Мосаб Хасан Юсеф

Перед тобой, читатель, удивительная книга. Одна из самых оригинальных, которые мне довелось прочесть за всю жизнь.

Ее автор — палестинский араб. Он не просто палестинец, а сын одного из лидеров экстремистской исламистской группировки ХАМАС. Он же бывший агент израильской разведки. Он же мусульманин, принявший христианство. И сочетание этих трех обстоятельств уникально.

Георгий Мирский,

российский политолог, доктор исторических наук

Исповедь Иуды.

Максим Шевченко,

российский журналист, член Общественной палаты РФ

Сын ХАМАС

Любимому отцу и моей израненной семье

Жертвам палестино-израильского конфликта

Каждой человеческой душе, которую сохранил мой Бог

Родные мои, семья моя, я очень горжусь вами. Только мой Бог способен понять, что вам пришлось вынести. Понимаю, своими поступками я нанес вам очередную глубокую рану, которая, возможно, никогда не затянется, и, вероятно, вам вечно придется жить с этим позором.

Я мог бы стать героем и сделать так, чтобы мой народ гордился мной. Я знал, какой именно герой был ему нужен: борец, положивший свою жизнь и жизнь своей семьи на алтарь нации. Даже если бы меня убили, люди рассказывали бы мою историю своим детям и внукам на протяжении нескольких поколений и всегда гордились бы мной, хотя в действительности я далеко не герой.

Вместо этого я стал изменником в глазах моего народа. Когда-то я был предметом гордости для вас, а теперь приношу только позор. Когда-то я был принцем, а теперь я странник в чужой стране, и враги мои — одиночество и беспросветность.

Я знаю, вы считаете меня предателем. Но, пожалуйста, поймите: не вас я предаю, а ваше представление о том, что значит быть героем. Когда народы Ближнего Востока, как евреи, так и арабы, начнут понимать хоть немногое из того, что понимаю я, только тогда там наступит мир.

И если мой Бог был распят во имя спасения человечества от наказания адом, то я, не колеблясь, повторю Его путь!

Я не уверен в завтрашнем дне, но знаю точно, что не боюсь его. А сейчас я хочу сказать вам одну вещь, которая помогла мне выжить: вина и стыд, пронесенные мной через все эти годы, не слишком высокая цена, если жизнь хотя бы одного невинного человека была сохранена.

Сколько людей ценит то, что я сделал? Не так много. Но это нормально. Я верил в то, что делал, и до сих пор верю, и моя вера — единственное, что согревает меня в этом долгом путешествии. Каждая капля невинной крови, которая не была пролита, дает мне силы продолжать свое дело до последнего дня. Мы все заплатили слишком дорого по счетам войны и мира, и эти счета приходят по сей день. Бог со всеми нами и дает нам такую ношу, какую мы способны вынести.

С любовью,

ваш сын

Предисловие к русскому изданию

Перед тобой, читатель, удивительная книга. Одна из самых оригинальных, которые мне довелось прочесть за всю жизнь.

Ее автор — палестинский араб. Он не просто палестинец, а сын одного из лидеров экстремистской исламистской группировки ХАМАС. Он же бывший агент израильской разведки. Он же мусульманин, принявший христианство. И сочетание этих трех обстоятельств уникально.

Чтобы понять жизнь Мосаба Хасана Юсефа, а тем более поразительную эволюцию его мировоззрения, необходимо знать историю организации, из рядов которой он вышел, вышел в прямом и переносном значении этого слова: ею был воспитан и ее же покинул.

Слово «ХАМАС» — аббревиатура арабского названия «Харакат аль-мукаввама аль-исламийя» («Движение исламского сопротивления»). ХАМАС был создан в палестинском секторе Газа в 1987 году как филиал египетской организации «Братья-мусульмане». В 1988 году была опубликована Хартия ХАМАС, в которой провозглашалась цель движения — «водрузить знамя Аллаха на всей территории Палестины». В Хартии также говорилось, что «все земли Палестины являются неотъемлемой собственностью нынешнего и будущего поколений палестинских мусульман вплоть до Судного дня». Вот еще выдержка из программного документа ХАМАС: «Евреи при помощи своих денег возбудили революции в разных частях света… Они стояли за Французской революцией, коммунистической революцией и большинством революций, о которых мы слышали и слышим то там, то здесь».

Есть две основополагающие установки движения. Первая — вся Палестина целиком должна принадлежать только арабам, следовательно, как сказал один из лидеров ХАМАС Махмуд аз-Захар, «на этой земле нет места для государства Израиль». Вторая — Палестина должна стать исламским государством, т. е. государством не светского, а теократического типа.

ХАМАС никогда не признавал ООП («Организацию освобождения Палестины»), считая саму организацию и ее лидера Ясира Арафата склонными к компромиссу с Израилем, в то время как в программном документе ХАМАС прямо сказано: «Нет иного решения палестинского вопроса, иначе как путем джихада». ХАМАС имеет военизированное крыло — «Бригаду Изз ад-Дин аль-Кассам», активно участвовал в интифаде (восстании), начавшемся в 2000 году, и несет ответственность за гибель многих сотен граждан Израиля, ставших жертвой террористических акций боевиков-смертников (шахидов).

На парламентских выборах в январе 2006 года ХАМАС победил, получив 74 места из 132 и оттеснив на второе место главную группировку в ООП — ФАТХ («Движение за национальное освобождение Палестины»). Этот успех во многом объяснялся тем, что члены ХАМАС активно помогали населению, строили школы и больницы, создавали кассы взаимопомощи и т. д. После выборов ХАМАС сформировал правительство во главе с одним из своих лидеров Исмаилом Хание, но уже через два года противоречия между ХАМАС, доминировавшим в секторе Газа, откуда Израиль вывел свои войска еще в 2005 году, и ФАТХ, пользовавшимся поддержкой большинства населения на территории Западного Берега, переросли в секторе Газа в вооруженный конфликт. Одержав победу, ХАМАС стал единоличным властителем в Газе. Лидер движения Халед Машааль живет в Сирии.

Стремясь продемонстрировать свое отличие от «умеренного» и «капитулянтского» ФАТХ, ХАМАС стал наносить ракетные удары по Израилю, что привело к операции «Литой свинец» в конце 2008 года, в ходе которой израильская армия вошла в Газу и нанесла большой ущерб как военной структуре ХАМАС, так и экономике сектора в целом.

На Западе ХАМАС считается террористической организацией, с которой Евросоюз официальных контактов не имеет. Российское руководство придерживается иного мнения, и Халед Машааль неоднократно приезжал в Москву.

Отец Мосаба, Хасан Юсеф, был одним из основателей и лидеров ХАМАС. Можно себе представить, в какой атмосфере рос мальчик. Обожая и боготворя отца, видя в нем пример для себя, Мосаб, естественно, должен был разделять его взгляды, в первую очередь ненависть к агрессорам, угнетателям, т. е. к израильтянам. Это было общим чувством всего его окружения, и он вспоминает, что когда во время войны в Заливе в 1991 году иракский диктатор Саддам Хусейн, атакованный американцами за свою агрессию против Кувейта, стал обстреливать ракетами Израиль, палестинцы «сошли с ума от счастья». О своем тогдашнем отношении к евреям Мосаб упоминает, замечая, что Коран «приравнивает их к свиньям и обезьянам» (с. 93), хотя на самом деле в Коране этого, разумеется, нет. (Распространенное заблуждение — приписывать создателю Корана, т. е. Аллаху, более поздние нормы и установки; например, Коран предписывает женщинам закрывать не лицо, а только тело до кистей рук и лодыжек, паранджа появилась позднее. За прелюбодеяние Коран велел наказывать ударами плетью, а не избиением камнями. Но сейчас многие мусульмане убеждены в том, что самые жестокие, изуверские правила исходят именно от Корана.)

Как пишет Мосаб, отец «без тени сомнения отдал бы приказ о нанесении ядерного удара по Израилю, но никогда не высказывался против еврейского народа» (с. 93). Каким же странным, извращенным сознанием надо обладать, чтобы ничего не иметь против людей определенной национальности, но быть готовым убить миллионы их! Подобное сознание типично для террористов. Вполне возможно, что человек, взорвавший себя в тель-авивском кафе «Дельфинариум», где был разорван на куски 21 подросток (об этом упоминается в книге Мосаба), тоже сказал бы, что вообще-то он против евреев ничего не имеет.

Постепенно у Мосаба, однако, нарастали и сомнения по поводу благородства и достоинства тех людей, которые шли за его отцом. Прежде всего, он видел происходящее в ХАМАС, в отличие от подавляющего большинства палестинцев, которые могли только слушать речи деятелей ХАМАС. «Даже будучи ребенком, я понимал, что ХАМАС — коррумпированная организация», — пишет он. Это было, конечно, первым разочарованием. Дальше — больше. Опять же потому, что Мосаб находился близко к самому центру движения и все знал, все видел, он ужаснулся той жестокости, с которой боевики относились к своим же соратникам, заподозренным в предательстве. При этом Мосаб знал лучше, чем кто-либо иной, что подозрения в предательстве бывали отнюдь не беспочвенными. «Израильская разведка имела бесчисленное количество шпионов в мечетях, исламских организациях и среди лидеров и не испытывала проблем с вербовкой даже самых опасных террористов» (с. 221). Только благодаря осведомителям израильтяне могли с поразительной точностью уничтожать одного за другим всех лидеров террористических организаций: пущенная с вертолета ракета попадала прямо в автомашину жертвы среди плотного потока уличного движения именно в тот момент, когда человек выезжал из дома. Понять тех, кто разоблачал и наказывал, было легко, но, видимо, именно тогда Мосабу стала приходить в голову мысль, что жестокость, беспощадность, презрение к человеческой жизни — качества, столь характерные для боевиков — членов подпольной террористической организации, становятся неустранимой чертой личности этих людей. Поэтому он пишет: «Что сделали бы палестинцы, если бы Израиль вдруг исчез? <…> Мы бы все равно воевали» (с. 164). И еще одна цитата: «Я понял, что палестинский народ настолько же подавлен своими собственными лидерами, как и израильтянами» (с. 303).

Похоже, день за днем в голове Мосаба укреплялась мысль, что идеал ХАМАС — уничтожение Израиля и создание единой исламской Палестины — недостижим. «Основная идея и цель ХАМАС были иллюзией», — пишет он, уподобляя это движение Сизифу, вечно подвигающему в гору камень (с. 88). И постепенно «сын ХАМАС» созревал для того, чтобы решительно изменить и перевернуть всю свою жизнь. Как всегда, помог, конечно, случай, но был ли он «случайным», если можно так выразиться? Не шло ли все внутреннее развитие Мосаба к тому эпизоду, который радикально изменил его судьбу? Пусть читатель судит об этом сам, тем более что здесь речь идет уже о таких глубинах человеческой психики, о столь неоднозначных и противоречивых процессах, происшедших в душе героя, что единой оценки быть не может. Сам Мосаб формулирует эту страницу своей биографии так: Бог послал мне встречу с Шин Бет, чтобы показать, что «Израиль не был моим врагом» (с. 162). Но ведь Шин Бет — это израильская контрразведка, та самая организация, главной задачей которой является уничтожение арабских террористов, и, связавшись с ней, Мосаб предал своего отца и дело его жизни. Многие — а среди арабов подавляющее большинство — этого ему не простят.

Началась двойная и тройная жизнь Мосаба Хасана Юсефа. «С отцом и другими лидерами я должен был играть роль преданного члена ХАМАС. С людьми из Шин Бет я играл роль израильского разведчика. Дома я часто играл роль отца и защитника братьев и сестер, а на работе — роль старательного трудяги» (с. 251). Мягко говоря, шизофреническая жизнь. Но у Мосаба есть оправдание, кстати сказать, типичное для двойных агентов: сотрудничая с израильтянами, он не только спас от смерти некоторых палестинцев (и главный из них, конечно, его отец), но и предотвратил акции террора, которые, безусловно, привели бы к тому, что с обеих сторон было бы пролито много крови. А те деятели ХАМАС, которые попались или были убиты израильтянами благодаря информации, предоставленной Мосабом, — что ж, они были убийцами.

Может быть, еще важнее другое: отход Мосаба от ислама (по законам шариата вероотступничество карается смертью) и переход в христианскую религию. Это, разумеется, в огромной мере помогло ему пережить, не сойдя с ума, ту трансформацию, которую он сам в своей жизни совершил.

Думаю, читатели перевернут последнюю страницу книги со смешанным чувством. Не будем судить автора. Во всяком случае в искренности ему не откажешь. А для тех, кто интересуется ближневосточной политикой, историей арабо-израильского конфликта и проблемами международного терроризма, книга Мосаба даст много ценного, и не в последнюю очередь в смысле понимания бесконечно сложной человеческой психики.

Георгий Мирский,

российский политолог,

доктор исторических наук

Карта Израиля и оккупированных территорий

LEBANON — Ливан.

SYRIA — Сирия.

Mediterranean Sea — Средиземное море.

Golan Heights (Israeli occupied) — Голанские высоты (оккупированы Израилем).

Galilee — Галилея.

Nazareth — Назарет.

Megiddo — Мегиддо.

Jenin — Дженин.

Nablus — Наблус.

West Bank — Западный берег реки Иордан.

Tel Aviv — Yafo — Тель-Авив — Яффо.

Ramallah — Рамалла.

Jericho — Иерихон.

Betunia — Бетуния.

Jerusalem — Иерусалим.

Bethlehem — Вифлеем.

Gaza Strip — сектор Газа.

Gaza — Газа.

Hebron — Хеврон.

Dead Sea — Мёртвое море.

ISRAEL — Израиль.

JORDAN — Иордания.

Negev — Негев.

EGYPT — Египет.

Gulf of Aqaba — залив Акаба.

От автора

Время линейно, это нить, измеряющая расстояние между рождением и смертью.

События, напротив, больше похожи на персидский ковер: тысячи цветных нитей, сплетенных в замысловатые узоры и картинки. Любая попытка описать события в чисто хронологическом порядке подобна вытягиванию нитей из ковра и раскладыванию их друг за другом, кончик к кончику. Это, возможно, проще, но рисунок будет потерян.

В основу этой книги легли события, выловленные моей памятью из водоворота жизни на оккупированных Израилем территориях и изложенные в том порядке, в каком они происходили — последовательно и одновременно.

Чтобы дать вам некоторые ориентиры и упорядочить арабские имена и термины, я включил в примечания краткую хронологическую справку, словарь и список действующих лиц.

По причинам безопасности я намеренно опустил некоторые детали рискованных операций Службы общей безопасности Израиля Шин Бет. Информация, обнародованная в этой книге, никоим образом не подвергает опасности жизни людей, продолжающих глобальную войну с терроризмом, в которой Израиль играет ведущую роль.

И наконец, «Сын ХАМАС», как и Ближний Восток в целом, — это незаконченная история. Так что я призываю вас держать руку на пульсе и посетить мой блог по адресу: http://www.sonofhamas.com, где я делюсь своими догадками по поводу дальнейшего развития региона. Я также напишу о том, как Господь позаботится о моей книге, моей семье и обо мне самом.

— МХЮ

Предисловие

Мир на Ближнем Востоке был Священным Граалем для дипломатов, премьер-министров и президентов на протяжении более чем пяти десятилетий. Каждое новое лицо, появляющееся на мировой политической арене, считает, что именно ему удастся разрешить арабо-израильский конфликт. И каждый терпит поражение, такое же сокрушительное и бесповоротное, какое постигло и всех его предшественников.

Дело в том, что лишь немногие представители западного мира могут приблизиться к пониманию Ближнего Востока и его народов. Но я могу — в силу своего уникального положения. Понимаете, я сын этого региона и этого конфликта. Я дитя ислама и сын человека, обвиняемого в терроризме, и к тому же последователь Иисуса.

До двадцати одного года я познал то, чего не желаю познать никому: крайнюю бедность, злоупотребление властью, пытки и смерть. Я был свидетелем закулисных делишек лидеров Ближнего Востока, именами которых пестрели заголовки газет по всему миру. Я был доверенным лицом высших кругов ХАМАС и участвовал в так называемой интифаде[1]. Меня держали за решеткой — в застенках самой ужасной тюрьмы Израиля. И, как вы увидите, я принял решение, сделавшее меня предателем в глазах людей, которых я люблю.

Мое малопривлекательное путешествие провело меня через самые темные места и открыло доступ к поразительным секретам. На страницах этой книги я наконец раскрою некоторые из долго хранимых тайн, разоблачающих события и процессы, которые до сего момента были известны лишь горстке людей, предпочитающих оставаться в тени.

Снятие завесы тайны с этих фактов, скорее всего, прокатится волной возмущения по части Ближнего Востока, но я надеюсь, оно также принесет покой и облегчение семьям многих жертв этого бесконечного конфликта.

Сейчас, вращаясь в среде американцев, я обнаружил, что у большинства из них есть много вопросов, но очень мало ответов и еще меньше достоверной информации по поводу арабо-израильского конфликта. Я слышу, например, такие вопросы:

• Почему люди на Ближнем Востоке не могут просто жить?

• Кто прав — израильтяне или палестинцы?

• Кому на самом деле принадлежит земля?

• Почему бы палестинцам не переехать в другие арабские страны?

• Почему бы Израилю не вернуть земли, полученные в результате Шестидневной войны 1967 года?

• Почему так много палестинцев по-прежнему живут в лагерях беженцев?

• Почему у палестинцев нет собственности?

• Почему палестинцы ненавидят Израиль?

• Как Израиль может защитить своих граждан от террористов-смертников и ракетных атак?

Все эти вопросы закономерны, все без исключения. Но ни один из них не затрагивает настоящей, глубинной проблемы. Данный конфликт тянется со времен вражды Сары и Агари, описанной в первой книге Бытия. Однако чтобы понять политические и культурные реалии, не нужно заглядывать так далеко в прошлое, достаточно взглянуть на события, последовавшие за Первой мировой войной.

Когда война закончилась, Палестинские территории — дом палестинского народа на протяжении многих веков — оказались под господством Великобритании. И британское правительство имело весьма оригинальное представление о будущем этой области, отраженное в Декларации Бальфура 1917 года: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа».

Ободренные британским правительством, сотни тысяч еврейских иммигрантов, по большей части из Восточной Европы, хлынули на палестинские территории. Столкновения между арабами и евреями стали неизбежными.

Израиль обрел статус государства в 1948 году. Однако палестинские земли остались несуверенными территориями. В отсутствие конституции, поддерживающей видимость порядка, высшей властью становится религиозный закон. А когда каждый волен интерпретировать и приводить закон в действие так, как ему заблагорассудится, рождается хаос. Для внешнего мира конфликт на Ближнем Востоке — это всего лишь перетягивание крошечного клочка земли. Но суть проблемы состоит в том, что пока никто не понял истинного смысла проблемы. В результате лица, ведущие переговоры по всему миру — от Кемп-Дэвида до Осло, продолжают «накладывать гипс на руки и ноги кардиологического больного». Я написал эту книгу не потому, что считаю себя умнее или мудрее великих людей этого столетия. Но мне кажется, Бог дал мне уникальный шанс, позволив посмотреть с разных сторон на конфликт, считающийся неразрешимым. Моя жизнь переходила из рук в руки, подобно этому маленькому участку суши на Средиземноморье, который одни называют Израилем, другие — Палестиной, а третьи — оккупированными территориями.

В своей книге я описываю отдельные важнейшие события и раскрываю некоторые секреты для того, чтобы вы поверили: невозможное возможно.

Глава первая

ПЛЕННИК

1996

Я ехал на своей маленькой белой «субару» по узкой извилистой дороге в направлении главной трассы, по которой можно выехать из Рамаллы, что на Западном берегу реки Иордан. Слегка нажав на тормоз, я медленно подкатился к одному из бесчисленных КПП, которыми усеяны все дороги, ведущие в Иерусалим. «Глуши двигатель! Останавливайся!» — крикнул мне кто-то на ломаном арабском.

Вдруг из кустов выскочили шестеро израильских солдат и окружили мой автомобиль. Каждый из них держал автомат, и дуло каждого автомата было направлено прямо мне в голову.

Волна паники захлестнула меня. Я остановил машину и выкинул ключи через открытое окно. «Вылезай! Быстро!»

Не теряя времени попусту, один из солдат рывком открыл дверцу и выволок меня наружу, швырнув в грязь. Я едва успел прикрыть голову, как меня начали избивать. Я старался защитить лицо, тогда тяжелые солдатские ботинки стали бить по ребрам, почкам, спине, шее, голове.

Двое солдат потащили меня за ноги и втолкнули в КПП, где поставили на колени за бетонным ограждением. Руки туго стянули за спиной пластиковой зубчатой лентой с острыми краями, которые тотчас впились в кожу. Кто-то завязал мне глаза и запихнул в джип, на пол у заднего сидения. Ярость, смешиваясь со страхом, бурлила во мне, пока я гадал, куда меня везут и как долго все это продлится. Мне едва исполнилось восемнадцать, и от выпускных экзаменов в школе меня отделяло несколько недель. И что теперь будет?

После непродолжительной поездки джип сбавил скорость и остановился. Солдат вытолкал меня наружу и снял повязку с глаз. Ослепительный свет ударил в глаза, и я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская оборонительная база была одним из самых крупных и наиболее оснащенных военных объектов на Западном берегу.

По пути к главному зданию мы миновали несколько бронированных танков, накрытых брезентом. Эти жутковатые курганы всегда занимали мое воображение, когда мне доводилось видеть их снаружи, с той стороны ворот. Они были похожи на огромные, неправильной формы валуны.

Внутри здания нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, очевидно, с целью убедиться, что я достаточно здоров и смогу выдержать допрос. Должно быть, я был в удовлетворительном состоянии, потому что через пару минут наручники и повязка снова были на мне, и я вновь оказался в джипе.

Когда я попытался кое-как устроиться в малом пространстве, обычно предназначенном для ног пассажиров, крепкий солдат придавил меня ногой в тяжелом ботинке и приставил к груди дуло винтовки М-16. Воздух под сиденьем машины был так насыщен горячими парами бензина, что горло стиснула судорога. При попытке изменить скрюченное положение я почувствовал, как винтовка еще сильнее уперлась в грудь.

Внезапно тело пронзила жгучая боль, пальцы судорожно сжались. Ощущение было такое, будто внутри черепа взорвались ракеты. Должно быть, один из солдат прикладом огрел меня по голове. Прежде чем я успел хоть как-то защититься, он ударил меня снова, еще сильнее, и к тому же попал в глаз. Я попытался отодвинуться, чтобы меня нельзя было достать, но другой солдат, тот самый, что использовал меня как подставку для ног, водрузил меня на место. «Не рыпайся! Пристрелю!» — заорал он.

Но я не мог выполнить его приказ. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался от удара.

Под грубой повязкой глаза начинали опухать, лицо онемело. Ноги затекли. Дыхание стало частым и прерывистым. Мне никогда не было так больно. Но хуже физических страданий был ужас из-за того, что я оказался во власти чего-то беспощадного, дикого и бесчеловечного. Разум буксовал, когда я пытался постичь мотивы моих мучителей. Я понимаю, когда сражаются и убивают из ненависти, мести, в приступе ярости или даже по необходимости. Но я ничего не сделал этим солдатам. Я не сопротивлялся. Я выполнил все их требования. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был связан, с повязкой на глазах, безоружен. Что же было внутри у этих людей, если они получали такое наслаждение от боли, которую причиняли мне?

Я подумал о том, что станет с матерью, когда она узнает, что я арестован. Мой отец уже сидел в израильской тюрьме, и главой семьи был я. Неужели я, так же, как и отец, проведу в заключении месяцы или даже годы? Если так, каково придется матери? Я начал понимать, что чувствовал отец — тревогу за семью и горечь от осознания, что мы волнуемся за него. Когда я представил себе лицо матери, на глаза навернулись слезы.

Я поймал себя на мысли: не станут ли годы моей учебы пустой тратой времени? Если я окажусь в израильской тюрьме, значит, я пропущу предстоящий через месяц экзамен. Бесчисленные вопросы и восклицания роем носились в моей голове, несмотря на удары, которые продолжали сыпаться: «Почему вы бьете меня? Что я сделал? Я не террорист! Я просто подросток. Зачем вы делаете мне больно?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но когда приходил в себя, солдаты все еще были рядом и продолжали избивать меня. Единственное, что мне оставалось, — кричать. Вдруг я почувствовал, как желчь поднимается по задней стенке гортани, меня тут же стошнило, и я весь перепачкался собственной рвотой.

Теряя сознание, в полуобморочном состоянии я с горечью подумал: «Это конец? Неужели я умру, так толком и не начав жить?»

Глава вторая

ЛЕСТНИЦА ВЕРЫ

1955–1977

Меня зовут Мосаб Хасан Юсеф. Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей движения ХАМАС. Я родился на Западном берегу реки Иордан, в городе Рамалла, и принадлежу к одной из наиболее религиозных мусульманских семей на Ближнем Востоке.

Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, который был религиозным лидером, или имамом, деревни Аль-Джания, расположенной в той части Израиля, которая в Библии называется Иудея и Самария. Я обожал своего деда. Его мягкая белая борода щекотала мою щеку, когда он крепко обнимал меня, и я мог часами сидеть, слушая звук его приятного голоса, монотонно нараспев повторявшего азан — исламский призыв к молитве. Возможность наблюдать за этим мне представлялась часто, поскольку мусульмане совершают этот обряд пять раз в день. Красиво призывать людей на молитву и читать Коран вовсе не простое дело, но когда это делал мой дед, звук его голоса был завораживающим.

В детстве некоторые певчие сильно раздражали меня, и порой мне хотелось заткнуть себе уши. Но дедушка был страстно увлеченным человеком, когда он пел, слушатели погружались в глубокий смысл азана. Он верил в каждое слово.

Во время иорданского правления и израильской оккупации в Аль-Джании проживало около четырехсот человек. Местные жители этой маленькой деревушки мало интересовали политиков. Притаившаяся среди пологих холмов в нескольких километрах к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была очень живописным и поистине прекрасным местом. Рассветы окрашивали окрестности всеми оттенками розового и фиолетового. Воздух был чист и прозрачен, и с вершины любого холма можно было увидеть раскинувшееся вдали Средиземное море.

Каждое утро, к четырем часам, дедушка шагал в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он со своим маленьким осликом уходил в поле: обрабатывал землю, ухаживал за оливковыми деревьями и пил свежую воду из ручья, протекавшего по склону горы. В то время никто и понятия не имел о загрязнении воздуха, потому что на всю Аль-Джанию был только один автомобиль.

Дома дедушку поджидал нескончаемый поток просителей. Он был больше, чем имам, — для жителей деревни он был всем. Он молился над каждым новорожденным и нашептывал азан в ушко ребенку. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, а потом окутывал его погребальным саваном. Он их женил, он же их и хоронил.

Мой отец, Хасан, был его любимым сыном. Даже когда отец был совсем маленьким, еще до того, как это стало его обязанностью, он регулярно ходил с дедом в мечеть. Никто из его братьев не любил ислам так, как мой отец.

При поддержке деда отец научился петь азан. Как и у деда, у него были голос и страсть, на которые отзывались люди. Дед очень гордился своим сыном. Когда отцу исполнилось двенадцать, дед сказал: «Хасан, я вижу, ты проявляешь интерес к Богу и исламу, поэтому я собираюсь послать тебя в Иерусалим изучать шариат». Шариат — это исламский религиозный закон, который регламентирует повседневную жизнь — от семьи и гигиены до политики и экономики.

Хасан ничего не знал ни о политике, ни об экономике. Он просто хотел быть таким, как его отец. Он хотел читать и петь Коран и служить людям. Но ему предстояло узнать, что его отец был гораздо больше, чем пользующийся доверием религиозный лидер и шейх.

Поскольку ценности и традиции всегда значили для арабов куда больше, чем правительство, конституция и суды, мужчины, подобные моему деду, часто становились высшим авторитетом. Слово религиозного лидера было законом, особенно в тех районах, где светская власть была слаба или коррумпирована.

Отца отправили в Иерусалим не просто изучать религию — дед готовил его к правлению. В течение следующих нескольких лет мой отец жил и учился в Старом городе Иерусалима, рядом с мечетью Аль-Акса — культовым зданием с золотым куполом, которое визуально определяет профиль Иерусалима в глазах большинства людей в мире. В восемнадцать лет отец закончил обучение и переехал в Рамаллу, где сразу получил должность имама в мечети в Старом городе. Исполненный страсти служения как Аллаху, так и его народу, отец был рад начать работу здесь, подобно тому, как его отец начинал работать в Аль-Джании.

Но Рамалла и Аль-Джания несравнимы. Первая — суетливый город. Вторая — маленькая сонная деревушка. Когда отец впервые вошел в мечеть, он был шокирован, увидев в ней лишь пятерых стариков, ожидавших его. Все остальные, как оказалось, сидели в кафешках или кинотеатрах, напиваясь и играя на деньги в азартные игры. Даже мужчина, который пел азан в соседней мечети, принес микрофон и шнур из минарета, чтобы он мог продолжать следовать исламским традициям, не прерывая карточной игры.

Эти люди разбили отцу сердце, и он не был уверен, что ему удастся достучаться до них. Даже те пять стариков признались, что пришли в мечеть только потому, что знали: их смерть близка, и они хотели попасть на небеса; но, по крайней мере, они изъявили желание слушать. Отцу оставалось работать с тем, что имел. Он проводил для них богослужения и учил их Корану. Спустя непродолжительное время в них зародилась любовь к нему, как если бы он был ангелом, сошедшим с небес.

За пределами мечети все было по-другому. Для многих любовь моего отца к Аллаху только подчеркивала их собственное обыденное отношение к вере, и они чувствовали себя оскорбленными. «Что за мальчишка поет азан? — насмехались люди, показывая на моего юного отца. — Он не местный. Он просто смутьян. По какому праву этот юнец сбивает нас с толку? В мечеть ходят одни старики».

«Я скорее стану собакой, чем таким, как ты», — крикнул один из них отцу в лицо.

Мой отец спокойно переносил гонения, никогда не повышал голоса в ответ на оскорбления или в свою защиту. Его любовь и сострадание к людям не позволяли ему сдаться. И он продолжал делать работу, которую должен был делать: призывал людей вернуться к исламу и Аллаху.

Отец поделился своим беспокойством с дедом, который быстро понял, что его Хасан наделен куда большим рвением и духом, чем казалось изначально. Дед отправил отца в Иорданию для продолжения обучения исламу. Как вы увидите в дальнейшем, люди, с которыми отец там познакомился, в конце концов не только изменили историю моей семьи, но и повлияли на историю конфликта на Ближнем Востоке. И прежде чем я продолжу, мне нужно прерваться и вкратце объяснить несколько важных моментов исламской истории, которые помогут вам понять, почему бесчисленные решения дипломатов неизбежно терпят поражение и по определению не могут дать ни капли надежды на мирный исход конфликта.

* * *

За период с 1517 по 1923 год ислам в виде Османского Халифата распространился со своей родины — Турции — на три континента. Однако после нескольких веков экономической и политической мощи Османская империя стала централизованной и коррумпированной, и начался ее закат.

Под властью турок мусульманские деревни по всему Ближнему Востоку подвергались гонениям и облагались разорительными налогами. Стамбул был слишком далеко, чтобы калиф мог защитить верующих от притеснений солдат и местных властей.

К началу XX века многие мусульмане утратили иллюзии и начали искать новый путь. Одни пришли к атеизму, другие «похоронили» свои проблемы в алкоголе, играх и порнографии, которая в большинстве своем производилась приезжими с Запада.

В Каире набожный молодой учитель начальной школы Хасан Аль-Банна оплакивал своих соотечественников — бедных, безработных и безбожных. Но он винил не турок, а Запад, и считал, что единственной надеждой для его народа, особенно молодежи, было возвращение к чистоте и простоте ислама.

Он заходил в кофейни, залезал на столы и стулья и проповедовал учение Аллаха. Подвыпившие посетители посмеивались над ним. Религиозные лидеры видели в нем конкурента. Но простой люд любил его, потому что он давал им надежду.

В марте 1928 года Хасан Аль-Банна основал мусульманское общество, широко известное как «Братья-мусульмане». Новая организация задалась целью возродить общество на основе принципов ислама. Через десять лет в каждой провинции Египта у этой организации была своя ветвь. В 1935 году брат Аль-Банны основал филиал на палестинских территориях. Спустя двадцать лет только в Египте «Братство» насчитывало около полумиллиона сторонников.

Члены общества «Братья-мусульмане» в большинстве своем происходили из беднейших и наименее влиятельных слоев общества, но они были преданы делу. Они готовы были поделиться последним, чтобы помочь своим братьям-мусульманам, как призывает Коран.

Многие люди на Западе живут стереотипами и представляют себе всех мусульман террористами, не зная о той стороне ислама, которая отражает любовь и милосердие. Ислам заботится о бедных, вдовах и сиротах. Он приветствует и развивает образование и благополучие. Он объединяет и укрепляет. Именно эта сторона ислама вдохновила первых лидеров «Братства». Конечно, существует и другая грань, та самая, которая призывает всех мусульман к джихаду, зовет их бороться и противостоять всему миру, пока они не создадут всемирный халифат, ведомый одним святым, который управляет и говорит от имени Аллаха. Эти сведения помогут вам понять и запомнить то, что последует далее. Но вернемся к нашей истории…

В 1948 году «Братья-мусульмане» предприняли попытку переворота. Они считали правительство Египта виновным в распространении атеизма в обществе. Восстание закончилось, по существу не успев начаться, поскольку полномочия Великобритании истекли, и Израиль провозгласил свою независимость, основав Еврейское государство.

Мусульмане на всей территории Ближнего Востока были возмущены. Согласно Корану, когда враг захватывает любую из мусульманских стран, все мусульмане должны подняться как один на защиту своей земли. С точки зрения арабского мира, иностранцы вторглись и оккупировали Палестину, родину мечети Аль-Акса, третье по важности святое место ислама после Мекки и Медины. Считается, что мечеть была построена там, откуда Мохаммед начал свое путешествие на небеса с ангелом Габриэлем и где он беседовал с Авраамом, Моисеем и Иисусом.

Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак немедленно захватили новое Еврейское государство. Среди десяти тысяч солдат египетской армии несколько тысяч были добровольцами из «Братьев-мусульман». Арабская коалиция, однако, была в меньшинстве, к тому же плохо вооружена. Менее чем через год арабская армия была вытеснена.

В результате этой войны около трех четвертей из миллиона палестинских арабов бежали или были изгнаны из своих домов на территориях, которые стали частью государства Израиль.

Хотя Организация Объединенных Наций (ООН) приняла Резолюцию № 194, в которой говорится, что «беженцам, желающим вернуться в свои дома и жить в мире со своими соседями, должно быть позволено это сделать» и что «должна быть выплачена компенсация за утрату собственности тем, кто предпочел не возвращаться», эта рекомендация так и не была воплощена в жизнь. Десятки тысяч палестинцев, бежавших из Израиля во время арабо-израильской войны, безвозвратно потеряли свои дома и землю. Многие из этих людей и их потомки по сей день живут в убогих лагерях беженцев, организованных ООН.

Когда вооруженные члены организации «Братья-мусульмане» вернулись с поля боя в Египет, они решили, что временно отложенный переворот нужно все же претворить в жизнь. Однако произошла утечка информации, и египетское правительство запретило «Братство», конфисковало его имущество и отправило в тюрьму многих его членов. Те, кому удалось избежать ареста, через несколько недель убили премьер-министра Египта.

Хасан Аль-Банна был убит 12 февраля 1949 года, предположительно правительственной секретной службой. Но «Братство» не прекратило своего существования. Всего лишь за двадцать лет Хасан Аль-Банна сумел пробудить ислам ото сна и создал вооруженную революционную организацию. И следующие несколько лет «Братья-мусульмане» продолжали расширять свои ряды и оказывали влияние на умы людей не только в Египте, но и в соседних странах — Сирии и Иордании. Когда в середине 1970-х годов мой отец приехал в Иорданию, чтобы продолжить обучение, «Братья-мусульмане» уже прочно стояли на ногах и пользовались поддержкой населения. Все, чем занимались его члены, было близко сердцу моего отца: они сеяли обновленную веру среди тех, кто отбился от исламского образа жизни, излечивали больных и пытались оградить людей от порочных влияний общества. Отец верил, что «Братья-мусульмане» были религиозными реформаторами ислама, такими же, как Мартин Лютер и Уильям Тиндейл[2] для христианства. Они хотели сделать жизнь людей лучше, а вовсе не убивать и разрушать. Познакомившись с некоторыми из ранних лидеров «Братства», отец понял: «Да, это то, что я искал».

Увиденное отцом в те далекие дни олицетворяло ту часть ислама, которая проповедует любовь и милосердие. Но он никогда не видел — не позволял себе увидеть — его другую сторону.

Жизнь в исламе подобна лестнице, где на нижней ступени находится молитва и хвала Аллаху. Более высокая ступень подразумевает помощь бедным и нуждающимся, организацию школ и поддержку благотворительности. Высшая ступень — это джихад.

Лестница высока. Лишь единицам удается увидеть ее вершину. Путь наверх обычно бывает очень медленным, почти незаметным. Так дворовая кошка подкрадывается к ласточке. Птица не сводит с кошки глаз. Она замирает на месте, наблюдая, как кошка ходит вперед-назад, вперед-назад. Но ласточка не может оценить расстояние. Она не видит, что кошка с каждым разом подходит все ближе и ближе, и в мгновение ока кошкины когти обагряются кровью ласточки.

Традиционные мусульмане пребывают у подножия лестницы, они живут во грехе, ибо на самом деле не исповедуют ислам. На вершине находятся фундаменталисты, которых вы обычно видите в новостях. Это те люди, которые могут убить женщину во славу Аллаха. Умеренные — где-то посередине. И хотя они кажутся менее опасными, нежели фундаменталисты, никто не знает, когда умеренный мусульманин сделает свой следующий шаг к вершине лестницы. Многие из них становились террористами-смертниками.

В тот день, когда мой отец ступил на первую ступень лестницы, он и представить себе не мог, как далеко он отойдет от своих исходных идеалов. И тридцать пять лет спустя я бы хотел спросить его: «Ты помнишь, как ты начинал? Ты видел всех этих потерянных людей, твое сердце разрывалось от сострадания к ним, и ты хотел помочь им прийти к Аллаху и спастись. И что из этого вышло? Террористы-смертники и невинно пролитая кровь? Разве к этому ты стремился?» Но разговоры с отцом на такие темы не приняты в нашей культуре. И он продолжает идти по этой опасной дороге.

Глава третья

«БРАТЬЯ-МУСУЛЬМАНЕ»

1977–1987

После обучения в Иордании отец вернулся на оккупированные территории. Он был полон оптимизма и надежд увидеть мусульман повсюду. В мечтах ему представлялось светлое будущее, возможное благодаря сдержанному примеру «Братьев-мусульман».

Вместе с отцом приехал Ибрагим Абу Салем, один из основоположников «Братьев-мусульман» в Иордании. Он должен был помочь вдохнуть жизнь в застоявшееся «Братство» в Палестине. Абу Салем и мой отец успешно работали вместе, подбирая молодых людей, разделявших их страсть, и формируя из них небольшие группы активистов.

