считая, сунула в карман.

— У меня картошка сохнет, — плюнула Толстая. — Четыре гребня. Земля окаменела, надо растормошить.

— Само собой, — тут же ответил Дюшка. — Четыре гребня — всего-то.

— Тогда поехали.

Толстая выкатила из второго гаража черный «Днепр», закинула в него две окучки, завела мотоцикл и повезла нас на реку, за железнодорожный мост. Через пятнадцать минут мы оказались на берегу Соти. Тут были нарезаны участки для картошки, целое поле под них распахано. Толстая вручила нам мотыги и сказала:

— К шести вернусь. Смотрите — четыре гребня! — И Толстая показала нам свои железные пальцы.

— Конечно, — улыбнулся Дюшка.

— Вон до той рябины. — Толстая ткнула мизинцем в горизонт.

И укатила.

Четыре гребня. На нашем участке гребни короткие, я четыре штуки прохожу за час, способ особый придумал: зажимаешь окучку под мышкой и как плугом. Но тут этот способ не прокатил бы. Каждый гребень был метров по сто пятьдесят. Земля здесь глинистая, под солнцем она потрескалась и превратилась в черепки, а эти черепки слиплись в панцирь, через который с трудом пробивались бледные картофельные ростки.

Дюшка с воодушевлением подхватил мотыгу и поглядел на меня.

— Нет уж, — сказал я. — Твоя идея, ты и паши.

— Ладно, — пожал плечами Дюшка. — Чего тут пахать-то? Раз плюнуть…

Он принялся за работу, а я отошел в тень далекой рябины.

Дюшка работать не умел. То есть он умел работать, но паршиво, как работают на пришкольном участке. Хотя и старательно — совершая много лишних движений, поднимал окучку выше головы, обрушивал ее на землю…

Глина была сильнее. Дюшка не окучивал, Дюшка ковырялся, барахтался в глине мелкими неловкими движениями. Вот если бы часовщика вдруг перевели в молотобойцы, он так бы, наверное, в кузнице кувалдил.

Дюшка старался полчаса и продвинулся за это время метров на пятьдесят. Виду он старался не подавать, но все чаще и чаще поглядывал на меня.

Было понятно, что Дюшка не справится. За три дня он тут не справится, не то что за один. Я хотел уйти, я тут непонятно зачем…

Я всегда остаюсь.

Через час я ощущал себя батраком на хлопковой плантации. Мы прошли полтора гребня. Я подцеплял и переворачивал большие куски глины, дробил их в мелочь, а Дюшка за мной нарезал борозду. Это было тяжело. После сорока ведер воды особенно. И каждые пять минут я хотел все бросить и жалел, что вообще согласился. Но я не люблю бросать начатое, поэтому я ждал, когда Дюшка спечется. Он, собака, терпел. Сорвал кожу на руках и терпел. У него в красноту обгорела шея, и терпел. Лицо у него было в пыли и в грязи, терпел. Дюшка терпел.

И мне приходилось. Все-таки Дюшка хитрец. Он нарочно меня уговорил, догадывался, что Толстая его запряжет на труд и что он сам не справится. А я справлюсь, я человек очень упрямый. Когда мама на меня злится, она обязательно вспоминает, что хотела назвать меня Фомой. Фомкой. Упрямым и упертым, как баран, как в тех стихах, там его еще крокодилы слопали. Но папка — спасибо ему — был против. Назвали Вадимом, повезло тогда.

До конца четвертого гребня мы добрались к пяти часам. Дюшка валился, я тоже валился. Хотелось пить, но спуститься к реке сил не осталось.

Приехала Толстая. Долго ходила по полю, изучала, как мы поработали, хмыкала и качала головой. Мы молчали. Толстая велела залезать в мотоцикл, мы кое-как залезли, и она отвезла нас на Вокзальную, к своему дому. Во двор впускать не стала, велела ждать.

Дюшка смотрел на меня мутными безумными глазами с красными прожилками. Показалась Толстая. Букет был большой. Она вручила его Дюшке и скрылась за воротами. Во как.

— Теперь пойдем, — сказал Дюшка.

Я хотел домой, но домой вернуться получилось нескоро. На полпути Дюшка остановился. Он вполне здраво рассудил, что являться с таким букетом домой не стоит, лучше потихоньку проникнуть в будку и оставить букет там. А если в будку, то стоит со стороны крапивных зарослей подбираться, в обход городского холма.

Двинули в обход.

Дюшка прижимал букет к себе, розы пахли, они на самом деле хорошо пахли, мы шагали точно в облаке сладкого небесного запаха, и все, встречавшиеся нам по пути, оглядывались.

Розы стоили четырех часов на картофельном поле.

Я проводил Дюшку до будки и пошел домой. От меня пахло розами, и мама долго принюхивалась и делала озабоченное лицо, но так ничего и не спросила. А я бухнулся на диван и сидел. По радио играл концерт, посвященный дружбе народов, пели какие-то братья болгары, хорошо так, про Алешу, там, где из камня его гимнастерка, из камня его сапоги. К вечеру заскочил Котов с презрительным видом. Он всегда с таким ходит, но сегодня особо. Понюхал воздух, но промолчал.

— Что-то ты плохо выглядишь, — сказал он. — Опять дурью маялись?

— Привет, Котов.

— Я на минуту. Вот, смотри, взял у Геннадия Ивановича увеличитель. Кое-что получилось вытянуть…

Котов достал коричневый конверт, а из конверта фотографии.

Тот самый речной берег, сияющие пятна, гало крестообразное.

— Посмотри повнимательнее, — посоветовал Котов. — Поближе к носу.

Я поднес снимок поближе и увидел. Паутина, состоящая из ровных шестиугольников. Как соты. Да, больше всего это напоминало соты в улье.

— И что это? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Котов. — На сеть какую-то похоже. Смотри, она и на другой берег уходит.

— Да, на самом деле…

Сетка накрывала реку, висела над водой, это отчетливо просматривалось на фотографии. Над местом, где жили в палатке Анна и Марк, раскинулся сетчатый зонтик, который защищал…

От чего защищал?

— Так что ты думаешь? — спросил я Котова.

— Ничего я не думаю. Странная штука. Сами думайте, а я побежал, мне еще собираться сегодня.

— Куда?

— В Москву, — ответил Котов. — У нас же там квартира законсервирована, вот думаем с родаками поехать на Олимпиаду. Отец раньше боксом занимался, хочет кубинцев посмотреть. А мама плавала.

— Здорово, — позавидовал я. — Олимпиада… — это Олимпиада.

Не сильно так позавидовал, если честно.

— Туда сейчас по прописке пускают, — важно сказал Котов. — А у нас бабушка там прописана, так что нам можно.

Бабушка, прописанная в Москве, меня тоже не удивила, мало ли?

— Отец говорит, что в Москве сейчас пепси-колу в каждом магазине продают, — продолжал Котов. — И никаких очередей. И бананы прямо на улицах. И картошку жареную в пакетиках.

Пепси-кола и бананы. Тут и ответить нечего. Я поморщился и позавидовал, я бананов года два уже не ел. Той осенью двоюродный дядька ездил за колбасой, ну и бананов взял, так, пока вез, они все почернели. Какие-то обмылки получились, а по вкусу совсем не как бананы. А тут еще и картошка в пакетиках…

Котов удовлетворился моей раздавленностью.

— Я думаю, это все-таки радар. — Он постучал пальцем по фотографии. — Такие помехи он создает, Дюшка правильно говорит. У нас там…

— …Соленый Бор, — перебил я. — Он контролирует течение подземных рек.