В 1977 году, имея лишь пятьдесят динаров в кармане, отец женился на Сабхе Абу Салем, сестре Ибрагима Абу Салема. На следующий год родился я.

Когда мне было семь лет, наша семья переехала в Аль-Бирех, город-побратим Рамаллы, и отец стал имамом в лагере беженцев Аль-Амари, устроенном внутри муниципальных границ Аль-Биреха. Всего на Западном берегу раскинулись девятнадцать лагерей. Аль-Альмари был основан в 1949 году на территории около девяти гектаров. В 1957 году его выцветшие и обветшалые палатки были заменены бетонными домами, выстроенными вплотную друг к другу — стена к стене. Улицы были так узки, что проехать мог только один автомобиль, сточные канавы, заполненные нечистотами, были похожи на реки грязи. Лагерь был перенаселен, вода непригодна для питья. В центре лагеря росло единственное дерево. Жизнь беженцев — крыша над головой, еда, одежда, медицинская помощь и образование — полностью зависела от Организации Объединенных Наций.

Когда мой отец впервые пришел в мечеть, его ждало разочарование, он увидел лишь два ряда молящихся, по двадцать человек в каждом. Однако через несколько месяцев после того, как он начал читать проповеди в лагере, люди заполняли мечеть, а не поместившиеся толпились на улице у входа. Отец не только был предан Аллаху, он горячо любил людей и сострадал им. И они в свою очередь отвечали ему тем же.

Отец пользовался огромной популярностью, потому что он не считал себя выше тех, кому служил. Он ел ту же еду, читал те же молитвы, скромно одевался. Правительство Иордании, поддерживавшее появление и развитие религиозных очагов, платило ему мизерную зарплату, которой едва хватало на покрытие расходов. У него был один официальный выходной в неделю — понедельник, но он никогда не брал его. Он работал не за зарплату, он работал, чтобы доставить радость Аллаху. Его дело было для него почетной обязанностью, жизненной целью.

В сентябре 1987 года отец устроился на вторую работу — преподавать основы религии студентам-мусульманам в частной христианской школе на Западном берегу. Конечно, это означало, что мы видели его еще реже, чем прежде, не потому что он не любил семью, а потому что Аллаха он любил больше. Однако тогда мы не могли знать, что настанет время, когда мы вовсе не будем его видеть.

Пока отец работал, мама воспитывала детей. Она объясняла нам, как хорошо быть мусульманами, будила на рассвете для молитвы, а когда мы подросли, следила за тем, чтобы мы постились во время священного для мусульман месяца Рамадан. Теперь нас было шестеро: братья Сохайб, Сейф и Овайс, сестры Сабела и Тасним и я. Несмотря на то, что отец работал в двух местах, мы с трудом сводили концы с концами. Мама изо всех сил старалась «растянуть» каждый динар.

С самого раннего детства Сабела и Тасним помогали маме по дому. Добрые, чистые и очень хорошенькие, сестры никогда не жаловались, хотя их игрушки пылились в углу, потому что у девочек не было времени на игры. «Ты слишком много работаешь, Сабела, — говорила мама старшей дочери. — Посиди, отдохни».

Но Сабела лишь улыбалась и продолжала работать.

Мы с братом Сохайбом рано научились разжигать огонь и управляться с печью. Мы по очереди готовили еду, мыли посуду и еще присматривали за Овайсом, младшим братишкой.

Наша любимая игра называлась «Звезды». Мама писала наши имена на листке бумаги и каждый вечер, перед сном, мы садились в кружок, и она награждала нас «звездочками» за наши дневные дела и успехи. В конце месяца тот, у кого было больше всего «звездочек», становился победителем, обычно это была Сабела. Конечно, у нас не было денег на настоящие призы, но это не имело значения. «Звезды» олицетворяли собой благодарность — мамину благодарность — и ценились как ничто другое, мы с нетерпением дожидались своей минуты славы.

Мечеть Али располагалась всего в километре от нашего дома, и я очень гордился, что мог пройти это расстояние самостоятельно. Я отчаянно хотел походить на отца, точно так же, как он хотел быть похожим на деда.

Через улицу от мечети Али раскинулось одно из самых больших кладбищ, которое когда-либо мне приходилось видеть. Предназначенное для умерших из Рамаллы, Аль-Биреха и лагерей беженцев, кладбище в пять раз превосходило наш район и было окружено оградой высотой в полметра. Пять раз в день, когда азан призывал всех мусульман к молитве, я ходил в мечеть и возвращался домой мимо тысяч могил. Для мальчика моего возраста это место казалось невероятно жутким, особенно ночью, в абсолютной темноте. Мне представлялось, как корни огромных деревьев пожирают тела усопших, и я никак не мог отделаться от этих видений.

Однажды, услышав призыв имама к полуденной молитве, я быстро умылся, побрызгался одеколоном, надел чистую и красивую одежду, похожую на ту, что носил отец, и отправился в мечеть. День был прекрасен. Подойдя к мечети, я заметил, что на улице припарковано больше машин, чем обычно, и группа людей толпится у входа. Я, как обычно, снял туфли и вошел внутрь. Сразу за дверью, на открытых погребальных носилках, лежал мертвый человек, обернутый белой хлопчатобумажной тканью. Я никогда раньше не видел покойника и хотя знал, что пялиться на него нельзя, не мог отвести глаз. Тело было завернуто в саван, видно было только лицо. Я внимательно всматривался в него, надеясь, что он снова начнет дышать.

Имам призвал всех приготовиться к молитве, и я вместе с какими-то людьми пошел вперед, хотя продолжал оглядываться назад, на тело на носилках. После этого он попросил вынести тело вперед, чтобы прочитать над ним молитву. Восемь мужчин подняли носилки на плечи, и один из них закричал: «La ilaha illallah!» [«Нет бога, кроме Аллаха!»] И будто по команде все остальные тоже закричали: «La ilaha illallah! La ilaha illallah!»

Я как можно быстрее надел обувь и последовал за толпой, двигавшейся в сторону кладбища. Из-за малого роста мне приходилось пробираться между ног старших, чтобы не отстать. Никогда раньше я не был на кладбище, но рассудил, что, скорее всего, мне ничто не угрожает, ведь вокруг столько людей. «Не наступай на могилы! — крикнул мне кто-то. — Это запрещено!»

Я осторожно прокладывал себе дорогу в толпе до тех пор, пока мы не пришли к глубокой свежей яме. Я заглянул вниз — яма была глубиной около двух с половиной метров, на дне стоял какой-то старик. Соседские ребята рассказывали мне об этом старце по имени Джума’а. Они говорили, что он никогда не ходит в мечеть и не верит в Коран, но хоронит всех покойников, иногда двоих или троих в день.

«Неужели он совсем не боится смерти?» — подумал я.

Мужчины опустили тело в крепкие руки Джума’а. Затем они передали ему какой-то флакон и несколько зеленых штуковин, которые пахли свежо и приятно. Он развернул саван и побрызгал жидкостью из флакона на тело.

Джума’а повернул мертвеца на правый бок, лицом к Мекке, и построил вокруг него небольшое ограждение из кусков бетона. Когда четверо мужчин лопатами засыпали яму, имам приступил к проповеди. Поначалу он говорил, как мой отец. «Этот человек умер, — произнес имам, пока комья земли падали на лицо покойника, его шею и руки. — Все, что у него было, он оставил здесь — деньги, дом, сыновей, дочерей и жену. Таков удел каждого из нас».

Имам призвал нас покаяться и перестать грешить. А затем он произнес слова, которых я никогда не слышал от отца: «Душа этого человека вскоре вернется к нему, и тогда два страшных ангела по имени Мункар и Накир спустятся с неба, чтобы проверить его. Они поднимут его тело и, сотрясая, станут вопрошать: „Кто твой бог?“ И если ответ будет неверным, они начнут бить его молотами и отправят глубоко под землю на семьдесят лет. Аллах, мы просим тебя: подскажи нам правильные ответы, когда придет наше время!»

В ужасе я не мог отвести глаз от открытой могилы. Тело было слегка присыпано землей, и мне стало интересно, сколько пройдет времени, прежде чем начнется допрос.

«И если его ответы не удовлетворят ангелов, земля над ним своим весом раздавит его ребра. Черви медленно будут пожирать его плоть. Он примет муки от змеи с девяносто девятью головами и скорпиона размером с верблюжью шею, и муки эти продлятся до воскресения из мертвых, когда за свои страдания он сможет получить прощение Аллаха».

Я не мог поверить, что все это происходит прямо напротив моего дома каждый раз, когда кого-нибудь хоронят. Это кладбище никогда не нравилось мне, а теперь я чувствовал себя еще хуже. Я решил, что нужно запомнить все, чтобы после моей смерти, когда ангелы спустятся за мной с небес, я смог бы правильно ответить на все вопросы.

Имам сказал, что экзамен начнется сразу же, как только последний человек покинет кладбище. Я побежал домой, но не мог перестать думать о его словах. Я решил вернуться на кладбище и послушать, что там будет. Но сначала я отправился к соседям, пытаясь уговорить приятелей пойти вместе со мной, но они, похоже, подумали, что я сошел с ума. Пришлось идти одному. Всю дорогу до кладбища я трясся от страха. Я не мог справиться с собой. Вскоре я оказался среди множества могил и хотел было убежать, но любопытство было сильнее страха. Я надеялся услышать вопросы, стоны, хоть что-нибудь. Но ничего не услышал. Я подходил все ближе и ближе, пока не коснулся надгробия рукой. Стояла мертвая тишина. Через час мне стало скучно, и я вернулся домой.

Мама возилась на кухне. Я рассказал ей, что ходил на кладбище, где, по словам имама, должны были пытать умершего. «И?..» И вернулся обратно, когда все разошлись, но ничего не произошло. «Допрос могут услышать только животные, — объяснила она, — не люди».

Для восьмилетнего мальчика такого объяснения было достаточно.

Все последующие дни я наблюдал за похоронами. Спустя некоторое время я привык к процессиям и прибегал только для того, чтобы посмотреть, кто умер. Вчера — женщина, сегодня — мужчина. Однажды принесли сразу два тела, а через пару часов еще кого-то. Когда похорон не было, я просто бродил между надгробиями, читая надписи на плитах. Умер сто лет назад. Умер в двадцать пять. Как его звали? Откуда она родом? Кладбище стало моей площадкой для игр.

Как и я, мои друзья сначала боялись кладбища. Но мы подбивали друг друга пойти туда ночью — никто из нас не хотел прослыть трусом. Так мы преодолевали свой страх. Иногда мы даже играли в футбол на открытых участках.

* * *

Наша семья росла, росло и «Братство». Вскоре из организации бедноты и беженцев оно превратилось в общество образованных молодых мужчин и женщин, бизнесменов и специалистов, которые из собственных средств давали деньги на строительство школ и больниц, для благотворительных организаций.

Видя расширение «Братства», молодые люди из исламских движений, в частности в Газе, решили, что им нужно занять активную позицию в отношении израильской оккупации. Мы заботимся об обществе, сказали они, и мы продолжим свою работу. Но неужели мы навсегда смиримся с оккупацией? Разве Коран не велит нам свергнуть израильских захватчиков? У этих юношей не было оружия, но они были жестоки, тверды и рвались в бой.

Отец и еще один лидер Западного берега не согласились с такой постановкой вопроса. Они не были готовы повторить ошибки Египта и Сирии, где «Братство» попыталось совершить переворот и потерпело поражение. В Иордании, говорили они, наши братья не сражаются. Они участвуют в выборах и имеют вес в обществе. Мой отец не возражал против жестокости в принципе, но не считал, что его люди способны на равных сражаться с израильской армией.

Споры внутри «Братства» продолжались несколько лет, и давление со стороны приверженцев активных действий нарастало. Разочарованный бездействием «Братьев-мусульман», Фатхи Шакаки в конце 1970-х годов основал Палестинский исламский джихад. Однако «Братству» удавалось сохранять миролюбивую позицию еще десять лет.

В 1986 году, в Хевроне, что к югу от Вифлеема, прошло тайное собрание, вошедшее в историю. Мой отец был там, хотя рассказал мне об этом много лет спустя. В противовес некоторым неточным историкам сообщаю, что на собрании присутствовали семь человек:

• шейх Ахмед Ясин, инвалид-колясочник, который стал духовным лидером новой организации;

• Мухаммад Джамаль аль-Натшех из Хеврона;

• Джамаль Мансур из Наблуса;

• шейх Хасан Юсеф (мой отец);

• Махмуд Муслих из Рамаллы;

• Джамиль Хамами из Иерусалима;

• Айман Абу Таха из Газы.

Мужчины, присутствовавшие на той встрече, наконец были готовы сражаться. Они решили начать с акта гражданского неповиновения — бросания камней и поджигания автомобильных покрышек. Их целью было пробудить, объединить и мобилизовать палестинцев и дать им понять, что они нуждаются в независимости под знаменем Аллаха и ислама{1}.

Так родился ХАМАС. А мой отец поднялся еще на несколько ступеней к вершине лестницы ислама.

Глава четвертая

И ПОЛЕТЕЛИ КАМНИ

1987–1989

ХАМАС нужен был повод, абсолютно любой, который послужил бы оправданием восстания. Такой повод представился в начале декабря 1987 года, хотя на самом деле произошло всего лишь трагическое недоразумение.

В Газе зарезали продавца по имени Шломо Сакал. Спустя несколько дней в обычной автоаварии погибли четыре человека из лагеря беженцев Джабалийя, расположенного в Газе. Однако пошли слухи, что их убили израильтяне в отместку за убийство Сакала. В Джабалийи вспыхнули волнения. Семнадцатилетний юноша бросил «коктейль Молотова» и был застрелен израильским солдатом. В Газе и на Западном берегу люди вышли на улицы. ХАМАС встал во главе, поддерживая беспорядки, которые стали новой формой борьбы в Израиле. Дети бросали камни в израильские танки, и через несколько дней их фотографии появлялись на обложках иностранных журналов.

Началась Первая интифада, и весь мир с нетерпением ждал новостей из Палестины. С началом интифады на кладбище — нашей площадке для игр — все изменилось. С каждым днем привозили все больше и больше новых тел. Рука об руку с гневом и яростью шествовало горе. Толпы палестинцев забрасывали камнями израильтян, проезжавших мимо кладбища в израильское селение, расположенное в двух километрах. Хорошо вооруженные израильские поселенцы убивали, не задумываясь. А когда на сцену вышла Армия обороны Израиля (АОИ), стало еще больше стрельбы, больше ранений, больше убийств.

Наш дом находился в самом центре этого хаоса. Бочки на крыше, где хранилась вода, были изрешечены израильскими пулями. Покойники, которых приносили к нам на кладбище люди в масках — федайины, или бойцы за свободу, больше не были стариками. Иногда это были просто окровавленные трупы на носилках, не обмытые, не обернутые в саван. Мертвецов хоронили немедленно, чтобы никто не мог надругаться над телом, украсть органы и вернуть семье труп, нафаршированный тряпьем.

Вокруг было столько жестокости, что в редкие моменты затишья мне становилось скучно. Мы с друзьями также стали бросать камни, чтобы еще больше накалить ситуацию и добиться уважения в качестве бойцов сопротивления. С кладбища было видно израильское поселение, оно расположилось на вершине горы, окруженное высоким забором и сторожевыми башнями. Мне были очень интересны люди, живущие там и разъезжающие на новых машинах, многие из них были вооружены. Они носили автоматы и, казалось, могли запросто убить любого, кто им не понравится. Мне, 10-летнему мальчику, они представлялись пришельцами с другой планеты.

Однажды вечером, как раз перед молитвой, мы с друзьями спрятались у дороги и стали ждать. Нашей целью был израильский автобус — он был более крупной мишенью, чем машина, и в него было легче попасть камнем. Мы знали, что автобус проезжает здесь ежедневно в одно и то же время. Пока мы ждали, из громкоговорителя доносились хорошо знакомые возгласы имама: «Hayya ‘alās-salāh» [«Время молитвы»].

Когда мы, наконец, услышали низкое урчание дизельного двигателя, каждый из нас взял по два камня. Хотя из своего укрытия мы не могли видеть улицу, мы точно определяли положение автобуса по звуку. Нужный момент настал, мы выскочили и запустили свои булыжники. По недвусмысленному скрежету камней, царапавших металл, мы поняли, что, по крайней мере, несколько наших «снарядов» достигли цели.

Однако это был не автобус. Это была огромная военная машина, полная раздраженных и разъяренных израильских солдат. Мы опрометью кинулись обратно в канаву, увидев, что машина остановилась. Мы не видели солдат, а они не могли заметить нас. Поэтому они просто начали палить в воздух. Пару минут продолжалась бесцельная стрельба, а мы, низко пригибаясь к земле, добрались до ближайшей мечети.

Молитва уже началась, но я не думаю, что кто-нибудь по-настоящему вникал в то, что говорил имам. Все слышали автоматную очередь на улице, и всем было интересно, что происходит. Мы с друзьями, стараясь не привлекать внимания, проскользнули в последний ряд молившихся, надеясь, что нас никто не заметил. Но когда имам закончил молитву, все сердито посмотрели в нашу сторону.

Буквально через пару секунд перед мечетью остановилось несколько машин Армии обороны Израиля. Солдаты заполнили помещение, заставили всех выйти и уложили на землю лицом вниз, а сами начали проверку документов. Я лежал последним и замирал от ужаса при мысли, что солдаты знали, что во всем виноват я. Тогда мне несдобровать — забьют до смерти, думал я. Но никто не обращал на меня внимания. Возможно, они не могли предположить, что у ребенка могут быть такие крепкие нервы, чтобы забросать камнями машину АОИ. Какова бы ни была причина, я просто радовался, что ищут не меня. Допрос длился несколько часов, и я чувствовал, что многие взрослые злятся на меня. Скорее всего, они не знали точно, что я натворил, но, без сомнения, догадывались, что я был причиной рейда израильтян. А мне было все равно. Я был вне себя от счастья. Мы с друзьями бросили вызов израильской армии и вышли сухими из воды.

На следующий день, примерно в то же время, я и мой друг снова спрятались у дороги. Дождавшись, когда мимо проезжала машина из поселения, я поднялся и изо всех сил швырнул камень. Он ударился в ветровое стекло, звук был похож на взрыв бомбы. Стекло не разбилось, но я видел лицо водителя и понял, что он взбешен. Он проехал еще метров триста или около того, потом резко нажал на тормоза и дал задний ход.

Я понесся на кладбище. Он побежал было за мной, но остановился снаружи, у ограды, вскинул автомат и стал внимательно оглядывать могилы, пытаясь определить, где я спрятался. Мой приятель побежал в другую сторону, оставив меня один на один с этим разъяренным израильским поселенцем с автоматом наперевес.

Я притаился на земле между двумя могилами, понимая, что водитель только и ждет, чтобы моя макушка появилась над низкими плитами. В конце концов напряжение стало невыносимым, я больше не мог лежать неподвижно. Я вскочил и припустил во все лопатки. К счастью, уже начинало темнеть, и израильтянин, казалось, побаивался заходить на кладбище.

Мне не пришлось долго бежать. Вдруг я почувствовал, что земля уходит из-под ног. Я оказался на дне открытой могилы, подготовленной для следующего покойника. Может быть, им стану я? Вот интересно. Над моей головой трещали выстрелы, и каменная крошка дождем сыпалась в яму.

Я присел, не в состоянии пошевелиться. Примерно через полчаса я услышал разговор людей, и понял, что водитель ушел, а я теперь в безопасности и могу вылезать.

Спустя пару дней я в одиночестве бродил по дороге, когда та же машина проехала мимо. На этот раз в ней сидели двое, но водитель был прежний. Он узнал меня и быстро вышел из машины. Я снова попытался удрать, но на этот раз удача отвернулась от меня. Он поймал меня, сильно ударил по лицу и затолкал на заднее сиденье автомобиля. Никто не произнес ни слова, пока мы ехали в поселение. Израильтяне, казалось, нервничали, то и дело сжимая свое оружие и время от времени оглядываясь на заднее сиденье, посмотреть, как я там. Я не был террористом, я был просто испуганным ребенком. Но они вели себя как заядлые охотники, которым удалось поймать богатую добычу — что-то вроде тигра.

У ворот солдат проверил их документы и пропустил внутрь. Неужели его не интересовало, почему эти мужчины везут с собой палестинского мальчика? Я был сильно напуган, но мне не оставалось ничего другого, как смотреть по сторонам. Я никогда не бывал в израильском поселении. Там было очень красиво. Чистые улицы, бассейны, волшебный вид на луга, открывавшийся с вершины горы.

Водитель привез меня на базу АОИ, где солдаты забрали у меня туфли и заставили сесть на землю. Я думал, они собираются пристрелить меня и выкинуть тело где-нибудь в поле. Но когда стало смеркаться, они вдруг велели мне идти домой. «Но я не знаю, как добраться до дома», — запротестовал я. «Иди-иди, а то пристрелю», — пригрозил один из солдат. «Не могли бы вы вернуть мою обувь?» — «Нет. Иди так. А если еще раз будешь швыряться камнями, я убью тебя».

До дома было больше двух километров. Весь этот путь я проделал в носках, стиснув зубы, потому что камешки больно кололи ступни. Когда мама увидела, как я подхожу к дому, она выбежала на тротуар и обняла меня так крепко, что, казалось, легкие сжались и в них нет больше воздуха, поэтому невозможно дышать. Ей сказали, что меня украли израильские поселенцы, и она боялась, что они прикончат меня. Снова и снова она то ругала меня за мою глупость, то целовала в макушку, крепко прижимая к своей груди.

Если вы думаете, что я усвоил преподанный мне урок, то вы глубоко ошибаетесь, я был недалеким маленьким сорванцом. Меня распирало желание рассказать о своем героическом приключении своим трусливым друзьям. В 1989 году любой израильский солдат мог зайти в ваш дом. Это было нормальным явлением. Они постоянно искали тех, кто кидает камни и скрывается на задворках. Солдаты всегда были вооружены до зубов, и я не мог понять, почему их так заботят несколько булыжников.

Поскольку Израиль контролировал границы, у палестинцев во время Первой интифады практически не было возможности добыть оружие. Я не помню, чтобы в то время я видел палестинца с ружьем — только камни и «коктейль Молотова». Тем не менее все мы слышали истории о том, как солдаты АОИ стреляют по безоружной толпе и забивают людей дубинками. В некоторых отчетах сообщается, что около тридцати тысяч палестинских детей получили ранения и им необходима медицинская помощь. Но все это не имело значения для меня.

Однажды отец задержался на работе допоздна. Я сидел у окна, высматривая его маленькую машину, желудок сводило от голода. Хотя мама предлагала мне поесть с младшими детьми, я отказался, сказав, что буду ужинать вместе с отцом. Наконец я услышал шум двигателя его старенького автомобиля и крикнул, что он едет. Мама тут же кинулась накрывать на стол, достала дымящуюся еду и принялась расставлять стаканы. «Извините, что так поздно, — сказал отец. — Пришлось уехать из города, чтобы уладить спор двух семей. Почему вы не ели?»

Он быстро переоделся, помыл руки и пришел к столу. «Умираю с голоду, — произнес он с улыбкой. — Целый день во рту не было ни крошки».

В этом не было ничего необычного, потому что он никогда не мог себе позволить есть вне дома. Божественный аромат фаршированных кабачков, приготовленных мамой, наполнил дом.

Когда мы, наконец, уселись и стали есть, меня вдруг охватила волна восхищения отцом. Я видел следы усталости на его лице, хотя знал, насколько он любит свое дело. Милосердие к людям, которым он служил, могло сравниться только с его преданностью Аллаху. Когда я наблюдал за тем, как он разговаривает с матерью, сыновьями и дочерьми, я думал о том, насколько он отличается от других мужчин-мусульман. Его никогда не надо было дважды просить помочь по дому или позаниматься с нами, детьми. Как это ни удивительно, но он каждый вечер сам стирал свои носки в раковине, чтобы этого не пришлось делать матери. Такое поведение считалось из ряда вон выходящим явлением в нашей культуре, где привилегией женщин было вымыть ноги мужу после долгого дня.

Теперь, когда мы сидели за столом, каждый из нас по очереди рассказывал отцу все, что мы узнали за день в школе и чем занимались в свободное время. Я был старшим и поэтому говорил последним, пропуская вперед малышей. Но когда наконец настала моя очередь, раздался стук в дверь. Кто мог прийти в такое время? Наверное, с кем-то случилась беда и ему нужна помощь.

Я побежал к двери и открыл маленькое окошко, служившее глазком. На улице стоял незнакомый мужчина. «Abuk mawjood?» — спросил он по-арабски, что означало: «Отец дома?» Он был одет как араб, но что-то в его облике резало мне глаз. «Да, он дома, — сказал я. — Сейчас позову».

Отец стоял за моей спиной. Он открыл дверь и несколько израильских солдат вошли в дом. Мама быстрым движением накинула на голову платок. В кругу семьи женщина могла ходить с непокрытой головой, но перед посторонними людьми — никогда. «Шейх Хасан?» — спросил незнакомец. «Да, — ответил отец, — это я».

Мужчина назвался капитаном Шай и пожал отцу руку. «Как поживаете? — вежливо поинтересовался он. — Как дела? Мы из АОИ и хотели бы, чтобы вы вышли с нами, буквально на пять минут».

Что им могло понадобиться от отца? Я вглядывался в его лицо, пытаясь прочитать мысли. Он ласково улыбнулся капитану, ни намека на подозрение или гнев не мелькнуло в его глазах. «Хорошо, пойдемте», — сказал он, кивнув на прощание маме. «Жди здесь, папа скоро вернется», — сказал мне капитан.

Я вышел на улицу вслед за ними и огляделся — нет ли других солдат. Больше никого не было. Я сел на лестнице и стал ждать. Прошло десять минут. Час. Два. Отец все не возвращался.

Мы никогда раньше не проводили ночь без отца. Несмотря на занятость, вечером он всегда приходил домой. Он каждое утро будил нас на утреннюю молитву и каждый день отводил в школу. Что нам делать, если он не вернется?

Когда я вошел в дом, моя сестра Тасним спала на диване. Следы слез все еще можно было разглядеть на ее щеках. Мама пыталась занять себя чем-нибудь на кухне, но с каждым проходящим часом она становилась все более взволнованной и расстроенной.

На следующий день мы пошли в «Красный Крест» спросить, не знают ли они что-нибудь об исчезновении отца. Мужчина за столом рассказал нам, что отца наверняка арестовали, но АОИ не дает «Красному Кресту» никаких сведений в первые, по крайней мере, восемнадцать дней после ареста. Мы вернулись домой, и начались две с половиной недели ожидания. Все это время мы ничего не знали об отце. Когда положенный срок истек, я снова отправился в «Красный Крест». Однако мне сказали, что новой информации у них нет. «Но вы сказали — восемнадцать дней! — воскликнул я, пытаясь сдержать слезы. — Просто объясните, где мой отец!» «Сынок, иди домой, — ответил мужчина. — Приходи на следующей неделе».

И я поплелся домой и так ходил туда и обратно сорок дней, и каждый раз слышал один и тот же ответ: «Новой информации нет. Приходи на следующей неделе». Все это было очень странно. В большинстве случаев семьи палестинских заключенных узнавали, где содержатся их родные, в течение пары недель с момента ареста.

Когда кто-нибудь освобождался из тюрьмы, мы обязательно спрашивали его, не видел ли он отца. Все знали, что его арестовали, но больше никто ничего сказать не мог. Даже адвокат отца ничего не знал — ему не позволили увидеться с отцом.

Только много позже нам стало известно, что отца увезли в израильский центр предварительного заключения «Маскобийя», где пытали и допрашивали. В Шин Бет, израильской службе безопасности, знали, что отец принадлежит к верхушке ХАМАС, и подозревали, что он в курсе всех текущих и планируемых акций. И они намеревались получить от него эту информацию.

Ничего этого я не знал еще много лет, пока отец сам не рассказал мне о том, что тогда случилось. Несколько дней его держали в наручниках, привязанным под потолком. Они пытали его электрошоком до потери сознания. Они подселяли к нему в камеру своих сотрудников — подсадных уток, надеясь, что он будет откровенничать с ними. Осознав свое поражение, они стали бить его еще беспощадней. Но мой отец был силен. Он хранил молчание, не давая израильтянам ни капли информации, которая могла бы навредить ХАМАС или его палестинским братьям.

Глава пятая

БОРЬБА ЗА ВЫЖИВАНИЕ

1989–1990

Израильтяне полагали, что раз они поймали одного из лидеров ХАМАС, дела пойдут лучше. Но пока отец сидел в тюрьме, интифада становилась все более жестокой. Амер Абу Сархан из Рамаллы видел столько смертей палестинцев, что в конце 1989 года терпение его лопнуло. Поскольку оружия ни у кого не было, он взял обычный кухонный нож и зарезал трех израильтян, что, по сути, стало сигналом к началу революции. После этого инцидента масштабы жестокости значительно увеличились.

Сархан стал героем в глазах палестинцев, потерявших друзей или родственников, землю или имевших иную причину для мести. Они не были террористами по натуре. Это были обычные люди, у которых отняли последнюю надежду. Их прижали к стенке. У них ничего не осталось, и им нечего было терять. Их не беспокоило общественное мнение, и даже собственная жизнь потеряла значение.

Для нас, детей, обыкновенный поход в школу превратился в проблему. Не было ничего необычного в том, что, когда я выходил из школы, израильские джипы разъезжали вверх и вниз по улицам, а из громкоговорителя доносились объявления о немедленном введении комендантского часа.

Израильские солдаты относились к комендантскому часу очень серьезно. Он не имел ничего общего с комендантским часом в американских городах, где власти вызывают родителей подростка, если его задерживали на улице после 23.00. В Палестине, если вы оказывались на улице во время комендантского часа — неважно, по какой причине, — вас расстреливали. Не предупреждали, не арестовывали, а убивали.

Когда впервые объявление о комендантском часе застало меня по дороге из школы, я был в растерянности. Мне предстоял путь длиной в семь километров, и я знал, что не попаду домой до обозначенного часа. Улицы быстро пустели, и я испугался. Я не мог оставаться на месте, и, хотя был обычным ребенком, пытавшимся добраться из школы до дома, если бы солдаты увидели меня, мне пришел бы конец. Многие палестинские дети погибли именно так.

Я перебегал от дома к дому, пробираясь задворками и прячась в кустах вдоль дороги. Я изо всех сил старался не попадаться на глаза собакам и людям с автоматами, и когда наконец свернул за угол нашей улицы, то был просто счастлив увидеть, что все мои братья и сестры живы и здоровы.

Но комендантский час был лишь одной из перемен, которые нам принесла интифада. Много раз к нам в школу приходили люди в масках, говорили о том, что объявлена забастовка и мы должны идти по домам. Забастовки, провозглашенные одной из палестинских организаций, были призваны ударить по финансовому положению Израиля и уменьшить поступление налогов с продаж, которые правительство собирало с владельцев магазинов. Если магазины не работали, владельцы платили меньше. Но израильтяне были не так глупы. Они просто арестовывали торговцев за уклонение от уплаты налогов. Так кому было хуже от забастовок?

Кроме того, различные организации сопротивления постоянно вели борьбу друг с другом за власть и влияние, словно дети, дерущиеся из-за футбольного мяча. Тем не менее ХАМАС становился все более мощным и сильным и начинал оспаривать доминирующее положение Организации освобождения Палестины (ООП).

ООП была образована в 1964 году в качестве представителя палестинского народа, в ее состав входили три крупнейшие организации: ФАТХ — левая националистическая группировка, Народный фронт освобождения Палестины (НФОП) — коммунистическая группировка и Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП), также коммунистический по своей идеологии.

ООП требовала, чтобы Израиль вернул все земли, принадлежавшие Палестине до 1948 года, и предоставил палестинскому народу право на самоопределение. С этой целью она развернула глобальную общественную кампанию, партизанскую войну и террор, сначала в соседней Иордании, а потом в Ливане и Тунисе.

В отличие от ХАМАС и «Исламского джихада», ООП по сути никогда не была исламской организацией. Ее группы формировались из националистов, но не все они были мусульманами. Многие из них вообще не верили в Бога. Даже будучи ребенком, я понимал, что ООП — коррумпированная организация, которая служит только себе. Ее лидеры посылали людей, зачастую подростков, совершать теракты (пару раз в год для привлечения внимания), чтобы таким образом оправдать сбор средств для борьбы с Израилем. Молодежь для ООП была лишь средством для разжигания огня ярости и ненависти, поддержания денежных вливаний на банковские счета лидеров организации{2}.

Вначале Первой интифады из-за различий в идеологии пути ХАМАС и ООП разошлись. Членов ХАМАС переполнял религиозный пыл и вдохновляла теология джихада, тогда как ООП была движима национализмом и идеологией власти. Если ХАМАС призывал к забастовкам и грозился сжечь все магазины, которые остались открытыми, то лидеры ООП на другой стороне улицы угрожали поджечь те магазины, которые подчинились требованиям и закрылись в знак забастовки.

Единственное, что объединяло две группы, — это глубокая ненависть к тому, что они называли «сионистской сущностью». В конце концов организации договорились, что ХАМАС проводит свои забастовки девятого числа каждого месяца, а ФАТХ — крупнейшая организация, входящая в ООП, — первого. Когда объявлялась забастовка, все останавливалось: прекращалась торговля, не работал транспорт, закрывались школы.

Весь Западный берег замирал: демонстрации людей в масках, горящие автомобильные покрышки, граффити на стенах, приостановленная деловая жизнь. Любой мог надеть на себя лыжную маску и сказать, что он из ООП. На самом деле, никто даже не знал, кто скрывался под масками, все руководствовались личными амбициями и чувством мести. Вокруг царил хаос.

И Израиль не преминул воспользоваться неразберихой. Поскольку бойцом интифады мог предстать кто угодно, солдаты израильской службы безопасности надевали маски и внедрялись в толпы демонстрантов. Они могли войти в любой палестинский город в разгар дня и проворачивать блестящие операции, ибо были одеты как бойцы палестинских организаций. И поскольку никто не знал, кто конкретно скрывается под той или иной маской, люди делали то, что им говорили. Никто не хотел, чтобы его избили или назвали израильским коллаборационистом, что обычно означало виселицу.

Хаос и путаница толкали нас на всякие глупости. Пару раз во время экзамена мы с приятелями подговорили старших знакомых прийти в школу в масках и сказать, что объявлена забастовка. Это казалось нам отличной затеей.

Короче говоря, мы стали злейшими врагами самим себе.

Для нашей семьи те годы были по-настоящему трудными. Отец все еще сидел в тюрьме, а из-за бесконечной череды забастовок мы, дети, почти целый год не ходили в школу. Братья отца, религиозные лидеры, равно как и все остальные, казалось, решили, что главная задача всей их жизни — муштровать меня. Поскольку я был старшим сыном шейха Хасана Юсефа, они предъявляли мне очень высокие требования. И когда я не оправдывал их ожиданий, мне доставались подзатыльники. Не важно, в чем я провинился, даже если я ходил в мечеть пять раз в день, этого было недостаточно.

Однажды мы с другом бежали в мечеть, на ходу валяя дурака, а имам вдруг погнался за мной. Поймав, он перебросил меня через голову, и я со всего маху рухнул на спину. От такого броска у меня захватило дух, я подумал, что умираю. Потом он принялся бить меня кулаками и ногами. За что? Я вел себя ничем не хуже других детей. Но поскольку я был сыном Хасана Юсефа, от меня ожидали, что я буду выше детских шалостей.

У меня был друг, его отец был религиозным лидером и влиятельным человеком в ХАМАС. Ему не раз доводилось поднимать людей на акции протеста. Он считал, что нет ничего страшного, если чьи-то чужие сыновья получат пулю в лоб за то, что бросают камни в поселенцев, однако для его единственного сына это неподходящее занятие. Когда этот человек узнал, что мы тоже кидались камнями, он вызвал нас к себе. Мы думали, он просто хотел поговорить. Однако он выдернул шнур от нагревателя и изо всех сил принялся хлестать нас до крови. Он разбил нашу дружбу в надежде спасти сына, хотя мой друг в конце концов ушел из дома, возненавидев своего отца больше, чем дьявола.

Не считая попыток «воспитывать» меня, во время заключения отца никто не помогал нашей семье. С его арестом мы потеряли дополнительный доход, который он получал за уроки в христианской школе. Школа обещала сохранить за ним место до освобождения, а пока что у нас не хватало денег даже на самое необходимое.

Отец был единственным человеком в семье, имевшим водительские права, так что на машине мы ездить не могли. Маме приходилось преодолевать огромные расстояния до рынка и обратно, и я часто ходил вместе с ней, чтобы помочь донести покупки. Я думаю, стыд был хуже бедности. Когда мы шли по рынку, я лазил под телеги и собирал испорченные овощи, упавшие на землю. Мама покупала эти отбросы, никому кроме нас не нужные, рассказывая торговцам, что мы берем их на корм скоту. Ей до сих пор приходится торговаться по любому поводу, потому что отца сажали в тюрьму тринадцать раз — больше, чем любого другого лидера ХАМАС (и сейчас, когда я пишу эти строки, он по-прежнему находится в заключении).

Может быть, нам никто не помогал, потому что все думали, что у нашей семьи полно денег. Все же отец был выдающимся религиозным и политическим деятелем. И люди, несомненно, считали, что наши родственники обязаны помогать нам. Поистине, да поможет Аллах. Но и родственники, и Аллах как будто забыли про нас, поэтому матери приходилось в одиночку заботиться о семерых детях (младший брат Мохаммед появился на свет в 1987 году).

Наконец, когда положение дел стало ужасающим, мама попросила в долг у одного из друзей отца, не для того чтобы пойти в магазин и накупить одежды и косметики для себя, а для того чтобы ее дети ели хотя бы раз в день. Но он отказал ей. Мало того, вместо помощи он рассказал своим приятелям-мусульманам, что моя мать приходила к нему за деньгами.

«Она получает зарплату от правительства Иордании, — сказали они с осуждением. — Почему она просит еще? Эта женщина считает, что раз ее муж в тюрьме, ей все позволено, и хочет таким образом разбогатеть?»

Больше она никогда не просила о поддержке.

«Мосаб, — сказала она мне однажды, — а что если я испеку пахлавы и всяких сладостей, а ты пойдешь и продашь их в рабочем квартале?»

Я ответил, что буду рад сделать все, что в моих силах, чтобы помочь семье. После этого разговора каждый день я приходил из школы, переодевался, наполнял поднос маминой выпечкой и шел на улицу торговать, пытаясь продать как можно больше. Сначала я стеснялся, но потом осмелел и в конце концов отважно подходил к любому рабочему и просил его купить что-нибудь.

Как-то зимой я, как обычно, отправился на улицу со своими сладостями. Но дойдя до рабочего квартала, обнаружил, что он пуст. Никто не вышел на работу в тот день, потому что было слишком холодно. Руки замерзли, и к тому же начался дождь. Я шел, держа прикрытый клеенкой поднос над головой, как зонтик, и вдруг заметил машину, припаркованную на противоположной стороне улицы, в ней сидело несколько мужчин. Шофер заметил меня, открыл окно и высунулся наружу.

— Эй, мальчик, что там у тебя?

— Пахлава, — ответил я, подходя ближе.

Заглянув внутрь, я обомлел — там сидел мой дядя Ибрагим. Его друзья были потрясены не меньше меня, увидев племянника Ибрагима попрошайничающим в холодный дождливый день, а я готов был провалиться сквозь землю из-за того, что поставил дядю в такое неловкое положение. Я не знал, что сказать. Они тоже не знали.

Дядя купил у меня всю пахлаву, велел идти домой и сказал, что скоро зайдет к нам. Когда он приехал, он просто кипел от злости на мать. Я не слышал, что он говорил ей, но после его ухода она плакала. На следующий день после школы я переоделся и сказал маме, что готов идти работать.

— Я больше не хочу, чтобы ты продавал пахлаву, — ответила она.

— Но у меня получается все лучше и лучше! Я уже научился. Просто доверься мне.

Из маминых глаз покатились слезы. Я больше никогда не выходил с подносом.

Я был взбешен. Я не понимал, почему соседи и семья не могут помочь нам. И более того, они имели наглость судить нас за то, что мы пытались выкрутиться самостоятельно. Интересно, может быть, они не помогали нашей семье, потому что боялись навлечь неприятности на себя, в случае если израильтяне подумают, что они помогают террористам? Но мы не были террористами. И отец тоже не был. Однако, как это ни прискорбно, вскоре все изменилось.

Глава шестая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЯ

1990

Когда моего отца наконец выпустили, к нам стали относиться как к королевской семье, и это после почти полутора лет забвения. Герой вернулся. Мы больше не были паршивыми овцами, я стал наследником. Мои братья — принцами, сестры — принцессами, а мама — королевой. Никто больше не осмеливался осуждать нас.

Отец возобновил работу в христианской школе, вдобавок к должности в мечети. Теперь, когда отец был дома, он старался как можно больше помогать маме. Это облегчило нашу, детскую, жизнь. Мы определенно не были богаты, но у нас хватало денег на еду и даже иногда на призы для победителя в «Звездах». К тому же главным нашим богатством были почет и уважение окружающих. Но лучше всего было то, что отец снова был с нами. О большем мы и не мечтали.

Жизнь быстро вернулась в нормальное русло. Конечно, нормальным его можно было назвать с большой натяжкой. Мы по-прежнему жили в израильской оккупации, и каждый день на улицах убивали людей. Наш дом стоял как раз напротив кладбища, куда свозили окровавленные трупы. Отец рассказывал ужасающие вещи об израильской тюрьме, где восемнадцать месяцев его держали по подозрению в терроризме. Оккупированные территории деградировали настолько, что могли сравниться с не знающими законов джунглями.

Единственный закон, почитаемый мусульманами, — это закон ислама, который регулировался фетвами, или религиозными правилами, по конкретным вопросам. Фетвы призваны указывать мусульманам, как им применять Коран в повседневной жизни, но поскольку общего принципа выработки правил не существует, то зачастую разные шейхи по одному и тому же поводу применяют разные фетвы. В результате все живут по разным сводам правил: одни по более строгим, другие по более мягким.

Как-то раз мы с друзьями играли у нас дома, и вдруг с улицы раздались пронзительные вопли. Крики и стычки были обычным делом в нашем тогдашнем мире; выбежав во двор, мы увидели соседа Абу Салема, размахивавшего огромным ножом. Он намеревался убить своего двоюродного брата, который изо всех сил старался увернуться от сияющего на солнце лезвия, разрезавшего воздух. Соседи пытались остановить Абу Салема, но этот человек был огромен. Он работал мясником, и однажды я видел, как он забивал быка у себя на заднем дворе, с ног до головы вымазанный липкой горячей кровью. Я ничем не мог помочь в этой ситуации, но, глядя на то, как он бегал за братом, невольно вспомнил о том животном.

«Да, — подумал я про себя, — мы на самом деле живем в джунглях».

Не было полиции, которую можно было бы позвать на помощь, не было администрации. Что мы могли сделать? Только наблюдать. К счастью, брат Абу Салема убежал и не вернулся. Когда вечером отец пришел домой, мы рассказали ему, что случилось. Отец был чуть выше метра шестидесяти, и вряд ли вам бы пришло в голову назвать его сложение атлетическим. Однако он пошел в дом к соседу и сказал ему:

— Что происходит? Я слышал, у вас сегодня была драка.

И Абу Салем долго и обстоятельно объяснял, почему он хотел убить брата.

— Ты же знаешь, мы живем в оккупации, — сказал отец, — и у нас нет времени на такие глупости. Ты должен извиниться перед братом, а он должен извиниться перед тобой. Я не хочу больше подобных проблем.

Как и все соседи, Абу Салем уважал отца. Он верил в его мудрость, даже в таких вопросах, как этот. Он согласился уладить дело с братом и затем пришел на собрание мужчин нашего квартала, которое устроил отец.

— Наше положение таково, — произнес отец спокойно, — что у нас здесь нет правительства и ситуация полностью вышла из-под контроля. Мы не можем продолжать враждовать друг с другом, проливая кровь своих же земляков. Мы сражаемся на улицах, сражаемся в собственных домах, сражаемся в мечетях. Но поиграли и хватит. Я предлагаю встречаться здесь хотя бы раз в неделю и решать свои проблемы как люди. У нас нет полиции и негде держать убийц. У нас есть более важные задачи. Я хочу, чтобы мы объединились и помогали друг Другу. Нам нужно стать одной семьей.

Мужчины согласились с тем, что в словах отца был здравый смысл. Они решили встречаться каждый четверг, по вечерам, чтобы обсуждать местные дела и разрешать любые конфликты, которые могли возникнуть между ними.

Отец служил имамом в мечети, давал людям надежду и помогал им справляться с проблемами. Для многих он был связующим звеном с правительством и был им как отец. Но теперь за его словами стоял и авторитет ХАМАС — авторитет шейха. Шейх обладал большей властью, чем имам, его можно сравнить скорее с генералом, чем с духовным лицом.

После освобождения отца я старался проводить с ним как можно больше времени. Теперь я был президентом исламского студенческого движения в нашей школе и хотел знать больше об исламе. Однажды в четверг вечером я спросил, можно ли мне присутствовать на еженедельном собрании. Я уже почти мужчина, объяснил я, и хочу, чтобы ко мне относились как ко взрослому.

— Нет, — сказал отец — ты останешься здесь. Это только для мужчин. Я потом расскажу тебе, что там было.

Я расстроился, но понял отца. Ни одному из моих друзей не позволялось присутствовать на собрании. По крайней мере, я из первых рук узнаю все новости, когда отец вернется домой.

Он отсутствовал пару часов. Мама как раз закончила готовить восхитительную рыбу на ужин, когда раздался стук в дверь черного хода. Я чуть приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, кто там, и увидел капитана Шай — того самого человека, который арестовал отца два года назад.

— Отец дома?

— Нет, его нет.

— Тогда открывай.

Я растерялся и распахнул дверь. Капитан Шай был вежлив, как будто он впервые пришел за отцом, но я мог поспорить, что он не поверил мне. Он спросил, можно ли осмотреть помещение, но я знал, что этот вопрос был риторическим — запретить ему я не мог. Пока солдаты обыскивали дом, переходя из комнаты в комнату, заглядывая в туалеты и за двери, я желал только одного — хоть как-нибудь задержать отца. Тогда у нас не было мобильного телефона, так что я не мог предупредить его. Но чем больше я думал, тем отчетливее понимал, что все было бесполезно. Отец в любом случае вернулся бы — рано или поздно.

— Так, всем вести себя тихо, — сказал капитан Шай солдатам, расположившимся снаружи. Все они притаились в кустах и за строениями, ожидая отца. Подавленный чувством собственной беспомощности, я сел за стол и стал слушать. Спустя некоторое время громкий голос крикнул: «Стоять!» Затем последовали звуки шагов и мужские голоса. Все это не предвещало ничего хорошего. Неужели отцу придется отправиться обратно в тюрьму?

Через несколько минут он вошел в дом, качая головой и виновато улыбаясь.

— Они снова забирают меня, — сказал отец, целуя мать и потом каждого из нас. — Не знаю, надолго ли. Будьте молодцами. Заботьтесь друг о друге.

Потом он надел пиджак и вышел, а его жареная рыба осталась лежать, остывая на тарелке.

И снова к нам стали относиться как к беженцам даже те люди, которых отец пытался защитить. Некоторые спрашивали об отце с притворным беспокойством, но мне было ясно, что на самом деле им все равно.

Хотя мы знали, что отца посадили в израильскую тюрьму, никто не мог сказать нам, в какую именно. Мы провели три месяца, разыскивая его по всем тюрьмам, пока, наконец, не услышали, что он содержится в специальном учреждении, где они допрашивают наиболее опасных людей. Почему? Я не мог понять. ХАМАС не занимался терактами. У его членов даже не было оружия.

Когда мы нашли отца, израильские чиновники разрешили нам свидания — раз в месяц по тридцать минут. Одновременно могли зайти только два посетителя, поэтому мама водила нас по очереди. Когда я пришел к отцу в первый раз, то удивился его длинной бороде и изможденному виду. Но все равно я был несказанно рад снова видеть его, пусть даже таким. Он никогда не жаловался. Он только хотел знать, как у нас дела, и просил рассказывать ему все очень подробно.

Во время одного из посещений он передал мне коробку леденцов. Он объяснил, что заключенным дают по одной конфетке в день, и вместо того, чтобы их съесть, собирал конфеты для нас. Мы бережно хранили фантики до тех пор, пока отца не отпустили на волю.

Наконец этот долгожданный день наступил. Мы не знали, что его освободят, и когда он вдруг появился на пороге дома, облепили его со всех сторон, боясь поверить в реальность происходящего. Новость о его возвращении разлетелась мгновенно, и следующие шесть часов наш дом был полон народу. Пришло так много людей поздравить его, что мы опустошили все свои запасы воды, преподнося каждому гостю по глотку. Меня переполняла гордость, когда я наблюдал восхищение моим отцом, которое было написано на лицах пришедших. Но в то же время я был зол. Где были все эти люди, когда он сидел в тюрьме?

Проводив последнего гостя, отец сказал мне: «Я работаю не для того, чтобы эти люди любили меня, хвалили меня, заботились обо мне или о моей семье. Я работаю во имя Аллаха. И я знаю, что все вы платите такую же высокую цену, как и я. Вы тоже слуги Аллаха и должны быть терпеливы».

Я понял его, но мне было интересно: подозревал ли он о тяжести нашего положения в свое отсутствие?

Во время нашего разговора раздался стук в дверь. Израильтяне арестовали его снова.

Глава седьмая

РАДИКАЛ

1990–1992

В августе 1990 года, когда отец сидел в тюрьме в третий раз, Саддам Хусейн захватил Кувейт.

Казалось, палестинцы сошли с ума от счастья. Все бегали по улицам, ликовали и глядели на небо в ожидании дождя из ракет, который, несомненно, обрушится на Израиль. Наши братья наконец пришли к нам на помощь! Они собирались смертельно поразить Израиль, в самое сердце. Вскоре оккупации придет конец.

Боясь повторения газовой атаки 1988 года, в которой погибли пять тысяч курдов, израильтяне выдали каждому горожанину по противогазу. Палестинцы же получили один противогаз на семью. У матери он был, но мы, семеро детей, оказались без защиты. Так что пришлось нам проявить изобретательность и смастерить маски своими руками. Кроме того, мы купили куски нейлона и приклеили их скотчем на окна и двери. Но, проснувшись утром, обнаружили, что из-за высокой влажности весь скотч отклеился.

Мы не отрывались от телевизора и радовались каждому предупреждению о приближающихся ракетных атаках. Мы забирались на крышу, чтобы посмотреть, как ракеты освещают Тель-Авив. Но ничего не было видно. «Наверное, Аль-Бирех не лучшее место для наблюдения», — подумал я и решил отправиться в дом своего дяди Дауда, в Аль-Джанию, где все пространство до самого побережья Средиземного моря отчетливо просматривалось. Младший брат Сохайб увязался за мной. С крыши дядиного дома мы увидели первую ракету. Конечно, это было всего лишь пламя, но вид был потрясающим!

Когда в новостях сообщили о том, что территории Израиля достигли около сорока ракет, но погибли только два человека, мы не сомневались, что правительство лжет. Как выяснилось, оно говорило правду. Иракцы модифицировали свои ракеты, чтобы увеличить дальность полета, но при этом сильно теряли в мощности зарядов и точности стрельбы.

Мы жили у дяди Дауда до тех пор, пока вооруженные силы ООН не отправили Саддама Хусейна обратно в Багдад. Я был зол и горько разочарован.

«Почему война закончилась? Израиль не побежден. Мой отец все еще в израильской тюрьме. У Ирака еще есть ракеты!»

Конечно, все палестинцы были раздосадованы. После десятилетий оккупации — настоящая война, с настоящими боеголовками, летящими в Израиль.

* * *

Отца освободили вскоре после окончания конфликта в Персидском заливе. Когда он вернулся домой, мама сказала ему, что хочет продать золото, бывшее ее приданым, купить землю и взять кредит, чтобы построить собственный дом. В то время нам приходилось снимать жилье, и в отсутствие отца хозяин обманывал нас, грубо и жестоко вел себя с матерью.

Отец был тронут тем, что она так легко готова расстаться со столь дорогими для нее вещами, но боялся, что не сможет выплачивать кредит, потому что в любой момент может опять оказаться в тюрьме. Тем не менее они решили не упускать своего шанса, и в 1992 году мы построили дом в Бетунии, близ Рамаллы, где мои родные живут и по сей день. Мне в это время было четырнадцать лет.

Бетуния оказалась более спокойным местом, чем Аль-Бирех или Рамалла. Я ходил в мечеть около нашего нового дома и вступил в группу, где мы изучали Коран и принципы, которые, по мнению лидеров, приведут к образованию глобального исламского государства.

Через несколько месяцев после переезда отца арестовали снова. Часто ему даже не предъявляли конкретного обвинения. Поскольку мы были на оккупированной территории, законы военного времени позволяли израильскому правительству арестовывать людей просто по подозрению в терроризме. Как религиозный и политический лидер мой отец был крупной мишенью.

Все это напоминало замкнутый круг, и, хотя в то время мы еще об этом не знали, аресты, освобождения и новые аресты повторялись еще многие годы, каждый раз погружая семью в нарастающее напряжение. Между тем ХАМАС становился все более жестоким и агрессивным, поскольку его молодежь давила на руководство, требуя активных действий и твердых решений.

— Израильтяне убивают наших детей! — кричали они. — Мы бросаем камни, а они расстреливают нас из автоматов. Мы в оккупации. ООН, все международное сообщество, каждый свободный человек в мире осознает наше право на борьбу. Сам Аллах, да восславится Его имя, требует этого. Так чего же мы ждем?

Большинство акций в те дни проводились по инициативе отдельных людей, а не организации. Лидеры ХАМАС потеряли контроль над своими подопечными, которые реализовывали свои личные планы. Целью моего отца была исламская свобода, он считал, что с Израилем нужно бороться, чтобы обрести свободу. Но для молодых хамасовцев борьба стала самоцелью.

Сколь бы ни было опасно на Западном берегу, в Газе дела шли еще хуже. Из-за географического положения доминирующее влияние на Газу оказали фундаменталисты из египетской организации «Братья-мусульмане». Свою лепту внесла и скученность людей. Газа была одним из наиболее густонаселенных мест на Земле; на территории около трехсот шестидесяти квадратных километров располагался лагерь беженцев с населением более миллиона человек.

Семьи вешали документы на недвижимость и ключи от домов на стену как молчаливое свидетельство и ежедневное напоминание о том, что когда-то у них были собственные дома и прекрасные фермы — собственность, отобранная Израилем в качестве трофея прошлых войн. Это была идеальная среда для вербовки новых членов. Беженцы имели сильную мотивацию и были всегда свободны. Они подвергались гонениям не только со стороны израильтян, но и со стороны палестинцев, своего же народа, которые считали их гражданами второго сорта. Беженцев также называли захватчиками, поскольку их лагеря были построены на землях соседей.

Большинство нетерпеливых юных активистов ХАМАС были выходцами из лагерей беженцев. Один из них — Имад Акель. Младший в семье, Имад учился на фармацевта, когда ему пришлось столкнуться с несправедливостью и крушением надежд. Он раздобыл ружье, убил нескольких израильских солдат и забрал их оружие. Другие последовали его примеру, авторитет Имада вырос. Действуя независимо, Имад основал маленькую военную единицу и переехал на Западный берег, который предоставлял больше возможностей и пространства — здесь было где развернуться. От людей я знал, что ХАМАС очень гордится Имадом, хотя тот вовсе не принадлежал к организации. Тем не менее лидеры ХАМАС не хотели смешивать боевые действия с другой деятельностью. Поэтому они присоединили к организации самостоятельное боевое крыло — «Бригады Изз ад-Дин Аль-Кассама» — и сделали Имада его главой.

Теперь ХАМАС был вооружен. Когда на смену камням, граффити и «коктейлю Молотова» пришли винтовки и автоматы, перед Израилем встала проблема, с которой он не сталкивался раньше. Одно дело — отвечать на удары ООП из Иордании, Ливана и Сирии, и совсем другое, когда они наносятся изнутри, со своей земли.

Глава восьмая

РАЗДУВАЯ ПЛАМЯ

1992–1994

13 декабря 1992 года пять членов «Бригады Изз ад-Дин-Аль-Кассама» похитили около Тель-Авива израильского пограничника Ниссима Толедано. Они потребовали, чтобы Израиль освободил шейха Ахмеда Ясина. Израиль ответил отказом. Спустя два дня было найдено тело Толедано, и Израиль начал тотальную охоту на ХАМАС. Немедленно были арестованы более тысячи шестисот палестинцев. Затем Израиль принял решение тайно депортировать четыреста пятнадцать лидеров ХАМАС, «Исламского джихада» и членов ассоциации «Братья-мусульмане». Среди них был мой отец, который все еще сидел в тюрьме, и три его брата.

В тот момент мне было только четырнадцать лет, и никто из нас не знал, что происходит. Когда информация стала просачиваться, мы по кусочкам восстановили картину и поняли, что отец, скорее всего, находится в той многочисленной группе учителей, религиозных лидеров, инженеров и социальных работников, которых в наручниках и с завязанными глазами погрузили в автобусы. Через несколько часов после того, как эта история всплыла наружу, адвокаты и представители правозащитных организаций начали посылать ходатайства. Автобусы были остановлены, и Верховный суд Израиля в пять часов утра собрался на экстренное заседание для рассмотрения правовых вопросов. Следующие четырнадцать часов (именно столько продолжалось заседание) моего отца и других депортируемых держали в автобусах. Без еды. Без воды. Без туалета. Наручники и повязки не снимали. В конце концов, суд поддержал правительство, и автобусы вновь двинулись на север. Позже мы узнали, что людей отвезли на заснеженную безлюдную землю в южном Ливане. Хотя на дворе стояла середина суровой зимы, людей бросили там без крыши над головой и без пищи. Ни Израиль, ни Ливан не позволили гуманитарным организациям доставить туда продукты питания и лекарства. Бейрут отказался принять больных и раненых в местные больницы.

18 декабря Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 799, требующую «безопасного и незамедлительного возвращения на оккупированные территории всех депортированных лиц». Израиль ответил отказом. Мы всегда могли навестить отца в тюрьме, но поскольку ливанская граница была закрыта, у нас не было возможности повидаться с ним в ссылке. Через пару недель мы, наконец, увидели его по телевизору — впервые с момента депортации. По-видимому, члены ХАМАС выбрали его генеральным секретарем лагеря, вторым лицом после Абдель Азиз аль-Рантисси, другого лидера ХАМАС.

С тех пор мы каждый день смотрели новости, надеясь, что на экране мелькнет лицо отца. Иногда мы действительно видели его, он стоял с мегафоном и давал инструкции другим депортированным. Весной ему даже удалось отправить нам письмо и фотографии, сделанные репортерами и сотрудниками гуманитарных организаций. Вскоре ссыльным разрешили пользоваться мобильными телефонами, и мы получили возможность говорить с отцом по нескольку минут один раз в неделю.

Надеясь пробудить у мира симпатию к ссыльным, журналисты брали интервью у членов их семей. Моя сестра Тасним заставила плакать весь мир, пронзительно крича в камеру: «Baba! Baba!» [«Папа! Папа!»]. Постепенно наша семья становилась неофициальным представителем всех депортированных семей. Нас приглашали на акции протеста, в том числе и на демонстрацию перед окнами кабинета премьер-министра Израиля в Иерусалиме. Отец рассказывал нам потом, что очень гордился нами, а мы черпали надежду в поддержке людей всего мира, даже израильских миротворцев. Примерно через шесть месяцев мы услышали новость: ста одному депортированному позволят вернуться домой. Как и все остальные семьи, мы отчаянно надеялись, что отец попадет в эту сотню.

Но он не попал.

На следующий день мы пошли на встречу с героями, вернувшимися из Ливана, желая узнать что-нибудь об отце. Но они сказали нам только то, что он здоров и скоро будет дома. Прошло еще три месяца, прежде чем Израиль разрешил оставшимся ссыльным вернуться к семьям. Мы были на седьмом небе от счастья.

В назначенный день мы, сгорая от нетерпения, стояли у стен тюрьмы в Рамалле, откуда должны были выпустить оставшихся ссыльных. Вышли десять человек. Двадцать. Отца среди них не было. Последний мужчина прошел мимо нас, и солдаты сказали, что это все. Ни слова об отце, о его местонахождении. Другие семьи радостно повели своих родных по домам, мы же остались стоять одни среди ночи, не имея ни малейшего представления о том, где сейчас находится отец. Вернулись домой подавленные, расстроенные и встревоженные. Почему его не освободили вместе с другими депортированными? Где он теперь?

Наутро позвонил адвокат и рассказал, что отца и нескольких других депортированных вернули в тюрьму. По-видимому, сказал он, депортация привела к обратным результатам, нежели те, которых добивался Израиль. В ссылке отец и другие палестинские лидеры оказались в центре событий, вызвали всеобщую симпатию, поскольку их наказание расценивалось как неоправданное и ущемлявшее права человека. В арабском мире мужчины-ссыльные считались героями и поэтому приобрели еще большие влияние и вес в обществе.

Депортация имела еще одно неожиданное и неприятное для Израиля последствие. Заключенные воспользовались ссылкой, чтобы наладить беспрецедентные контакты между ХАМАС и «Хезболлой», главной исламской политической и военизированной организацией Ливана. Эта связь привела к важнейшим историческим и геополитическим последствиям. Отец и другие лидеры ХАМАС не раз тайком покидали лагерь, чтобы, избежав огласки, встретиться с лидерами «Хезболлы» и «Братьев-мусульман» (они никогда бы не смогли этого сделать, находясь на палестинских территориях).

Пока отец и многие его соратники были в Ливане, у наиболее радикально настроенных членов ХАМАС оказались развязаны руки, и их атаки стали более яростными, чем прежде. И по мере того, как эти молодые радикалы выдвигались на главные роли в ХАМАС, пропасть между ХАМАС и ООП становилась все шире.

Примерно в то же время состоялись секретные переговоры между Израилем и Ясиром Арафатом, в результате которых в Осло было подписано Соглашение 1993 года. 9 сентября Арафат написал письмо премьер-министру Израиля Ицхаку Рабину, в котором официально заявил о признании своей организацией Израиля и отказался от «терроризма и других актов жестокости».

Затем Рабин официально признал ООП «представителем палестинского народа», а президент США Билл Клинтон отменил запрет на контакты с этой организацией. 13 сентября весь мир замер в изумлении при виде фотографии Арафата и Рабина, пожимавших друг другу руки в Белом доме. Социологический опрос, проведенный в то время, показал, что подавляющее большинство палестинцев, проживающих на Западном берегу и в секторе Газа, поддерживают положения Соглашения, также известного как «Декларация принципов». Этот документ привел к созданию Палестинской автономии, призвал к выводу израильских войск из сектора Газа и Иерихона, открыл двери для возвращения Арафата и ООП из ссылки в Тунисе.

Но мой отец выступил против Соглашения. Он не верил Израилю или ООП и поэтому не испытывал доверия к процессу мирного урегулирования ситуации в целом. Другие лидеры ХАМАС, объяснял он, имеют свои собственные причины для противостояния, в том числе то, что мирное соглашение на самом деле может оказаться смертельным! Мирное сосуществование будет означать конец ХАМАС. С их точки зрения, организация не может процветать в мирной атмосфере. Другие группы сопротивления также были заинтересованы в продолжении конфликта. Сложно достичь мира, если в одной точке сходится столько различных целей и интересов, поэтому военные действия продолжались:

• 24 сентября 1994 года во фруктовом саду близ Басры членами ХАМАС зарезан израильтянин;

• двумя неделями позже Народный фронт освобождения Палестины и «Исламский джихад» взяли на себя ответственности за смерть двух израильтян в Иудейской пустыне;

• еще через две недели боевики ХАМАС застрелили двух солдат АОИ недалеко от израильского поселения в Газе.

Но ни одно из этих убийств не имело такого резонанса в мировой прессе, как резня в Хевроне, случившаяся 25 февраля 1994 года.

Во время еврейского праздника Пурим и священного месяца мусульман Рамадан израильский врач американского происхождения Барух Гольдштейн зашел в мечеть Аль-Харам аль-Ибрагими (мечеть Ибрагима) в Хевроне, где, по местному преданию, похоронены Адам и Ева, Абрам и Сара, Исаак и Ребекка и Иаков и Лия. Без предупреждения Гольдштейн открыл огонь, убив двадцать девять молившихся палестинцев и ранив больше сотни, прежде чем был забит до смерти разъяренной, обезумевшей толпой.

Мы сидели и наблюдали через объектив камеры, как из священного места один за другим выносили окровавленные трупы. Я был подавлен. Казалось, все вокруг движется будто в замедленной съемке. Был момент, когда сердце мое переполнила лютая ярость, какой мне не приходилось испытывать никогда прежде, она сначала испугала, а затем успокоила меня. В следующую минуту я окаменел от горя. Потом вдруг опять почувствовал прилив злобы — и снова онемел. И это испытывал не я один. Казалось, эмоции каждого человека на оккупированных территориях накалялись и отступали в этом нереальном ритме, отнимая все наши силы.

Поскольку Гольдштейн был одет в израильскую военную форму, а солдат АОИ в городе было меньше, чем обычно, палестинцы решили, что его подослало или, по крайней мере, покрывало правительство в Иерусалиме. Но нам было все равно, кем он был в действительности — озверевшим солдатом или сумасшедшим поселенцем. ХАМАС теперь умел принимать кардинальные решения. Он думал только о мести за это вероломство.

6 апреля машина, начиненная взрывчаткой, врезалась в автобус в Афуле, убив восемь и ранив сорок четыре человека. ХАМАС объявил этот теракт возмездием за Хеврон. В тот же день боевики ХАМАС напали на автобусную остановку близ Ашдода, в результате двое израильтян были застрелены, четверо — ранены.

Неделей позже Израиль столкнулся с новым явлением — первым террористом-смертником. Утром 13 апреля 1994 года, в среду, в тот же день, когда отца наконец отпустили из тюрьмы после ссылки в Ливан, 21-летний Амар Салах Диаб Амарна вошел на автобусную станцию в городе Хадера, расположенном в центральной части Израиля, между Хайфой и Тель-Авивом. В руках он нес сумку, в которой лежали мелкие железки и около двух килограммов самодельной взрывчатки — перекиси ацетона. В 9.30 он сел в автобус, следующий в Тель-Авив. Через десять минут, когда автобус выехал со станции, он поставил сумку на пол, и она взорвалась. Шрапнель разорвала пассажиров в автобусе, убив шестерых и ранив тридцать человек. Еще одна самодельная бомба сработала в тот момент, когда прибыли спасатели. Это был «второй из пяти терактов», запланированных как акт возмездия за Хеврон, позднее пояснил ХАМАС в своей брошюре.

Я гордился ХАМАС и воспринимал эти теракты как огромную победу над израильскими оккупантами. В пятнадцать лет мне все казалось либо черным, либо белым. Есть друзья и есть враги, есть плохие и есть хорошие. И плохие заслужили то, что имеют. Я знал, что может сделать с человеческим телом двухкилограммовая бомба, начиненная гвоздями и шарикоподшипниками, и надеялся, что эти послания будут понятны израильскому обществу.

Так и произошло.

На место каждого взрыва смертника приезжали добровольцы в жилетках ядовитого желтого цвета — ортодоксальные евреи из организации по розыску и опознанию жертв терактов (ЗАКА). Они занимались поиском и сбором фрагментов тел погибших, в том числе неевреев и самого смертника. Останки затем отвозились в криминалистический центр в Яффе. Патологоанатомы собирали по кусочкам все, что осталось от людей, для проведения опознания. Зачастую определить принадлежность останков можно было только с помощью теста ДНК.

Родственники, которым не удалось найти своих близких среди раненых в местных госпиталях, направлялись в Яффу, откуда возвращались, убитые горем.

Патологоанатомы советовали родным не смотреть на останки, убеждая их, что лучше запомнить своих родных живыми. Но большинство людей все же хотели в последний раз прикоснуться к телу, даже если от него ничего не осталось, кроме ступни.

Поскольку еврейский закон требует, чтобы похороны проходили в день смерти человека, сначала хоронили крупные части тел. Остальное добавляли позднее, после того, как опознание подтверждалось тестом ДНК, бередя раны несчастных родственников.

Хотя инцидент в Хадере стал первым официальным терактом, на самом деле это была уже третья попытка, часть периода проб и ошибок, в течение которого специалист по взрывным устройствам, член ХАМАС Яхья Аяш совершенствовал свои бомбы и учился на инженера в университете Бирзет. Он не был ни радикальным мусульманином, ни фанатиком-националистом. Он озлобился после того, как правительство Израиля отказало ему в просьбе продолжить учебу за границей. В отместку Аяш начал изготавливать взрывные устройства, стал героем палестинского народа и одним из злейших врагов Израиля.

Кроме двух провалившихся попыток и терактов 6 и 13 апреля, Аяш в конечном счете повинен в смерти, по крайней мере, тридцати девяти человек, погибших во время еще пяти взрывов. Своими знаниями он делился с другими, например со своим другом Хасаном Саламехом.

* * *

Во время войны в Персидском заливе Ясир Арафат выступил на стороне Саддама Хусейна, вторгшегося в Кувейт, что привело к охлаждению отношений как с Соединенными Штатами, так и с арабскими странами, которые поддерживали возглавляемую США коалицию. Эти государства впоследствии стали направлять финансовую помощь не в ООП, а в ХАМАС.

Однако благодаря успеху, последовавшему за Соглашением, достигнутым в Осло, Арафат снова был на коне. И в следующем году он разделил Нобелевскую премию мира с премьер-министром Израиля Ицхаком Рабином и министром иностранных дел Израиля Шимоном Пересом.

В Соглашении содержалось требование о создании Палестинской автономии на Западном берегу и в секторе Газа во главе с Арафатом. 1 июля 1994 года Арафат прибыл в сектор Газа, в город Рафах, где проходит граница с Египтом, и обосновался там.

«Национальное единство, — сказал он, обращаясь к толпам, приветствовавшим его возвращение из ссылки, — это… наш щит, наш щит от других народов. Единство. Единство. Единство»{3}.

Но палестинские террористы были далеки от идеи объединения.

ХАМАС и его сподвижники были недовольны, что Арафат тайно встречался с руководителями Израиля и пообещал, что палестинцы больше не будут бороться за самоопределение. Наши мужчины все еще сидели в израильских тюрьмах. У нас не было Палестинского государства. Единственная имеющаяся автономия — это Иерихон, маленький, ничем не примечательный городишко на Западном берегу, и Газа, огромный, перенаселенный лагерь беженцев на побережье.

И вот теперь Арафат сидел за одним столом с израильтянами и пожимал им руки. «А как же пролитая кровь убитых палестинцев? — спрашивали мы друг друга. — Неужели он так дешево ее ценит?»

И все же некоторые отдавали Арафату должное, признавая, что Палестинская автономия, по крайней мере, дала нам Газу и Иерихон. А что дал нам ХАМАС? Освободил ли он хоть одну крошечную деревушку?

Возможно, в словах этих людей был здравый смысл. Но ХАМАС не доверял Арафату главным образом потому, что тот был готов согласиться на создание Палестинского государства на территории Израиля, вместо того чтобы восстановить палестинские территории, существовавшие еще до появления государства Израиль.

Арафат и его сторонники, когда их прижали к стенке, защищались: «Чего вы от нас хотите? Несколько десятилетий мы воевали с Израилем и поняли, что победить невозможно. Мы отступили из Иордании и Ливана и закончили свой путь более чем в двух тысячах километрах отсюда, в Тунисе. Международное сообщество было против нас. У нас не было мощи. Советский Союз развалился, и США остались единственной мировой державой. И эта держава поддерживала Израиль. Нам представилась возможность вернуть все, что мы имели до Шестидневной войны 1967 года, и управлять самим. Мы согласились».

Через несколько месяцев после переезда в Газу Арафат впервые посетил Рамаллу. Отец в числе десятков религиозных, политических деятелей и бизнесменов стоял среди встречающих. Когда глава ООП подошел к отцу, то поцеловал ему руку, тем самым признавая его религиозным и политическим лидером.

В течение года отец и другие руководители ХАМАС часто встречались с Арафатом в городе Газа, пытаясь примирить и объединить ХАМАС и Палестинскую автономию. Но переговоры зашли в тупик, и ХАМАС в конце концов отказался участвовать в мирном процессе. Наша идеология и наши цели были слишком далеки Друг от друга, чтобы примирение было возможным.

Превращение ХАМАС в полноценную террористическую организацию завершилось. Многие его члены поднялись вверх по лестнице ислама и достигли ее вершины. Умеренные политические лидеры, такие, как мой отец, не осмелились сказать боевикам, что те не правы. На каком основании они могли упрекнуть их в неправоте, ведь, по общему мнению, на стороне боевиков была сила Корана.

Хотя отец лично никогда никого не убивал, он приобщился к терроризму. И израильтяне, не способные найти и арестовать жестоких молодых боевиков, продолжали охотиться за легкой добычей, какой был мой отец. Думаю, они считали, что поскольку он — лидер ХАМАС, который устраивал все эти теракты, то его заключение под стражу положит конец кровопролитию. Но они никогда не пытались понять, что представлял собой ХАМАС на самом деле. И пройдет много лет, полных горя и боли, прежде чем они начнут понимать, что ХАМАС не являлся организацией в том смысле, в котором большинство людей понимает это слово, с уставом и иерархией. Это был дух, идея. Вы не можете уничтожить идею. ХАМАС как плоский червь: на месте отсеченной головы вырастает новая.

Беда была в том, что основная идея и цель ХАМАС были иллюзией. Сирия, Ливан, Ирак, Иордания и Египет неоднократно пытались сбросить Израиль в море и создать на этой земле Палестинское государство, но терпели поражение. Даже Саддаму Хусейну с его ракетами это не удалось. Чтобы миллионы палестинских беженцев могли вернуть дома, фермы и собственность, которую они потеряли более полувека назад, Израилю пришлось бы практически поменяться с ними местами. И поскольку было ясно, что этого никогда не произойдет, ХАМАС напоминал Сизифа — героя древнегреческого мифа, приговоренного богами поднимать в гору тяжелый камень, который, едва достигнув вершины, каждый раз скатывался вниз, так и не достигнув цели.

Тем не менее даже те, кто осознавал невозможность выполнения миссии ХАМАС, цеплялись за веру, что однажды Аллах разобьет Израиль, даже если для этого потребуется чудо.

Израиль считал националистов ООП обычной политической проблемой, требующей политического решения. ХАМАС, напротив, придавал проблеме Палестины исламский оттенок, делая ее религиозной. И такая проблема могла быть снята только с помощью религиозного решения, а это означало, что она не будет снята никогда, так как мы искренне верили, что земля Израиля принадлежит Аллаху. Круг замкнулся. Конец дискуссии. ХАМАС видел проблему не в политике правительства Израиля, а в самом факте существования государства Израиль.

Так что же отец? Он тоже стал террористом? Однажды днем я читал газету, пестревшую заголовками о последнем теракте с участием смертника (или «операции мученика», как называли их некоторые члены ХАМАС), в результате которого погибло много мирных жителей, в том числе женщин и детей. В моей голове не укладывалось, как отец, с его мягкостью и добротой, мог возглавлять организацию, которая занимается подобными вещами. Я показал отцу газету и спросил, что он об этом думает.

«Как-то раз, — ответил он, — я вышел на улицу, и мне на руку сел комар. Я дважды подумал, убивать его или нет. И я не смог убить его».

С помощью этого иносказания он дал мне понять, что никогда лично не принимал участия в подобного рода беззаконных убийствах. Но мирные жители Израиля — это не комары.

Нет, мой отец не мастерил бомб, не привязывал их ремнями к телам смертников, не выбирал мишени. Но годы спустя я вспомнил об этом его ответе, когда прочитал в христианской Библии историю о том, как молодого невинного Стефана насмерть забили камнями. Там говорится: «Савл был там, одобряя убиение его» (Деяния, 8:1).

Я глубоко любил отца, восхищался им и теми идеалами, которые он отстаивал. Но будучи человеком, не способным причинить вред комару, он, очевидно, нашел способ дать рациональное объяснение идее о том, что было бы прекрасно, если бы кто-нибудь другой убивал людей, разрывая их на части, но чтобы при этом его собственные руки остались бы незапятнанными.

В тот момент мое отношение к отцу осложнилось.

Глава девятая

ОРУЖИЕ

зима 1995 — весна 1996

После Соглашения, подписанного в Осло осенью 1993 года, международное сообщество ожидало, что Палестинская автономия будет держать ХАМАС под контролем. 4 ноября 1995 года я смотрел телевизор, когда вдруг программа прервалась выпуском новостей. Во время мирного шествия на площади Царей Израиля в Тель-Авиве стреляли в Ицхака Рабина. Это было очень серьезно. Через пару часов власти объявили, что он скончался.

«Ух ты! — воскликнул я вслух, ни к кому не обращаясь. — Палестинская группировка смогла уничтожить премьер-министра Израиля! Давно бы так».

Я был чрезвычайно рад этой смерти и тому вреду, который она должна была нанести ООП и всей этой «гнилой» капитуляции перед Израилем.

Потом раздался телефонный звонок. Голос звонившего я узнал сразу. Это был Ясир Арафат, и он просил к телефону отца. Я слышал, как отец говорил с ним. Разговор был коротким; отец был вежлив, предупредителен и по большей части соглашался со всем, что говорил Арафат на другом конце линии.

— Понял, — сказал он. — До свидания.

Затем он повернулся ко мне.

— Арафат попросил, чтобы мы постарались удержать ХАМАС от бурного ликования по поводу смерти премьер-министра, — сказал он. — Убийство стало огромной потерей для Арафата, потому что он уважал Рабина за то, что тот проявил мужество, вступив в мирные переговоры с ООП.