— Да брось ты, — брезгливо улыбнулся Котов. — Ты веришь в бабьи сказки про подземно-подводные лодки? Соленый Бор — обычный радар, без всяких подводных лодок. Сверхсекретный объект, держит небо от Испании до Дальнего Востока. Электросети туда ветку тянут, так даже к опорам по спецпропускам. Меня пахан возил, там в лесу автоматчики с овчарками ходят.

Этот тоже. Пепси-кола, бананы, спецпропуска. Автоматические овчарки.

— Возможно, помехи на фотке от радара, — предположил Котов. — Я, правда, не очень понимаю, как это получается… Наверное, какое-то наложение волн… Не знаю. Пленка зацепила…

— Ясно, — сказал я.

У Дюшки шпионы, у Котова секретный радар. Если совместить, получится как раз то, что надо. Шпионы прибыли для диверсии на радаре. Наверное, я бы мог в это поверить. Понятно, что у Дюшки в мозгу выключатель, он его, когда надо, отщелкивает и верит всему подряд. Но и у меня такой выключатель есть, но он потуже, не так-то легко его перещелкнуть. А потом Анна.

Не могла Анна быть шпионкой. Шпионы такие песни не поют.

— Бросайте это дело, — посоветовал Котов. — Анка и Марк из дому, конечно, сбежали. Ну мало ли у нас народу бегает? Все же хотят быть Саньками Григорьевыми. Но их найдут скоро и к мамке отправят…

Кот как-то по-взрослому рассуждал, так что я поглядел на него с подозрением — не сообщил ли он по случаю участковому?

— Не бойся, — догадался Котов и усмехнулся. — Я не барабанщик.

— Да не…

— А вот за это… — Котов снова постучал пальцем по фото. — Могут и по шее навалять. Не вам, родителям. Так что лично я все фотографии вместе с негативами в бане сжег. А эту… — Котов взял фото. — С этой я вот так.

И он разорвал фотку сначала напополам, потом еще на несколько частей, а потом и вообще в клочки.

За окном взвился ветер, и сирень постучала в окно. Котов вздрогнул и рассыпал обрывки бумаги по полу.

— Ладно, — сказал он. — Пойду я. У нас поезд вечером.

— Когда обратно? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Котов. — Отец думает в Москву переводиться, его давно зовут. На Останкинскую башню инженером. Так что я, может, и не вернусь. Пока.

— Пока.

Котов ушел.

Я стряхнул рваную бумагу с половика на пол, потом подумал, замел в совок и выкинул в печь.

Глава 9. Неудачное приземление

Июнь, куда денешься. За два дня город заполнился тополиным пухом, ветер гонял его, смешивал с пылью, так что по улицам катались оранжевые пухлые комки, похожие на цыплят. Сам город сильно опустел, отец сказал, что многих вызвали в Москву на Олимпиаду: энергетиков и электриков, и монтажное управление, и рабочих с леспромхоза зачем-то, да и водителей стало меньше.

Река выше моста обмелела, открыли плотину, и вода упала, и на плесах образовались причудливые заторы из торчащих в разные стороны бревен, точно над отмелями отыграли в бирюльки сплавщики-великаны, ниже моста воды, наоборот, прибавилось.

За Заингирем горел лес, пожар заходил со стороны торфяных болот и уже огибал поселок серпом, со всего района собирались пожарные, по слухам, на Заингирь могли сбросить парашютный десант. На глухом отростке железнодорожного пути от Абросимова до Брусничного стояли длинные рефрижераторные вагоны.

Неожиданно случился грибной рост, боровики лезли из-под каждого дерева, и даже в городском парке вдоль протоптанных дорожек и скамеек росли грибы. Грузди, обычно появлявшиеся к августу, продавались уже сейчас, рыжики же, случавшиеся особенно редко, в том году стали всеобщей добычей, их жарили вместо сыроежек и солили вместо свинарей. Куда-то убрались птицы. Зимой на уроках труда пятиклашки наделали скворечников и в апреле развесили по городу, в мае в них заселились всякие птицы, а теперь разлетелись вдруг.

Вечером я достал со шкафа старые «Пионеры», нашел нужный и потратил на тренировки целую тетрадь. Три копейки.

— Я понял, — сказал Дюшка шепотом. — Я все понял.

И снова огляделся. Хотя чего оглядываться в лесу?

— Что ты опять понял? — спросил я.

Мы сидели на поваленной сосне. Вообще-то мы к Анне и Марку шли, но Дюшка остановился для серьезного разговора. Букет он упаковал в газету и держал перед собой, из рук не выпуская, но все равно пахло розами. В моем правом кармане лежал бумажный журавлик, сложенный по схеме из журнала. Сидели. Хотя не так, мы не сидели, я сидел, а Дюшка стоял, ему сегодня совсем не сиделось.

— Они из будущего, — доверительно сообщил мне Дюшка.

Тут я устал. Вчера я устал от работы, сегодня от глупости, не знаю, от чего больше. Так хорошо пахнет розами, а тут глупость.

— Что?

Надоел мне этот бред. Ладно, сначала эстонцы, потом шпионы, затем неопознанные летающие тарелки и подземные американские лодки. Теперь будущее. Если кто услышит, подумают, что и я. Стал как Дюшка. Хорошо, что лес кругом.

— Они из будущего, — повторил Дюшка.

— С чего ты решил, что из будущего? — уныло спросил я.

— Много признаков, — улыбнулся Дюшка. — Много. Они слова знают… слишком умные. У нас такими словами учителя в школе не говорят. А еще они очень сильные, у нас я никого такого сильного не видел…

Это, кстати, правда. Марк подтягивался на дереве, на одной руке, держась за ветку. И это после того рыбного супчика. Я считать стал, бросил, он тридцать раз подтянулся, потом надоело. Тридцать раз на одной руке… Ну и что, у нас Толстая сильная, Толстая у нас что, тоже из будущего?

— А потом они очень про космос много знают, — сказал Дюшка. — Про черные дыры, про квазары. Помнишь, после кино про это спорили?

— Всему этому есть простое объяснение, — перебил я.

— Какое же?

— Кружок космонавтов. Ты бы хоть иногда что-то, кроме фантастики, проглядывал, «Пионерскую правду», например. По всей стране эти кружки образуются, вот и ответ. Понятно, что там ребята подготовленные. И спорт, и слова умные, ну а про космос вообще все знают.

Дюшка задумался, но всего на секунду.

— Почему тогда они не хвастаются? — спросил Дюшка. — Если они занимаются в кружке космонавтов, тогда почему они ни слова про это не сказали?

Тут уж я соврал. А что? Дюшка врет направо и налево, пусть в ответ получает.

— Они не в обычном кружке, — сказал я негромко. — Они в секретном.

— Это как?

— Обычные кружки для отвода глаз организованы, — объяснил я. — В них занимаются кое-как и ни в какой космос не готовят. Ну, в Звездный городок разве что свозят, чучело Белки покажут. А есть еще специальные кружки, при ДОСААФ. Вот там да — и с парашютом прыгают, и с аквалангом плавают, и в тайге ночуют, и каратэ всякое. Короче, настоящих космонавтов готовят. В такой кружок только разрядников берут и отличников и чтобы здоровье железное. Вот Анна и Марк как раз из такого кружка.

Как-то я слишком складно врал. Обычно у меня фантазии не так много, а здесь я сам себя переплюнул. Наверное, от Дюшки понабрался.

— Ты думаешь, почему мы их за шпионов приняли?

— Потому что они на шпионов похожи, — ответил Дюшка и поежился.

Он сегодня с утра ежится и морщится.