Позднее мы узнали, что Рабина убил вовсе не палестинец. Ему в спину стрелял израильский студент-юрист. Многих бойцов ХАМАС расстроила эта новость, а мне лично показалось забавным, что у еврейского фанатика была такая же цель, что у ХАМАС.

Убийство поставило под угрозу и без того шаткий мир, и мировое сообщество усилило давление на Арафата, чтобы он взял под контроль палестинские территории. Разумеется, ему пришлось предпринять тотальные карательные меры в отношении ХАМАС. К нам в дом пришли полицейские Палестинской автономии, попросили отца собрать вещи, увели его и посадили под замок на территории резиденции Арафата, всегда относившегося к отцу с уважением и добротой.

И все же впервые одни палестинцы сажали в тюрьму других палестинцев. Это было ужасно, но, по крайней мере, они обращались с отцом почтительно. В отличие от других арестованных он получил удобную комнату, и Арафат навещал его время от времени для обсуждения различных вопросов.

Вскоре вся верхушка ХАМАС, помимо тысяч обычных членов, была заперта в палестинских тюрьмах. Многих пытали, чтобы получить информацию. Некоторые умерли. Те же, кто избежал ареста, скрылись и возобновили теракты против Израиля.

Теперь у моей ненависти было несколько объектов. Я ненавидел Палестинскую автономию и Ясира Арафата, я ненавидел Израиль и палестинцев-немусульман. Почему мой отец, горячо любящий Аллаха и свой народ, должен платить столь высокую цену, а такие безбожники, как Арафат и его ООП, отдали великую победу евреям, которых Коран приравнивает к свиньям и обезьянам. А международное сообщество аплодирует Израилю, который борется с терроризмом, оправдывая свое право на существование.

Мне было семнадцать, и от поступления в высшую школу меня отделяли лишь несколько месяцев. Во время каждого посещения отца, когда я приносил ему из дома еду и разные вещи, чтобы как-то скрасить его пребывание в тюрьме, он наставлял меня:

— Твоя единственная и главная задача сейчас — сдать экзамены. Сосредоточься на школе. Не беспокойся обо мне. Я не хочу, чтобы ты занимался чем-то посторонним в ущерб учебе.

Но жизнь больше ничего не значила для меня. Я не мог думать ни о чем ином, кроме вступления в боевое крыло ХАМАС и мести Израилю и Палестинской автономии. Я помнил все, что мне пришлось увидеть в жизни. Неужели вся эта борьба, все эти жертвы закончатся дешевым миром с Израилем? Если бы я погиб сражаясь, то, по крайней мере, я умер бы как мученик и попал на небеса.

Отец никогда не учил меня ненавидеть, но я не знал, как избавиться от ненависти. Хотя он страстно боролся с оккупацией и, как я думаю, без тени сомнения отдал бы приказ о нанесении ядерного удара по Израилю, будь у него бомба, он никогда не высказывался против еврейского народа, в отличие от некоторых расистски настроенных лидеров ХАМАС. Его больше интересовал ислам, нежели политика. Аллах возложил на нас миссию искоренить иудеев, и отец, не раздумывая, принял ее, хотя он не имел ничего личного против них.

«Как ты относишься к Аллаху? — спрашивал он меня всякий раз, когда я навещал его. — Ты молился сегодня? Просил Его? Беседовал с Ним?»

Он никогда не говорил: «Я хочу, чтобы ты стал достойным моджахедом». Его наставления, обращенные ко мне как к старшему сыну, всегда звучали так: «Почитай мать, Аллаха и свой народ».

Я не понимал, как он мог быть таким милосердным и всепрощающим, даже по отношению к солдатам, которые снова и снова арестовывали его. Он относился к ним как к детям. Когда я приносил отцу еду, он часто приглашал охрану присоединиться к трапезе и делил поровну мясо и рис, специально приготовленные для него мамой. Спустя несколько месяцев даже охранники полюбили его. Мне было легко любить его, но в то же время он был довольно сложным человеком — понять его порой было трудно.

Во мне кипела ярость и жажда мести, и я начал рыскать в поисках оружия. К тому времени его можно было достать на территориях только за большие деньги, но я был всего лишь бедным школьником.

Мой одноклассник Ибрагим Кисвани, живший в деревни близ Иерусалима, разделял мои чувства и сказал мне, что он мог бы найти немного денег, их вряд ли хватит на автомат, но несколько дешевых винтовок или, скажем, пистолет мы купить сможем. Я спросил двоюродного брата Юсефа Дауда, не знает ли он, где можно достать винтовки.

Юсеф и я не были близки, но я слышал, у него имелись связи, которых не было у меня.

— У меня есть парочка друзей в Наблусе, они могли бы помочь, — сказал он. — А что ты собираешься делать с этими винтовками?

— В каждом доме есть оружие, — соврал я. — Пусть будет и у нас — вдруг придется защищать семью.

Ну, по большому счету, мои слова не были ложью. Ибрагим жил в деревне, где каждая семья действительно имела оружие для самозащиты.

Однако я был одержим жаждой мести, мне казалось, что это будет круто — подросток с винтовкой. Школу я совсем забросил. Зачем учиться в этой безумной стране?

Наконец однажды днем мне позвонил брат Юсеф.

— Все в порядке, мы едем в Наблус. Я знаю паренька, который работает на секретную службу Палестинской автономии. Думаю, он достанет кое-что для нас, — сказал он.

Когда мы приехали в Наблус, в дверях маленького дома нас встретил мужчина и провел внутрь. Там он показал нам автомат марки «Карл Густав» М-45 шведского производства и его египетскую версию «Порт Саид». Мы отправились в уединенное место в горах, где он показал, как все это работает. Когда он спросил меня, не хочу ли я попробовать, сердце вдруг бешено заколотилось. Я никогда не стрелял из автомата и испугался.

— Нет, я вам верю, — пролепетал я.

Я купил пару автоматов и пистолет. Спрятал их в дверце машины, предварительно опрыскав ее настойкой черного перца, чтобы сбить со следа израильских собак, которые ищут оружие на пропускных пунктах.

Вернувшись в Рамаллу, я тут же позвонил Ибрагиму.

— Привет, я кое-что достал!

— Да ну, правда?

— Ага.

Мы знали, что произносить такие слова, как «винтовки» или «оружие», было опасно, потому что, вполне вероятно, израильтяне прослушивали все наши разговоры. Мы договорились о времени, когда Ибрагим заберет у меня свою долю «кое-чего», и быстро пожелали друг Другу спокойной ночи.

Стояла весна 1996 года. Мне только что исполнилось восемнадцать, и я был вооружен.

* * *

Однажды вечером мне позвонил Ибрагим, и по его голосу я понял, что он рассержен.

— Автоматы не работают! — заорал он в трубку.

— Что ты несешь? — крикнул я в ответ, уповая на то, что нас никто не подслушивает.

— Автоматы не работают, — повторил он. — Нас надули!

— Я не могу сейчас говорить, — быстро ответил я.

— Хорошо, я зайду к тебе вечером.

Когда он пришел, я тут же накинулся на него.

— Ты что, совсем спятил — говоришь о таких вещах по телефону? — волновался я.

— Я все понимаю, но они не работают. С пистолетом все в порядке, а автоматы не стреляют.

— Ладно, они не стреляют. А ты уверен, что знаешь, как ими пользоваться?

Он заверил меня, что умеет обращаться с оружием, и я пообещал разобраться. До экзаменов оставалось около двух недель, и у меня действительно не было времени на посторонние дела, но я все же предпринял попытку вернуть неисправные автоматы Юсефу.

— Это катастрофа, — пожаловался я ему при встрече. — Пистолет стреляет, а автоматы нет. Позвони своим друзьям в Наблус, чтобы мы, по крайней мере, смогли вернуть свои деньги.

Он обещал помочь.

Назавтра мой брат Сохайб сообщил мне новость, которая подействовала на меня как ледяной душ.

— Вчера вечером приходили люди из АОИ. Они искали тебя, — сказал он, и его голос звенел от напряжения.

Моей первой мыслью было: «Мы еще даже никого не убили!» Я был напуган, но одновременно почувствовал себя важной персоной, представлявшей опасность для Израиля. Когда я пришел навестить отца, он уже слышал, что меня ищут израильтяне.

— Что происходит? — спросил он строго. Я рассказал ему все как есть, и он пришел в бешенство. Однако было очевидно, что за его гневом скрываются разочарование и тревога.

— Все это очень серьезно, — объяснял он. — Зачем ты влез в это? Ты должен заботиться о матери, братьях и сестрах, а не бегать от солдат. Неужели ты не понимаешь, что они пристрелят тебя?

Я вернулся домой, собрал кое-какие вещи и учебники и попросил своих приятелей-студентов, членов «Братства», спрятать меня до тех пор, пока я не сдам экзамены и не закончу школу.

Ибрагим, очевидно, недооценивал серьезности моего положения. Он продолжал названивать, зачастую на мобильный телефон отца.

— Что случилось? Что с тобой происходит? Я отдал тебе все деньги и хочу получить их обратно.

Я рассказал ему о визите израильтян, а он стал вопить и нести какую-то опасную чушь. Я быстро отключил связь, прежде чем он успел еще глубже затянуть и себя, и меня. Но на следующий день израильские солдаты пришли и в его дом, устроили обыск и нашли пистолет. Естественно, Ибрагима тут же арестовали.

Я чувствовал себя полным ничтожеством. Я доверился человеку, которому не следовало доверять. Отец сидел в тюрьме, и он разочаровался во мне. Мама заболела от переживаний за меня. Мне нужно было готовиться к экзаменам. Меня искали израильтяне.

Что может быть хуже?

Глава десятая

СКОТОБОЙНЯ

1996

Несмотря на все принятые меры предосторожности, израильские силы безопасности все-таки выследили меня. Они прослушивали мои разговоры с Ибрагимом, и вот теперь я, в наручниках и с повязкой на глазах, валялся на полу под сидением военного джипа, изо всех сил пытаясь увернуться от прикладов солдат.

Джип остановился. Казалось, мы ехали несколько часов. Наручники глубоко врезались в запястья, когда солдаты подняли меня за руки и потащили по лестнице. Я не чувствовал кисти рук. Я слышал, как вокруг ходили люди и разговаривали на иврите.

Меня привели в маленькую комнату, сняли наручники и повязку. Щурясь от света, я пытался понять, где нахожусь. Комната была пуста, только в углу стоял небольшой стол. Интересно, что еще припасли для меня эти солдаты? Допрос? Новые побои? Пытки? Мне не пришлось долго гадать. Через несколько минут дверь открылась, и вошел молодой военный. В носу у него была серьга, и я узнал русский акцент. Это был один из тех, кто бил меня в джипе. Взяв за руку, он повел меня по длинным, запутанным коридорам в другую комнату, в которой находились прибор для измерения давления, монитор, компьютер и крошечный телевизор на стареньком столе. Непередаваемая вонь ударила мне в ноздри. Я подавился, чувствуя, что сейчас меня снова вырвет.

За нами вошел человек в белом халате, с усталым и несчастным видом. Казалось, он удивился, увидев мое разбитое лицо и глаз, увеличившийся вдвое по сравнению с обычным размером. Но если он и был обеспокоен моим самочувствием, то не показал этого. Многие ветеринары осторожнее обращаются со своими пациентами, чем этот врач со мной во время осмотра.

Вошел охранник, одетый в полицейскую форму. Он повернул меня спиной к себе, защелкнул наручники, а на голову натянул темно-зеленый колпак. И тут я понял, где источник вони. От колпака пахло так, будто его никогда не стирали. Он впитал в себя запах нечищеных зубов и гнилостное дыхание сотен заключенных. Я почувствовал позыв к рвоте и задержал дыхание. Но каждый раз, когда я размыкал губы, мерзкая тряпка лезла мне в рот. Я запаниковал, мне показалось, что я умру от удушья.

Охранник обыскал меня, забрал почти все, в том числе ремень и шнурки. Он схватил меня за колпак и потащил по коридорам. Направо. Налево. Снова налево. Направо. Опять направо. Я не знал, где я и куда меня ведут.

Наконец мы остановились, и я услышал, как он возится с ключом. Он открыл дверь, судя по звуку, толстую и тяжелую.

— Ступеньки, — предупредил он. Я понял, что спускаюсь вниз по небольшой лестнице. Через ткань колпака я мог различить какие-то вспышки света, подобные всполохам мигалок на крыше полицейской машины.

Охранник снял с меня колпак, и я увидел, что стою перед занавеской. Справа стояла корзина с такими же колпаками, как у меня. Мы подождали пару минут, пока голос с той стороны занавески не разрешил нам войти. Охранник надел мне на лодыжки кандалы, а на голову — другой колпак. Взявшись за его острый конец спереди, он потащил меня за занавеску.

Из вентиляционных отверстий струился холодный воздух, откуда-то доносилась оглушительная музыка. Я, должно быть, шел по очень узкому коридору, потому что то и дело натыкался на стены по обе стороны. Голова кружилась, я был измотан. Наконец, мы снова остановились. Солдат открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Затем он снял с меня колпак и ушел, затворив тяжелую дверь.

Я огляделся, в очередной раз оценивая обстановку. Клетушка размером около двух квадратных метров, на полу маленький матрас и два одеяла — свободного места почти не осталось. Тот, кто жил здесь до меня, свернул одно из одеял и клал себе под голову в качестве подушки. Я сел на матрас; он казался твердым, а одеяла пахли так же, как колпаки, которые надевали мне на голову. Я закрыл нос воротником рубашки, однако от одежды пахло рвотой. С потолка свисала тусклая лампочка, но выключателя я не увидел. Единственным окошком в камере служила маленькая дверца, проделанная в большой двери. Воздух липкий, пол мокрый, бетон покрыт плесенью. Повсюду кишели клопы. Все было вонючим, гнилым и мерзким.

Долгое время я сидел неподвижно, не зная, что делать. Хотелось в туалет, я встал и сделал шаг к ржавому унитазу в углу камеры. Закончив свои дела, нажал на ручку слива и тут же пожалел об этом. Слив не работал, и все содержимое унитаза пролилось на пол, залив матрас.

Я примостился на сухом конце и попытался собраться с мыслями. Вот где мне придется ночевать! Глаз отчаянно горел и пульсировал. В камере невозможно было дышать, от смрада горло сжимали спазмы. Стояла невыносимая жара, моя одежда пропиталась потом и прилипла к телу.

Я ничего не ел и не пил все это время. Козье молоко, которое дала мне мама, теперь прокисшее и свернувшееся, было размазано по штанам и рубашке. Из стены торчала труба, я повернул кран в надежде получить немного воды. Полилась жидкость, мутная и коричневая.

Сколько сейчас времени? Оставят ли меня здесь на всю ночь?

Голова раскалывалась. Я знал, что не смогу заснуть. Единственное, что мне оставалось, молиться Аллаху.

«Защити меня, — умолял я. — Спаси и верни к семье как можно быстрее».

Через толстую железную дверь откуда-то издалека доносилась громкая музыка, — одна и та же запись, снова, снова и снова. Я стал считать эти отупляющие повторы, чтобы не потерять счет времени.

Леонард Коэн пел раз за разом:

Меня приговорили к двадцати годам скуки

За попытку изменить систему изнутри.

Теперь я собираюсь, я собираюсь воздать им должное,

Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин{4}.

Где-то открывались и закрывались двери — много дверей. Постепенно звуки приближались. Потом кто-то открыл мою камеру, просунул внутрь голубой поднос и с шумом захлопнул дверь. Я посмотрел на поднос, стоявший прямо в жиже, выплеснувшейся из унитаза после моей неудачной попытки сходить в туалет. На нем лежало одно вареное яйцо, кусочек хлеба, три оливки и столовая ложка йогурта, пахнущего какой-то кислятиной. Там же стоял пластиковый стаканчик с водой, и когда я поднес его к губам, то с удивлением обнаружил, что вода ничем не пахла. Я отпил немного, а остатками воды вымыл руки. Я съел все, что было на подносе, но остался голодным. Интересно, это был завтрак? Который сейчас час? Я решил, что разгар дня.

Пока я пытался установить, сколько времени я нахожусь здесь, дверь камеры снова открылась. Кто-то или, скорее, что-то стояло там. Человек? Он был маленького роста, на вид лет семидесяти пяти и смахивал на горбатую обезьяну. Он закричал на меня с русским акцентом, проклиная меня, проклиная Бога, и плюнул мне в лицо. Я и представить себе не мог ничего более омерзительного.

Очевидно, это «нечто» было охранником, потому что он швырнул мне очередной вонючий колпак и велел надеть его на голову. Затем он схватился его за узкий конец и потащил меня по коридорам. Он открыл дверь в какую-то комнату, втолкнул меня внутрь и силой усадил на низкий пластиковый стульчик, похожий на стульчик для первоклассников в начальной школе. Стул был привинчен к полу.

Он застегнул наручники — одну руку просунул между ножек стула, другую — снаружи. Затем сковал ноги. Маленькое сидение было покатым, поэтому я вынужден был наклониться вперед. В отличие от моей камеры, в этой комнате стоял страшный холод. Я подумал, что, должно быть, кондиционер установлен на ноль градусов.

Я просидел так несколько часов, трясясь от холода, согнувшись под немыслимым углом, не имея возможности принять более удобную позу. Я старался дышать через вонючий мешок, не делая глубоких вдохов. Я был голоден, измотан, глаз совсем заплыл.

Дверь открылась, кто-то снял с меня колпак. Я с удивлением увидел человека в гражданском, не солдата и не охранника. Он присел на краешек стола. Моя голова оказалась как раз на уровне его коленей.

— Как тебя зовут?

— Мосаб Хасан Юсеф.

— Ты знаешь, где находишься?

— Нет.

Он покачал головой и произнес:

— Одни называют это место «Темная ночь», другие — Скотобойней. Ты вляпался по-крупному, Мосаб.

Я старался не проявлять никаких эмоций, глядя на пятно на стене позади этого человека.

— Как поживает отец в палестинской тюрьме? — спросил он. — Ему там больше нравится, чем у нас?

Я слегка пошевелился на своем сидении, по-прежнему отказываясь отвечать.

— Ты хотя бы понимаешь, что находишься в том же самом месте, где сидел твой отец после первого ареста?

Так вот куда я попал: центр дознания «Маскобийя» в западном Иерусалиме. Отец рассказывал мне об этом месте. Раньше это была русская православная церковь. Правительство Израиля превратило ее в объект строгого режима, где находилась штаб-квартира полиции, офисы и учреждение предварительного заключения Шин Бет.

В глубоких подвалах в древности держали кроликов, а теперь они служили тюрьмой. Черное, в потеках и пятнах, будто наводненное крысами средневековое подземелье, как их показывают в кино, «Маскобийя» имела плохую репутацию.

Теперь я страдал от тех же издевательств, которые пришлось пережить отцу. Те же самые люди пытали и били его несколько лет назад. Они провели много времени, работая над ним, и хорошо его знали. Однако им не удалось сломить его. Он остался сильным, и пытки только закалили его.

— Скажи мне, почему ты здесь?

— Понятия не имею.

Конечно, я подозревал, что оказался здесь, потому что купил эти дурацкие автоматы, которые даже не работали. Спина горела как в огне. Следователь взял меня за подбородок.

— Ты хочешь быть стойким, как отец? Ты и представить себе не можешь, что ждет тебя за стенами этой комната. Расскажи, что та знаешь о ХАМАС. Какие секрета тебе известны? Расскажи об исламском студенческом движении! Я хочу знать все!

Неужели он и вправду думал, что я опасен? Я не мог поверить в это. Но чем больше я тогда размышлял, тем яснее понимал: он действительно считал, что я представляю угрозу. С его точки зрения, уже того, что я был сыном шейха Хасана Юсефа и купил оружие, было более чем достаточно, чтобы вызвать подозрение.

Эти люди посадили в тюрьму и пытали моего отца, были готовы пытать и меня. Неужели они действительно полагали, что это заставит меня признать их право на существование? Моя точка зрения сильно отличалась от их взглядов. Мой народ боролся за свою свободу, за свою землю.

Я не ответил на эти вопросы, и мужчина хлопнул по столу кулаком. И снова взял меня за подбородок.

— Я пойду домой и проведу вечер с семьей. А та веселись здесь.

Я просидел на этом нелепом стуле несколько часов, все сильнее наклоняясь вперед. Наконец, пришел охранник, снял наручники и кандалы, надел на голову очередной колпак и повел меня по коридорам. Голос Леонарда Коэна становился все громче и громче.

Мы остановились, и охранник рявкнул, чтобы я сел. Музыка теперь просто оглушала. И снова меня сковали по рукам и ногам на низеньком стульчике, который вибрировал от беспощадных ударных: «Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин!»

Мышцы свело судорогой от холода и неудобного положения. Я пробовал на вкус зловонную мешковину колпака. Однако сейчас я, похоже, был не один. Даже несмотря на громкое пение Леонарда Коэна я слышал, как люди плакали от боли.

— Здесь есть кто-нибудь? — закричал я через засаленную ткань.

— Кто ты? — голос совсем рядом пытался перекричать музыку.

— Я Мосаб.

— Ты давно здесь?

— Два дня.

Пару минут человек молчал.

— Я сижу на этом стуле три недели, — наконец произнес он. — Они разрешают мне поспать четыре часа раз в неделю.

Я обомлел. Это последнее, что я хотел бы услышать. Другой узник сказал, что его арестовали примерно тогда же, когда и меня. Я прикинул, что в комнате было около двадцати человек.

Наш разговор внезапно прервался, кто-то сильно ударил меня по затылку. Боль прострелила череп, и мне с трудом удалось сдержать слезы под колпаком.

— Не разговаривать! — заорал охранник.

Каждая минута казалась часом, а часы были похожи один на другой, как близнецы. Мой мир остановился. Я знал, что снаружи люди просыпаются, ходят на работу и возвращаются домой, к семьям. Мои одноклассники готовятся к выпускным экзаменам. Мама готовит, убирается, обнимает и целует моих младших братьев и сестер.

Но в этой камере все сидели. Неподвижно.

«Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин! Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин! Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин!»

Некоторые мужчины всхлипывали, но я решил не плакать. Я был убежден, что отец никогда не плакал. Он был сильным. Он не сдавался.

— Shoter! Shoter! [«Охрана! Охрана!»] — крикнул один из заключенных. Никто не ответил ему, потому что музыка была слишком громкой. Наконец спустя какое-то время пришел охранник.

— Чего надо?

— Я хочу в туалет. Мне нужно в туалет!

— Не положено. Сейчас не время для туалета.

И он ушел.

— Охрана! Охрана! — завизжал мужчина.

Через полчаса охранник вернулся. Но было поздно, мужчина уже не мог терпеть. Ругаясь и проклиная его, охранник разомкнул наручники и вытащил его из камеры. Через несколько минут он приволок его обратно, снова пристегнул к низенькому стульчику и ушел.

— Охрана! Охрана! — закричал другой.

Я был измотан, желудок болел. Шею ломило. Никогда не думал, что моя голова такая тяжелая. Я пытался прислониться к стене, но как только слегка проваливался в сон, приходил охранник и бил меня по голове, чтобы разбудить. Его основной обязанностью было следить за тем, чтобы мы бодрствовали и вели себя тихо. Я чувствовал себя так, будто похоронен заживо и меня пытают ангелы Мункар и Накир после того, как я дал им неправильный ответ.

Должно быть, уже наступило утро, когда я услышал, как охранник копошится где-то рядом. Одного за другим он освобождал людей от наручников и кандалов и выводил наружу. Через несколько минут он приводил их обратно, сажал и пристегивал одного и принимался за следующего. Наконец он подошел ко мне.

Разомкнув цепи, он взял меня за колпак и потащил по коридорам. Открыл дверь камеры и велел войти. Когда он снял с меня колпак, я увидел того же самого горбатого обезьяноподобного старика с моим завтраком. Он ногой подвинул мне голубой поднос с яйцом, хлебом, йогуртом и оливками. Пол был залит почти 2,5-сантиметровым слоем вонючей воды, и, естественно, она выплеснулась на поднос. Я скорее умру с голоду, чем буду есть это.

— У тебя две минуты на еду и туалет, — бросил мне охранник.

Единственное, чего я хотел, это потянуться, лечь и уснуть, пусть даже на две минуты. Но я просто стоял, а секунды стремительно ускользали.

— Давай, выходи!

Я не успел притронуться к еде, как охранник снова напялил на меня колпак, провел обратно по коридорам и пристегнул к стульчику.

«Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин!»

Глава одиннадцатая

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

1996

Целый день двери открывались и закрывались, заключенных в вонючих колпаках водили с одного допроса на другой. Снять наручники, надеть наручники, допрос. Открыть дверь, закрыть дверь. Иногда следователь так свирепо тряс и избивал заключенного, что после этого бедняга терял сознание. Утром нам приносили голубой поднос с завтраком, вечером — оранжевый с ужином. И две минуты на еду. Час за часом. День за днем. Голубой поднос — завтрак. Оранжевый — ужин. Я с нетерпением ждал того момента, когда будут кормить — не потому что хотел есть, а просто потому, что только тогда можно было выпрямиться.

Вечером, после ужина, хлопанье дверями прекращалось. Рабочий день следователей был окончен, и они расходились по домам. Впереди — бесконечная ночь. Люди плакали, молились и стонали. Они больше не были похожи на разумных существ. Некоторые даже не сознавали, что говорят. Мусульмане повторяли строки из Корана, молясь Аллаху, чтобы Он дал им сил. Я тоже молился, но не просил стойкости. Я думал о глупом Ибрагиме и нелепых звонках на мобильный телефон отца.

Еще я думал об отце. Сердце защемило, когда я понял, что ему пришлось перенести во время заключения. Но я отлично знал отца. Даже во время пыток и унижений он принимал свою судьбу покорно и с готовностью. Он, возможно, даже сдружился с охранниками, избивавшими его. Должно быть, они были интересны ему как люди, и он расспрашивал их о семьях, происхождении, увлечениях.

Мой отец всегда был для меня примером милосердия, любви и смирения, и хотя ростом он был чуть выше метра шестидесяти, для меня он был на голову выше всех, кого я знал. Я очень хотел стать таким же, как отец, но понимал, что путь мой долог.

Однажды днем обычная рутина неожиданно прервалась. В камеру вошел охранник и отстегнул меня от стульчика. Для ужина было еще слишком рано, но я не задавал вопросов. Я готов был идти куда угодно, даже в ад, лишь бы встать со стульчика. Меня привели в маленькую комнату, где снова приковали, на этот раз к обычному стулу. Вошел офицер Шин Бет и оглядел меня с головы до ног. Хотя боль была не такой острой, как поначалу, я знал, что мое лицо все еще несло на себе отметины солдатских рифленых ботинок.

— Как дела? — спросил офицер. — Что у тебя с глазом?

— Меня избили.

— Кто?

— Солдаты, которые привезли меня сюда.

— Безобразие. Это противозаконно. Я разберусь и выясню, почему так произошло.

Он казался очень уверенным, говорил спокойно и уважительно. Интересно, он притворялся, чтобы разговорить меня?

— У тебя ведь скоро экзамены. Почему же ты здесь?

— Не знаю.

— Конечно, знаешь. Ты же не дурак, но и мы не дураки. Меня зовут Лоай, я капитан Шин Бет, ваш квартал — мой участок. Я знаю все о твоей семье и соседях. И о тебе я знаю все.

И он действительно знал все. Ведь он нес ответственность за каждого человека, живущего рядом со мной. Капитан Лоай знал, кто где работает, кто учится в школе и какие предметы изучает, чья жена только что родила и сколько весит ребенок.

— У тебя есть выбор. Я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой. Знаю, что другие следователи не столь добры.

Я вглядывался в его лицо, пытаясь понять, что он имеет в виду. Белокожий блондин, очень уверенный в себе, в его речи ощущалось такое спокойствие, какого мне не приходилось слышать прежде. Он говорил доброжелательно, казалось, даже тревожился за меня. Неужели у них такая тактика — сначала избить заключенного, а потом любезно беседовать с ним?

— Что вы хотите узнать? — спросил я.

— Послушай, ты прекрасно понимаешь, почему тебя привезли сюда. Ты должен рассказать все, что тебе известно.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Хорошо, я облегчу тебе задачу.

На белой доске над столом он вывел три слова: ХАМАС, оружие и организация.

— Ну что ж, начнем с ХАМАС. Что ты знаешь о нем? Ты состоишь в организации? Чем ты занимаешься в ней?

— Я ничего не знаю.

— Ты в курсе, как они вооружены? Где достают оружие, как его перевозят?

— Нет.

— Ты знаешь что-нибудь об Исламском молодежном движении?

— Нет.

— Хорошо. Все с тобой ясно. Не знаю, что сказать тебе, но ты выбрал неверную дорогу… Принести тебе еды?

— Нет. Я ничего не хочу.

Лоай вышел из комнаты и через минуту вернулся с дымящейся тарелкой, где лежал цыпленок с рисом и подливкой. От тарелки с едой так чудесно пахло, что мой желудок невольно сжимался. Несомненно, еду приготовили для следователей.

— Пожалуйста, Мосаб, ешь. Не строй из себя железного борца. Просто поешь и немного расслабься. Знаешь, я знаком с твоим отцом уже много лет. Он отличный парень. Он не фанатик, и мы не понимаем, зачем ты влез в эту историю. Мы не хотим тебя пытать, но и ты пойми нас — ты выступаешь против Израиля. Израиль — маленькая страна, и нам приходится защищать себя. Мы не можем позволить, чтобы кто-то причинял боль гражданам нашей страны. Мы достаточно настрадались за свою историю и не станем легкомысленно относиться к тем, кто хочет обидеть наш народ.

— Я не причинил боли ни одному израильтянину. Это вы обижаете нас. Вы арестовали отца.

— Да. Он хороший человек, но он тоже борется против нашего государства. Он вдохновляет людей на борьбу с Израилем. Именно поэтому мы и посадили его в тюрьму.

Я сказал бы, что Лоай действительно считал меня опасным. Из разговоров с другими заключенными израильских тюрем я узнал, что не ко всем палестинцам относились так жестоко, как ко мне. И не всех допрашивали так долго.

Но тогда я еще не знал, что Хасан Саламех был арестован примерно в то же время, что и я.

Саламех устроил множество терактов в отместку за убийство изготовителя бомб Яхьи Аяша. И когда в Шин Бет услышали, как я по телефону отца говорю с Ибрагимом об оружии, они сделали вывод, что я работал не в одиночку. Оказывается, они были уверены, что я состоял в «Бригаде Аль-Кассама».

Наконец Лоай сказал:

— У меня много работы. И если ты согласишься на мое предложение все рассказать, мы с тобой сможем прямо сейчас найти выход из этой ситуации. Тебе больше не придется ходить на допросы. Ты еще совсем ребенок, и тебе нужна помощь.

Да, я хотел быть опасным, и у меня были опасные идеи. Но, честно говоря, я не преуспел в радикализме. Я устал от маленького пластикового стульчика и вонючих колпаков. Шин Бет выдала мне более крупный кредит, чем я заслуживал. Я рассказал Лоай, как все было на самом деле, благоразумно умолчав о том, что оружие мне нужно было для убийства израильтян. Я заявил, что купил автоматы, чтобы помочь своему другу Ибрагиму защитить его семью.

— Значит, оружие существует — я правильно понимаю?

— Да, оружие существует.

— И где оно?

Как бы я хотел, чтобы оружие хранилось у меня дома, тогда я с легким сердцем сдал бы его израильтянам. Но теперь мне пришлось втянуть в историю брата.

— Ну, дело в том, что оно у человека, который не имеет к ним никакого отношения.

— Кто же это?

— Мой брат Юсеф. Он женат на американке, и у них только что родился ребенок.

Я надеялся, что они примут во внимание семейные обстоятельства брата и просто заберут у него оружие, но не тут-то было.

Через два дня я услышал какое-то шарканье в соседней камере. Я нагнулся к водопроводной трубе, соединявшей обе клетушки.

— Эй, — позвал я. — Там есть кто-нибудь?

Молчание.

А потом…

— Мосаб?

Что?! Я не верил своим ушам. Это был мой брат!

— Юсеф? Это ты?

Как я был рад слышать его голос! Сердце заколотилось как сумасшедшее.

Это был Юсеф! Но он стал орать на меня.

— Зачем ты это сделал? У меня семья…

Я заплакал. Я так хотел перемолвиться словом хотя бы с одним человеком, пока сидел в тюрьме. А теперь мой родственник сидит по другую сторону стены и бранит меня. И вдруг меня осенило: израильтяне подслушивают, они нарочно посадили Юсефа рядом со мной, чтобы узнать, о чем мы будем говорить, и выяснить, не соврал ли я им. Это было мне на руку. Юсефу я говорил, что оружие мне нужно для защиты семьи, так что тут можно было не беспокоиться.

Как только в Шин Бет поняли, что моя история правдива, меня перевели в другую камеру. Оставшись в одиночестве, я вновь думал о том, что сломал жизнь брату, причинил боль семье и выбросил из своей жизни двенадцать лет учебы в школе — и все только потому, что доверился этому ничтожеству Ибрагиму!

Я просидел в этой камере несколько недель в полной изоляции. Охранники просовывали в дверь еду, но никогда не говорили мне ни слова. Я даже начал скучать по Леонарду Коэну. Читать было нечего, и о течении времени можно было судить только по чередованию цветных подносов с едой. Делать было нечего, оставалось лишь думать и молиться.

Наконец меня опять привели в кабинет Лоай — он уже ждал меня для разговора.

— Если ты согласишься сотрудничать с нами, Мосаб, я приложу все усилия, чтобы вытащить тебя из тюрьмы.

Проблеск надежды. Может быть, я смогу убедить его, что буду сотрудничать с ними, и тогда меня выпустят.

Мы немного поговорили. Потом он сказал:

— Что если я предложу тебе сотрудничать с нами? Израильские и палестинские лидеры заключили мир. Они долгое время воевали друг с другом и в конце концов в один прекрасный день пожали друг другу руки и сели за стол переговоров.

— Ислам запрещает мне работать на вас.

— Когда-нибудь, Мосаб, даже твой отец придет, и сядет, и будет говорить с нами, а мы будем говорить с ним. Давай работать вместе, и мы принесем людям мир.

— И как мы принесем мир? Он возможен, только если наступит конец оккупации.

— Нет, мы принесем мир с помощью отважных людей, которые хотят перемен.

— Я так не думаю. Он того не стоит.

— Ты боишься, что тебя убьют как предателя?

— Не в этом дело. После всех наших страданий я не никогда не смогу сесть и говорить с вами как с другом, и тем более работать с вами. Мне нельзя делать это. Это противоречит тому, во что я верю.

Я по-прежнему ненавидел все, что меня окружало. Оккупацию. Палестинскую автономию. Я стал радикалом просто потому, что хотел что-нибудь разрушить. Но такое импульсивное желание привело меня в этот кошмар. И вот я сижу в израильской тюрьме, а этот офицер предлагает мне работать на него. Я знал, что за согласие мне пришлось бы заплатить огромную цену — как в этой жизни, так и в последующей.

— Хорошо, я должен подумать, — услышал я свой собственный голос.

Я вернулся в камеру и стал думать о предложении Лоай. Я слышал истории о людях, которые соглашались сотрудничать с израильтянами, но они были двойными агентами. Они убивали своих кураторов, прятали оружие и пользовались каждой возможностью, чтобы нанести Израилю чувствительный удар. Если я скажу «да», размышлял я, Лоай быстро освободит меня. Он, возможно, даже даст мне настоящее оружие, и этим-то оружием я и прикончу его.

Пламя ненависти бушевало в моей груди. Я хотел отомстить солдату, который так жестоко избил меня. Я хотел отомстить Израилю. Даже если месть будет стоить мне жизни — мне было все равно.

Но работать на Шин Бет — значит рисковать куда больше, чем подвергать себя опасности, покупая оружие. Наверное, следует выбросить все это из головы, спокойно досидеть в тюрьме, выйти на свободу, вернуться домой и закончить школу, помогать маме и возиться с братьями и сестрами.

На следующий день охранник привел меня в кабинет в последний раз, через несколько минут после меня вошел Лоай.

— Как дела? Кажется, ты чувствуешь себя лучше. Хочешь пить?

Мы сидели и пили кофе, как старые добрые друзья.

— А что если меня убьют? — спросил я, хотя на самом деле совсем не переживал по этому поводу. Я только хотел заставить его думать, что мне страшно, чтобы он поверил, будто я всерьез размышляю о его предложении.

— Позволь мне рассказать тебе кое-что, Мосаб, — начал Лоай. — Я работаю в Шин Бет восемнадцать лет, и за это время я знаю только одного человека, которого разоблачили. Все эти люди, которых ты видел убитыми, не имели к нам никакого отношения. Палестинцы начинали подозревать их, потому что у них не было семей и они вели себя подозрительно, вот их и убивали. Мы так защитим тебя и позаботимся о тебе, что никто ничего не заподозрит. О тебе никто не узнает.

Я смотрел на него долго и пристально.

— Ладно, — наконец произнес я. — Согласен. Вы меня сразу отпустите?

— Ну и отлично! — просиял Лоай. — К сожалению, освободить тебя прямо сейчас мы не можем. Поскольку вас с братом арестовали сразу после Саламеха, история попала на первую полосу Al-Quds[3]. Все думают, что вас арестовали, потому что вы были как-то связаны с изготовлением бомб. Если выпустить тебя сейчас, люди сочтут это подозрительным и, возможно, подумают, что ты предатель. Лучший способ защитить тебя — вновь отправить в тюрьму. Ненадолго, не волнуйся. Когда подвернется случай освободить или обменять вас, мы воспользуемся им. А в тюрьме, я уверен, тебе поможет ХАМАС, особенно учитывая тот факт, что ты сын Хасана Юсефа. А мы с тобой увидимся после твоего освобождения.

Они отвели меня обратно в камеру, где я просидел еще пару недель. Я не мог дождаться момента, когда выберусь из «Маскобийи». Наконец однажды утром охранник сказал мне, что пора идти. Он надел на меня наручники, но на этот раз не за спиной, а спереди. Никакого вонючего колпака. И впервые за сорок пять дней я увидел солнце и вдохнул свежий уличный воздух. Я дышал полной грудью, наполняя легкие и наслаждаясь ветерком, щекочущим лицо. Забравшись на заднее сидение фургона «форд», с наслаждением плюхнулся на сидение. Был жаркий летний день, и металлические браслеты, сковывавшие руки, сияли на солнце, но мне было все равно. Я чувствовал себя свободным!

Два часа спустя мы приехали в тюрьму «Мегиддо», но потом еще час сидели в фургоне, ожидая разрешения въехать. Когда разрешение, наконец, было получено, нас отправили к тюремному врачу, который осмотрел меня и сказал, что со мной все в порядке. Я принял душ с настоящим мылом, получил чистую одежду и туалетные принадлежности. На обед я поел горячего — впервые за долгое время.

Меня спросили, к какой организации я принадлежу.

— ХАМАС, — ответил я.