— Во-во, — кивнул я. — У них просто летняя практика. Вот мы на летней практике елки высаживаем, а они отрабатывают неудачное приземление.

— Неудачное приземление…

Дюшка понюхал букет.

— Да, — сказал я. — Неудачное приземление. Космический корабль может и в Америке приземлиться. Или в Мексике. Вот у юных космонавтов и задача — дождаться эвакуации. А пока эвакуации нет, жить среди местного населения, не привлекая внимания. Выдавая себя за бродяг. А у нас бродяг нет, вот они как туристы себя ведут.

Дюшка, как всякий настоящий любитель фантастики, конечно же, верил. В палеоконтакт, полую Луну и секретные кружки юных космонавтов.

— Думаю, это эксперимент такой, — продолжал я. — Марк и Анна проверяют, насколько быстро их заметят местные власти, если они будут вести себя как придурки.

— То есть ты хочешь сказать… это проверка?

Я что-то запутался, логика что-то страдала, как-то сложно получалось…

— Проверка, — подтвердил я. — И проверка, и тренировка одновременно. Хотя…

Я тоже понюхал букет. Второй день нюхаю, не могу остановиться, не зря про розы рассказывают.

— Кстати, они могут быть американскими космонавтами, — предположил зачем-то я.

— Астронавтами, — машинально поправил Дюшка. — Это астронавты.

— Они могут быть…

Тут я понял, что перестарался, и замолчал. Версия про американских юных астронавтов получилась совсем безумной. Как и весь этот разговор. И вообще, зря я это сказал. Потому что на американских астронавтов-пионеров Анна и Марк очень сильно походили, я это только сейчас понял. То есть они очень ладно укладывались в это мое предположение.

Дюшка мог бы зацепиться. Но Дюшка не зацепился, ему сейчас не до этого было, волновался сильно: никогда цветы девчонкам не дарил.

— Ну не знаю, — покривился Дюшка. — Я не слыхал про такое…

— А про машину времени ты слышал, значит?

— Нет. Но… — Дюшка почесал голову. — Но все-таки они из будущего.

Я промолчал.

— И я с ними отправлюсь, — негромко добавил он.

То ли мне показалось, то ли розы сильнее запахли.

— Чем тебе здесь не нравится? — спросил я. — У нас время вроде хорошее.

— Хорошее, — согласился Дюшка, опять поежившись. — Но потом все равно гораздо лучше будет, я в этом не сомневаюсь. Нуль-транспортировка, синтезаторы, энергия бесконечная, в космос полетим. То есть в дальний космос, а не по системе. Ты представь: просыпаешься утром, выглядываешь в окно, а на лужайке перед домом звездолет стоит, ночью за тобой прилетел! Сразу после завтрака ты садишься в этот звездолет и…

— На тебя Анна плохо действует, — перебил я.

— При чем здесь Анна?

— Она же про звездолет поет, — напомнил я. — Ты, Дюшес, как-то… помешался на звездолетах. А вот если не прилетит?

— Кто не прилетит? — не понял Дюшка.

— Звездолет.

— Как это?

— Так. А вдруг человечество не отправится ни в какую галактику? — спросил я. — Вот ты собираешься в будущее мотануться, вот ты туда попал, повезло. Спишь в своей кроватке, открываешь глаза, выглядываешь в окно, а там ничего.

— Как это? — наивно спросил Дюшка. И букет к себе покрепче прижал.

— Так.

Глупо. Я отговариваю Дюшку бежать в будущее. Да пусть бежит, все равно далеко не убежит…

— Так, — сказал я с нажимом. — Просыпаешься, а в окне обычная улица. А по ней грузовики едут. И никаких звездолетов.

— Какие еще грузовики? — растерянно спросил Дюшка.

— С трубами, — ответил я. — Одни с трубами, другие с бревнами. Сто лет прошло, а никаких звездолетов нет. Не построили. Луну — и ту не освоили, только трубы и бревна.

— Почему? — растерялся Дюшка. — Почему Луну-то не освоили?

— Да мало ли почему? Двигатели не разработали. Или топлива не хватает. Или делать там нечего.

— Как это нечего?! — возмутился Дюшка. — На Луне полезные ископаемые…

— Да их и на Земле полно, — перебил я. — Зачем на Луну тащиться?

— Ты не понимаешь! — взволновался Дюшка. — Луна — это не полезные ископаемые, это… Это плацдарм освоения пространства!

— Да не нужно никому твое пространство, — ответил я. — И без него всем хорошо.

— Врешь! — Это Дюшка почти выкрикнул, тряхнул букетом, потом опомнился и снова прижал его к себе.

Губы у Дюшки побелели, на меня он уставился злобно, как на закоренелого врага. И тут же снова покривился от боли.

— Да брось, Дюш, подумаешь, папаша отлупил, — сказал я. — Не бери в голову. Ерунда ведь?

— Ну да, шомполом! Какая уж ерунда…

— Он тебя шомполом отлупил?

— Он подтяжками сначала собирался, — усмехнулся Дюшка. — Отщелкнул левую, а она ему в лоб саданула. Я рассмеялся, а он сразу за шомпол.

Я не знал, что сказать. Папаша Дюшки иногда, бывало, срывался, но чтобы шомполом…

— Он меня как-то шомполом лупил уже, — вспомнил Дюшка. — Я в бочку с рыбой насыпал песка, не помню зачем… Но тогда это за дело было, а сейчас…

— Ты же пятнадцать рублей у него упер, — напомнил я.

— Я не упер, я одолжил. Я ему сразу пообещал, что отдам. Устроюсь на подсеку и отдам, там по тридцать рублей платят. Но он и слушать не стал, отщелкнул шомпол от карабина и отходил.

Дюшка снова поморщился, стоять ему было явно неудобно. А сидеть он вообще не сидел.

— И из-за этого ты решил удрать в будущее? — спросил я.

— Да не. — Дюшка помотал головой. — Не из-за этого. Подумаешь, шомполом отлупил… Я ему потом сам по шее настучу… Нет, я не из-за этого. Просто… тут скучно.

Скучно ему. Смотри-ка ты.

— Тут ничего интересного, — сказал Дюшка. — Мы с тобой живем в самом начале настоящего времени, все только-только начинается, и мы можем не успеть.

Теперь уже я покривился. Вот лично я особо никуда не торопился, куда мне не успевать-то?

— Тебе плевать, а я могу не успеть на рейс, Вадь! Я могу не увидеть ничего, а я хочу увидеть первый звездный старт!

— А с чего ты вдруг решил, что тебя возьмут в будущее? — спросил я.

Позлить захотелось эту жертву научной фантастики. Или позавидовал я. Не, в будущее я не верю, я не дурак. Но Дюшке я все-таки позавидовал немного, тому, что он верит. Хочется верить, когда веришь, как-то приятнее живется. Ну, и букету.

— Вот ты мне мозг компостируешь. — Я постучал себя по мозгу. — Талдычишь: будущее-будущее, а с какой радости будущему тебя забирать? В тебе какая ценность?

Дюшка хотел сказать что-то, но лишь рот открыл.

А я продолжал:

— Ты не гениальный математик, не изобретатель, не поэт и не композитор. Таких, как ты, в любом времени полно, как лягушачьей икры в болоте. С какой вдруг радости будущникам тебя забирать?

— Ты хочешь сказать, что я недостоин? — спросил Дюшка.

— При чем здесь это? — хмыкнул я. — Достоин — недостоин… Ты, как все мы, обычный, никаких талантов особенных. Ну хороший, да, добрый, честный, книжки читаешь. Но если они начнут всех подряд добрых и честных в будущее тягать, там места быстро закончатся. Придется кого-то в другое время отселять.