В израильских тюрьмах каждой организации позволялось опекать своих людей. Расчет был на то, что такое положение либо уменьшит некоторые социальные проблемы, либо создаст еще больший конфликт между группировками. Если заключенные направят свою ярость друг на друга, у них останется меньше энергии на борьбу с Израилем.

Попадая в тюрьму, каждый заключенный должен был объявить о своей принадлежности к какой-либо организации. Нам приходилось выбирать: ХАМАС, ФАТХ, «Исламский джихад», Народный фронт освобождения Палестины (НФОП), Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП) или что-то другое. Мы не могли быть сами по себе. Заключенным, которые действительно не состояли ни в одной организации, давалось несколько дней, чтобы определиться. В «Мегиддо» ХАМАС был самой крупной и сильной организацией, которая полностью контролировала ситуацию в тюрьме и устанавливала свои правила.

Когда я вошел, заключенные тепло приняли меня, похлопывая по спине и поздравляя со вступлением в их ряды. Вечером мы сидели и рассказывали свои истории. Однако спустя какое-то время я почувствовать себя «не в своей тарелке». Один из заключенных задавал много вопросов — слишком много. Даже несмотря на то что он был эмиром — лидером ХАМАС в этой тюрьме, он не вызывал у меня доверия. Я слышал много историй про «подсадных уток» — так называли тюремных шпионов.

«Если он шпион Шин Бет, — думал я, — почему он не верит мне?» Ведь предполагается, что теперь я один из них. Я решил играть наверняка и не болтать лишнего, рассказал только то, что говорил следователям в центре дознания.

Я застрял в тюрьме «Мегиддо» на две недели — молился, постился и читал Коран. Когда поступила новая партия заключенных, я предупредил их об эмире.

— Будьте осторожны, — сказал я. — Мне кажется, эти ребята — эмир и его друзья — «подсадные утки».

Они немедленно рассказали эмиру о моих подозрениях, и на следующий день меня отправили обратно в «Маскобийю».

— Как прошла твоя поездка в «Мегиддо»? — спросил Лоай.

— Все отлично, — ответил я, саркастически усмехаясь.

— Знаешь, вычислить шпиона с первого взгляда — это высший пилотаж. Теперь иди отдохни. Скоро мы снова отправим тебя в тюрьму, и ты проведешь там гораздо больше времени. Но в один прекрасный день мы начнем работать вместе.

«Ага, и в один прекрасный день я прострелю тебе башку», — подумал я, глядя ему вслед.

Я гордился собой за такие радикальные мысли.

В центре дознаний я провел еще двадцать пять дней. Все это время я находился в камере с тремя заключенными, среди которых был брат Юсеф. Мы коротали время за разговорами. Один парень рассказал, как он убил кого-то. Другой хвастался тем, что готовил смертников. У всех в запасе имелись интересные истории. Мы сидели плечом к плечу, молились, пытались отвлечься от нашего положения.

Наконец, всех нас, кроме брата, перевели в «Мегиддо». Но на этот раз не к «подсадным уткам», а в настоящую тюрьму. Ничто больше уже не будет прежним.

Глава двенадцатая

«НОМЕР 823»

1996

Большинство заключенных, которые жили в камерах предварительного заключения годами, могли узнать о нашем приближении по запаху.

Длинные спутанные волосы и бороды, грязная одежда после трех месяцев, проведенных в ужасающих условиях. Потребовалось около двух недель, чтобы избавиться от вони, приобретенной в центре дознания. Мытье не помогало, этот запах должен был пройти сам.

Заключенные начинали отбывать срок в камере предварительного заключения — в специальном помещении, где каждый проходил своего рода карантин, прежде чем присоединиться к «коренному» населению лагеря. Некоторые из них, однако, считались слишком опасными, чтобы содержаться вместе со всеми, и они жили в этих камерах годами. Неудивительно, что эти люди принадлежали к ХАМАС. Среди них были и знакомые, они узнали меня и подошли поздороваться.

Из-за отца меня узнавали везде, где бы я ни появлялся. Если он был королем, то я стал наследным принцем. И относились ко мне соответственно.

— Мы слышали, ты был здесь месяц назад. Твой дядя тоже здесь. Он скоро придет тебя проведать.

Обед был горячим и сытным, хотя и не таким вкусным, как тот, что я ел в камере с «подсадными утками». И все же я был счастлив. Несмотря на тюремные стены, я чувствовал себя свободным. Оставаясь в одиночестве, я раздумывал о Шин Бет. Я пообещал работать на них, но они не дали мне никаких указаний. Не объяснили, как мы будем держать связь и что вообще это значит — работать вместе. Они предоставили меня самому себе, не дав инструкций, как себя вести. Я был совершенно потерян. Я больше не зная, кто я. Я даже подумал, может быть, они обманули меня.

Камера предварительного заключения состояла из двух больших помещений, заставленных нарами: комнаты восемь и комнаты девять. Комнаты имели форму буквы «L» и предназначались для двадцати человек каждая. В «углу» буквы «L» — маленькая спортивная площадка, с крашеным бетонным полом и складным столом для пинг-понга, подаренным «Красным Крестом». Нам разрешали заниматься там дважды в день.

Моя кровать находилась в дальнем конце комнаты девять, как раз около санузла. Санузел состоял из двух туалетов и двух душевых кабин на всех. Каждый туалет представлял собой обычную дырку в полу, над которой мы стояли или сидели на корточках, а сделав свои дела, обливались водой из ведра. Было жарко и влажно, вонь была нестерпимая.

Смрад стоял повсюду. Заключенные болели и кашляли, многие не утруждали себя мытьем. У всех противно пахло изо рта. Слабенький вентилятор не справлялся с клубами сигаретного дыма. Окон не было.

Каждое утро нас будили в 4.00, чтобы мы могли подготовиться к утренней молитве. Когда мы выстраивались в очередь в туалет, с полотенцами через плечо, мы выглядели так, как обычно выглядят мужчины спросонья, и пахли так, как обычно пахнут мужчины, вынужденные проводить время в душном замкнутом пространстве. Затем наступало время вуду — религиозного ритуала очищения. Сначала мы мыли руки до запястья, полоскали рот и нос, втягивая воду ноздрями. Протирали лица обеими руками от лба к подбородку и от уха к уху, мыли руки до локтя и проводили влажной рукой по голове — от лба назад, к шее. Потом мокрыми пальцами протирали уши внутри и снаружи, шею и обе ступни до лодыжек. Затем весь процесс повторялся еще дважды.

В 4.30, когда все были готовы, имам — большой, плотный мужчина с огромной бородой — пел азан. Затем он читал Аль-Фатиху (начальную суру Корана), и мы проходили через четыре этапа молитвы, повторяя молитву в положении стоя, на коленях и кланяясь.

Большинство заключенных были членами ХАМАС или «Исламского джихада» и молились каждое утро. Но даже члены нерелигиозных или коммунистических организаций должны были вставать рано утром, несмотря на то, что они не принимали участия в молитве. И такое положение дел их совершенно не радовало.

Один из заключенных отсидел примерно половину своего 15-летнего срока. Его уже тошнило от всей этой исламской рутины, и каждое утро его приходилось будить целую вечность. Его приятели тянули и толкали его с криками: «Вставай!» В конце концов им приходилось лить воду ему на голову. Мне было жаль беднягу. Омовение, молитва и чтение занимали примерно час. Затем все снова возвращались в постели. Никаких разговоров. Тихий час.

После утренней молитвы мне всегда было трудно снова заснуть, и обычно это удавалось только к 7.00. Но стоило только провалиться в сон, как кто-то начинал вопить: «Adad! Adad!» [«Номер! Номер!»], предупреждая, что пора готовиться к перекличке.

Во время переклички мы садились на нары спиной к израильскому солдату, поскольку он был без оружия. Перекличка занимала всего пять минут, и потом нам позволялось снова лечь спать.

«Jalsa! Jalsa!» [«Совет! Совет!»] — раздавался крик эмира в 8.30. Это было время организационного собрания, которое ХАМАС и «Исламский джихад» проводили дважды в день. Небесам было явно неугодно, чтобы кто-нибудь из нас поспал хотя бы пару часов подряд. Все это ужасно меня раздражало. Снова очередь в туалет, чтобы к 9.00 все были готовы к собранию.

Во время утреннего собрания ХАМАС мы изучали правила чтения Корана. Я знал их от отца, но большинство заключенных не знали ни одного. Второе ежедневное собрание было посвящено ХАМАС, дисциплине в тюрьме, на нем представляли новичков и сообщали новости с воли. Никаких тайн, никаких планов — обыкновенные новости.

После собрания мы обычно смотрели телевизор, стоявший в дальнем конце комнаты, противоположном туалетам. Однажды утром я смотрел мультфильмы, и вдруг во время рекламной паузы раздался грохот.

Ба-бах!

Перед экраном раскачивался кусок фанеры.

Я подскочил от неожиданности и стал оглядываться.

— Что происходит?!

К фанере была прикреплена веревка, тянувшаяся к потолку. Другой конец этой веревки держал один из заключенных, сидевший в противоположном конце комнаты. Он должен был следить, чтобы мы не увидели чего-нибудь непристойного, и загораживал экран фанерой, чтобы оградить нас.

— Ты зачем закрыл телевизор? — спросил я.

— Для твоей же защиты, — грубо ответил заключенный.

— Защиты? От чего?

— Девушка в рекламном ролике, — объяснил он. — У нее не было платка на голове.

Я обернулся к эмиру.

— Он это серьезно?

— Конечно, — ответил эмир.

— Но у каждого из нас есть дома телевизор, и никому и в голову не придет загораживать экран. Зачем это делать здесь?

— Пребывание в тюрьме создает необычные трудности, — объяснил он. — Здесь нет женщин, и это может вызвать проблемы у заключенных и привести к нежелательным отношениям между ними. Поэтому мы установили такое правило и требуем его соблюдать.

Конечно, не все относились к этому правилу одинаково. То, что нам позволялось смотреть, во многом зависело от того, кто держал веревку. Если он был из Хеврона, то опускал фанеру даже при виде непокрытой головы нарисованной женщины из мультика; если же дежурный был из либеральной Рамаллы, мы могли видеть гораздо больше. Предполагалось, что держать веревку нужно по очереди, но я отказался участвовать в этой глупой затее.

После обеда наступал черед полуденной молитвы, за ней — тихий час. Большинство заключенных пользовались этим временем, чтобы вздремнуть. Я обычно читал. А вечером нам разрешали ходить в спортивный уголок, чтобы немного размяться и поговорить.

Для заключенных, принадлежащих к организации ХАМАС, жизнь в тюрьме была ужасно скучной. Нам нельзя было играть в карты. Чтение ограничивалось лишь изучением Корана и исламскими книгами. У других группировок было гораздо больше свободы.

В один прекрасный день на пороге наконец появился брат Юсеф, и я был счастлив увидеть его. Израильтяне разрешали нам иметь ножницы, и мы остригли его наголо, чтобы помочь избавиться от запаха, приобретенного в центре дознания.

Юсеф не состоял в ХАМАС, он был социалистом. Он не верил в Аллаха, но не отрицал существования Бога. Это сближало его с Демократическим фронтом освобождения Палестины. ДФОП боролся за Палестинское государство, в отличие от ХАМАС и «Исламского джихада», которые стремились к исламскому государству.

Через несколько дней после приезда Юсефа нас пришел навестить мой дядя Ибрагим Абу Салем. Он был под административным арестом два года, хотя никаких официальных обвинений против него не было выдвинуто. И поскольку Израиль считал его опасным, ему предстояло просидеть здесь еще долго. Как VIP-персона ХАМАС дядя Ибрагим мог свободно передвигаться по блоку предварительного заключения и собственно тюрьме. Он пришел к нам, чтобы убедиться, что с его племянником все в порядке, и принес кое-какую одежду. Такая забота была совсем не свойственна моему дяде. Я хорошо помнил, что, когда мой отец сидел в тюрьме, дядя бил меня и издевался над моей семьей.

Ростом около метра восьмидесяти, Ибрагим Абу Салем походил на сказочного героя. Из-за огромного живота — доказательства его любви к чревоугодию — дядя производил впечатление веселого и добродушного гурмана. Но меня не проведешь. Я знал, что дядя Ибрагим — жалкий, самовлюбленный человек, лжец и лицемер — полная противоположность отцу.

И все же в стенах «Мегиддо» к нему относились, как к королю. Все заключенные — независимо от того, к какой группировке они принадлежали, — уважали дядю за его возраст, его педагогические способности, работу в университетах, политические и научные достижения. Обычно лидеры пытались извлечь пользу из таких визитов и просили его прочитать лекцию.

Все любили слушать выступления дяди Ибрагима. В эти моменты он напоминал не лектора, а, скорее, актера. Он любил смешить людей, рассказывал об исламе очень доступно и просто, чтобы любой человек мог понять его.

В тот день, однако, никто не смеялся. Все сидели тихо, с широко раскрытыми глазами, и слушали, как Ибрагим страстно говорит об изменниках, которые обманули и предали свои семьи и стали врагами палестинского народа. По манере его речи мне показалось, будто он говорит мне: «Если ты что-то скрываешь, Мосаб, лучше расскажи об этом сейчас».

Конечно, я ничего не рассказал. Даже если бы Ибрагим подозревал меня в сотрудничестве с Шин Бет, он не отважился бы заявить это прямо в лицо сыну шейха Хасана Юсефа.

— Если тебе понадобиться что-нибудь, — сказал он перед уходом, — дай мне знать. Я похлопочу, чтобы тебя поселили поближе ко мне.

Стояло лето 1996 года. Хотя мне было только восемнадцать, я чувствовал себя так, будто за эти месяцы прожил несколько жизней. Через пару недель после визита дяди надзиратель зашел в комнату девять и выкрикнул: «Восемьсот двадцать три!» Я поднял голову, удивленный тем, что услышал свой номер. Затем он назвал еще три или четыре номера и велел нам собирать вещи.

Когда мы ступили из камеры в пустыню, жара обожгла меня, как дыхание дракона, и на мгновение закружилась голова. Перед нами простирались бескрайние верхушки огромных коричневых палаток. Мы прошли мимо первой секции, второй, третьей. Сотни заключенных сбежались к высокому забору из металлической сетки посмотреть на новичков. Мы подошли к секции пять, ворота качнулись, открываясь. Нас окружила толпа человек из пятидесяти, все обнимали нас и пожимали руки.

Потом нас провели в палатку администрации и снова спросили, к какой группировке мы принадлежим. Я отправился в палатку ХАМАС, где меня встретил эмир и пожал руку.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Рад тебя видеть. Мы гордимся тобой. Твоя койка скоро будет готова, позже ты получишь полотенца и необходимые мелочи.

Каждая секция тюрьмы состояла из двенадцати палаток. В каждой палатке стояло двенадцать кроватей и двенадцать ящиков для личных вещей. Максимальная вместимость секции — двести сорок человек. Прямоугольная территория обнесена забором с колючей проволокой. Секция пять разделялась на четыре части. Стена, сверху защищенная колючей проволокой, делила секцию с севера на юг, а низкий забор — с востока на запад.

В квадратах один и два (верхний правый и левый) стояли по три палатки ХАМАС. В квадрате три (нижний правый) — всего четыре палатки: ХАМАС, ФАТХ и одна общая для ДФОП/НФОП и «Исламского джихада». В квадрате четыре (нижнем левом) находились две палатки, одна для членов ФАТХ и одна для ДФОП/НФОП.

В квадрате четыре также имелись кухня, туалеты, душевые и зона для надзирателя и работников кухни, а также чаши для вуду. Мы строились на молитву на открытой площадке в квадрате два. И, конечно, на каждом углу стояли сторожевые вышки. Главные ворота, ведущие в пятую секцию, располагались между квадратом три и квадратом четыре.

Еще одна деталь: в заборе, проходящем по квадрату с запада на восток, были ворота, соединяющие первый и третий, второй и четвертый квадраты. Ворота были открыты почти весь день, кроме момента переклички. Потом их закрывали, и администрация на это время могла изолировать половину секции.

Меня поселили в палатке ХАМАС в верхнем углу первого квадрата на третьей койке справа. После первой переклички мы уселись в кружок и приступили к неспешной беседе, когда вдруг где-то вдалеке раздался крик: «Bareed ya mujahideen! Bareed!» [«Почта от борцов за свободу! Почта!»].

Это в соседней секции кричал агент крыла безопасности ХАМАС внутри тюрьмы, заставив всех поднять головы. Эти агенты перекидывали шарики с записками из одной секции в другую. (Их название — sawa’ed — произошло от арабских слов, означающих «протянутые руки».)

На этот крик из палаток выбежали два парня, вытянули руки перед собой, всматриваясь в небо. Будто по сигналу, в их протянутые руки упал шарик — казалось бы, ниоткуда. Таким образом лидеры ХАМАС из нашей секции получали зашифрованные приказы или информацию из других секций. Этот способ коммуникации активно использовали в тюрьме все палестинские группировки. Каждая имела свое собственное кодовое имя, поэтому когда выкрикивалось предупреждение, соответствующие «ловцы» знали, что им нужно бежать в зону приема.

Шарики делались из хлеба, размоченного водой. Из теста лепили шар размером с мяч для софтбола, внутрь клали сообщение, шар высушивали, и он становился твердым. Естественно, на должность «почтальона» выбирались только самые лучшие подающие и принимающие.

Но зрелище закончилось, едва начавшись. Пришло время обеда.

Глава тринадцатая

НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯТЬ!

1996

После долгого заточения в подземелье вид неба дарил особую радость. Мне казалось, будто я сто лет не видел звезд. Они были прекрасны, несмотря на огромные лагерные прожекторы, которые приглушали их яркость. Однако появление звезд на небе означало, что пора возвращаться в палатки и готовиться к вечерней перекличке и отбою. И именно в это время кое-что происходившее меня смущало.

Заключенные распределялись по палаткам в соответствии с порядковыми номерами. Мой номер был «823». Это означало, что я должен был находиться в палатке ХАМАС в квадрате три. Но там не было мест, поэтому меня поселили в угловую палатку квадрата номер один.

Когда приходило время переклички, я должен был стоять на соответствующем месте в третьем квадрате. Таким образом охраннику, когда он проверял всех по своему списку, не нужно было вспоминать обо всех перемещениях, которые приходилось совершать, чтобы сохранить установленный порядок.

Каждое действие во время переклички было выверено.

Двадцать пять солдат с М-16 наизготовку заходили в квадрат один и двигались от палатки к палатке. Мы стояли лицом к тенту, спиной к солдатам. Никто не осмеливается пошевельнуться из страха быть пристреленным на месте. Закончив проверку, солдаты направляются во второй квадрат. Потом они закрывали все ворота в заборе, чтобы никто из первого или второго квадрата не мог проскользнуть в третий или четвертый квадраты для прикрытия отсутствующего заключенного.

Уже в первый свой вечер в секции пять я заметил, что здесь происходило нечто странное. Когда я впервые занял свое место в квадрате три, рядом со мной стоял заключенный очень болезненного вида. Он выглядел ужасно, почти мертвец. Его голова была обрита, он был крайне изможден и никогда не смотрел в глаза. Мне было любопытно: кто этот парень и что с ним произошло?

Когда солдаты закончили перекличку в квадрате один и перешли в квадрат два, кто-то схватил парня и утащил его в палатку, а его место рядом со мной занял другой заключенный. Позднее я узнал, что в заборе между первым и третьим квадратами проделаны маленькие лазы, так что при необходимости заключенные могли пробираться из одного квадрата в другой даже при закрытых воротах.

Очевидно, никто не хотел, чтобы солдаты видели этого доходягу. Но почему?

В ту ночь, лежа в постели, я услышал, как в отдалении кто-то стонет, и в этих стонах было столько невыносимой боли! Стоны продолжались недолго, и я быстро заснул.

Утро всегда наступало слишком быстро, не успел я выспаться, как нас разбудили на утреннюю молитву. Сто сорок человек проснулись и выстроились в очередь к шести туалетам, а точнее, к шести дыркам с перегородками над общей ямой. Восемь чаш для омовения. На все тридцать минут.

Потом мы встали в шеренги для молитвы. Ежедневные дела были такими же, как и в блоке предварительного заключения. Но теперь заключенных было в два раза больше. И еще меня удивляло, насколько слаженно все происходило, несмотря на такое количество народа. Ни одной ошибки, ни одной заминки. Это было почти сверхъестественно.

Похоже, все были запуганы. Никто не осмеливался нарушить правила. Никто не задерживался дольше положенного в туалете. Никто не отваживался встретиться взглядом с заключенным, подозреваемым в предательстве, или с израильским солдатом. Даже к забору никто не подходил.

Однако прошло совсем немного времени, и я начал кое-что понимать. Находясь «под колпаком» тюремной администрации, ХАМАС проводил собственное расследование и вел свой счет. Нарушил правило — получи красную метку. Набрал определенное количество красных меток — отвечай перед бойцами крыла безопасности ХАМАС, которые не умеют улыбаться и шутить.

В обычной жизни мы почти не видели этих бойцов, так как они были заняты сбором информации. Шарики с записками, летающие из одной секции в другую, предназначались именно им.

Однажды, когда я сидел на кровати, в палатку зашел один из бойцов крыла безопасности и крикнул: «Эвакуация из этой палатки!» Никто не сказал ни слова. За считанные секунды палатка опустела. Бойцы завели в нее какого-то мужчину, закрыли полог и поставили двух охранников. Кто-то включил телевизор на полную громкость. Кто-то начал петь и всячески создавать шум.

Я не знал, что происходило внутри палатки, но никогда не слышал, чтобы человек так заходился в крике, как тот парень. Что он сделал, чем заслужил такое? Пытки продолжались около тридцати минут. Затем два бойца выволокли его наружу и потащили в другую палатку, где допрос начался снова.

Пока в нашей палатке шел допрос, я разговорился с заключенным, которого звали Акель Сорур. Он был родом из деревни близ Рамаллы.

— Что там происходит? — спросил я.

— Это плохой человек, — сказал он просто.

— Я догадываюсь, что он плохой, но что они делают с ним? И что он натворил?

— Он ничего не сделал в тюрьме, — объяснил Акель, — но они говорят, что когда он был в Хевроне, то давал израильтянам информацию об одном из членов ХАМАС. Поэтому они пытают его время от времени.

— Как?

— Ну, обычно загоняют иголки под ногти или капают расплавленным пластиком от подносов на голую кожу. Или поджигают волосы на теле. Иногда засовывают палку под колени и заставляют сидеть на пятках часами, не дают спать.

Теперь я понял, почему все тщательно придерживались правил и что случилось с тем изможденным человеком, которого я видел в первый день после приезда. Бойцы крыла безопасности ненавидели предателей, и, пока мы не доказали свою преданность, нас всех подозревали в измене и шпионаже в пользу Израиля.

Поскольку Израиль так успешно раскрывал группы ХАМАС и сажал в тюрьму их членов, бойцы крыла безопасности полагали, что организация, должно быть, кишит шпионами и их задача — выловить их всех до единого. Они следили за каждым нашим движением. Они наблюдали за нашим поведением и подслушивали каждое слово. Они суммировали «красные метки». Мы знали их в лицо, но не знали их осведомителей. Кто-то, кого я считал другом, мог работать на крыло безопасности, и на следующий день я мог оказаться на допросе.

Я решил, что безопаснее будет держаться предельно отстраненно и доверять людям с большой осторожностью. Когда я понял, что в лагере царила атмосфера подозрения и предательства, моя жизнь в корне изменилась. Я чувствовал себя так, будто находился в тюрьме внутри другой тюрьмы: не мог свободно передвигаться, свободно разговаривать, доверять людям, дружить с ними. Я боялся совершить ошибку, опоздать, проспать подъем или зевнуть во время собрания.

Если бойцы крыла безопасности обвиняли человека в предательстве, его жизнь была кончена. Его дети, жена, родственники и друзья отворачивались от него. Репутация предателя — худшее, что может случиться с человеком. С 1993 по 1996 год в израильских тюрьмах ХАМАС провел около ста пятидесяти расследований, касающихся предательства. Около шестнадцати человек были убиты.

Поскольку я умел быстро и аккуратно писать, бойцы спросили, не соглашусь ли я быть у них писарем. Они сказали, что я получу доступ к сверхсекретной информации, и предупредили, чтобы я держал язык за зубами.

И вот целыми днями я переписывал досье на заключенных. Мы тщательно оберегали эту информацию от тюремной администрации. Имена нигде не упоминались — только кодовые номера. Эти досье, написанные на тончайшей бумаге, были сродни наимерзейшим образцам порнографии. Заключенные признавались, что занимались сексом со своими матерями. Один сказал, что имел секс с коровой. Другой спал с собственной дочерью. Третий занимался сексом с соседкой, снимал все это скрытой камерой, а потом передал фотографии израильтянам. Израильтяне, говорилось в досье, показали снимки соседке и пригрозили, что покажут их ее семье, если она откажется от сотрудничества с ними. Однако эти двое не только не прекратили свою связь, но еще и вместе собирали информацию и вовлекали в это дело других людей. Вскоре, оказалось, что вся деревня работает на Израиль. И это лишь одна папка, которую я должен был переписать.

Все это казалось дикостью. Вскоре я понял, что у подозреваемых во время допросов спрашивали вещи, которых они в принципе не могли знать, и они давали те ответы, которые, вероятно, хотели услышать их мучители. Было очевидно, что они готовы признаться в чем угодно, лишь бы прекратить пытки. Я также подозревал, что некоторые из этих странных допросов не имели другой цели, кроме как подпитать сексуальные фантазии бойцов.

Спустя некоторое время в лапы бойцов крыла безопасности попал и мой друг Акель Сорур. Он состоял в ХАМАС, и на его счету было много арестов, но по какой-то причине хамасовцы-горожане относились к нему с явным пренебрежением. Акель был простым крестьянином. То, как он говорил и ел, казалось смешным для остальных, и они чувствовали свое превосходство над ним. Акель делал все возможное, чтобы заслужить их доверие и уважение: он готовил им еду, стирал их одежду, но они относились к нему как к мусору, потому что знали, что он служит им из страха.

У Акеля действительно были причины бояться. Его родители умерли. У него осталась только сестра. Это делало его чрезвычайно уязвимым — за него и его мучения некому было отомстить. Кроме того, один из членов его группы на допросе упомянул имя Акеля под пыткой. Мне было очень жаль его. Но чем я мог помочь? Я сам был запутавшимся подростком, без малейшей власти и авторитета. Я знал, что единственная причина, по которой у меня был иммунитет к подобному отношению, — авторитет моего отца.

Раз в месяц нам разрешались свидания. Израильская тюремная пища была скудной, поэтому родственники обычно привозили нам домашнюю еду и личные вещи. Поскольку Акель и я были из одной местности, наши семьи приезжали в один день.

После длительной бюрократической волокиты «Красный Крест» собирал родственников из определенной области и сажал их в автобусы. До «Мегиддо» было всего два часа езды. Тем не менее автобусам приходилось останавливаться на каждом пропускном пункте, и всех пассажиров обыскивали на каждой остановке. Нашим семьям приходилось выезжать в четыре утра, чтобы добраться до тюрьмы к полудню.

Однажды после свидания с сестрой Акель вернулся в свою секцию с сумками с едой. Он был счастлив и не подозревал, что его ожидало. Дядя Ибрагим пришел прочитать нам лекцию, это всегда было плохим знаком. Я узнал, что Ибрагим часто собирал заключенных на свои проповеди, чтобы обеспечить прикрытие для бойцов крыла безопасности, когда они забирали кого-то на допрос. На этот раз этим «кем-то» стал Акель. Бойцы отобрали у него гостинцы и повели в палатку. Он исчез за пологом, и начался худший из его кошмаров.

Я смотрел на дядю. Почему он не остановил их? Он много раз сидел в тюрьме с Акелем. Они столько пережили вместе. Акель готовил для него еду и заботился о нем. Дядя знал этого человека. Неужели дело только в том, что Акель был бедным тихим крестьянином, а дядя — горожанином?

Какими бы ни были причины, Ибрагим Абу Салем сидел рядом с бойцом, смеялся и угощался яствами, которые сестра Акеля принесла своему заключенному брату. А совсем рядом братья по ХАМАС — братья-арабы, братья-палестинцы, братья-мусульмане загоняли иголки под ногти Акелю. В течение нескольких недель я видел Акеля только пару раз. Его голова и борода были побриты, глаза — устремлены в землю. Он невероятно похудел и казался глубоким стариком, стоящим на пороге смерти.

Вскоре мне дали переписать его досье. Он признался, что занимался сексом со всеми женщинами в своей деревне, а также с ослами и другой живностью. Я знал, что каждое слово было ложью, но я переписал досье, и бойцы крыла безопасности послали его в деревню Акеля. Его сестра отреклась от него.

Для меня бойцы крыла безопасности были гораздо хуже предателей. Но они обладали властью и влияли на внутренние дела тюремной системы. Я подумал, что мог бы использовать их для достижения собственных целей.

Лидером крыла безопасности был Анас Расрас. Его отец был профессором колледжа на Западном берегу и близким другом дяди Ибрагима. После того как я попал в «Мегиддо», дядя попросил Анаса помочь мне освоиться и сориентироваться. Анас родился в Хевроне, на момент нашего знакомства ему было около сорока лет. Он был очень замкнутым, очень умным и очень опасным. Когда он был на свободе, Шин Бет следил за каждым его шагом. У него было мало друзей, но он никогда не принимал участия в пытках, поэтому я проникся к нему уважением и даже доверием.

Я рассказал ему о том, что согласился сотрудничать с израильтянами в надежде стать двойным агентом, достать оружие и нанести удар в спину. Я спросил, не поможет ли он мне.

— Я должен проверить все, что ты сказал, — ответил он. — Я Никому не скажу, а там посмотрим.

— Что вы имеете в виду под «посмотрим»? Вы поможете мне или нет?

Я должен был лучше узнать этого человека, прежде чем открыться ему. Вместо того чтобы попытаться помочь мне, он немедленно сообщил о моем плане дяде Ибрагиму и некоторым бойцам крыла безопасности.

На следующее утро дядя Ибрагим явился ко мне.

— Ты соображаешь, что ты делаешь?

— Не волнуйтесь. Ничего не случилось. У меня есть план. Вы вовсе не обязаны участвовать в нем.

— Это очень опасно, Мосаб, для твоей репутации и репутации отца, для репутации всей семьи. Другие люди могут проворачивать такое, но не ты.

Он стал задавать мне вопросы. Снабдил ли Шин Бет меня контактами внутри тюрьмы? Встречался ли я с этими людьми? Что мне говорили? Что я рассказал? Чем больше он расспрашивал меня, тем сильнее я злился. Наконец я просто выпалил ему в лицо:

— Почему бы вам не сосредоточиться на религии и не оставить мою безопасность в покое? Бойцы пытают людей ни за что. Они не имеют понятия, что делают. Послушайте, мне нечего больше сказать. Я займусь своим делом, а вы займитесь своим.

Я знал, что положение мое сильно ухудшится. Я был почти уверен, что они не будут пытать или допрашивать меня из-за отца, но мне казалось, дядя Ибрагим не был уверен, говорю ли я правду.

В тот момент я и сам этого не знал.

Я понял, что совершил большую глупость, доверившись бойцам. Но не был ли я таким же дураком, поверив израильтянам? Они все еще ничего не сказали мне. У меня не было никаких связей. Может, они морочат мне голову?

Я ушел в палатку и чувствовал себя совершенно выпотрошенным как эмоционально, так и физически. Больше я никому не доверял. Другие заключенные видели, что со мной творится что-то неладное, но не знали, что именно. Хотя Анас держал в секрете то, что я ему доверил, бойцы не спускали с меня глаз. Все меня подозревали. В свою очередь, и я подозревал всех вокруг. И все мы жили вместе в тюрьме, где все на виду и некуда уйти. Негде укрыться, негде спрятаться.

Время тянулось. Подозрение росло. Каждый день слышались крики, каждую ночь — стоны. ХАМАС пытал своих людей! При всем желании я не мог найти этому оправдания.

Вскоре стало еще хуже. Вместо одного человека под следствием было трое одновременно. Однажды в четыре часа утра какой-то заключенный пробежал по секции, вскарабкался на забор, огораживающий тюрьму по периметру, и через двадцать секунд уже был за ним. Окровавленные клочки его одежды повисли на колючей проволоке. Израильский охранник на сторожевой вышке вскинул автомат и прицелился.

— Не стреляйте! — кричал парень. — Не стреляйте! Я не убегаю. Я хочу спастись от них!

И он показал на задыхающегося бойца крыла безопасности, который следил за ним из-за забора. Солдаты выбежали в ворота, повалили беглеца на землю, обыскали его и увели.

И это ХАМАС? И это ислам?

Глава четырнадцатая

БУНТ

1996–1997

Ислам для меня — это отец. Если можно было бы измерить его преданность Аллаху, результат был бы выше, чем у любого известного мне мусульманина. Он не пропустил ни одной молитвы. Даже если поздним вечером он возвращался домой уставшим, я слышал, как он молится и обращается к Аллаху посреди ночи. Он был скромным, любящим и всепрощающим — по отношению к маме, детям и даже незнакомым людям.

Отец был не просто апологетом ислама: вся его жизнь стала примером того, каким должен быть мусульманин. Он воплощал в себе все лучшее, что есть в исламе, ту его сторону, которая была лишена жестокости и не требовала от своих последователей порабощения остального мира.

В течение десяти лет, прошедших после моего заключения, я наблюдал, как отец борется с внутренним, иррациональным конфликтом. С одной стороны, он не считал мусульман, убивавших поселенцев, солдат, невинных женщин и детей, неправыми. Он верил, что Аллах дал им право поступать так. С другой стороны, лично он не мог сделать то, что делали они. Что-то в его душе вызывало протест. Те поступки, которые он не мог оправдать для себя, он оправдывал для других.

Будучи ребенком, я видел только его добродетели и полагал, что они были плодом его веры. Я хотел быть похожим на него и считал, что вера его безоговорочна. Одного я не знал в то время: неважно, насколько мы преданы Аллаху, вся наша праведность и благие дела — как запачканная одежда для Бога.

Мусульмане, которых я видел в «Мегиддо», вовсе не походили на отца. Они судили людей так, будто были могущественнее, чем сам Аллах. Они казались жалкими и недалекими, когда закрывали экран телевизора, не давая нам смотреть на актрис с непокрытой головой. Они были фанатиками и лицемерами, которые пытали своих собратьев, набравших слишком много «красных меток», хотя почему-то эти метки получали только самые слабые, Наиболее уязвимые люди. Заключенные со связями имели иммунитет, даже признавшийся лично израильский шпион, если он был сыном шейха Хасана Юсефа.

Впервые я начал задумываться о вещах, в которые прежде слепо верил.

— Восемьсот двадцать три!

Пришло время суда. Я просидел в тюрьме уже шесть месяцев. Солдаты АОИ отвезли меня в Иерусалим, где прокуроры просили судью приговорить меня к шестнадцати месяцам заключения.

Шестнадцать месяцев! Капитан Лоай уверял меня, что я пробуду в тюрьме совсем недолго! Что я сделал? Чем заслужил такой большой срок? Конечно, у меня был безумный план, и я купил два автомата. Но это были всего-навсего никчемные железки, которые даже не стреляли! Шестнадцать месяцев.

Судья объявил, что полгода, проведенные мной в тюрьме, засчитываются в общий срок, и меня отправили обратно в «Мегиддо», досиживать оставшееся.

— Ну ладно, — сказал я Аллаху, — я отсижу еще десять месяцев, но, пожалуйста, не здесь! Только не в этом аду!

Однако жаловаться было некому — не обращаться же к этим бравым ребятам из Шин Бет, которые сначала завербовали, а потом бросили меня.

По крайней мере, у меня была возможность раз в месяц видеться с семьей. Мама совершала изматывающее путешествие в «Мегиддо» каждые четыре недели. Ей разрешали приводить с собой только троих братьев и сестер, так что они соблюдали очередность. И каждый раз она приносила мне домашние котлеты из шпината и пахлаву. Мои родные не пропустили ни одного свидания.

Видеть их было огромной радостью для меня, даже несмотря на то, что я не мог поделиться с ними всем происходящим за забором и внутри палаток. А для них наши встречи были хоть и небольшим, но все же облегчением страданий. Ведь младшим братьям и сестрам я практически заменил отца — я готовил, убирал, купал и одевал их, отводил в школу и забирал из нее, а попав в тюрьму, я стал героем сопротивления. Они очень гордились мной.

На одном из свиданий мама рассказала мне, что Палестинская автономия освободила отца. Я знал, что он всегда хотел совершить хадж — паломничество в Мекку, и, по словам мамы, вскоре после возвращения домой он отправился в Саудовскую Аравию. Хадж — это пятый столп ислама, и каждый мусульманин, имеющий физическую и финансовую возможность, хотя бы раз в жизни должен осуществить это путешествие. Ежегодно в Мекку отправляются более двух миллионов мусульман.

Однако планам отца не суждено было сбыться. При пересечении моста короля Хусейна, соединяющего Израиль и Иорданию, он был снова арестован, на этот раз израильтянами.

* * *

Однажды группировка ХАМАС в «Мегиддо» представила администрации тюрьмы список незначительных требований и дала ей двадцать четыре часа на их выполнение, в противном случае хамасовцы угрожали устроить бунт.

Понятно, что администрация не хотела восстания. Бунт мог закончиться расстрелом заключенных, а чиновников правительства в Иерусалиме не радовала перспектива большой шумихи, которую поднял бы «Красный Крест» и правозащитные организации, если бы такое произошло. Бунт был самым нежелательным развитием событий для всех участников. Поэтому израильтяне встретились с лидером ХАМАС, жившим в нашей секции.

— Мы не можем сделать то, что вы просите, — сказал ему представитель администрации. — Дайте нам больше времени, и мы подумаем, что можно сделать.

— Нет, — настаивал тот. — У вас есть двадцать четыре часа.

Конечно, израильтяне не могли проявить слабость и уступить. Откровенно говоря, я вообще не понимал, к чему вся эта суета. Хотя я и чувствовал себя здесь глубоко несчастным, но, по сравнению с другими учреждениями, о которых мне приходилось слышать, «Мегиддо» была «пятизвездочной» тюрьмой. Требования казались мне глупыми и бессмысленными: больше времени на телефонные разговоры, увеличение продолжительности свиданий — все в таком духе.

Весь день мы ждали, пока солнце пересечет небо. И когда установленное время прошло, ХАМАС приказал нам готовиться к бунту. «Что нужно делать?» — спрашивали мы. «Просто крушите все вокруг, как можно жестче! Отламывайте куски бетона и бросайте в солдат. Швыряйте в них мыло. Обливайте их горячей водой. Бросайте все, что под руку попадется!»

Несколько заключенных наполнили контейнеры водой на случай, если солдаты будут бросать газовые баллончики: тогда мы схватим их и сунем в воду. Потом мы стали крушить спортивный уголок. Вдруг одновременно завыли все сирены, и положение стало по-настоящему опасным. Внезапно появились сотни солдат из подразделения по борьбе с массовыми беспорядками, они выстроились по периметру внешнего забора и нацелили на нас свои автоматы.

В моей голове блуждала единственная мысль о безрассудности происходящего. Зачем мы все это устроили? Это чистое безумие! Просто потому, что так захотел этот сумасшедший шавиш? Я не был трусом, но этот бунт не имел никакого смысла. Израильтяне были хорошо вооружены и защищены, а мы собирались швырять в них куски бетона.

ХАМАС дал сигнал, и заключенные во всех секциях стали кидать деревяшки, куски бетона и мыло. Несколько секунд — и едва ли не сотня черных газовых баллончиков перелетела на нашу сторону, они взорвались, наполнив лагерь плотной белой завесой. Я ничего не видел. Вонь стояла неописуемая. Заключенные вокруг меня попадали на землю, пытаясь поймать ртом хоть глоток свежего воздуха.

Все произошло за три минуты. И это было только начало.

Солдаты направили в нашу сторону большие трубы, из которых валил желтый газ. Будучи тяжелее воздуха, он не рассеивался, как слезоточивый газ, а стелился по земле, вытесняя весь кислород. Заключенные начали терять сознание.

Я пытался вздохнуть, когда увидел огонь.

Горела палатка «Исламского джихада» в третьем квадрате. За несколько секунд пламя поднялось ввысь метров на шесть. Палатки были обработаны каким-то бензинсодержащим веществом, для водонепроницаемости, поэтому вспыхивали, как спички. Деревянные балки и рамы, матрасы, ящики — все было объято пламенем. Ветер разносил огонь на палатки ДФОП/НФОП и ФАТХ.

Бушующее пламя очень быстро двигалось в нашу сторону. Огромный кусок потрескивающей в огне парусины парил в воздухе над колючей проволокой. Солдаты окружили нас. Бежать было некуда — только в огонь.

И мы побежали.

Я прикрыл лицо полотенцем и понесся к зоне кухни. Между горящими палатками и стеной было около трех метров. Более двух сотен заключенных одновременно пытались протиснуться там, поскольку солдаты продолжали пускать в секцию желтый газ.

За считанные минуты половине пятой секции удалось спастись — у нас осталось только то, что было на нас. Все остальное превратилось в пепел.

Многие заключенные пострадали. Чудесным образом никто не погиб. «Скорая помощь» приехала собирать раненых. После бунта тех из нас, чьи палатки сгорели, переселили в другие. Меня перевели в среднюю палатку ХАМАС во втором квадрате.

Единственная выгода, которую получили от этого мятежа заключенные тюрьмы «Мегиддо», состояла в том, что пытки, проводимые лидерами ХАМАС, прекратились. Повсеместная слежка продолжалась, но мы почувствовали себя увереннее и позволили себе немного расслабиться. У меня появились друзья, которым, как мне казалось, я мог доверять. Но по большей части я находился в одиночестве, ничего не делая, и так день за днем.

* * *

— Восемьсот двадцать три!

1 сентября 1997 года тюремный охранник вернул мне вещи и немного денег, которые были у меня на момент ареста, надел наручники и усадил в фургон. Мы доехали до первого пропускного пункта на палестинской территории — Дженин. Солдаты открыли дверь фургона и сняли с меня наручники.

— Свободен, — сказал один из них. Потом они развернулись и умчались в обратном направлении, оставив меня стоять на обочине.

Я не мог поверить своим глазам. Это было так чудесно — шагать по дороге и быть абсолютно свободным. Я так соскучился по маме, братьям и сестрам. От дома меня отделяли всего два часа езды, но я не хотел торопиться. Я смаковал свою свободу.

Я прошел километров пять, чувствуя, как легкие наполняются свежим воздухом, а ухо ласкает сладкая тишина. Вновь ощутив себя человеком, я поймал такси, доставившее меня в центр города. Другое такси привезло меня в Наблус, третье — в Рамаллу, и вот я дома.

Проезжая по улицам Рамаллы, видя знакомые магазины и лица, я хотел выскочить из такси и раствориться во всем этом. Выйдя из машины перед домом, я поймал взгляд мамы, стоящей в дверях. Когда она увидела меня, слезы потекли по ее щекам. Мама подбежала к машине, протягивая мне руки. Она обняла меня и стала гладить по спине, плечам, лицу, голове, и вся боль, которую она держала в себе около полутора лет, наконец оставила ее.

— Мы считали дни до твоего возвращения, — говорила она. — Мы боялись, что никогда больше не увидим тебя. Мы так гордимся тобой, Мосаб. Ты настоящий герой.

Как и отец, я знал, что не могу рассказать маме или братьям и сестрам, через что мне пришлось пройти. Им было бы слишком больно. Для них я был героем, который сидел в израильской тюрьме вместе с другими героями, а теперь вернулся домой. Они даже относились к моему заключению как к некоему полезному опыту, сродни переходному обряду. Знала ли мама об оружии? Да. Считала ли она мой поступок глупым? Возможно. Но он воспринимался ею как участие в сопротивлении и в любом случае был оправдан.

Целый день мы праздновали мое возвращение: ели вкуснейшую еду, шутили и веселились, как всегда, когда собирались вместе. У меня было ощущение, что я не покидал этот дом. А в следующие несколько дней многие друзья — мои и отца — приходили разделить нашу радость.

Я сидел дома, греясь в лучах любви и поедая лакомства, приготовленные мамой. Лишь спустя несколько недель я вышел на улицу и наслаждался всеми звуками и запахами, по которым так скучал. По вечерам я гулял с друзьями. Мы ели фалафель[4] в «Маис аль Рим» и пили кофе в «Кит Кат» с Басами Хури, хозяином лавочки. Шатаясь по шумным улицам и болтая с приятелями, я ощущал себя свободным человеком.

Между освобождением отца из палестинской тюрьмы и его новым арестом израильтянами мама вновь забеременела. Это был большой сюрприз для родителей, потому что они Не планировали больше иметь детей после того, как семь лет назад родилась моя сестра Анхар. К тому моменту, как я вернулся домой, мама была примерно на шестом месяце. Вскоре она сломала ногу, и кость срасталась очень медленно, поскольку растущий организм братика забирал весь кальций. У нас не было инвалидной коляски, и я всюду носил маму на руках. У меня уже было водительское удостоверение, так что мы могли ездить за покупками и привозить продукты. А когда родился Насер, я взял на себя все обязанности по его кормлению, купанию и смене подгузников. Он вступил в жизнь, думая, что я его отец. Как вы понимаете, я пропустил экзамены и не закончил школу. У нас была возможность сдать экзамен в тюрьме, но я был единственным, кто провалился. Почему? Это так и осталось для меня загадкой. Люди из министерства образования пришли в тюрьму и перед тестом раздали нам всем листы с ответами. Это был сумасшедший дом. Одному из заключенных было уже шестьдесят лет, он был неграмотным, и кому-то пришлось писать ответы за него. Но даже он сдал! У меня тоже были ответы, я двенадцать лет ходил в школу и к тому же знал материал. Но когда пришли результаты, выяснилось, что экзамен сдали все, кроме меня. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, — Аллах не хотел, чтобы я сдавал экзамены обманным путем.

Вернувшись домой, я начал по вечерам посещать Аль-Алию, католическую школу в Рамалле. Большинство студентов были традиционными мусульманами, которые ходили туда только потому, что это была лучшая школа в городе. К тому же вечерние занятия позволяли мне днем работать в местной закусочной «Чикерс», чтобы помогать семье.

На экзамене я набрал только шестьдесят четыре процента, но этого было достаточно, чтобы получить аттестат. Я не особо старался, потому что учеба не слишком интересовала меня.

Глава пятнадцатая

ДОРОГА НА ДАМАСК

1997–1999

Через два месяца после моего возвращения у меня зазвонил мобильный.

— Поздравляю, — сказал голос по-арабски.

Это был мой «верный» Лоай, капитан Шин Бет.

— Нам бы хотелось повидать тебя, — сказал Лоай. — Долго говорить по телефону нельзя. Можем встретиться?

— Конечно.

Он дал мне номер телефона, пароль и кое-какие инструкции. Я чувствовал себя настоящим шпионом. Мне приказали идти сначала в одно место, потом в другое и только оттуда позвонить.

Я сделал все, как говорил Лоай, и когда позвонил ему, получил новые указания. Я шел уже около двадцати минут, когда меня обогнала машина и остановилась у обочины. Мужчина, сидевший в ней, велел мне залезать внутрь, что я и сделал. Меня обыскали, приказали лечь на пол и накрыли одеялом.

Мы ехали около часа, за это время никто не проронил ни слова. Когда мы наконец остановились, оказалось, что мы в гараже какого-то дома. Я был рад, что нахожусь не на очередной военной базе или в тюрьме. На самом деле, как я узнал позднее, это был принадлежащий государству дом в израильском поселении. Как только я вошел, меня снова обыскали, на этот раз более основательно, и привели в хорошо обставленную гостиную. Я просидел там какое-то время, потом появился Лоай. Он пожал мне руку, а затем обнял.

— Как дела? Как тебе понравилось в тюрьме?

Я сказал ему, что дела у меня в порядке и тюремный опыт был не слишком-то приятным, особенно после того, как Лоай пообещал мне, что я не задержусь там надолго.

— Извини, нам пришлось оставить тебя там ради твоей же безопасности.

Я вспомнил, что рассказал бойцам крыла безопасности о своем плане стать двойным агентом и спросил себя, знает ли об этом Лоай. Я подумал, что лучше защитить себя самому.

— Послушайте, — сказал я, — они там пытали людей, и у меня не было иного выхода, кроме как сказать им, что я работаю на вас. Я боялся. Вы не предупредили меня о том, что там происходит. Вы не говорили мне, что за мной будут следить свои же. Вы не дали мне инструкций, и я сходил с ума. Так что я сказал им, что обещал быть предателем, потому что хотел стать двойным агентом и убивать ваших людей.

Казалось, Лоай удивился, но не рассердился. Хотя Шин Бет не одобряет пытки в тюрьме, они определенно знали о них и поняли, почему я испугался.

Он вызвал своего коллегу и рассказал ему все, что услышал от меня. Может быть, из-за того, что Израилю трудно было вербовать членов ХАМАС, а может быть, потому, что я сын шейха Хасана Юсефа и, следовательно, был особенно ценным агентом, они предпочли ничего не предпринимать.

Эти израильтяне были совсем не такими, как я ожидал.

Лоай дал мне пятьсот долларов и велел купить себе одежду, следить за собой и наслаждаться жизнью.

— Мы свяжемся с тобой, — сказал он на прощание.

Никакого секретного задания? Никакой книги с кодами? Никакого оружия? Только куча денег и рукопожатие? В этом вообще не было никакого смысла.

Мы встретились снова через пару недель, на этот раз в доме, принадлежащем Шин Бет в Иерусалиме. Все дома были обставлены, с сигнализацией и охраной, и так засекречены, что вряд ли даже соседи имели представление о том, что происходит внутри. Большая часть комнат предназначалась, судя по мебели, для встреч. Мне никогда не разрешалось переходить из одной комнаты в другую без сопровождения, не потому что они не доверяли мне, а потому что не хотели, чтобы меня увидели другие сотрудники Шин Бет. Всего лишь другой уровень безопасности.

Во время второй встречи сотрудники Шин Бет были чрезвычайно дружелюбны. Они хорошо говорили по-арабски, и было ясно, что они понимают меня, мою семью и мою культуру. У меня не было никакой нужной им информации, и они ни о чем не спрашивали. Мы просто беседовали о жизни. Я ожидал совсем другого. На самом деле мне не терпелось узнать, чего они хотят от меня. Из-за досье, которые я переписывал в тюрьме, я опасался, что они прикажут мне, например, заняться сексом с сестрой или соседкой и принести им видеопленку. Но ни о чем подобном они не просили.

После второй встречи Лоай дал мне в два раза больше денег, чем в первый раз. Это была астрономическая сумма для 20-летнего парня. И к тому же я ничего не дал Шин Бет взамен. И вообще в первые месяцы работы агентом Шин Бет я больше учился, чем приносил пользу.

Мое обучение началось с нескольких основных правил. Мне нельзя было прелюбодействовать, потому что на этом легко «засветиться». Мне запретили внебрачные отношения с женщинами — и с палестинками, и с израильтянками, хотя я работал на Израиль. В случае нарушения запрета — увольнение. Кроме того, мне запретили рассказывать кому бы то ни было о сотрудничестве с израильской разведкой.

На каждой встрече я все больше узнавал о жизни, справедливости и безопасности. Шин Бет не пытался склонить меня к совершению дурных поступков. Они, казалось, делали все возможное, чтобы создать мне достойную репутацию, сделать сильнее и мудрее.

Время шло, и я все больше сомневался в том, что намерение уничтожать израильтян было правильным. Эти люди были добры ко мне. Они действительно заботились обо мне. С чего бы мне убивать их? Я сам удивился, когда понял, что мне больше не хочется этого.

Оккупация продолжалась. Кладбище в Аль-Бирехе было по-прежнему заполнено телами палестинских мужчин, женщин и детей, убитых израильскими солдатами. И я не забыл избиение, которое мне пришлось пережить по дороге в тюрьму, и те дни, когда я сидел, прикованный к крошечному стульчику.

Но я также помнил крики из палаток в «Мегиддо» и израненного колючей проволокой мужчину, пытающегося скрыться от своих мучителей из ХАМАС. Ко мне пришли мудрость и понимание. И кто открыл мне глаза? Мои враги! Но Действительно ли они были моими врагами? Или они добры ко мне лишь потому, что я нужен им? Я совсем запутался.

На одной из встреч Лоай сказал: «С тех пор как ты начал работать на нас, мы подумываем о том, чтобы освободить твоего отца, тогда ты мог бы находиться рядом с ним и быть в курсе происходящего на палестинских территориях».

Я не знал о существовании такой возможности, но был бы счастлив увидеть отца на свободе.

Позже, спустя годы, мы с отцом сравнили наши впечатления о тюрьме. Он не любил вдаваться в подробности своих злоключений, но хотел, чтобы я знал, что во время своего пребывания в «Мегиддо» он установил там новые правила. Он рассказал мне один случай. Как-то он смотрел телевизор в камере предварительного заключения, а дежурный опустил фанеру перед экраном.

— Я не собираюсь смотреть телевизор, если ты будешь закрывать экран, — сказал он эмиру.

Они подняли фанеру, и с этим было покончено. А когда отца перевели непосредственно в тюрьму, ему даже удалось положить конец пыткам. Он приказал бойцам крыла безопасности отдать ему все досье, изучил их и обнаружил, что почти шестьдесят процентов тех, кого подозревали в предательстве, невиновны. Так он узнал, что их семьям и соседям сообщили ложные сведения. Одним из таких невинных был Акель Сорур. Документ, подтверждающий его невиновность, который отец послал в деревню, где жил Акель, конечно, не мог стереть все его страдания, но, по крайней мере, дал ему возможность жить в мире и уважении.

После освобождения отца из тюрьмы к нему в гости зашел дядя Ибрагим. Отец хотел, чтобы он тоже узнал, что с пытками в «Мегиддо» покончено и большинство мужчин, чьи жизни и семьи были разрушены бойцами крыла безопасности, ни в чем не виноваты. Ибрагим сделал вид, что потрясен. Когда отец упомянул имя Акеля, дядя сказал, что пытался защитить его и убеждал бойцов, что Акель никак не мог быть предателем.

— Слава Аллаху, — сказал Ибрагим, — что ты помог ему!

Мне было невыносимо видеть этого лицемера, и я вышел из комнаты.

Отец также дал мне понять, что во время своего пребывания в «Мегиддо» он слышал рассказанную мной историю о двойном агенте. Однако он не сердился на меня. Он просто назвал меня глупцом за то, что я обратился за помощью к бойцам.

— Я знаю, отец, — ответил я. — Обещаю, что тебе не придется больше беспокоиться обо мне. Я сам смогу о себе позаботиться.

— Рад слышать такие слова, — сказал он. — Но, пожалуйста, будь осторожен. Теперь я никому не доверяю больше, чем тебе.

В том же месяце мы вновь встретились с Лоай. Он объявил:

— Твое время пришло. У нас есть для тебя задание. — «Наконец-то», — подумал я с облегчением.

— Твоя задача — поступить в колледж и получить степень бакалавра.

И он протянул мне конверт с деньгами.

— Этой суммы должно хватить на оплату обучения и личные расходы, — сказал он. — Если понадобятся еще деньги, дай мне знать.

Я не мог поверить своим ушам. Но израильтяне все отлично продумали. Мое образование было выгодной инвестицией. Не очень-то благоразумно со стороны Шин Бет работать с недоучкой без малейших перспектив. На оккупированных территориях считали, что только неудачники работают на Израиль. Очевидно, эта «народная мудрость» не была такой уж мудрой, потому что неудачникам нечего было предложить Шин Бет.

Я подал документы в университет Бирзет, но меня не приняли, потому что мне не хватило набранных на выпускных экзаменах баллов. Я объяснил, что у меня были исключительные обстоятельства, и экзамен я сдавал в тюрьме. Я интеллигентный молодой человек, настаивал я, и буду хорошим студентом. Однако они отказались пойти мне навстречу. Единственным выходом было поступить в Открытый университет Аль-Кудс и заниматься дома.

На сей раз я учился на отлично. Я стал намного мудрее и имел больше мотивации для обучения. И кого я должен благодарить за это? Своего врага.

Когда бы я ни встречался с моими руководителями из Шин Бет, они говорили мне: «Если тебе что-то нужно, дай нам знать. Ты можешь пойти на омовение. Ты можешь молиться. Тебе нет нужды бояться нас». Еда и напитки, которыми они угощали меня, не противоречили исламскому закону. Эти люди были очень предупредительны и старались не нарушать нормы приличия, принятые в нашей среде. Они не носили шорты. Они не сидели, положив ноги на стол и направив ступни мне в лицо. Они всегда были очень уважительны. И поэтому я все больше и больше хотел учиться у них. Они не вели себя как солдафоны. Они были людьми, и ко мне относились как к человеку. Почти на каждой нашей встрече рушился очередной камешек основ моего мировоззрения. Жизнь на оккупированных территориях учила меня, что АОИ и израильтяне в целом — враги. Отец же воспринимал солдата не как солдата, а как конкретного человека, который делает то, что считает своей обязанностью в силу своей профессии. Для него проблемой были не люди, а идеи, которые мотивировали людей и руководили их действиями.

Лоай был больше похож на отца, чем любой палестинец, с которым мне пришлось встречаться. Он не верил в Аллаха, но он, в любом случае, уважал меня.

Так кто же теперь был моим врагом?

Я поговорил с сотрудниками Шин Бет о пытках в «Мегиддо». Они сказали, что знают о них. Каждое движение заключенных, все их разговоры записывались. Им известно о секретных сообщениях в шариках из хлеба, пытках в палатках и дырах в заборе.

— Почему вы не остановили все это?

— Ну, во-первых, мы не можем изменить ваш менталитет. Это не наша работа — учить ХАМАС любить ближнего. Мы не можем прийти и сказать: «Эй, не пытайте друг друга, не убивайте друг друга, и все будет в порядке». Во-вторых, ХАМАС разрушает себя изнутри сильнее, чем Израиль разрушает его снаружи.

Мой прежний мир постепенно разваливался на кусочки, открывая передо мной другой мир, который я только начинал понимать. Каждый раз, когда я встречался с руководителями Шин Бет, я узнавал что-то новое о своей жизни и других людях. Это не было «промыванием мозгов» путем бесчисленных повторений, голода и лишения сна. То, чему учили меня израильтяне, было гораздо более логичным и настоящим, чем то, что я когда-либо слышал от людей своего окружении.

Отец никогда не учил меня этому, потому что постоянно сидел в тюрьме. И честно говоря, я подозреваю, что он и не мог научить меня подобным вещам, потому что сам многого не знал.

* * *

Из семи древних ворот в стенах Старого города в Иерусалиме одни украшены богаче, чем остальные. Дамасские ворота, построенные Сулейманом Великолепным около пятисот лет назад, расположены примерно в центре северной стены. Показательно, что через них проходит дорога, приводящая людей в Старый город на границу, где исторический мусульманский квартал граничит с христианским кварталом.

В первом веке Савл Тарсянин[5] вышел через эти ворота и отправился в Дамаск, где намеревался жестоко подавить новую еврейскую секту, которую считал еретической. Этих людей впоследствии назовут христианами. Удивительная встреча не только не позволила Савлу достичь своей цели, но и навеки изменила его жизнь.

Помня об этой истории, которой пронизана атмосфера в этом древнем месте, я, наверно, не должен был удивляться тому, что именно здесь и меня настигнет встреча, которая круто изменит всю мою жизнь. В один прекрасный день мы с моим другом Джамалем гуляли около Дамасских ворот. Вдруг я услышал обращенный ко мне голос.

— Как тебя зовут? — мужчина на вид лет тридцати спросил меня по-арабски, хотя было понятно, что он не араб.

— Мосаб.

— Куда ты идешь, Мосаб?

— Возвращаюсь домой. Мы из Рамаллы.

— А я из Великобритании, — сказал человек, переходя на английский.

Он еще говорил что-то, но его акцент был так силен, что я с трудом разбирал слова. После тщетных усилий я наконец понял: он рассказывал что-то о христианстве группе студентов Ассоциации молодых христиан, которая собиралась у отеля «Король Давид» в Западном Иерусалиме.

Я знал это место. Делать все равно было нечего, и я решил, что было бы интересно узнать что-нибудь о христианстве. Если я столь многому научился у израильтян, то, возможно, другие «неверные» тоже могут меня научить чему-то полезному. Кроме того, проведя немало времени в обществе мусульман, фанатиков и атеистов, образованных и невежественных, правых и левых, евреев и язычников, я стал не таким разборчивым. К тому же незнакомец показался мне приятным человеком, приглашавшим меня просто прийти и поговорить.

— Что ты думаешь? — спросил я Джамаля. — Может, сходим?

Мы с Джамалем знали друг друга с детства. Мы вместе ходили в школу, вместе бросали камни и вместе молились в мечети. Ростом почти метр девяносто и широкий в плечах, Джамаль никогда не отличался многословием. Он редко сам начинал беседу, но как никто умел слушать. И никогда не спорил.

Мало того что мы выросли вместе, мы вместе сидели в тюрьме «Мегиддо». После того как пятая секция сгорела во время бунта, Джамаля вместе с моим братом Юсефом перевели в шестую секцию, и на волю он вышел оттуда.

Однако тюрьма изменила его. Он перестал молиться и ходить в мечеть, начал курить. Он был явно подавлен и проводил большую часть времени сидя дома перед телевизором. У меня, по крайней мере, была вера, которая помогла мне продержаться в тюрьме. Но Джамаль был из светской семьи, не практикующей ислам, так что его вера была слишком слаба, чтобы поддерживать его.

Джамаль посмотрел на меня, и мне показалось, он тоже хотел пойти на занятие по изучению Библии. Ему было так же любопытно и скучно, как и мне. Но что-то внутри удерживало его.

— Иди без меня, — сказал он. — Позвони, когда вернешься домой.

В тот вечер мы встретились перед старым фасадом. Нас было примерно пятьдесят человек, в большинстве своем студенты моего возраста, разных национальностей и религий. Два человека переводили с английского на арабский и иврит.

Из дома я позвонил Джамалю.

— Ну и как там было? — спросил он.

— Отлично, — ответил я. — Они подарили мне Новый Завет на арабском и английском. Новые люди, новая культура, очень интересно.

— Не знаю, Мосаб, — сказал Джамаль. — Это может быть опасно для тебя, если узнают, что ты водишься с христианами.

Я прекрасно понимал, что он имел в виду, но не сильно беспокоился по этому поводу. Отец всегда учил нас быть открытыми и любить всех, даже тех, кто верит в другого бога. Я посмотрел на Библию, лежащую у меня на коленях. У моего отца была огромная библиотека, состоящая из пяти тысяч томов, среди которых была и Библия. Когда-то, еще в детском возрасте, я читал отрывки из Песни Песней Соломона, где говорилось о сексе, но никогда не заходил дальше. Однако Новый Завет был подарком. Поскольку подарок — это предмет почитания и уважения в арабской культуре, я решил, что могу прочесть эту книгу.

Я начал сначала, и когда дошел до Нагорной проповеди, подумал: «Ух ты, как Иисус умеет увлечь. Все, что он говорит, прекрасно». Я читал и не мог остановиться. Каждая строка, казалось, прикасалась к моей глубокой ране. Это было очень простое послание, но каким-то образом оно взяло власть надо мной, излечило душу и подарило мне надежду.

Затем я прочитал это: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного» (Матфей, 5:43–45).

Вот оно! Эти слова поразили меня. Никогда прежде я не читал ничего подобного, но я знал, что искал эту мысль всю жизнь.

Многие годы я пытался выяснить, кто был моим врагом, и искал врагов вне ислама и Палестины. Но вдруг я понял, что Израиль не был моим врагом. Не был им ни ХАМАС, ни дядя Ибрагим, ни тот солдат, который бил меня прикладом автомата, ни обезьяноподобный охранник в следственном центре. Я осознал, что враги не определяются национальностью, религией или цветом кожи. Я понял, что у всех нас одни и те же общие враги: жадность, гордость, дурные мысли и искушения дьявола, которые живут внутри нас.

Это значило, что я больше не одинок. Единственный настоящий враг сидел внутри меня.

Пятью годами раньше я бы прочитал слова Иисуса и подумал: «Какой идиот!» — и выбросил бы Библию. Но мой опыт — общение с сумасшедшим соседом-мясником, членами семьи и религиозными лидерами, которые били меня, пока отец сидел в тюрьме, а также мое собственное пребывание в «Мегиддо» — все соединилось, чтобы подготовить меня к силе и красоте этой правды. Единственное, что я мог подумать сейчас в ответ: «Вот это да! Какой мудрец!»

Иисус сказал: «Не судите, да не судимы будете» (Матфей, 7:1). Какая разница между ним и Аллахом! Исламский бог очень любит судить и осуждать, и арабское общество следует его примеру.

Иисус запретил лицемерить книжникам и фарисеям, и я подумал о дяде. Я вспомнил случай, когда его пригласили на какое-то важное событие, и как он злился, что его не посадили на лучшее место. Как будто Иисус обращался к Ибрагиму и всем мусульманским шейхам и имамам.

Все, что Иисус говорил на страницах книги, казалось мне идеальным. Ошеломленный, я заплакал.

Бог послал мне встречу с Шин Бет, чтобы показать, что Израиль не был моим врагом, и теперь он вложил ответы на оставшиеся у меня вопросы прямо мне в руки в виде маленького томика Нового Завета. Однако мне пришлось пройти долгий путь к пониманию Библии. Мусульман учат верить во все книги Бога, как в Тору, так и в Библию. Но нас также учат, что человек внес исправления в Библию, сделав ее ненадежной. Коран, говорит Мохаммед, был самым последним и самым точным обращением Бога к человеку. Так что сначала я должен был отказаться от убеждения, что Библию исказили люди. Затем мне пришлось биться над тем, чтобы как-то заставить обе книги работать в моей жизни, то есть объединить ислам и христианство. Непростая задача — примирить непримиримое.

В то же самое время, хотя я верил в учение Иисуса, я все же не считал его Богом. Но даже в этом вопросе мои представления вдруг изменились коренным образом, потому что на них повлияла Библия, а не Коран.

Я продолжал читать Новый Завет и потом перешел к изучению всей Библии. Я ходил на церковные службы и думал: «Это не то показное христианство, которое я видел в Рамалле. Это настоящее». Христиане, которых я знал прежде, ничем не отличались от традиционных мусульман. Они провозглашали религию, но не жили ею.

Я стал проводить больше времени с ребятами из группы, изучавшей Библию, и обнаружил, что мне очень нравится, как они общаются друг с другом. Мы отлично ладили, говорили о жизни, наших корнях, вере. Они уважительно относились к моей культуре и моему мусульманскому происхождению. И я понял, что в их обществе я могу быть самим собой.

Я страстно желал принести свои новые знания в мою собственную культуру, потому что понял, что не оккупация виновата в наших страданиях. Наша проблема была гораздо шире и глубже, чем армии и политика.

Я спросил себя, что сделали бы палестинцы, если бы Израиль вдруг исчез, если бы все вернулось в состояние до 1948 года, если бы все евреи отказались от Святой Земли и рассеялись по всему свету еще раз. И впервые я знал ответ.

Мы бы все равно воевали. С девушкой без платка. С теми, кто сильнее или важнее. С теми, кто устанавливает свои правила и получает лучшие места.

Это был конец 1999 года. Мне был двадцать один год. Моя жизнь начала меняться, и чем больше я узнавал, тем большая путаница царила у меня в голове.

— Создатель, открой мне истину, — молился я день за днем. — Я смущен. Я сбит с толку. Я не знаю, по какому пути двигаться дальше.

Глава шестнадцатая

ВТОРАЯ ИНТИФАДА

лето-осень 2000

ХАМАС, когда-то самая влиятельная организация палестинцев, теперь была сильно ослаблена. Обостренная жесткая конкуренция за сердца и умы находилась полностью под контролем.

С помощью интриг и сделок Палестинская автономия совершила то, что не удалось Израилю, действовавшему открыто. Она разрушила боевое крыло ХАМАС и бросила его лидеров и бойцов в тюрьму. Даже после освобождения члены ХАМАС возвращались по домам и больше не выступали против Палестинской автономии и оккупации. Молодые бойцы устали. Их лидеры были разобщены и подозревали друг друга и всех вокруг.

Отец снова вернулся на работу в мечеть и лагеря беженцев. Теперь, если он говорил, то выступал от имени Аллаха, а не как лидер ХАМАС. После нескольких лет разлуки из-за того, что мы оба сидели в тюрьме, я радовался возможности снова ездить с ним и проводить время вместе. Я скучал по нашим долгим разговорам о жизни и исламе.

Я продолжал читать Библию и изучать христианство и постепенно обнаружил, что меня действительно притягивает милосердие, любовь и смирение, о которых говорил Иисус. Удивительно, но это были те же черты характера, привлекавшие людей к отцу — самому верному мусульманину, которого я когда-либо знал.

Что касается моих отношений с Шин Бет, то теперь, когда ХАМАС практически ушел со сцены, а Палестинская автономия поддерживала порядок и спокойствие, казалось, мне больше нечего делать. Мы стали друзьями. Они могли отпустить меня при желании, и я мог сказать «Пока!» в любое время.

25 июля 2000 года завершилась встреча Ясира Арафата, американского президента Билла Клинтона и израильского премьер-министра Эхуда Барака в Кемп-Дэвиде. Барак предложил Арафату около девяноста процентов территории Западного берега, весь сектор Газа и Восточный Иерусалим в качестве столицы нового Палестинского государства. Кроме того, должен быть создан новый международный фонд для компенсации палестинцам утраченной собственности. Это предложение «земли в обмен на мир» предоставило многострадальному палестинскому народу историческую возможность, в реальность которой могли поверить лишь единицы. Но Арафату и этого было мало.

На международном уровне Ясир Арафат приобрел имидж борца за свободу палестинцев. Он не собирался расставаться с этим статусом и брал на себя ответственность за создание функционирующего общества. Поэтому Арафат настаивал на том, чтобы все беженцы получили обратно земли, принадлежавшие им до 1967 года. Он был уверен, что на подобное условие Израиль никогда не согласится.

Хотя отказ Арафата от предложения Барака означал полную катастрофу для его народа, палестинский лидер вернулся к сторонникам своей жесткой политики героем, который утер нос самому президенту США, человеком, который не отступил, не согласился на меньшее, лидером, в одиночку выстоявшим против целого мира.

Арафата показывали по телевизору, и весь мир наблюдал, как он рассуждал о своей любви к палестинскому народу и оплакивал миллионы семей, живущих в нищете в лагерях беженцев. Теперь, когда я ездил с отцом и бывал на встречах с Арафатом, я начал понимать, насколько этот человек любил быть в центре внимания. Он, казалось, упивался собственной значимостью, когда его фотографировали или снимали на видео, как своего рода палестинского Че Гевару, сродни королям, президентам и премьер-министрам.

Ясир Арафат ясно дал понять, что он хотел стать одним из героев, о которых пишут в учебниках истории. Но когда я видел его, часто думал: «Да, пусть он останется в нашей истории, но не как герой, а как изменник, который продал свой народ за возможность сесть ему на шею. Как противоположность Робину Гуду — человек, который грабил бедных, чтобы обогатиться самому. Как дешевый паяц, который купил свое место у рампы ценой крови палестинцев».

Мне всегда было интересно смотреть на Арафата через призму моего общения с израильской разведкой. «Что он делает? — спросил меня однажды один из моих руководителей в Шин Бет. — Мы никогда не думали, что наши лидеры однажды расстанутся со всем тем, что они предложили Арафату. Никогда! А он отказывается?»

Безусловно, Арафат держал ключи от мира на Ближнем Востоке, от него зависел статус государства для палестинского народа — и он выбросил все это собственными руками. В результате продолжалось тихое разложение. Однако спокойствие было недолгим. Арафату, кажется, всегда было выгоднее, чтобы палестинцы проливали кровь. Вскоре началась следующая интифада. Вновь забурлили потоки крови, и застрекотали камеры западных новостных агентств.

Распространено мнение, поддерживаемое журналистами во всем мире, что кровавое восстание, известное как Вторая интифада, было спонтанным всплеском гнева палестинцев, вызванным визитом генерала Ариэля Шарона к Храмовой горе. Как обычно, общепринятая точка зрения не соответствует действительности.

* * *

Вечером 27 сентября отец постучался в дверь моей комнаты и попросил отвезти его на следующее утро, после утренней молитвы, в дом Марвана Баргути.

Марван Баргути был одним из лидеров ФАТХ, самой крупной политической группировки ООП. Харизматичный молодой лидер, активный защитник Палестинского государства, враг коррупции и нарушения прав человека Палестинской автономией и службой безопасности Арафата, Марван был главным претендентом на пост президента Палестины.

— Что происходит? — спросил я отца.

— Завтра Шарон планирует посетить мечеть Аль-Акса, и в Палестинской автономии считают, что это удобный предлог начать восстание.

Ариэль Шарон возглавлял консервативную партию «Ликуд» и был непримиримым соперником лейбористской партии премьер-министра Эхуда Барака. В то время гонка за лидерство в правительстве Израиля между Шароном и Бараком была в самом разгаре.

Восстание? Неужели они серьезно? Вожди Палестинской автономии, посадившие отца в тюрьму, теперь просят его помочь развернуть еще одну интифаду. Это было возмутительно, хотя нетрудно было догадаться, почему они пришли с этим планом именно к отцу. Они знали, что люди любили его и доверяли ему так же, если не больше, как они ненавидели и не доверяли Палестинской автономии. Они последовали бы за отцом куда угодно, и руководство автономии знало об этом.

Оно также знало, что ХАМАС лежит на ринге, как боксер после нокаута, а судья склонился над ним и ведет отсчет. Они хотели, чтобы отец поднял этого боксера, плеснул водой ему в лицо и отправил его снова на ринг, в следующий раунд, чтобы Палестинская автономия могла снова бить его, пока он вновь не потеряет сознание под одобрительные вопли толпы. Даже лидеры ХАМАС, изнуренные многолетним конфликтом, предостерегали отца и советовали ему не вмешиваться.

— Арафат хочет использовать нас в качестве дров для своей политической кухни, — говорили они ему. — Не заходи слишком далеко с его новой интифадой.

Однако отец понимал всю важность своего участия. Если он хотя бы не обозначит сотрудничества с Палестинской автономией, они просто обвинят ХАМАС в сопротивлении мирному процессу.

Похоже, мы были в безвыходном положении, и я очень беспокоился по этому поводу. Но я знал, что отец не отступит, поэтому на следующее утро отвез его к Марвану Баргути. Он постучал в дверь, нам долго не открывали, в конце концов выяснилось, что Марван все еще в постели.

«Ну что ж, это настолько типично, — подумал я, — эти парни из ФАТХ, втягивающие отца в свои глупые планы, даже не удосужились вылезти из постели, чтобы воплотить их в жизнь».

— Не бери в голову, — сказал я отцу. — Не стоит переживать. Садись в машину, я отвезу тебя в Иерусалим.

Конечно, везти отца к месту визита Шарона было рискованно, учитывая, что почти всем палестинским машинам было запрещено въезжать в Иерусалим. Обычно, если палестинского водителя ловила израильская полиция, он отделывался штрафом, но в нашем случае отец и я, скорее всего, были бы арестованы на месте. Мне пришлось ехать очень осторожно, выбирая окольные пути и надеясь, что при необходимости мне помогут связи в Шин Бет.

Мечети Аль-Акса и «Купол Скалы» построены на месте двух древних иудейских храмов: храма Соломона, разрушенного в шестом веке до н. э., и храма Ирода, разрушенного в первом веке н. э. Место является священным для всех трех мировых монотеистических религий. Кроме того, с научной и исторической точек зрения, оно обладает огромной археологической ценностью даже для самых закоренелых атеистов.

За несколько недель до визита Шарона мусульманская организация «Вакф» — управляющая исламская власть — полностью закрыла Храмовую гору для любого археологического контроля со стороны израильских властей. Затем для выполнения реставрационных работ в подвалах мечети пригнали тяжелую технику. В вечерних новостях по израильскому телевидению показывали работающие бульдозеры, экскаваторы и самосвалы. За несколько недель самосвалы перевезли около тринадцати тысяч тонн щебня с Храмовой горы на городские свалки. В репортажах со свалок археологи качали головами, не в силах поверить, что извлекают из щебня и держат в руках артефакты, датируемые периодом Первого и Второго храмов.

Многим израильтянам было понятно, что цель всех этих работ — превратить комплекс общей площадью четырнадцать гектаров в исключительно мусульманскую святыню, уничтожив любой знак, намек или напоминание о его иудейском прошлом, в том числе и все археологические находки, которые служили бы доказательством существования этого прошлого.

Визит Шарона был призван отправить молчаливое, но вполне ясное послание израильским избирателям: «Я положу конец этому бессовестному вандализму». При планировании поездки люди Шарона получили заверения главы палестинской службы безопасности Джибриля Раджуба, что приезд Шарона не будет проблемой, если его нога не переступит порога мечети.

Отец и я прибыли на место за несколько минут до приезда Шарона. Стояло тихое утро. Около сотни палестинцев пришли на молитву. Шарон приехал в обычное для туриста время, в сопровождении делегации из «Ликуда» и примерно тысячи полицейских из отряда по борьбе с уличными беспорядками. Он подошел к мечети, огляделся и направился обратно. Не сказал ни слова. Не зашел внутрь.

Все это показалось мне ничем не примечательным, скучным событием. По пути в Рамаллу я спросил у отца, что произошло.

— Что случилось? — сказал я. — Ты не начал интифаду.

— Пока не время, — ответил он. — Я, правда, позвонил нескольким активистам в исламском студенческом движении и попросил их встретить меня, чтобы начать акцию протеста.

— Ничего не случилось в Иерусалиме, поэтому теперь ты хочешь проводить демонстрации в Рамалле? Это безумие, — сказал я ему.

— Мы должны делать то, что должно. Аль-Акса — наша мечеть, и Шарону там нечего делать. Мы не допустим этого.

Интересно, кого он пытался убедить — меня или себя самого?