Дюшка поморщился.

— В будущем всем места хватит, — сказал он. — Потому что там не только на Земле можно будет жить, но и в Космосе. Мы разлетимся по всем планетам, никому не будет тесно! Каждому хватит места…

Уверенным таким голосом.

Разлетимся так разлетимся, мне-то что? Надоел, честное слово…

— Ладно, ладно, я недостоин, — сказал Дюшка. — А почему ты сам не хочешь?

— В будущее?

— Ну да. Это же здорово! Там книги будут прямо по телевизору передавать. А телевизоры будут как книги. И в каждом доме будет такая духовка, в которой еда сама по себе станет приготовляться! И ты туда не хочешь?

— Хочу, конечно…

Сказать ему, что он дурак? Именно дурак, не выдумщик, не фантазер, а дурак. К тому же заигравшийся. Все это было весело, Анна красивая и на гитаре играет, Марк странный, с ними интересно. Но с будущим Дюшка перегибал. Он привык чувствовать себя дурачком, я не привык. Подумаешь, папаша выпорол, что теперь, из-за этого в дурь впадать?

— Ты не веришь, — понял Дюшка. — Оно понятно, ты не веришь. Но я точно знаю, по-другому быть не может.

Еще как может, хотелось мне сказать. Еще как. Мне жаль Дюшку, Дюшке предстояло скоро хорошенько приложиться об лед. Пойдет за своим счастливым билетиком, а окажется, что это не билетик в светлую даль, а билет на автобус до Нового Уржума. И цветы не помогут. Хотя Дюшка сделает вид, что ничего не случилось, он ведь всегда так делает. Ну подумаешь, немного ошибся, до свадьбы заживет.

— А если по-другому будет… — прошептал Дюшка. — Если по-другому… То лучше бы миру вообще сгореть. Я сожгу его… сожгу.

Это он произнес… с ненавистью.

— Чего спорить-то? — спросил я. — Сейчас пойдем к Анне и увидим. Ты подаришь ей букет, а она тебе билет. Только немного непонятно…

— Что тебе опять непонятно?

Дюшка стал разворачивать газету — проверить розы. Упало два лепестка, Дюшка наклонился, поднял и спрятал их в карман. А я своего журавлика в кармане проверил.

— Как ты в будущее проситься станешь, — поинтересовался я. — Подойдешь к Анне и скажешь: «Ах, Аня, возьми меня в свой две тысячи двадцатый год»? Так она на тебя как на дурака посмотрит.

Дюшка пожал плечами.

— Я с ней поговорю, — сказал он. — Она должна понять, мне тут плохо…

— Да так все считают, — перебил я. — Что они не в своем времени, каждый дурак думает, что он достоин большего!

— Но это ведь так! Что они не в своем времени! В «двухтысячный год» — что это не билетик в счастливую даль, — спокойно ответил Дюшка. — И каждый на самом деле достоин большего. Человек, может, и нормальный родился, а время ему досталось плохое…

— Да время всегда хорошее, — перебил я. — Надо лишь уметь в нем правильно устроиться. Вот и все. Тебе с Котовым поговорить надо, он про это много знает, как потеплее.

— Это неправильно, — упорствовал Дюшка. — Это… неправильно — подстраиваться под время, надо время под себя менять.

— Болван ты. — Я постучал Дюшке по голове. — Пей сушеный шиповник. И, может, пойдем уже? Сидим тут как дураки.

Дюшка потер затылок:

— Все равно… Я хочу в будущее.

— Будущее не резиновое, — сказал я. — Там все места давно заняты.

Какой-то у нас странный разговор получился. Большой. Раньше мы о таком никогда и не думали разговаривать, а тут вдруг… Снова как в книжках. Во всех книжках герои рано или поздно такой разговор затевают, без него никак. Самое смешное — вот ввязываешься в такой спор и начинаешь чувствовать себя очень взрослым. И умным. Во всяком случае, я тогда чувствовал себя гораздо умнее Дюшки. Взрослее.

А если еще по-настоящему подумать про этот спор… Глупость. В восьмидесятом спорить про сорок лет спустя.

— Да там всем места хватит, — уверенно заявил Дюшка. — Каждому уголочек найдется: и талантливому, и обычному, и любому. Все будут жить с удовольствием. Ты не понимаешь, Вадька, не понимаешь… Мы заслужили будущее.

— Чем это? — усмехнулся я.

— Да всем! Мы же хорошие. Хорошие! А значит, нам там место. Ты только представь…

Он стал рассказывать.

И опять ничего нового, все из фантастических книжек и немного из фильмов. Вкалывают роботы — счастлив человек.

Я хотел у него спросить — а сволочей куда девать? Вот все так хорошо будет, что же с гадами разными делать? Но знал, что у него и на этот вопрос готов ответ. Скажет, что сволочи от такой жизни захиреют и как-то сами собой повыведутся. Вместе с дураками. Как вши и блохи. Раньше все были вшивые и блохастые, но постепенно-постепенно эти гадкие насекомые вымирают от всеобщей гигиены. Так и негодяи вымрут.

— От душевной чистоты, — сказал Дюшка.

Похвалин вымрет, как же, подумал я. Толще он станет и сильнее, вот это наверняка. На бесплатном-то мороженом. А потом у Похвалина души может не быть, а если и есть, то он ею вряд ли пользуется.

— И ты веришь в это?

— Верю, — сказал Дюшка.

— Ну-ну. Посмотрим.

— И ты верь. — Дюшка уставился на меня. — Чем больше людей верит, тем скорее все так и случится.

— Чем больше шкаф, тем шибче грохот, — ответил я. — Вот это да, вот это точно.

На это Дюшка не нашел что сказать.

— Пойдем. — Я кивнул в сторону берега Анны. — А то у тебя цветы опадать начали.

— Да, пойдем.

Я спрыгнул с поваленного дерева, и мы пошагали к Анне. Дюшка молчал, то ли злился, то ли обдумывал нашу беседу. А я, наоборот, разговорился.

Я ему это и раньше говорил, а сейчас повторял. С каким-то взрослым и злым удовольствием повторял в сто двадцать пятый раз, так первоклассник рассказывает младшему брату про то, что Деда Мороза нет, это всегда пьяный папа, всегда. Доказывал, что Дюшка сам не заметил, как погряз во вранье. Потому что в книгах и фильмах вранья больше, чем наполовину. В книгах не как есть, а как должно быть, и от этого у многих в головах происходит смещение, они начинают путать книги и жизнь. Так вот, Дюшка давно перепутал книги и жизнь и меня еще в это втянул. Но это только в книжках хорошие побеждают нехороших, а на самом деле и по-другому случается.

Говорил про Котова, который тоже врун. Но врет не по наивности, а наоборот, из вредности. Его вранье похоже на расстановку капканов — хороший капкан и через полгода сработает. Котов будет жить в своей Москве, а заложенные им мины ждут назначенного часа, его вранье может сработать потом, через годы.

Говорил про то, что пора опуститься… То есть про то, что пора опуститься с небес на землю, я не успел сказать.

— Тихо!

Глаза у Дюшки округлились, как в кино, он толкнул меня в плечо, и мы прижались к толстой сосне.

— Что?

— Они!

— Кто?

— Бачурин! — зловещим шепотом ответил Дюшка.

Я быстро выглянул из-за дерева. Мне представлялось, что известный рецидивист Бачурин выглядит так: здоровенный мужик в ватнике и зимой и летом, бритый наголо, со зверским выражением лица, с синими наколками на руках. В сапогах, за голенищем обязательно финарь.

А нет.

Показался еще один мужик, теперь двое их было.

— А это Осокин, его дружок, — объяснил Дюшка. — Они вместе магазин грабили. Но сидели, кажется, в разных местах…

И Осокин, и Бачурин выглядели совсем не так, как мне думалось. Они были похожи… я не сразу понял, на кого, а Дюшка вот сразу. У него мозг быстрее работает.

— Они же как самураи, — прошептал он. — Из позавчерашнего фильма. Бачурин — Кикутиё, а Осокин как Кюдзо!

Точно. Как самураи, теперь и я увидел. Самураи. Одежда нарезана полосами и издали напоминала обтрепанные самурайские халаты. Босиком. Это по лесу-то босиком! По сучьям и шишкам голыми пятками.

Но самое смешное заключалось вовсе не в одежде, а в прическах. И Бачурин, и Осокин были необратимо обриты. Но не полностью, а на старинный японский манер — когда посередине, от лба до затылка, выбрито, а по краям головы оставлены дурацкие пучки. Вид одновременно грозный и нелепый.

— Самураи, — сказал я.

— Точно, самураи, — подтвердил Дюшка. — Смотри, они как пришибленные.

Бачурин и Осокин выглядели глупо до невозможности. Если бы я не знал, что это самые главные в городе уркаганы, никогда бы на них не подумал. Они были похожи на клоунов. И двигались как-то странно, бродили между деревьями как лунатики, одурело улыбаясь.

— Кто это их так? — спросил Дюшка.

Просто так спросил. А я бы и не спрашивал. И так понятно.

— Смешно, — хихикнул Дюшка. — Представь, как они в таком виде в городе появятся.

Я представил. Как бритый под самурая Бачурин входит в пивбар на берегу реки и тамошние пьяники дружно выскакивают в окна. Или как они в таком вот виде идут по улице Советской, а прохожие шарахаются по сторонам, а стая собак, живущая во дворе десятого магазина, с пониманием следует по пятам.

— Обоих в дурдом отправят, — ухмыльнулся Дюшка. — В Никольское. Будут коробки клеить.

Я подобрал шишку, прицелился, кинул, попал Бачурину в лоб. Бачурин шишки не заметил, так и продолжал брести.

— Ничего не соображают, — показал пальцем Дюшка. — Совсем деревянные.

— И что делать будем? — спросил я.

— А ничего не будем, — ответил Дюшка. — Пусть дальше бродят. Сами виноваты.

Это точно, с этим я вполне согласен, такие, как Бачурин, виноваты. Теперь им долго придется дома сидеть, пока волосы отрастут. Или состричь все, что по краям осталось, а потом опять отращиваться.

Мы оставили Бачурина и Осокина бродить по лесу, пусть хоть до потопа тут бродят, правильно Дюшка говорит, без них лучше в мире станет, сами пошли дальше.

Перед берегом Анны Дюшка остановился и стал разворачивать букет, освобождать розы от газетной бумаги. Еще несколько лепестков отвалилось, Дюшка снова их собрал в карман. Но пахнуть розы слабее не стали.

Как-то я ему позавидовал. Букету. У меня ведь тоже двадцать четыре рубля есть, но я на мопед коплю. Зря я ему помог, если бы я не помог, шиш бы ему, а не розы, а я на мопед собираю…

Я нащупал в кармане своего бумажного журавлика.

На поляне ничего не изменилось, она точно застыла во времени: палатка, пень, костер углями потрескивает. Марк возле костра с половником, Анна на пне, смотрит на реку, в куртке.

— Привет! — сказал громко Дюшка.

Анна помахала рукой, Марк помахал поварешкой.

Мы подошли.

Дюшка покраснел, потом все-таки решился, достал из-за спины розы, протянул Анне.

— Это тебе, — сказал Дюшка. — Цветы. Ты хотела розы посмотреть, вот я нашел.

— Розы?

— Розы.

Анна взяла розы. Думал, это как-то иначе произойдет, романтичнее и торжественнее, все-таки мы из-за этих роз вчера все наизнанку выкрутились, а оказалось по-другому. Обыденно.

— Там в лесу уголовники бродят. — Я указал пальцем. — Странные какие-то… Чумные. Они к вам не приходили?

Марк рассмеялся.

— Мы никого не видели. — Анна пыталась быть серьезной.

Но я видел, что ей тоже смешно. Нет, Бачурин и Осокин выглядели, конечно, зверски, но…

Я смял в кармане бумагу.

— Да, мы никого не видели, — повторила Анна и понюхала розы. — У нас все спокойно.

— Они же уголовники…

Марк рассмеялся громче.

— У — головники, — сказал он и тут же повторил: — Головники — У. Нечестивые псы.

Ага, действительно «Семь самураев».

— А что у них… с головой? — спросил Дюшка.

— У кого? — вроде как не понял Марк.

— Да ни у кого, — вмешался я. — Это Дюшка просто болтает, на него чага упала, когда мы мимо шли.

— На меня не падала чага… — попытался возразить Дюшка.

— Это на меня чага упала, — тут же сказал Марк. — А Анька ее слайсами нарубила и в чай. А я кашу сделал с салом. Давайте есть. Каша с салом — это еда!

Каша с салом называется кулеш, вспомнил я. У нас никто не готовит, но однажды я пробовал его в гостях.

У Марка было вкуснее. У него вообще, кажется, имелся кулинарный талант. Настоящий кулинарный талант. Когда вкусноту можно сделать из любых простых вещей. Сало, лук, пшено, помидоры. Я съел две тарелки. И съел бы третью, но Дюшка и Марк уже подобрали весь котелок и даже стенки хлебом вычистили. Обожрались и отвалились, только от комаров отмахивались.

А Анна не ела. Она сидела на пне, держала в руках розы. Сидела себе и розы в руках держала.

— А я там гробницу раскопал, — сообщил Марк лениво. — На высоком. Рядом тут.

— Что за гробницу? — не понял я.

— Ага, гробницу. — Марк облизал ложку. — Там сосну повалило, а из-под корня черепки. Я копать стал и ножик выкопал. Древний нож. Им убивали оленей.

— Какая могила-то? — спросил я.

— Там древних людей хоронили. — Марк почесал ложкой затылок. — Они уже разложились, от них и щепок не осталось.

— Могильник, — пояснил Дюшка. — По берегам их полно, тут и неолитические стоянки есть. То есть если нож нашелся, то, наверное, железный век, да?

Дюшка поглядел на Анну. Анна сидела с розами, журавлик лежал комком в моем кармане.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть.

Я сел на чурбак.

Я понял почему. Мне тут уютно было, место хорошее, его словно вырвали из еще лучших мест и закинули к нам. Но на самом деле это не из-за леса, это из-за Анны. Почему-то я с ней себя очень уверенно чувствовал. Рядом с Анной…

Рядом с ней можно было просто сидеть.

Она сидела на пне и молчала в обнимку с розами. Это у нее главное качество, рядом с ней хорошо. Рядом с ней можно пропустить день и не чувствовать, что он прошел зря.

Она мне нравилась, но и всё, Дюшка, похоже, в нее влюбился с ушами, и это неудивительно, в нее сложно не влюбиться. Но я вот не влюбился. Мне с ней хорошо. Она была как соль. Зачем думать о соли, соль просто есть. И глаза как янтарь.

Дюшка посмотрел на Анну. Анна сидела, лицо в розах. Пожалуй, красиво. И всё. Она сказала Дюшке «спасибо», и всё.