Демонстрация в Рамалле стала не чем иным, как имитацией спонтанного возмущения. Было еще довольно рано, и люди гуляли по городу как обычно, с удивлением глядя на студентов и молодежь из ХАМАС, которые, казалось, даже не знали, против чего они протестуют.

Несколько человек по очереди брали громкоговорители и произносили речи, а маленькая группка палестинцев, собравшаяся вокруг них, иногда разражалась пением и криками. Однако, казалось, никто не воспринимал происходящее всерьез. Жизнь на палестинских территориях давно успокоилась и вошла в привычное русло. К оккупации все привыкли и не делали из нее трагедии. Израильские солдаты стали постоянным атрибутом жизни. Палестинцам разрешалось работать и учиться в Израиле. Рамалла наслаждалась будоражащей и манящей ночной жизнью, так что было трудно понять, чего добивались демонстранты.

Как я и думал, демонстрация прошла скучно и не привлекла особого внимания. Тогда я позвонил приятелям из библейского кружка, и мы отправились в Галилею отдохнуть на берегу озера.

Отрезанный от всех источников информации, я и не знал, что на следующее утро толпа вооруженных камнями палестинских демонстрантов схлестнулась с израильской полицией около места визита Шарона. Камни сменились «коктейлем Молотова», а затем огнем из автоматов Калашникова. Для разгона демонстрантов полиция применила резиновые пули (по некоторым данным — боевые патроны). Четверо протестующих были убиты, около двухсот получили ранения. Пострадали четырнадцать полицейских. Именно на это и рассчитывала Палестинская автономия.

На следующий день мне позвонили из Шин Бет.

— Где ты находишься?

— Я в Галилее, на озере, с друзьями.

— Что? Галилея? Ты с ума сошел, — Лоай рассмеялся. — Это невероятно. Весь Западный берег встал с ног на голову, а ты веселишься со своими приятелями-христианами.

Когда он рассказал мне, что происходит, я вскочил в машину и помчался домой.

Ясир Арафат и другие лидеры Палестинской автономии решили разжечь новую интифаду. Они планировали ее многие месяцы, даже во время встречи Арафата и Барака с президентом Клинтоном в Кемп-Девиде. Они просто ждали подходящего момента. Визит Шарона показался им отличным поводом. Так что после пары фальстартов интифада Аль-Акса началась по-настоящему, и огонь страстей на Западном берегу и в Газе запылал с новой силой. Особенно в Газе. Во время демонстрации, устроенной ФАТХ, погиб 12-летний мальчик Мохаммад аль-Дура, смерть которого зарубежные телекомпании показали по всем каналам. Он и его отец Джамаль попали под перекрестный огонь и укрылись за бетонной тумбой. Мальчик был убит шальной пулей и умер на руках отца. Всю эту душераздирающую сцену снял палестинский оператор, работающий на французское общественное телевидение. За несколько часов видео облетело весь мир и привело в ярость миллионы людей, настроив их против израильской оккупации.

Однако в следующие месяцы это событие стало предметом горячего международного противостояния. Одни приводили доказательства, что в смерти мальчика виновны стрелявшие палестинцы. Другие продолжали обвинять израильтян. Были даже те, кто утверждал, что видео было тщательно смонтированной подделкой. Поскольку на экране действительно не было видно тела мальчика, а также нельзя было определить, убит он или нет, многие заподозрили, что это пропагандистская уловка со стороны ООП. Если так и было, то она произвела желаемый эффект и была блестяще исполнена.

Какой бы ни была правда, я вдруг оказался в самом центре войны, в которой мой отец был предводителем, хотя и сам толком не знал, что он возглавляет и куда это его приведет. Ясир Арафат и ФАТХ использовали его, чтобы начать беспорядки, тем самым обеспечив Палестинскую автономию новыми козырями в переговорах и постоянно пополняющейся кормушкой.

Между тем на блокпостах снова гибли люди. Обе стороны вели беспорядочную стрельбу. Убивали детей. Один кровавый день сменялся другим, а плачущий Ясир Арафат стоял перед камерами западных журналистов и, заламывая руки, отрицал, что он имеет хоть какое-то отношение к этому зверству. Он переложил всю вину на отца и Марвана Баргути, а также на людей в лагерях беженцев. Он убедил весь мир в том, что сделал все возможное, чтобы остановить кровопролитие. Но все это время один его палец плотно лежал на спусковом крючке.

Однако вскоре Арафат обнаружил, что выпустил наружу ужасного джинна. Он вдохновил палестинцев на борьбу, потому что это соответствовало его целям. Но прошло совсем немного времени, и они полностью вышли из-под его контроля. Увидев, как солдаты АОИ убивают их отцов, матерей и детей, люди впали в такую ярость, что не слушали больше ни Палестинскую автономию, ни кого бы то ни было.

Арафат также понял, что нокаутированный боксер, которого он поставил на ноги, сделан из более прочного материала, чем ему это представлялось. Улицы были естественной средой для ХАМАС. Боксер начинал свой путь именно там, и именно там он чувствовал себя уверенно.

Мир с Израилем? Кемп-Дэвид? Осло? Половина Иерусалима? Забудьте! Любой намек на компромисс испарялся в раскаленной добела печи конфликта. Палестинцы вернулись на свои изначальные позиции — все или ничего. И теперь уже ХАМАС, а не Арафат, раздувал пламя.

С каждым днем рос список жертв с обеих сторон. Казалось, ни одно человеческое сердце не может вместить в себя столько горя.

• 8 октября 2000 года. Толпа евреев напала на палестинцев в Назарете. Два араба убиты, десятки ранены. В Тиверии евреи разрушили 200-летнюю мечеть.

• 12 октября. Палестинцы убили двух солдат АОИ в Рамалле. Израиль ответил бомбардировками Газы, Рамаллы, Иерихона и Наблуса.

• 2 ноября. От взрыва заминированного автомобиля неподалеку от рынка Махане Иегуда в Иерусалиме погибли двое израильтян, еще десять человек получили ранения.

• 5 ноября. Тридцать восьмой день интифады Аль-Акса отмечен смертью около ста пятидесяти палестинцев.

• 11 ноября. Израильский вертолет привел в действие взрывное устройство, спрятанное в машине активиста Махане Иегуда.

• 20 ноября. Бомба, спрятанная на обочине дороги, взорвалась рядом со школьным автобусом. Два израильтянина погибли. Еще девять, в том числе пятеро детей, получили ранения{5}.

Я не мог поверить своим глазам. Нужно было что-то предпринять, чтобы остановить это массовое сумасшествие. Я понял, что пришло время начать работать на Шин Бет. И я с головой погрузился в эту работу.

Глава семнадцатая

ПОД ПРИКРЫТИЕМ

2000–2001

Факты, которые я привожу далее, до этого момента не были известны никому, кроме небольшого круга израильских разведчиков. Я раскрываю эту информацию в надежде, что она прольет свет на некоторые важные события, долгое время окутанные тайной.

В день принятия решения — в тот день, когда я окончательно понял, что должен приложить все силы для прекращения бойни, — я начал с того, что узнал все, что мог, о деятельности и планах Марвана Баргути и лидеров ХАМАС. Без промедления я передал эти сведения в Шин Бет, который сделал все возможное, чтобы найти этих лидеров.

В Шин Бет меня назвали Зеленый Принц. Слово «зеленый» отражало цвет флага ХАМАС, а слово «принц» имело очевидную отсылку к положению отца — короля ХАМАС. Так в двадцать два года я стал единственным агентом Шин Бет, внедренным в ХАМАС и имеющим доступ как к его боевому, так и к политическому крылу, а также к другим палестинским группировкам.

Но эта ответственность лежала не только на моих плечах. Теперь мне было понятно, почему Бог послал меня в самое сердце руководящего ядра как ХАМАС, так и Палестины, на встречи с Ясиром Арафатом и в Шин Бет. Я оказался в уникальном положении и чувствовал, что Бог со мной.

Я хотел знать обо всем, что происходит. Я был в центре Первой интифады, погрязшей в жестокости. Мертвые тела заполонили кладбище, на котором я ребенком играл в футбол. Я бросал камни. Я нарушал комендантский час. Но я не понимал, почему наш народ прибегает к насилию. Теперь я хотел знать, зачем мы делаем это снова. Мне нужно было понять это.

С точки зрения Ясира Арафата, восстание касалось только политики, денег и власти. Он был великий манипулятор, палестинский кукловод. На камеру он клеймил ХАМАС за его атаки против мирных жителей на территории Израиля. ХАМАС не отражает мнения Палестинской автономии или палестинского народа, настаивал он. Однако Арафат практически не вмешивался в события, тем самым позволяя ХАМАС делать свою грязную работу и выстоять перед лицом международного сообщества. Он был хитрым и опытным политиком, понимавшим, что Израиль не в силах остановить атаки, не вступив в партнерские отношения с Палестинской автономией. И чем больше будет терактов, тем быстрее Израиль сядет за стол переговоров.

В это время на сцене появилась новая группировка. Она называла себя «Бригады мучеников Аль-Аксы». Ее мишенью были солдаты АОИ и израильские поселенцы. Однако никто не знал, кто эти парни и откуда они взялись. Похоже, группировка была религиозной, хотя ни ХАМАС, ни «Исламский джихад» не располагали сведениями о ней. Она не была похожа и на националистические ответвления Палестинской автономии или ФАТХ.

Шин Бет был озадачен не меньше, чем все остальные. Раз или два в неделю с убийственной точностью совершалось нападение на очередную машину или автобус поселенцев. Даже вооруженные до зубов израильские солдаты не могли оказать группе достойного сопротивления.

Однажды мне позвонил Лоай.

— По нашим сведениям, к Махеру Одеху приходили несколько неизвестных, и нам нужно, чтобы ты выяснил, кто это и как они связаны с ним. Ты единственный, на кого мы можем рассчитывать, не опасаясь провала.

Махер Одех принадлежал к верхушке ХАМАС и был желанной добычей для Шин Бет. Он возглавлял крыло безопасности ХАМАС в тюрьме, и я знал, что именно он нес ответственность за процветавшие там пытки. Подозреваю, что именно он был подстрекателем и стоял за терактами смертников. Кроме того, Одех был сильно засекречен, поэтому Шин Бет не удавалось собрать доказательства, необходимые для его ареста.

В тот вечер я ехал по центру Рамаллы. Был Рамадан, и улицы опустели. Солнце уже село, жители разошлись по домам, соблюдая ежедневный пост, когда я остановился на парковке неподалеку от дома, где жил Махер Одех. Хотя меня не учили операциям подобного рода, основные принципы я знал. В кино агенты обычно сидят в своих автомобилях напротив дома подозреваемого и ведут наблюдение с помощью скрытых камер и прочих шпионских штучек. Хотя Шин Бет имел в своем распоряжении современное оборудование, единственное, чем я располагал для выполнения своей миссии, был автомобиль и собственные глаза. Мне просто нужно было наблюдать за зданием и отслеживать входящих и выходящих.

Примерно через полчаса несколько вооруженных мужчин покинули двухэтажный дом и сели в новый зеленый «шевроле» с израильским номером. Все в этой сцене было неправильно. Во-первых, члены ХАМАС, особенно из боевого крыла, никогда не носили оружие в общественных местах. Во-вторых, такие, как Махер Одех, не имели привычки общаться с вооруженными людьми.

Я завел двигатель и подождал, пока между моей и их машиной не окажется еще пара автомобилей, потом тронулся с места. Я недолго «висел на хвосте» у зеленого «шевроле» — всего лишь до улицы, ведущей в Бетунию, где жили мои родители, а потом я потерял их из виду.

Я злился на себя и Шин Бет. Все это совсем не походило на кино. Это была реальная жизнь, и в реальной жизни за шпионаж могли и пристрелить. Если они хотели, чтобы я следил за вооруженными людьми, особенно ночью, они должны были прислать мне подмогу. Такую работу выполняют несколько человек, а не одиночка. Я всегда полагал, что операция, подобная этой, предполагает поддержку с воздуха и со спутника новейшим оборудованием, сделанным по последнему слову техники. Но там был я один. Я мог поймать удачу, а мог поймать и пулю. В моем случае я не поймал вообще ничего и поехал домой, ощущая себя человеком, упустившим многомиллионную сделку.

На следующее утро я проснулся с навязчивой мыслью найти эту машину. Но, проездив по городу несколько часов, я вернулся с пустыми руками. Разочарованный, я бросил эту затею и решил помыть машину. И — о счастье! Вот они — сидят на мойке. Тот же зеленый «шевроле». Те же парни. Те же автоматы. Было ли это удачей, вмешательством Божьим или чем-то еще?

При дневном свете я смог лучше разглядеть их, к тому же они были гораздо ближе ко мне, чем прошлой ночью. По добротным костюмам, автоматам Калашникова и М-16 я легко распознал в них бойцов Force-17, элитного подразделения сил самообороны, существовавшего с начала 1970-х годов. Эти ребята были личными охранниками Арафата и защищали его от фанатиков и самозванцев, которых становилось все больше.

Но что-то здесь было не так. Они не могли быть теми парнями, которых я видел у дома Махера Одеха, не так ли? Какие дела могли связывать Махера Одеха с этими вооруженными людьми? У него нет ничего общего с Арафатом, не правда ли? Ни одна из версий не имела смысла.

После того как они уехали, я спросил о них хозяина мойки. Он знал, что я сын Хасана Юсефа, так что мои вопросы его совсем не удивили. Он сказал, что они из Force-17 и живут в Бетунии. Теперь я еще больше запутался. Почему эти парни живут в паре минут от дома моих родителей, а не в резиденции Арафата?

Я поехал по адресу, полученному от хозяина мойки, и увидел припаркованный у дома «шевроле». Я поспешил в главный офис Шин Бет и рассказал Лоай об увиденном. Он слушал внимательно, но его начальник все время спорил со мной.

— Зачем охранникам Арафата жить вне резиденции? Ты что-то путаешь.

— Ничего я не путаю! — возмущался я.

Я знал, что вел себя глупо, но меня раздражало, что я не мог объяснить того, что видел и слышал. А теперь эти люди говорят мне, что я все путаю.

— Вся ситуация какая-то неправильная, — втолковывал я ему. — Меня не волнует, имеет она смысл для вас или нет. Я видел то, что видел.

Он был возмущен моим тоном и горячностью. Лоай попросил меня успокоиться и еще раз рассказать все подробно. Очевидно, «шевроле» не вписывался в ту информацию о «Бригадах», которой они располагали. Это был краденый израильский автомобиль, которым могли управлять парни из Палестинской автономии, но мы не могли выяснить, как это связывало их с новой группировкой.

— Ты уверен, что это был зеленый «шевроле», — спросил он, — а не BMW?

Да, я был уверен, что это был зеленый «шевроле», но все же на всякий случай вернулся к тому дому. «Шевроле» стоял, припаркованный на том же месте. Однако за домом я заметил другую машину, накрытую белым тентом. Я осторожно обошел здание и приподнял уголок ткани. Так и есть — серебристый BMW 1982 года выпуска.

— Ура, мы их взяли! — воскликнул Лоай, когда я позвонил ему, чтобы рассказать о своей находке.

— О чем вы говорите?

— Охранники Арафата!

— Да неужели? А я-то думал, что все напутал, — ответил я, не скрывая сарказма.

— Нет, ты абсолютно прав. Этот BMW участвовал в каждой перестрелке на Западном берегу за последние пару месяцев.

Он продолжал объяснять, как важны мои сведения — они были настоящим прорывом, потому что впервые доказывали: «Бригады мучеников Аль-Аксы» — это личная охрана Ясира Арафата, напрямую финансируемая иностранными спонсорами, в том числе и за счет американских налогоплательщиков. Раскрытие этой связи стало огромным шагом на пути прекращения терактов, уносивших жизни невинных граждан. Доказательства, которые я предоставил Шин Бет, будут позднее использованы против Арафата в Совете Безопасности ООН{6}. Теперь единственное, что нам оставалось сделать, — это поймать членов новой группировки, то есть «отсечь змее голову», как любили говорить израильтяне.

Мы узнали, что самыми опасными среди них были Ахмад Гандур — лидер «Бригад» и Муханед Абу Халава — один из его заместителей. Они уже убили около десятка людей. Ликвидация членов этой группировки не представлялась слишком трудной задачей. Мы знали, кто они и где жили. И главное, они понятия не имели о нашей осведомленности.

АОИ для сбора информации запустила над жилым комплексом беспилотный самолет. Два дня спустя «Бригады» предприняли еще одну атаку на территории Израиля, и израильтяне хотели нанести ответный удар. 120-миллимитровая пушка 65-тонного израильского боевого танка «Меркава» выпустила двадцать снарядов в логово «Бригады». К сожалению, никто не обеспокоился тем, чтобы с помощью самолета-разведчика проверить и убедиться, что эти парни дома. Но их там не оказалось.

Хуже того, теперь они знали, что мы «сели им на хвост». Неудивительно, что они нашли приют в резиденции Ясира Арафата. Мы знали, где они находятся, но с политической точки зрения в то время было невозможно арестовать их. Теперь их атаки участились и стали более агрессивными.

Как лидер «Бригад» Ахмад Гандур стоял первым в списке людей, за которым охотились израильтяне. После его переезда в резиденцию мы поняли, что нам никогда не уничтожить его. Но жизнь повернула все по-своему, и оказалось, что мы ошибались. Он уничтожил себя сам.

Как-то раз, спускаясь по улице неподалеку от старого кладбища Аль-Биреха, я увидел военную похоронную процессию.

— Кого хоронят? — спросил я из любопытства.

— Кого-то с севера, — ответил случайный мужчина. — Вряд ли ты его знаешь.

— Как его звали?

— Ахмад Гандур.

Я изо всех сил старался не выдать своего восторга и спросил буднично: «А что с ним случилось? Я слышал это имя раньше». — «Он не знал, что его ружье заряжено и выстрелил себе в голову. Говорят, все мозги размазались по потолку».

Я позвонил Лоай.

— Попрощайтесь с Ахмадом Гандуром, потому что Ахмад Гандур мертв!

— Ты убил его?

— Вы разве дали мне оружие? Нет, я не убивал его. Он убил себя сам. Этот парень покойник.

Лоай не мог поверить в это.

— Он действительно мертв, и я нахожусь на его похоронах.

* * *

В первые годы интифады Аль-Акса я сопровождал отца везде, где бы он ни был. Как старший сын я был его протеже, личным телохранителем, поверенным, учеником и другом. И он был для меня всем — примером настоящего мужчины. Хотя наши идеологии больше не совпадали, я знал, что сердце его праведно и мотивы чисты. Его любовь к мусульманам и преданность Аллаху с годами не убывали. Он желал мира для своего народа и посвятил достижению этой цели всю свою жизнь.

Вторая интифада стала по большей части событием Западного берега. В Газе прошло лишь несколько демонстраций, и смерть молодого Мохаммеда аль-Дуры не смогла поджечь гнилое дерево. На Западном берегу пламя раздувал ХАМАС, порождая огромный пожар.

В каждой деревне, в каждом городе яростные толпы сражались с израильскими солдатами. Каждый блокпост становился кровавым полем битвы. Вы едва ли найдете человека, который не потерял бы друзей или родственников в этот период.

Тем временем лидеры всех палестинских группировок — представители высшего слоя ежедневно встречались с Ясиром Арафатом. Отец представлял ХАМАС, снова ставший крупнейшей и наиболее влиятельной организацией. Кроме того, он, Марван Баргути и Арафат собирались раз в неделю втроем, отдельно от остальных. Несколько раз я сопровождал отца на эти частные встречи.

Я презирал Арафата и то, что он делал с людьми, которых я любил. Но, учитывая мою роль «крота» Шин Бет, было бы неблагоразумно демонстрировать свои чувства. И все же один раз, когда Арафат поцеловал меня, я инстинктивно вытер щеку. Он заметил это и, очевидно, был оскорблен. Отец смутился. Эта встреча была последней, на которой я присутствовал.

Все лидеры интифады неизменно прибывали на ежедневные собрания на иномарках стоимостью по семьдесят тысяч долларов, в сопровождении других машин, заполненных телохранителями. Отец же всегда приезжал на своей темно-синей «ауди» 1987 года выпуска. Никакой охраны, только я.

Эти встречи были мотором, который заставлял интифаду двигаться вперед. Хотя теперь я сидел за дверью комнаты переговоров, я во всех подробностях знал, что происходит внутри, потому что отец делал записи. Я имел доступ к этим записям и копировал их. Там никогда не было суперсекретной информации — где и когда состоится боевая вылазка и кто будет в ней участвовать. Наоборот, лидеры всегда обсуждали общие вопросы, обозначая принципы и направления, например: нужно сосредоточиться на действиях внутри Израиля или нацелиться на поселения и блокпосты.

Однако в записях встреч содержались даты демонстраций. Если отец говорил, что у ХАМАС демонстрация намечена назавтра в 13.00 в центре Рамаллы, курьеры быстро бежали в мечети, лагеря беженцев и школы проинформировать членов ХАМАС и сказать им, чтобы они были там в это время. Туда же являлись и израильские солдаты. В результате гибли мусульмане, беженцы и слишком часто — школьники.

Дело в том, что ХАМАС перед Второй интифадой был уже при смерти. И отцу следовало бы оставить его умирать одного. Сейчас же каждый день арабы видели его лицо и слышали его голос по каналу «Аль-Джазира». Теперь он был лицом интифады. Поэтому он стал удивительно популярным и влиятельным человеком в мусульманском мире, но одновременно законченным негодяем в глазах израильтян.

К концу дня, однако, отец не раздувался от собственной важности. Он просто чувствовал полное удовлетворение от того, что выполнил волю Аллаха.

Читая однажды утром записи отца, я узнал, что запланирована демонстрация. На следующий день мы с отцом шли во главе скандирующей толпы к израильскому блокпосту. Метров за двести до блокпоста лидеры ХАМАС покинули толпу и перебрались в безопасное место. Все остальные — молодежь и школьники — устремились вперед и стали кидать камни в вооруженных до зубов солдат, которые отвечали им автоматными очередями.

В подобной ситуации даже резиновые пули могут быть смертельно опасны. Особенно уязвимы дети. Такие патроны легко приводят к летальному исходу, если выстрел производится с расстояния менее сорока метров, говорится в инструкциях АОИ.

Из своего убежища на вершине холма мы видели мертвых и раненых, лежащих повсюду. Солдаты стреляли даже в прибывающие машины «скорой помощи», убивая водителей и врачей, пытающихся собрать пострадавших. Это было чудовищно.

Вскоре стреляли все. Камни градом сыпались на блокпост. Тысячи людей пытались пройти через барьеры, прокладывая себе путь мимо солдат, ослепленные одной мыслью — войти в селение Бейт-Эль и разрушить все и вся на своем пути. Они были ослеплены яростью, рожденной видом павших родных и запахом крови.

В момент, когда казалось, что хаос достиг высшей точки, загрохотал, заглушая шумы стычки, дизельный двигатель танка «Меркава» мощностью тысяча двести лошадиных сил. Вдруг воздух будто бы разбился вдребезги от сверхзвукового хлопка его пушки.

Танк отвечал силам Палестинской автономии, стрелявшим в солдат АОИ. Когда танк начал продвигаться вперед, телохранители подхватили своих подопечных и потащили их в безопасное место. Куски тел усеяли холм под нашими ногами, а я пытался увести отца к машине. Наконец мы добрались до нее и помчались по направлению к Рамалле, в госпиталь, заполненный ранеными, умирающими и погибшими. Там не хватало помещений. Сотрудники «Красного Полумесяца» суетились снаружи, отчаянно пытаясь помочь истекающим кровью людям, чтобы они не умерли от ран прежде, чем попадут внутрь. Но этого было недостаточно.

Стены и пол госпиталя были залиты кровью. Люди скользили на ней, спускаясь по лестницам. Мужья и отцы, жены, матери и дети рыдали от горя и кричали от ярости.

Удивительно, но среди этого горя и злобы люди, казалось, были чрезвычайно благодарны палестинским лидерам, например отцу, которые повели их и их детей, как коз, на бойню, а потом убежали от опасности, чтобы наблюдать за резней издали. От этого меня тошнило больше, чем от вида запекшейся крови.

И это была только одна демонстрация. Вечер за вечером мы сидели перед телевизором и слушали бесконечные сообщения о погибших. Десять — в одном городе. Пять — в другом. Еще двадцать — в третьем.

Я видел репортаж о парне по имени Шада, который работал строителем и сверлил стену здания как раз напротив демонстрантов. Израильский танкист-стрелок увидел рабочего и подумал, что его дрель — это автомат. Он навел пушку, и заряд снес Шаде голову.

Отец и я пошли домой к убитому. У него была очень красивая молодая жена. Но это было не самое худшее. Палестинские лидеры, пришедшие с соболезнованиями, переругались друг с другом из-за того, кому читать проповедь на похоронах. Кто пришлет плакальщиков? Кто привезет еды для семьи? Все они называли Шаду «наш сын», утверждая, что он был членом именно их группировки, и пытаясь доказать, что их организация принимает в интифаде более активное участие, чем другие.

Конкурирующие группировки опустились до жалкого спора над мертвым телом. И по большей части погибшие не имели ничего общего с движением. Они попали в эту волну в порыве эмоций. А многие, как Шада, оказались там случайно.

Все эти месяцы арабы по всему миру жгли американские и израильские флаги, устраивали демонстрации и вливали миллионы долларов в палестинские территории, стремясь ускорить уничтожение оккупации. В первые два с половиной года Второй интифады Саддам Хусейн заплатил тридцать пять миллионов долларов семьям палестинских мучеников: десять тысяч семье, где кто-то погиб в борьбе с Израилем, и двадцать пять тысяч семье каждого смертника. Можно как угодно относиться к этой бессмысленной битве за землю. Но никак нельзя сказать, что жизнь стоила дешево.

Глава восемнадцатая

ОСОБО ОПАСЕН!

2001

Палестинцы больше не винили в своих бедах Ясира Арафата или ХАМАС. Теперь они считали виновником убийства своих детей Израиль. Но мне все же никак не удавалось отмахнуться от фундаментального вопроса: почему эти дети оказались на огневом рубеже? Где были их родители? Почему отцы и матери не заперли своих детей дома? Эти дети должны были сидеть за школьными партами, а не бегать по улицам, бросая камни в вооруженных солдат.

— Почему вы посылаете на смерть детей? — как-то спросил я отца после поистине ужасного дня.

— Мы их не посылаем, — сказал он. — Они сами хотят идти. Взгляни на своих братьев.

Холодок пробежал у меня по спине.

— Если я узнаю, что хоть один из них ходит туда и кидает камни, я сломаю ему руку, — сказал я. — Пусть он лучше мучается от боли в руке, чем его пристрелят.

— Правда? Тогда тебе будет интересно узнать, что вчера они были на демонстрации.

Он сказал это как-то обыденно, я не мог поверить, что теперь это наш новый образ жизни.

Четверо моих братьев больше не были детьми. Сохайбу был двадцать один год, Сейфу — восемнадцать, они оба были уже зрелыми, чтобы отправиться в тюрьму. В свои шестнадцать и четырнадцать Овайс и Мохаммад были достаточно взрослыми, чтобы позволить себя просто так убить. И всех их мне следовало бы знать лучше. Но когда я спросил их, они дружно отрицали, что бросали камни.

— Послушайте, я говорю серьезно, — втолковывал я им. — Я давно не луплю вас, потому что вы уже большие. Но все изменится, если я узнаю, что вы участвуете во всем этом.

— Но ты и папа тоже были на демонстрациях, — возразил Мохаммад.

— Да, мы там были. Но мы не кидались камнями.

Среди всего этого, и особенно потока чеков на кругленькие суммы от безжалостного иракского диктатора Саддама Хусейна, ХАМАС вдруг обнаружил, что потерял свою монополию на террористов-смертников. Теперь своих смертников имели и «Исламский джихад», и «Бригады мучеников Аль-Аксы», а также антиклерикалы, коммунисты и атеисты. Все они соревновались друг с другом, кто убьет больше мирных израильтян.

Слишком много крови вокруг. Я не мог спать. Я не мог есть. Теперь я смотрел на мир не глазами мусульманина, палестинца или даже сына Хасана Юсефа. Теперь я смотрел на все это и глазами Израиля. И что еще более важно, я наблюдал за бессмысленными убийствами глазами Иисуса, который мучился на кресте за людские грехи. Чем дольше я читал Библию, тем яснее видел истину: любовь и прощение своих врагов — единственный действенный способ остановить, кровопролитие.

Но сколько бы я ни восхищался Иисусом, я не мог поверить своим друзьям-христианам, когда они пытались убедить меня, что он Бог. Моим богом был Аллах. Однако сознательно или нет, но я постепенно принимал заповеди Иисуса, отказываясь от принципов Аллаха. Мой отход от ислама ускорило то лицемерие, которое я наблюдал вокруг. Ислам учил, что преданный слуга Аллаха, погибший как мученик, попадает прямо на небеса. Ни слова о странных ангелах и допросах в могиле. Но вдруг оказалось, что любой человек, убитый израильтянами, будь то обычный мусульманин, коммунист или даже атеист, автоматически считается святым мучеником. Имамы и шейхи говорили родственникам погибших: «Ваш близкий на небесах».

Конечно, Коран не поддерживает их риторику. Коран четко говорит о том, кому — дорога на небеса, а кому — в ад. Но этих лидеров мало волновали подобные мелочи. Они даже не имели отношения к истине или теологии, это была откровенная ложь ради стратегического преимущества и политической выгоды. Так исламские лидеры вкалывали своему народу наркотик лжи, чтобы заставить его позабыть боль, причиной которой были они сами.

Поскольку Шин Бет передавал мне все больше и больше информации, я удивлялся, как много они знали о людях в моей жизни — часто о старых друзьях, которые стали весьма опасными личностями. Некоторые даже вошли в ядро боевого крыла ХАМАС. Один из них — Дайя Мухаммад Хусейн аль-Тавиль, приятный молодой человек, чей дядя занимал руководящую должность в ХАМАС.

Все те годы, что я знал его, Дайя никогда не был религиозным. Его отец был коммунистом, так что он действительно не имел ничего общего с исламом. Мама Дайи была мусульманкой по своей культуре, но определенно не радикального толка. А его сестра работала журналисткой, получила образование в Америке, стала гражданкой США и современной женщиной, не носящей головного платка. Они жили в красивом доме и все были хорошо образованны. Дайя учился на инженера в университете Бирзет и был лучшим на курсе. Насколько я знал, он даже никогда не участвовал в демонстрациях ХАМАС.

Учитывая все это, я был потрясен, когда 27 марта 2001 года мы услышали, что Дайя взорвал себя на Французском холме в Иерусалиме. Никто не погиб, однако двадцать девять израильтян получили ранения.

Дайя вовсе не был несмышленым ребенком, которого можно без труда уговорить на что-либо подобное. Он не был нищим и грязным беженцем, которому нечего терять. Ему не нужны были деньги. Так что же заставило его поступить так? Никто не мог понять. Его родители обезумели от горя, и я тоже. Даже израильская разведка не смогла выяснить, в чем дело.

Мне позвонили из Шин Бет и пригласили на экстренное совещание. Они дали мне фотографию с изображением оторванной головы и попросили сказать, кто это. Я заверил их, что это Дайя, и отправился домой, спрашивая себя снова и снова: «Почему?» Не думаю, что кто-то сможет ответить на этот вопрос. Никто не замечал никаких сигналов, предвещавших беду, даже его дядя из ХАМАС.

Дайя был первым смертником интифады Аль-Акса. Его теракт свидетельствовал о существовании боевой организации, которая, похоже, действовала независимо. И Шин Бет обязан был найти эту организацию прежде, чем она предпримет очередную атаку.

Лоай показал мне список подозреваемых. На самом верху были пять хорошо известных мне имен. Это были парни из ХАМАС, которых Палестинская автономия освободила из тюрьмы перед началом интифады. Арафат знал, что они опасны, но, поскольку они были членами ХАМАС, не видел причин, чтобы держать их за решеткой.

Он ошибался.

Главным подозреваемым был Мухаммад Джамаль аль-Натшех, который стоял у истоков ХАМАС вместе с отцом и в конце концов стал главой его боевого крыла на Западном берегу. Аль-Натшех принадлежал к самой большой семье на палестинских территориях и поэтому ничего не боялся. Ростом под два метра, он был воином до мозга костей — выносливый, сильный и умный. Парадоксально, но хотя его переполняла ненависть к евреям, я знал его как очень заботливого мужчину.

Салех Талахме — другое имя из этого списка, инженер-электронщик, очень умный и блестяще образованный. Я не знал тогда, что впоследствии мы с ним станем близкими друзьями.

Третий, Ибрагим Хамед, возглавлял крыло безопасности на Западном берегу. Помогали этим людям Сайед аль-Шейх Кассем и Хасанин Румманах.

Сайед был хорошим подчиненным — атлетичный, необразованный и послушный. Хасанин — красивый молодой художник, активно участвовавший в исламском студенческом движении, особенно во время Первой интифады, когда ХАМАС пытался утвердиться на улицах в качестве силы, с которой нужно считаться. Как лидер ХАМАС мой отец работал не покладая рук, чтобы добиться их освобождения и возвращения к семьям. И в тот день, когда Арафат выпустил их, отец и я забрали их из тюрьмы, посадили всех в нашу машину и отвезли на квартиру в районе Аль Хаджал в Рамалле.

Когда Лоай показал мне список, я сказал:

— Угадай, что? Я знаю всех этих ребят. И я знаю, где они живут. Я сам отвозил их на эту квартиру.

— Ты серьезно? — воскликнул он в изумлении. — Ну что ж, тогда приступим к работе.

Когда отец и я забирали этих парней из тюрьмы, я и представить себе не мог, что они станут настолько опасными и убьют столько израильтян. А теперь я был одним из немногих людей в ХАМАС, кто знал, где они прячутся.

Я навестил их, прихватив с собой самые новомодные шпионские игрушки Шин Бет, таким образом мы могли наблюдать за каждым их движением, слышать каждое слово. Но когда я начал разговаривать с ними, стало ясно, что они не собираются давать хоть сколько-нибудь серьезную информацию.

Я предположил, что, может быть, они не те люди, которых мы ищем.

— Что-то не так, — сказал я Лоай, — эти парни ничего мне не сказали. Может, есть еще одна организация?

— Может быть, — согласился он, — но эти парни опасны. Нам нужно вести наблюдение за ними до тех пор, пока не получим то, что нам нужно.

Конечно, они были под сильным подозрением, но этого было недостаточно для ареста. Нам нужны были неопровержимые доказательства, поэтому мы продолжали терпеливо собирать информацию. Мы не хотели совершить роковую ошибку и схватить не тех людей, оставив настоящих террористов на свободе собирать очередную бомбу.

Может быть, в моей жизни не хватало сложностей, а возможно, это просто показалось мне хорошей идеей, но в том же месяце я поступил на работу в один из отделов Агентства международного развития США (АМР США) со штаб-квартирой в Аль-Бирехе. Мне предстояло работать над очень важным проектом «Деревня, вода и улучшение санитарных условий». Поскольку у меня не было свидетельства об окончании колледжа, я начал с должности администратора.

Кое-кто из христиан, с которыми я посещал чтения Библии, представил меня одному из менеджеров-американцев, который проникся ко мне симпатией и предложил работу. Лоай посчитал, что эта работа могла бы послужить отличным прикрытием для меня, потому что новый служебный пропуск с печатью посольства США позволял мне свободно курсировать между Израилем и палестинскими территориями. Эта работа также успокоила бы не в меру подозрительных людей, объяснив им, откуда у меня деньги.

Отец считал мою работу отличной и был благодарен Соединенным Штатам за предоставление безопасной питьевой воды и улучшение санитарных условий жизни его народа. Однако в то же время он не мог забыть, что американцы поставляли Израилю оружие для убийства палестинцев. Такое двойственное отношение к США вообще типично для арабов.

Я ухватил удачу за хвост и влился в работу крупнейшего проекта в регионе, финансируемого США. Средства массовой информации всегда держали в поле зрения «горячие» темы: земля, независимость и возмещение ущерба.

Но на самом деле вода на Ближнем Востоке была гораздо большей проблемой, чем земля. Люди воевали за нее с тех пор, как пастухи Авраама повздорили с пастухами его племянника Лота. Главный источник воды Израиля и оккупированных территорий — это Галилейское море, также известное как Генисаретское озеро или Тивериадское море. Это самое низкое пресноводное озеро на Земле.

Испокон веков вода была предметом раздора на библейской земле. Для современного Израиля ситуация изменилась вместе с национальными границами. Например, одним из результатов Шестидневной войны 1967 года было то, что Израиль получил от Сирии Голанские высоты. Они дали Израилю контроль над Галилейским морем в целом, а также над рекой Иордан и каждой речушкой и ручейком, которые впадают в нее или вытекают из нее. Нарушая международный закон, Израиль отводил воду Иордана от Западного берега и сектора Газа с помощью Национального водного пути, отдавая израильским гражданам и поселенцам три четверти всей воды, предназначенной для водозабора с Западного берега. Соединенные Штаты потратили сотни миллионов долларов, копая колодцы и организуя независимые источники воды для моего народа.

На самом деле для меня АМР США значило больше, чем просто прикрытие. Люди, работавшие там, стали моими друзьями. Я знал, что эта работа послана мне Богом. У АМР США была установка: не брать на работу политически активных людей, а тем более того, чей отец возглавлял самую крупную террористическую организацию региона. Но по каким-то причинам мой босс решил нарушить правило. Его доброта вскоре окупилась сполна, самым неожиданным для него образом.

Во время интифады правительство США разрешало своим наемным рабочим въезжать на Западный берег только на день и только для работы. Но это означало, что им приходилось проезжать через опасные блокпосты. Они, безусловно, находились бы в большей безопасности, если бы жили на Западном берегу и им не нужно было бы ежедневно проходить через ряды блокпостов и разъезжать по улицам на американских джипах с израильскими желтыми флагами. Среднестатистический палестинец не делал различий между теми, кто пришел помочь, и теми, кто пришел убить.

АОИ всегда просила АМР США эвакуировать своих сотрудников, если планировалась операция, которая могла подвергнуть их опасности, но Шин Бет никого не предупреждал. Ведь мы все время должны были поддерживать секретность. Если мы узнавали, что, например, перебежчика перевозят из Дженина в Рамаллу, то начинали операцию без предупреждения.

Рамалла — маленький город. Во время этих операций войска безопасности подступали со всех сторон. Люди баррикадировали улицы машинами и грузовиками и поджигали покрышки. Воздух наполнялся черным дымом. Боевики, пригибаясь, перебегали от угла к углу, стреляя во всех, кто попадался им на пути. Молодежь кидала камни. Дети плакали на улицах. Сирены «скорой помощи» смешивались с детскими криками и выстрелами из стрелкового оружия. Вскоре после моего зачисления в АМР США Лоай как-то сказал мне, что на следующий день спецслужбы собираются прийти в Рамаллу. Я позвонил своему американскому менеджеру и предупредил его, чтобы он не появлялся в городе сам и велел всем остальным оставаться дома. Я пояснил, что не могу раскрыть источник информации, но убедил его довериться мне. И он доверился. Наверное, подумал, что я узнал о готовящейся операции от отца.