— Пойдем посмотрим могилу, — предложил Марк. — Это интересно.

Дюшка еще раз взглянул на Анну:

— Пойдем посмотрим.

И они с Марком отправились на высокий берег.

Анна закрыла глаза.

Мне тоже нечего было на поляне делать, незачем, я тут лишний, Анна, розы, река, а я уже не совпадал, поэтому я отправился за Дюшкой и Марком. Пусть она побудет с розами. А я могу и на первобытную могилу посмотреть. Ей важней с розами.

Могила, кстати, ничего себе оказалась, глубокая. Мы стояли по краям и смотрели вниз. Яма, деревяшки какие-то гнилые. На самом берегу, почти на краю. Еще немного времени пройдет, и река эту могилу окончательно подмоет.

— Скелет фрагментирован, — сказал Марк. — Ничего не осталось, костяные иголки. Вот это еще осталось.

Он протянул на ладони черные кругляшки, четыре штуки.

— Они звенят внутри. — Марк сжал пальцы и потряс кулаком.

Кругляшки глухо брякнули. Марк засмеялся.

— Зря ты ее раскопал, — сказал Дюшка. — Могила все-таки… Плохая примета.

— Это интересно. — Марк снова побрякал. — И нож нашел. Нож в палатке, сейчас покажу.

— Плохая примета, — повторил Дюшка.

Марк перепрыгнул через яму. Над нами каркнула ворона. Дюшка вздрогнул, задрал голову и отшагнул к реке.

Быстро.

Берег под Дюшкой подломился. Край, подмытый снизу водой, он обвалился. Это произошло быстро. И так неожиданно, что я даже не понял: вот Дюшка стоял — и вот он исчез. Словно кадр сменился в комбинированной съемке.

Булькнуло — и нет.

Я подбежал к берегу, осторожно выглянул. Обрыв, невысоко, метра три до воды. Дюшки нет, только у берега песчаная муть.

А плавать он не умеет. А если еще головой стукнулся. И течение.

Я прыгнул не разбегаясь, стараясь попасть подальше от берега. Ушел на глубину, до дна ногами не достал, всплыл, огляделся. Течение тянуло. Дюшки на поверхности не было.

Я нырнул. Вода мутная, ничего не видно. Если Дюшка ударился головой, глотнул воды, то мог зацепиться за корягу. Или под топляк затянуло. Тогда он на месте остается, а меня сносит.

Вынырнул, огляделся. Дюшки нет. Меня снесло метров на двадцать, я выплюнул воду и стал выгребать против течения. Бесполезно, слишком сильное, как ни гребу, только на месте стою. Нырнул снова. Растопырил руки, пошел под водой вдоль берега. Если Дюшку несет по дну, то могу его подцепить, шанс есть.

Не успел, не успел руку выставить, лицом о топляк, больно, весь воздух вышибло. Рванул вверх, вдохнул, хлебнул, вода ударила в нос, я закашлялся и хлебнул еще. Перед глазами плыли красные круги. Берег здесь был пологий и глинистый, я выбрался на него и, шатаясь, полез вверх. Ноги дрожали. Вернуться вверх по течению и проплыть снова, попробовать поискать Дюшку еще. Еще, пока не поздно. Поискать. Поискать.

Прямо передо мной у берега всплыла Анна. Она держала за подбородок Дюшку. Я хотел помочь ей вытянуть его, но не получилось, поскользнулся на глине, свалился, чавкнув грязью.

Анна нащупала дно, поднялась, причалила Дюшку к земле. Из ее куртки, которую она так и не сняла, струйками вытекала вода. И это было смешно.

К Анне подбежал Марк, положил руку ей на плечо. Дюшка покачивался у их ног.

Мертвый.

— В себе? — спросил Марк. — Ты понимаешь, что?

«Что» он произнес как «ЧТО!!!». Да, именно так, большими буквами. ЧТО.

— Все нормально. — Анна стряхнула его руку. — Все под контролем.

— Анна! — Марк снова схватил ее за руку.

— Под контролем, — сказала Анна. — Помоги!

Она выволокла Дюшку на берег. Как вывихнутую куклу, за руку. Берег глинистый, Анна потянула Дюшку вверх по глине, он переворачивался с боку на бок, как живой. Только мертвый.

Марк помог, взялся за ноги, они вытянули Дюшку на траву.

Я выбрался за ними. Как все быстро. Очень.

Анна стояла на коленях возле Дюшки. А он был мертв. Этот придурок был мертв. Три минуты назад жив, а сейчас мертв.

— Подумай… — негромко сказал Марк. — Это недопустимо…

Анна ему не ответила, наклонилась над Дюшкой. Мне показалось, что она попыталась его поцеловать, но она всего лишь ловила дыхание на его губах.

Потом она взяла его пальцами за горло. Пульс, догадался я. Так проверяют пульс. Кажется, пульса не было. Захлебнулся. Надо было что-то сказать, но…

Я был лишний.

Анна поморщилась.

— Не надо, — повторил Марк.

Смерть выглядела жалко. Я никогда не видел смерти ни вблизи, ни издалека, только по телевизору.

На Дюшке была клетчатая рубашка с коротким рукавом, она съехала и задралась выше пупа, как у живого. Кулаки сжаты. На боку, рядом с ремнем от штанов, краснели узкие длинные следы. Видимо, от шомпола. Отец, когда порол, промазал.

Это было безнадежно. И ужасно. Оттого, что вот еще недавно это был человек, а теперь нет, теперь только тело. Еще теплое, но уже все, ничего не получится. Ничего не изменить.

— Не надо, — попросил Марк. — Не надо лучше…

Анна сжала щеки Дюшки, открыла ему рот, посмотрела, потом залезла в него пальцами.

А я стоял как дурак. Не знал, что делать. Дюшка утонул.

Учитесь плавать. Учитесь плавать.

Анна достала из кармана куртки вязаную шапочку, подложила под голову Дюшке. Набрала воздуха, зажала Дюшке нос двумя пальцами и приложилась к его губам. Выдохнула. Я заметил, как поднялась у него грудь. Анна оторвалась от Дюшки, вдохнула-выдохнула. Грудь у Дюшки надулась, воздух вышел с пузырями.

Искусственное дыхание, вспомнил я. Дышать и давить на грудь.

Анна сложила ладони и резко надавила Дюшке на сердце. Сильно хрустнуло, Анна надавила еще. То есть она даже не давила, а как-то толкала — раз-два-три, раз-два-три. Пятнадцать раз, вдох-выдох, пятнадцать раз, вдох-выдох.

Анна действовала быстро и умело, не отвлекаясь на причитания, вообще не отвлекаясь, для нее Дюшка словно сейчас не был человеком, так, сломанная машина, которую следовало распинать, заставить двигаться и жить.

— Сколько? — спросила Анна, не отрываясь от толчков.

— Три, — ответил Марк.

Он стоял сбоку, как всегда, наблюдал. Без особого интереса, чего уж тут интересного, ну мертвец, что он, мертвецов не видал?

Анна продолжала. Промокшая куртка сильно мешала ей, но она ее почему-то не снимала, только рукава сдвинула повыше.

Я увидел ее руки.

Анна давила ими на грудь Дюшки, пытаясь запустить его сердце, а я увидел ее руки.

До локтя.

На них не было нормальной кожи. Белые старые шрамы, и недавние красные, и совсем свежий, еще не успевший толком затянуться, с черной влажной коростой. Ожоги. То есть один большой ожог, правая рука блестела гладкой кожей, поверх которой пролегали эти шрамы. И ближе к запястью отчетливые следы от зубов, точно эту руку Анны рвали собаки.

Раз-два-три, раз-два-три, пятнадцать, вдох-выдох.

Рукава снова съехали, Анна дернула куртку, пытаясь из нее высвободиться, сбила пуговицы, куртка распахнулась, Анна неловко дернулась, и у нее из-за пазухи вывалился черный пистолет. Большой. Массивный, и видно, что тяжелый. Он упал на траву и не сдвинулся, так и остался лежать.

Я перехватил взгляд Анны.

Она смотрела на меня взглядом перепуганного волка.

Марк у меня за спиной прищелкнул языком.

А я вдруг понял.

Что это не пистолет.

Глава 10. Анна, всё в порядке?

Я буду жить долго. Очень долго, гораздо дольше, чем я хотел бы сам. Я увижу много, и почти все, что я увижу, будет ужасно. Я переживу всех, кого знал, и всех, кого любил, я переживу людей, города, реки и страны. Они исчезнут, забудутся, потонут в песке и равнодушии. Время кончится, осядет, как апрельский снег под солнцем, превратится в траурный шепот, он заполнит собой все, будет шелестеть даже во сне. То лето восьмидесятого года останется самым счастливым временем моей жизни. Оно покроется пылью, но не забудется. А дальше все будет по-разному, иногда хорошо, иногда не очень, но никогда на меня больше так честно не посмотрят звезды.

Звездолет не полетит. Его даже не построят. Никому не нужны будут эти осколки мирового льда, зависшие в пустоте.

Пройдет пятьдесят лет, и я увижу его снова, это будет пятница. Утро, жизнерадостные новости, передача «Ежедневный бросок», моя любимая.

Я, измученный бессонницей, буду сидеть на диване и ровно в половине восьмого проснется Волна, утренний «Ежедневный бросок».

Сначала про отдых на южных побережьях, потом про кредиты, потом про новый «Тандер» на полярных батареях, купите «Тандер» и отправляйтесь на нем к южным побережьям.

Потом про культуру, потом погода, потом сводки с полей и новости техники. Пройдет всего пятьдесят лет, и я увижу его снова.

«Ежедневный бросок».

Физики Зеленоградского кластера решили проблему рассеивания луча и представили прототип ручного импульсного генератора.

Обычно я не очень смотрю новости, больше слушаю, но почему-то в тот раз я взглянул.

Я увидел его в руках у невысокого улыбчатого человека в белом халате.

Он немного отличался — и разрядная трубка, и ребристые накладки, и сама рукоять. Он был серебристого цвета, но спутать его ни с чем другим я не мог. Тот же косой скос экранов ствола, тот же массивный тыльник, та же рукоять, отлитая из резины и металла одновременно.

Такой же, как выпал из куртки Анны.

Только из рукояти этого торчал толстый силовой кабель, тянущийся к чему-то по размерам весьма напоминавшему космический ранец. Белый халат пояснил, что пока не удалось справиться с критическим весом аккумулятора и для всего лишь единичной накачки импульса требуется энергоноситель весом в пятьдесят килограмм. Но при снижении веса хотя бы до десяти килограмм и увеличении емкости батарей можно с уверенностью говорить о том, что ручное лучевое оружие создано. Пока же это всего лишь полностью рабочий прототип.

В доказательство белый халат улыбнулся и выстрелил.

Из ствола на секунду вырвался прозрачный зеленый луч. Он уперся в стальной блок толщиной в метр, пробил его насквозь, воткнулся в бетонную стену. Металл вскипел, бетон выгорел и стек на пол яркими багровыми наплывами.

Белый халат воинственно дунул на ствол и сообщил, что скоро его лаборатория решит проблему с энергоносителем и нашей армии на вооружение поступит непревзойденное штурмовое оружие. Что, безусловно, раз и навсегда качнет маятник в нашу сторону.

Я продолжал сидеть и смотреть «Ежедневный бросок».

Ранний вечер на берегу.

Еще веселое солнце. Анну. Дюшкин хрип и пузыри у него на губах. Марка, заходящего ко мне сбоку и осторожно, незаметно выпускающего в ладонь нож, и движение головы Анны — нет. Нет. Не надо.

А потом Дюшка выплюнул воду.

— Жив, — сказал я.

— Мама, — сказал Дюшка.

— Ребра ему сломала, — сказала Анна и улыбнулась.

— А как без этого? — усмехнулся Марк. — Без поломанных ребер и не бывает.

Не бывает. Дюшка простонал.

— Ты мне тоже тогда сломала, помнишь? — Марк окончательно зашел мне за спину.

И я чувствовал. Что он готов, готов выхватить нож из рукава и воткнуть его мне в горло привычным отработанным движением. Что он так делал уже не раз, в чем-чем, в ножах Марк разбирался.

Я стоял смирно, особо не двигался. И старался не удивляться. И не смотрел в сторону лежащего справа от меня оружия.

Анна снова покачала головой.

— А я всегда говорил, что надо плавать учиться, — сказал Марк.

Он обошел меня, наклонился, подобрал бластер и спрятал под свитер.

Дюшка открыл глаза и ойкнул от боли: Анна действительно сломала ему ребра.

«Ежедневный бросок» продолжался. Рассказывали про старушку, которая зачем-то вырастила дома огромную лягушку и теперь не знала, куда ее девать. Рассказывали про земляную дыру в Китае и облачную дыру над Китаем. Про человека из Индонезии, установившего мировой рекорд битья себя по голове ногами в минуту. Про очередную говорящую свинью и про недавно расшифрованные предсказания древних мудрецов, которые вот-вот…

— Ну что? — спросил Марк. — Видел их?

— Кого? — хрипло не понял Дюшка.

— Сначала белый коридор, потом апостол Петр со штангенциркулем. — Марк засмеялся.

— Какой апостол…

Апостол Петр со штангенциркулем. Я запомнил. Я вообще запомнил тот день очень остро.

Я отправился в столовую, выжал сок, капнул ментола и прозрачной дряни со вкусом гуавы.

Тогда…

Тогда Дюшка сел и сразу заплакал. А Анна села с ним рядом, обняла за плечи и гладила по голове.

— Он шутит, — сказала Анна. — Все будет хорошо, поверь мне. Уж я-то знаю.

Марк стал свистеть и с независимым видом бродить вокруг. Дюшка хлюпал, вытирал сопли и ничего не говорил. Анна выгребала из кармана размокшие и сломанные сигареты.

— Все хорошо будет, — говорила она. — Все хорошо.

— Да… — кивал Дюшка. — Хорошо…

Всю обратную дорогу он молчал. Иногда останавливался, приваливался к дереву и дышал, скрежеща зубами, ойкал и хватал себя за бок.

Тяжело ходить со сломанными ребрами. Наверное, все-таки не сломаны, а потресканы, со сломанными он не смог бы.

Потом, когда мы вышли на бетонку, Дюшка остановился снова.

— Завтра я с ней все-таки поговорю, — сказал Дюшка. — Сегодня глупо получилось… Все глупо получилось, я хотел с ней серьезно поговорить и провалился… Конечно, теперь все по-другому, теперь я полным идиотом выгляжу… Жалким идиотом, который даже плавать не умеет… — Дюшка закашлялся.

Он ничего не заметил. Ни штуки, вывалившийся из куртки, ни ножа в рукаве у Марка. Ни рук Анны. Счастливец.

— Почему я такой дурак?! — спросил Дюшка. — Почему ничего не получается по-нормальному?

— Да не переживай ты так, — попробовал успокоить я. — С любым может случиться. На самом деле, завтра пойдем к ним и ты поговоришь с Анной о своем будущем.

— Я идиот! — снова крикнул Дюшка. — Идиот…

Он пошагал дальше, чуть скособочившись на правую сторону.

— Завтра пойдем, — упрямо говорил Дюшка. — Завтра обязательно… Что за глупость-то такая…

— Вот завтра и посмотрим, — сказал я.

Бумажный журавлик в моем кармане превратился в кашу.

Как сигареты Анны.

В ту ночь у Дюшки поднялась температура. Бок распух, стало трудно дышать, и отец отвез Дюшку на рентген. Оказалось, что одно ребро сломано, а в двух других трещины. Удивительно, как Дюшка на ногах держался. Его оставили в больнице, вкатили димедрола, и Дюшка уснул на целый день.

Так что завтра к Анне отправился я один.

С утра забежал в больницу, узнал про Дюшку. Потом к Анне. Не знал зачем, наверное, поговорить. Мне почему-то казалось, что она захочет со мной поговорить. Ведь было о чем поговорить, было.

Я пересек город по Советской, перешел по мосту, а дальше вдоль берега бежал.

Жерди через Номжу были сломаны. Сама Номжа неширокая, но не перепрыгнуть, а в месте впадения глубокая, метра три, так что перебраться никак. Пришлось искать переправу выше.

Номжа виляла по лесу, а я искал, где перебраться. В одном месте ее делил островок, я перепрыгнул сначала на островок, а потом и на другой берег, в осот и камыш. Здесь я немного застрял, камыш оказался густой, и я пробрался через него с трудом. Потом снова бежал, а когда до поляны осталось метров двести, перешел на шаг. Чтобы Анна не подумала, что я торопился.

Дымом не пахло, я почувствовал это издали. Марк ничего не варил сегодня, наверное, опять с утра на рыбалку отправился или еще одну древнюю могилу раскопал. А Анна спала, завернувшись в куртку. Или грелась на берегу. Или сидела на пне и глядела в небо, да мало ли у нее занятий в июне? Хотя Анне и занятий искать не надо, ей и так всегда хорошо, я это давно понял.

Я приближался к поляне Анны. Я их не слышал. Я вдруг понял, что раньше, выходя к реке, я слышал Анну. То есть не слышал, но знал, что они там. Анна звучала как ветер. Как дождь. Птица. А теперь их там не было. Берег потерял соль, обычный берег, такого берега много, такого берега девать некуда.

Потом я увидел: их не было. Там, где стояла палатка и горел костер, теперь чернела впадина. Я ее сразу узнал, точно такую же мы видели с Дюшкой недавно, на подрывном поле. Круглая, ровная, словно землю аккуратно зачерпнули раскаленной ложкой.

Всё.

Анна. Марк. Зачерпнули ложкой. Розы, ставшие пеплом, так и не полетевшая птица. А я тоже хотел с ней поговорить. То есть не так, я хотел ей сказать. Но теперь всё. Я хотел подержать ее за руку. У нее были больные руки. Надо было ее спросить, ведь были же главные вопросы, я их придумал, но не задал, отложив, а ничего никогда не стоит откладывать.

Я сел на берег.

По реке шел высокий сплав и пена. Бревна стукались друг о друга, скрипели и выбивали в воздух фонтаны, как кочующие киты. Чуть выше по течению уже собирался затор, скоро там нарастет новый деревянный остров, он разрежет реку надвое, и правый рукав обязательно зальет лес.

Я смотрел на воду и на лес, думал, что впереди еще все лето. Июль с жарой и горячим белым песком на пляжах, с походом в Лисью Пустынь — давно собирались, и еще день рождения, и дядька приедет, а он обещал купить подержанный мопед, а дальше август с голодными жадными щуками, и звездопадом, и грустью от приближающейся осени, всё, как я люблю, лето. Лето лежало передо мной солнечной радостной долиной, но мне не было ни солнечно, ни радостно.

Дюшку выписали через две недели. Он прибежал ко мне, и мы снова сюда вернулись. Сплавной затор еще не растащили, напротив, он увеличился, и река подобралась к поляне Марка и Анны совсем близко. Будет ласковый дождь, и русло выдавится в лес, обогнет высокий берег с древней могилой, зальет низину и останется здесь до зимы, и после первых сильных морозов превратится лед. Мы придем сюда под Новый год и будем кататься на коньках между сосен и смотреть на прозрачный мир под ногами.

Выгоревшая впадина поросла мелкой и удивительно ярко-зеленой, цвета первого укропа, травкой, теперь эта впадина напоминала чашу, и мы сели по краям и свесили ноги, и я, и Дюшка.

— Она ведь такая же… — сказал он. — Помнишь, как на подрывном поле?

— Может быть. Такая же. И что?

— Это доказывает.

— Что доказывает? — спросил я.

— Что они все-таки пришельцы. Их высадили с летающего объекта, а потом забрали… Они улетели.

— Каникулы кончились.

— Что?

— Ничего. Улетели.

— Это хорошо. Если они улетели, то они могут вернуться. Правда, меня немного смущает релятивистский парадокс, а? Когда они вернутся, мы можем быть уже стариками. Моя бабушка рассказывала, что у нее в детстве была подружка, не помню, как ее звали. Так вот, бабушка ее в прошлом году видела в райсобесе…

Дюшка стал врать дальше. Про то, что мы не одиноки, что в космосе есть планета, похожая на нашу, с такими же людьми, с такими же проблемами и примерной историей, только материки другие и люди добрее. Планета похожая, сильно развитая технически, и, когда людям на той планете становится скучно, и тоскливо, и одиноко, они летят к нам. Отдохнуть душой. Посмотреть на нас. Послушать нас.

Я и не спорил. Пришельцы так пришельцы. Так даже лучше. Понятнее. Пришельцы, они приходят. Сидят у костра, варят рыбный суп, играют на гитаре и поют песни, умеют плавать и ждут свой звездолет.

А кто не ждет?

В июле отец забрал Дюшку на Ахтубу ловить рыбу, а вернулись они только в августе. А я в августе занят был. С картошкой рано откопались, потом шиповник собирали и сдавали, потом брусника, потом клюква. Клюквы много, с болот две недели не вылезали, зато хорошо и сдали, на цветной телевизор набрали и на проигрыватель со стерео, буду теперь пластинки слушать. А потом школа, и сразу нас на месяц на картошку сняли, и Дюшку я почти не видел.

Сентябрь тогда был дождливым, и я очень устал. Я шел утром на остановку, ждал автобуса. Потом мы ехали в поля и выковыривали из размокшей глины картошку, оставшуюся после комбайнов. И так весь день. Две недели мокрой картошки, а за ней сразу ударили заморозки, и были две недели мерзлой картошки. Я уставал и, едва вернувшись домой и поужинав, ложился на диван. От усталости у меня не было в голове никаких мыслей. Иногда Анна. Иногда.

Но про Анну не совсем мысли, что-то другое. Мысли — это когда ты думаешь, а я про нее не думал. Она у меня в голове была. Да и не сама Анна, в общем-то, а…

Впечатление.

Память.

Надежда. Я даже не понимал толком на что, но надежда.

Каждый вечер в том темном сентябре.

Content

Эдуард Веркин
Звездолет с перебитым крылом

Глава 1. Всадник без головы

Глава 2. Спецлилипуты

Глава 3. Подрывное поле

Глава 4. Девушка с ножом и братом

Глава 5. Анна

Глава 6. Тени

Глава 7. Семь самураев

Глава 8. Гало

Глава 9. Неудачное приземление

Глава 10. Анна, всё в порядке?