Назавтра Рамалла пылала. Люди бежали по улицам, беспорядочно стреляя по сторонам. По обочинам дорога горели машины, витрины магазинов были разбиты, внутри хозяйничали бандиты и мародеры. После того как мой босс увидел все это в новостях, он попросил меня: «Пожалуйста, Мосаб, если что-то подобное произойдет еще раз и ты узнаешь об этом заранее, дай мне знать».

— Хорошо, — сказал я. — Но только с одним условием. Вы не будете задавать мне никаких вопросов. Если я говорю: не приходите, вы просто не приходите.

Глава девятнадцатая

БОТИНКИ

2001

Вторая интифада неслась и неслась вперед, без малейших пауз, без передышки. 28 марта 2001 года на заправке террорист-смертник взорвал себя и двух подростков. 22 апреля другой смертник привел в действие взрывное устройство на автобусной остановке, убив одного человека, не считая себя самого, и ранив около пятидесяти. 18 мая пять мирных жителей погибли и более сотни были ранены во время взрыва перед торговым комплексом в Нетании.

1 июня в 23.26 перед входом на популярную в Тель-Авиве дискотеку, известную как «Дельфинариум», толпились подростки, болтая, смеясь и валяя дурака. Большинство детей были выходцами из бывшего СССР, их родители — недавние иммигранты. Саид Хотари тоже стоял в очереди, но он был палестинцем и немного старше остальных. Под одеждой у него был пояс со взрывчаткой и с металлическими деталями. Газеты не называли теракт в «Дельфинариуме» терактом. Они считали его массовым убийством. Десятки детей были разорваны на части металлическими шариками из подшипников, которыми была начинена бомба. Потери были огромны: двадцать один человек погиб, сто тридцать два получили ранения.

Ни один смертник не убивал так много людей сразу. Соседи Хотари на Западном берегу поздравляли его отца.

— У меня осталось еще три сына. Надеюсь, они поступят так же, — рассказывал мистер Хотари интервьюеру. — Я бы хотел, чтобы все члены моей семьи, все родственники погибли за мой народ и мою родину{7}.

Израиль более чем когда-либо стремился «отсечь змее голову». Однако к тому моменту израильтяне уже поняли, что если заключение лидеров в тюрьму не в силах остановить кровопролитие, их физическое уничтожение тоже вряд ли сработает.

Джамаль Мансур был журналистом и, как и мой отец, одним из семерых основателей ХАМАС. С отцом их связывала крепкая дружба. Они вместе были в ссылке в Южном Ливане. Каждый день они созванивались по телефону, подолгу разговаривали и шутили. Кроме того, Джамаль являлся главным защитником террористов-смертников. В январском интервью изданию Newsweek он оправдывал убийство невооруженных граждан и восхвалял смертников.

Во вторник, 31 июля, после сигнала от предателя, два тяжело вооруженных вертолета «Апач» подлетели к офису Джамаля Мансура в Наблусе. Они произвели три выстрела с лазерным наведением через окно его кабинета на третьем этаже. Мансур, лидер ХАМАС Джамаль Салим и шестеро палестинцев сгорели заживо от взрыва. Среди жертв было двое детей, восьми и десяти лет, которые ожидали приема у доктора этажом ниже. Оба ребенка были раздавлены обломками здания.

Это казалось безумием. Я позвонил Лоай.

— Что, черт возьми, происходит? Вы уверены, что эти парни были причастны к смертникам? Я знаю, они поддерживали теракты, но они вместе с моим отцом состояли в политическом, а не в боевом крыле ХАМАС.

— Да. У нас есть информация, что Мансур и Салим непосредственно участвовали в массовом убийстве в «Дельфинариуме». У них руки по локоть в крови. Мы должны были так поступить.

Что я мог поделать? Спорить с ним? Рассказать ему, что его информация неверна? Вдруг меня осенило, что израильское правительство, должно быть, заинтересовано и в смерти отца. Даже если он не причастен к терактам смертников, он все же несет ответственность как соучастник. Кроме того, он располагал сведениями, которые могли спасти эти детские жизни, и скрыл их. Он имел влияние, но не пользовался им. Он мог бы попытаться остановить убийства, но он бездействовал. Он будет поддерживать движение и одобрять поступки его членов до тех пор, пока не вынудит Израиль сдаться. В глазах израильского правительства он, несомненно, был террористом.

Из-за своих библейских чтений я теперь постоянно сравнивал поступки отца с учением Иисуса, а не с принципами, изложенными в Коране. Он все меньше и меньше казался мне героем, и это разбивало мне сердце. Я хотел рассказать ему, что я узнал, но был уверен: он не станет меня слушать. И если те люди в Иерусалиме воплотят свои планы в жизнь, то у отца никогда не будет возможности понять, что ислам повел его по неверному пути.

Я утешал себя тем, что благодаря моей связи с Шин Бет отец будет в безопасности, по крайней мере, теперь. Им он нужен живой, так же, как и я, но, конечно, по разным причинам. Отец был их главным источником внутренней информации о деятельности ХАМАС. Безусловно, я не мог объяснить это ему, и даже защита Шин Бет могла прекратиться, и над ним нависла бы угроза. Кроме того, было бы подозрительно, если бы все остальные лидеры ХАМАС вынуждены были скрываться, а отец свободно расхаживал бы по улицам. Мне было нужно, по крайней мере, сделать вид, что защищаю его. Я немедленно отправился к нему в офис и дал понять, что случившееся с Мансуром легко может произойти и с ним.

— Выгони всех. Избавься от телохранителей. Закрой офис. Не приходи сюда больше.

Его ответ меня не удивил — я ожидал услышать нечто подобное.

— Со мной все будет в порядке, Мосаб. Мы закроем окна стальными ставнями.

— Ты с ума сошел? Уходи отсюда сейчас же! Их снаряды пробивают танки и стены домов, а ты думаешь, что тебя спасет кусок металла? Если ты закроешь окна, они придут с потолка. Давай уйдем отсюда!

На самом деле я не мог осуждать его за сопротивление. Он был религиозным лидером и политиком, а не солдатом. Он плохо разбирался в оружии и методах убийства. Он не знал того, что знал я. Наконец отец согласился уйти со мной, хотя я понимал, что такая перспектива его вовсе не радовала.

Но я был не единственным, кому пришло в голову, что старый друг Мансура Хасан Юсеф по логике вещей будет следующей мишенью. Когда мы шли по улице, все вокруг казались обеспокоенными. Люди ускоряли шаг и с тревогой поглядывали на небо, стараясь как можно быстрее отойти от нас подальше. Я понял, что они, как и я, прислушивались, стараясь уловить гул приближающихся вертолетов. Никто не хотел закончить свои дни за компанию с Хасаном Юсефом.

Я отвез отца в «Сити Инн Отель» и велел ему оставаться там.

— Так, этот парень за стойкой будет менять тебе комнату каждые пять часов. Просто слушайся его. К себе никого не приводи. Никому не звони, кроме меня, и никуда не уходи. Вот безопасный телефон.

Сразу после ухода я позвонил в Шин Бет и рассказал, где отец.

— Хорошо, держи его там, подальше от неприятностей.

Для этого мне нужно было в любую минуту знать, где он. Я должен был следить за каждым его шагом. Я избавился от всех его телохранителей. Я не мог доверять им. Мне нужно было, чтобы отец полностью положился на меня. Если бы этого не произошло, он почти наверняка совершил бы ошибку, которая стоила бы ему жизни. Я стал его помощником, охранником и сторожем. Я устроил его быт и был в курсе всего, что происходило рядом с отелем. Я был его связующей нитью с внешним миром, обратная связь также осуществлялась через меня. Эта новая роль принесла мне дополнительную пользу: никому не приходило в голову подумать, что я шпион.

Я начал действовать от лица лидера ХАМАС, ходил с М-16, что выдавало во мне человека со средствами, связями и властью. В те дни такое оружие пользовалось большим спросом и было в дефиците (мой автомат стоил десять тысяч долларов). И я активно эксплуатировал свои связи с шейхом Хасаном Юсефом.

Вокруг меня стали крутиться парни из боевого крыла ХАМАС, просто ради хвастовства. И поскольку они думали, что мне известны все секреты организации, они чувствовали себя свободно и делились со мной своими проблемами и опасениями, полагая, что я могу помочь им.

Я слушал их внимательно. Им и в голову не приходило, что они дают мне крупицы информации, которые я затем складывал воедино для получения полной картины. Эти сведения послужили основанием для многих операций Шин Бет, о чем я не могу рассказать в одной книге. Единственное, что я могу утверждать со всей ответственностью, — в результате этих разговоров было спасено много невинных жизней. Гораздо меньше плачущих вдов и сирот стояли на краю могил, потому что многие теракты смертников мы смогли предотвратить.

В то же время я приобрел доверие и уважение в боевом крыле и стал лучшим парнем в ХАМАС для других палестинских группировок. Я был человеком, который, как они ожидали, обеспечит их взрывчаткой и поможет скоординировать их действия с операциями ХАМАС.

Однажды Ахмад аль-Фаранси, помощник Марвана Баргути, попросил меня достать немного взрывчатки для нескольких смертников из Дженина. Я пообещал ему помочь и стал тянуть резину в надежде раскрыть ячейку террористов на Западном берегу. Такие игры были очень опасны. Но я знал, что нахожусь под прикрытием со всех сторон. Мое положение старшего сына шейха Хасана Юсефа хранило меня от пыток хамасовцев в тюрьме, оно же защищало меня, когда я вращался среди террористов. Моя работа в АМР США давала мне определенное прикрытие и свободу действий. А за спиной у меня всегда был Шин Бет.

Однако любая ошибка могла стоить мне жизни, да и Палестинская автономия всегда была начеку и представляла угрозу. В распоряжении Палестинской автономии имелись навороченные приборы для подслушивания, предоставленные ЦРУ. Иногда они пользовались ими для выявления террористов или для разоблачения предателей, поэтому мне приходилось быть очень осторожным. Особенно не следовало попадать в лапы Палестинской автономии, потому что я знал о работе Шин Бет больше, чем любой другой агент.

Поскольку все пути к отцу шли исключительно через меня, я находился в прямом контакте со всеми лидерами ХАМАС на Западном берегу, в секторе Газа и Сирии. Кроме меня такими же полномочиями обладал только Халид Мешааль из Дамаска. Мешааль родился на Западном берегу, но большую часть жизни прожил в арабских странах. Он вступил в организацию «Братья-мусульмане» в Кувейте, где учился на физическом факультете Университета. Мешааль возглавил кувейтскую ветвь ХАМАС. После иракского вторжения он переехал в Иорданию, затем в Катар и, наконец, в Сирию.

Живя в Дамаске, он не был ограничен в перемещениях, как лидеры ХАМАС на территориях. Так что постепенно он превратился в своего рода дипломата, представляющего ХАМАС в Каире, Москве и Лиге арабских государств, и собирал деньги для организации. Только в апреле 2006 года он собрал сто миллионов долларов от Ирана и Катара.

Мешааль нечасто появлялся на публике: он жил на конспиративных квартирах и не мог вернуться на палестинские территории из страха быть убитым. И у него были веские причины бояться.

В 1997 году, когда Мешааль жил в Иордании, два израильских разведчика пробрались к нему в комнату, пока он спал, и ввели ему в ухо яд. Телохранители засекли агентов на выходе из здания, и один из них зашел проверить Мешааля. Он не увидел крови, но шеф лежал на полу и не мог говорить. Телохранители погнались за израильтянами, один из которых свалился в открытый водосток. Агентов поймала иорданская полиция.

Израиль незадолго до того подписал с Иорданией мирное соглашение, государства обменялись послами, и теперь неудачная операция ставила под угрозу новые дипломатические отношения. А ХАМАС был раздражен той легкостью, с которой враг подобрался к одному из главных лидеров организации. История вышла унизительной для всех участников, и каждая сторона пыталась замять дело. Однако каким-то образом международные средства массовой информации раскопали эту историю.

Демонстрации всколыхнули улицы Иордании, и король Хусейн потребовал, чтобы Израиль освободил шейха Ахмеда Ясина, духовного лидера ХАМАС, и других палестинских заключенных в обмен на агентов Моссада. Кроме того, Моссад должен был прислать команду медиков, чтобы они ввели Мешаалю противоядие. Израиль неохотно согласился.

Халид Мешааль звонил мне, по крайней мере, раз в неделю. В другое время он уходил с важных совещаний, чтобы ответить на мои звонки. Однажды в Шин Бет позвонил сотрудник Моссад.

— Один опасный человек из Рамаллы разговаривает по телефону с Халидом Мешаалем каждую неделю, и мы не можем понять, кто это!

Конечно, они имели в виду меня. Мы все от души посмеялись, и Шин Бет предпочел, чтобы Моссад и дальше оставался в неведении по поводу «опасного человека». Похоже, что конкуренция и ревность между спецслужбами существует в любой стране — как между ФБР (Федеральное бюро расследований), ЦРУ (Центральное разведывательное управление) и УНБ (Управление национальной безопасности) в США.

Однажды я решил извлечь выгоду из своих отношений с Мешаалем. Я рассказал ему, что располагаю важной информацией, которой не могу поделиться с ним по телефону.

— У тебя есть секретный канал, чтобы передать ее? — спросил он.

— Через неделю перезвоню и расскажу подробности.

Обычным средством сообщения между палестинскими территориями и Дамаском были курьеры. Письма, как правило, отправлялись с человеком, который не занимался политикой и не имел отношения к ХАМАС. Сообщение писалось на очень тонкой бумаге, скатывалось в крошечный комочек и помещалось в пустую медицинскую капсулу или просто обматывалось нейлоновой нитью. Перед самой границей курьер проглатывал капсулу, а на другой стороне выплевывал ее в туалете. Иногда посланцу приходилось проносить до пятидесяти писем одновременно. Естественно, эти «мулы» понятия не имели, что было в письмах.

Я решил пойти другим путем и придумал новый канал для связи с заграничным руководством, более надежный и безопасный.

Шин Бет моя идея понравилась.

Я выбрал местного хамасовца и назначил ему встречу на старом кладбище в полночь. Чтобы произвести на него должное впечатление, я возник перед ним из темноты с автоматом М-16 наперевес.

— Я хочу, чтобы ты выполнил важную миссию, — сказал я ему.

Напуганный и одновременно восхищенный, он жадно ловил каждое слово сына Хасана Юсефа.

— Ничего никому не говори — ни семье, ни даже своему начальнику в ХАМАС. Между прочим, кто он?

Для начала я попросил его письменно изложить, чем он занимается в ХАМАС, — все, что знает, пообещав потом рассказать о его миссии. Это заняло кучу времени, потому что он знал очень много, и я не мог поверить, что получил такой богатый улов, — в числе прочего он дал сводку самых свежих новостей в его районе.

Во время второй встречи я сообщил ему, что его пошлют за границу.

— Делай только то, что скажу, — предупредил я, — и не задавай вопросов.

Я рассказал Лоай, что этот парень увяз в ХАМАС по уши, так что если организация решит утвердить его кандидатуру, она найдет очень активного и лояльного члена. Шин Бет провел собственное расследование, одобрил его и открыл для него границу.

Я написал письмо Халиду Мешаалю, где сообщал, что у меня есть все ключи от Западного берега и он может полностью положиться на меня для особых и сложных заданий, которые не доверил бы обычным каналам ХАМАС. Я рассказал ему, что готов к новым приказам и гарантирую успех.

Я отлично выбрал момент, поскольку к этому времени Израиль уничтожил или арестовал большинство лидеров и активистов ХАМАС. «Бригады Эзз-ад-Дина аль-Кассама» были истощены, и Мешааль располагал весьма скудными человеческими ресурсами.

Однако я не просил курьера глотать письмо. Я разработал более сложный план, главным образом потому, что так было веселее. Оказалось, что мне нравятся все эти шпионские штучки, особенно когда путь мне прокладывала израильская разведка.

Мы купили курьеру отличный костюм: он был при полном параде, так что никому не приходило в голову обращать внимание на его ботинки, в одном из которых и было спрятано письмо, о чем наш посланец даже не подозревал.

Он надел костюм, я дал ему денег для поездки и еще немного, чтобы было на что развлечься в Сирии. Я сказал ему, что человек, который выйдет с ним на связь, узнает его исключительно по туфлям, так что снимать их нельзя ни в коем случае. Иначе его примут за другого, и он окажется в серьезной опасности.

После того как курьер прибыл в Сирию, я позвонил Мешаалю и сказал ему, что вскоре с ним свяжутся. Если бы подобную фразу Халид услышал от кого-то другого, он немедленно стал бы подозревать его и отказался бы от встречи. Но на этот раз человек был прислан его молодым другом, сыном Хасана Юсефа. Он поверил, что ему не о чем беспокоиться.

Когда они встретились, Халид попросил письмо.

— Какое письмо? — спросил курьер.

Он и не знал, что работал почтальоном.

Я указал Халиду, где искать, и они нашли сверток в одном из ботинок. Таким образом был налажен новый канал обмена информацией с Дамаском, хотя Мешааль и не имел представления о том, что у него «на хвосте» сидел Шин Бет.

Глава двадцатая

ПОЙМАННЫЙ

ЛЕТО 2001

9 августа 2001 года, около двух часов пополудни, 22-летний Изз аль-Дин Шухейль аль-Масри взорвал себя в переполненной пиццерии «Сбарро» на углу площади Короля Георга и Яффа-роуд. Аль-Масри был родом из богатой семьи с Западного берега.

Пять-десять килограммов взрывчатки и летящие в толпу гвозди, гайки и болты убили пятнадцать человек и ранили еще сто тридцать. Этот ужас и взрыв в «Дельфинариуме» разделяли всего несколько месяцев, и граждане Израиля почти ослепли от боли и гнева. Какая бы группировка или организация ни стояла за этими терактами, она должна быть найдена и остановлена прежде, чем унесет новые невинные жизни. В противном случае события могут выйти из-под контроля, и по региону прокатится новая волна бессмысленного кровопролития и людских страданий.

Снова и снова Шин Бет сосредоточенно изучал каждую деталь этих терактов, пытаясь связать их с пятью парнями, живущими на конспиративной квартире: Мухаммадом Джамалем аль-Натшехом, Салехом Талахме, Ибрагимом Хамедом, Сайедом аль-Шейх Кассемом и Хасанином Румманахом, но не было ни малейшего доказательства их участия в терактах в «Дельфинариуме» и «Сбарро».

Кто мог сделать эти бомбы? Определенно не студент-химик и не инженер. Мы следили за всеми ними, знали их в лицо, знали, какие отметки они получили и что ели на завтрак.

Смастеривший эти бомбы человек был специалистом высочайшего уровня, похоже, он не был связан ни с одной из палестинских группировок и летал мимо наших радаров. Каким-то образом мы должны были найти его прежде, чем он сделает новые орудия смерти. Этот парень был чрезвычайно опасен.

Тогда мы еще не знали, что вскоре после теракта в «Сбарро» людям Арафата позвонили из ЦРУ.

— Мы знаем, кто делает бомбы, — сказали американцы. — Его зовут Абдулла Баргути, он живет вместе с родственником по имени Билаль Баргути. Вот их адрес. Арестуйте их.

Через несколько часов Абдулла и Билаль Баргути сидели в тюрьме Палестинской автономии не потому, что Палестинская автономия хотела арестовать их, а, скорее, для того, чтобы сохранить деньги и материальную помощь, рекой текущую из Вашингтона. Арафат знал, что он должен, по крайней мере, показать, что Палестинская автономия стремится к сохранению мира. Я считаю, Арафат предпочел бы дать Абдулле Баргути медаль вместо тюремного заключения.

Как только Абдулла оказался в штаб-квартире службы безопасности, объявился другой Баргути — Марван, готовый вызволить его. Палестинская автономия не могла освободить Абдуллу — ЦРУ бросило его к их ногам, и Америка ожидала, что они разберутся с ним. Того же ждал и Израиль и предпринял бы более активные действия, если бы Палестинская автономия пренебрегла своими обязанностями. Марван передавал Абдулле еду, одежду и деньги, а тот находился под домашним арестом: работал в удобном кабинете, курил сигареты, пил кофе и болтал с высшими офицерами службы безопасности.

Марвана и Абдуллу Баргути связывала одна общая любопытная история. Они оба, правда, независимо Друг от друга, поддерживали связь с 23-летним психически больным человеком по имени Муханед Абу Халава — помощником Ахмада Гандура.

Халава был полевым командиром ФАТХ и членом Force-17. При мысли об элитных подразделениях типа Force-17 и «Республиканской гвардии» Саддама Хусейна первое, что приходит на ум, — это дисциплина, выучка и усиленные тренировки. Однако Халава не соответствовал этому представлению. Он был необразованным развязным парнем, занимавшимся контрабандой пулеметов, которые обычно устанавливают на джипах. Халава распределял оружие между экстремистами и другими сомнительными элементами, которые затем пускали его в ход на блокпостах, без разбора обстреливая солдат и мирных граждан.

В мае, например, он дал двум своим подчиненным пару заряженных автоматов Калашникова и мешок патронов. Эти люди засели в кустах у дороги, ведущей в Иерусалим, и выпустили тринадцать патронов в греческого монаха по имени Цибукцакис Германус. Халава наградил убийц новым оружием для терактов, которые он планировал в Еврейском университете на горе Скопус в Иерусалиме.

Поэтому очень скоро Израиль надавил на Шин Бет, потребовав убрать Халаву. Я был единственным человеком в Шин Бет, который благодаря связям в ХАМАС мог узнать его. Но тут я впервые столкнулся с настоящей моральной дилеммой. Что-то внутри меня противилось мысли об убийстве этого человека, несмотря на всю его мерзость.

Я пришел домой и достал свою уже изрядно потертую Библию. Я искал, искал и не мог найти в Библии хоть слово, оправдывающее убийство. Также мне не давала покоя кровь, которая будет на моих руках, если мы позволим ему остаться в живых и продолжать убивать людей. Я чувствовал себя загнанным в ловушку и молился Господу Всемогущему, пока, наконец, с моих губ не сорвались такие слова: «Прости меня, господи, за то, что я собираюсь сделать. Прости меня. Этот человек не может жить».

— Хорошо, — сказал Лоай, когда я объявил ему о своем решении. — Мы возьмем его. Твоя задача — убедиться, что вместе с ним в машине не будет Марвана Баргути.

Марван был не только важной персоной в Палестине, но и убежденным террористом, на его совести было немало израильских жизней. И несмотря на всю свою ненависть к нему, Шин Бет не мог убить его, потому что тогда он стал бы для палестинцев мучеником.

4 августа 2001 года, сидя в машине перед офисом Баргути, я увидел, как туда зашел Халава. Пару часов спустя он вышел, сел в свой золотистый «фольксваген-гольф» и уехал. Я позвонил спецслужбам и сообщил, что Халава в машине один.

Из танка на вершине близлежащего холма солдаты АОИ наблюдали за машиной Халавы, выжидая удобный момент для выстрела, чтобы поблизости не было мирных граждан. Первая бронебойная ракета полетела прямо в лобовое стекло, но Халава, должно быть, увидел ее приближение, потому что открыл дверцу и попытался выпрыгнуть. Но был недостаточно быстр. Ракета взорвалась и вышвырнула его из автомобиля. Моя машина, стоявшая в нескольких сотнях метров, подпрыгнула от ударной волны. Вторая ракета прошла мимо цели и взорвалась на улице. «Гольф» был объят пламенем, Халава тоже, но он не был мертв. Пока я наблюдал, как он бежал по улице, вопя от боли, потому что огонь пожирал его тело, мое сердце буквально выпрыгивало из груди.

Что мы наделали?

— Что ты творишь? — кричал мне один из сотрудников Шин Бет в трубку мобильного телефона, когда они увидели мою машину недалеко от места трагедии. — Хочешь, чтоб тебя подстрелили? Убирайся оттуда, живо!

Хотя предполагалось, что я не буду наблюдать за нападением, я поехал посмотреть, как все произойдет. Я чувствовал свою ответственность и был обязан увидеть то, в чем принял участие. Конечно, это было глупо. Если бы меня убили, это было бы слишком большим совпадением, и никто бы не поверил, что я не имел отношения к попытке убийства, а значит, я, несомненно, был бы разоблачен.

В тот же вечер я пошел с отцом и Марваном Баргути в больницу навестить Халаву. Его лицо было ужасно обожжено, я даже не смог себя заставить взглянуть на него.

Несколько месяцев он скрывался, потом пошли слухи, будто он случайно выстрелил в себя и потерял много крови. Но даже этого было недостаточно, чтобы остановить его. Он продолжал убивать людей. Однажды мне позвонил Лоай.

— Ты где?

— Дома.

— Хорошо, оставайся там.

Я не спросил, что происходит. Я привык доверять инструкциям Лоай. Спустя пару часов он позвонил снова-Человек, похожий на Халаву, сидел с друзьями в ресторанчике, неподалеку от моего дома. Израильский шпион засек его и подтвердил, что это именно он. Когда Халава и его друзья покинули ресторан, в небе появились два вертолет та, выпустили свои ракеты, и все было кончено.

После убийства Халавы несколько членов «Бригад мучеников Аль-Аксы» посетили этот ресторан и нашли 17-летнего мальчишку, который одним из последних видел Халаву, садившегося в машину. Мальчик был сиротой, у него не было семьи, которая могла бы защитить его. Поэтому они пытали его, и он признался в сотрудничестве с израильтянами. Они привязали его тело к заднему бамперу машины, провезли по улицам Рамаллы, а потом повесили на башне на площади.

Тогда же средства массовой информации подняли шумиху, обвинив Израиль в попытке убрать Марвана Баргути, что, конечно, было ложью. Я знал, что Шин Бет всеми силами пытался избежать его убийства. Но все верили газетам и «Аль-Джазире», и Марван Баргути решил сколотить на этих слухах некий политический капитал. Он начал хвастаться: «Да, они пытались убить меня, но я слишком умен для них».

Когда Абдулла Баргути в тюрьме услышал эти новости, он также поверил им и послал несколько своих самых лучших бомб помощнику Марвана, чтобы тот использовал их для ужасной мести израильтянам. Марван был очень благодарен за этот жест и считал себя должником Абдуллы.

* * *

Приезд Абдуллы ознаменовал собой значительные изменения в противостоянии Израиля и Палестины. Во-первых, его бомбы стали более совершенными и обладали большей разрушительной силой, чем все виденные нами раньше, что усугубляло уязвимость Израиля и усиливало давление на администрацию, чтобы она остановила теракты.

Во-вторых, интифада «Бригад мучеников Аль-Аксы» уже не ограничивалась Палестиной. Баргути был иностранцем, уроженцем Кувейта. Кто мог сказать, какие еще угрозы стоило ожидать Израилю из-за границы?

В-третьих, Баргути вовсе не тот человек, которого было легко выследить. Он не входил в ХАМАС. Он не был гражданином Палестинской автономии. Он был просто Баргути — независимой машиной смерти.

Вскоре после его ареста Палестинская автономия попросила Марвана поговорить с ним о будущих терактах, которые он, возможно, планировал.

— Ладно, — сказал Марван. — Я попрошу Хасана Юсефа побеседовать с ним.

Марван знал, что мой отец решительно высказывался против политической коррупции и слышал о его усилиях по установлению мира между ХАМАС и Палестинской автономией. Он позвал отца, который согласился пойти вместе с ним и потолковать с Абдуллой.

Отец никогда не слышал об Абдулле Баргути, ведь тот не состоял в ХАМАС. Но он предупредил Абдуллу: «Если ты планируешь что-то, расскажи об этом Палестинской автономии, чтобы мы могли остановить это сейчас и ослабить давление, которое на нас оказывает Израиль, по крайней мере, на несколько следующих недель. Если будет еще взрыв, как в „Дельфинариуме“ или „Сбарро“, Израиль придет на Западный берег и применит силу. Они не станут церемониться с лидерами Палестинской автономии и арестуют тебя».

Абдулла признался, что отправил несколько бомб в Наблус, где бойцы планировали заложить взрывчатку в четыре машины, окружить израильского министра иностранных дел Шимона Переса во время путешествия и взорвать его. Он также сказал, что хамасовцы с севера собирались взорвать несколько депутатов израильского парламента. К сожалению, он не знал ни имен этих террористов, ни их предполагаемых жертв. У него были только номера телефонов.

Отец пришел домой и рассказал мне все, что ему удалось узнать. Теперь мы располагали информацией о заговоре в целях убийства одного из высших должностных лиц Израиля — министра иностранных дел. Последствия были пугающими.

Очевидно, нам не оставалось делать ничего иного, как позвонить по телефонам Абдуллы. Марван Баргути не хотел, чтобы Абдулла пользовался его телефоном, и мой отец также отказался дать свой аппарат. Все мы знали, что израильтяне прослушивают разговоры, и ни один человек не горел желанием обнаружить свою связь с терактами.

Отец послал меня купить новый телефон, чтобы сделать несколько звонков, а потом выбросить его в мусорное ведро. Я купил аппарат, записал номер и сообщил его Шин Бет, чтобы они могли отследить звонок.

Абдулла позвонил в Наблус и приказал прекратить все действия до особого распоряжения. Как только израильская разведка узнала о планируемых нападениях, она предприняла чрезвычайные меры по охране каждого члена Кнессета. Наконец, через пару месяцев, ситуация начала понемногу разряжаться.

В то же время Марван продолжал работать над освобождением Абдуллы не только потому, что Абдулла предоставлял ему бомбы, но и потому, что хотел дать ему свободу, чтобы тот мог уничтожить как можно больше израильтян. Кроме того, что Марван Баргути был одним из лидеров Второй интифады, он был отъявленным террористом, лично убивавшим солдат и поселенцев.

В конце концов Палестинская автономия все-таки освободила Абдуллу Баргути. Шин Бет был вне себя от злости.

Затем наступил период настоящего безумия.

Глава двадцать первая

ИГРА

лето 2001 — весна 2002

27 августа 2001 года израильский вертолет выпустил две ракеты по офису Абу Али Мустафы, генерального секретаря НФОП. Одна из ракет попала прямо в него, сидевшего за столом.

На следующий день более пятидесяти тысяч разъяренных палестинцев, среди которых была и семья Мустафы, пришли на его похороны. Мустафа выступал против мирного процесса и Соглашения в Осло. Тем не менее он принадлежал к числу умеренных лидеров, и я с отцом много раз ходил слушать его лекции.

Израиль подозревал его в организации девяти терактов с начиненными взрывчаткой автомобилями, но это было не так. Как и мой отец, Мустафа был политическим, а не боевым лидером. У Израиля не было абсолютно никаких доказательств его виновности. Я точно знал это. Но это не имело значения. Так или иначе, они убили Мустафу, возможно, в отместку за кровавую бойню в «Сбарро» или «Дельфинариуме». А может быть, что более вероятно, они просто хотели отправить послание Ясиру Арафату. Кроме руководства в НФОП Мустафа входил в состав Исполнительного комитета ООП.

Две недели спустя, 11 сентября, в США девятнадцать террористов «Аль-Каиды» угнали четыре реактивных самолета. Два из них врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Третий — в здание Пентагона в Вашингтоне. А четвертый упал на поле в Сомерсет Каунти, в штате Пенсильвания. Всего погибло 2973 человека, не считая самих террористов.

Пока СМИ пытались угнаться за стремительно развивающимися невероятными событиями, я вместе с остальным миром снова и снова смотрел по телевизору, как падают башни-близнецы и белая зола покрывает Черч-стрит, словно февральская метель. Мне стало стыдно, когда я увидел сюжет о ликующих палестинских детях на улицах Газы.

Теракт превратил дело Палестины в пепел, поскольку весь мир в один голос выступил против терроризма — любого терроризма, по любой причине. В следующие недели Шин Бет начал извлекать уроки из развалин того, что стало называться «9/11».

Почему разведка США не смогла предотвратить эту катастрофу? С одной стороны, американцы действовали независимо и профессионально. С другой — опирались главным образом на высокие технологии и редко шли на контакт с террористами. Такая тактика оправдывала себя во времена холодной войны, но бороться таким же образом с идейными фанатиками довольно сложно.

Израильская разведка, напротив, больше полагалась на человеческие ресурсы, имела бесчисленное количество шпионов в мечетях, исламских организациях и среди лидеров и не испытывала проблем с вербовкой даже самых опасных террористов. Они знали, что должны иметь глаза и уши изнутри, работать с людьми, которые понимают мотивы и эмоции противника и умеют налаживать контакты с ним.

Америка не понимала ни исламской культуры, ни исламской идеологии. В сочетании с открытыми границами и слабой безопасностью это сделало ее более легкой мишенью, чем Израиль. И все же несмотря на то, что я, будучи шпионом, помог Израилю обезвредить сотни террористов, наша работа не могла положить конец терроризму, даже в такой крошечной стране, как Израиль.

Примерно через месяц, 17 октября, четверо вооруженных бойцов НФОП вошли в отель «Иерусалим Хайятт» и убили министра туризма Израиля Рехавама Зееви. Они заявили, что этот акт — месть за убийство Мустафы. Несмотря на свою аполитичность, Зееви был очевидной мишенью. Он публично защищал политику превращения в ад жизни трех миллионов человек на Западном берегу и в секторе Газа, чтобы они добровольно переехали в другие арабские страны. Например, в интервью корреспонденту Associated Press Зееви позволил себе весьма недвусмысленные метафоры, сказав, что палестинцы подобны «вшам», которых нужно вывести, и «раковым клеткам, распространяющимся внутри нас»{8}.

Око за око, зуб за зуб, и взаимные убийства продолжались.

Уже в течение нескольких лет я упорно трудился, по крупицам собирая информацию, чтобы помочь Шин Бет остановить кровопролитие. Мы продолжали следить за Мухаммадом Джамалем аль-Натшехом, Салехом Талахме и другими тремя парнями, которых я спрятал после их освобождения из тюрьмы Палестинской автономии. Они несколько раз меняли место жительства, и только Салех продолжал общаться со мной. За остальными мы следили через их семьи и путем прослушивания телефонов.

Салех доверял мне, всегда рассказывал, где он живет, и часто приглашал в гости. Познакомившись с ним поближе, я вдруг понял, что он мне симпатичен. Он был удивительным человеком — блестящим ученым, лучшим выпускником своего курса инженеров-электронщиков и одним из лучших студентов в истории университета Бирзет. Для него я был сыном Хасана Юсефа, хорошим другом и благодарным слушателем.

Я проводил много времени с Салехом, его женой Маджедой и их пятью детьми (двумя мальчиками и тремя девочками). Их старшего сына звали Мосаб, как и меня. Маджеда и дети приехали в Рамаллу из Хеврона, чтобы побыть немного с Салехом в его тайном убежище. В то время я все еще корпел над своим дипломом, и однажды вечером Салех спросил меня, как идет учеба.

— Есть проблемы?

— Да. С экономической статистикой.

— Хорошо, завтра приноси учебник, и мы вместе посидим и позанимаемся. Устроим небольшой урок.

Когда я рассказал об этом Лоай и другим ребятам из Шин Бег, они были приятно удивлены. Они решили, что эти занятия послужат отличным прикрытием для сбора информации.

Но на самом деле совместная учеба для меня была не просто прикрытием. Салех и я действительно подружились. Он помог мне, и две недели спустя я сдал экзамен на «отлично». Я любил его, любил его детей. Меня часто сажали за стол в его доме, и через некоторое время между всеми нами возникла крепкая связь. Это были странные отношения, потому что я знал, что Салех — очень опасный человек. Но ведь и я был опасен.

* * *

Однажды вечером в марте 2002 года я сидел дома, когда к дверям подошли два человека.

Заподозрив неладное, я спросил:

— Вам помочь?

— Мы ищем шейха Хасана Юсефа. Это важно.

— Расскажите мне, почему это важно.

Они объяснили, что они террористы-смертники, их пятеро, и они только что приехали из Иордании. Человек, координаты которого им дали, арестован, и им нужно укрыться в безопасном месте.

— Хорошо, — сказал я. — Вы пришли по адресу.

Я спросил, чем конкретно я могу им помочь.

— У нас полная машина взрывчатки и бомб, и нам нужно ее где-то оставить.

«Отлично, — подумал я. — Что же мне делать с целой машиной взрывчатки?» Пришлось быстро соображать. Я решил спрятать их машину в гараже около нашего дома. Безусловно, эта была не самая блестящая из моих идей, но я был вынужден принять решение мгновенно.

— О’кей, вот вам немного денег, — сказал я, опустошая свой бумажник. — Найдите себе место для ночлега и возвращайтесь ко мне сегодня же, мы подумаем, что делать дальше.

После их ухода я позвонил Лоай, и, к моему облегчению, Шин Бет наконец-то приехал и забрал автомобиль.

Вскоре вернулись пятеро смертников.

— Так, — сказал я им, — с этого момента я ваше связующее звено с ХАМАС. Я дам вам имена ваших жертв, жилье, транспорт — все, что нужно. Больше ни с кем не разговаривайте, или вы будете мертвы еще до того, как вам представиться возможность убить хоть сколько-нибудь израильтян.

Вся эта ситуация была совершенно необычна с точки зрения информации. До сего момента никто не знал смертников в лицо, пока они не приводили в действие взрывные механизмы. И вдруг пятеро из них являются ко мне с машиной, начиненной бомбами. Через тридцать минут я рассказываю Шин Бет об их местонахождении, и премьер-министр Шарон дает «добро» на их ликвидацию.

— Вы не можете так поступить, — сказал я Лоай.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю: они террористы и собираются взорвать себя. Но эти пятеро — абсолютные невежды, они сами не знают, что творят. Вы не можете убить их. Если вы их убьете, это будет моей последней операцией.

— Ты нам угрожаешь?

— Нет, но вы знаете, как я работаю. Я сделал исключение только однажды — для Халавы, и вы помните, чем все закончилось. Я не буду участвовать в убийстве людей.

— И что ты предлагаешь?

— Арестуйте их, — сказал я, хотя уже произнося эти слова, понял безумность идеи. Мы забрали машину и бомбы, но у этих парней остались пояса. Если хоть один солдат появится в радиусе сотни метров от их однокомнатной квартиры, они подорвут всех, кто находится поблизости.

Даже если бы нам удалось взять их живыми и без кровопролития, они, безусловно, упомянули бы мое имя на следствии. Чувство самосохранения подсказывало мне, что самым безопасным выходом для всех, кого это касалось, было позволить вертолету выпустить пару ракет по их квартире и покончить с этим.

Но в то же время меня мучила совесть. Еще не став христианином, я уже пытался следовать нравственному учению Иисуса. Аллах не осуждал убийства, в отдельных случаях он даже настаивал на них. Но Иисус задавал гораздо более высокую планку. Теперь я понял, что не могу убить даже террориста.

В то же время я стал ценным агентом для Шин Бет, и они не могли пойти на риск потерять меня. Они неохотно, но все же согласились отменить ликвидацию смертников.

— Мы должны знать, что происходит в этой комнате, — сказали они мне.

Я пришел к смертникам и принес им кое-какую мебель. Конечно, они не знали, что мы посадили в нее жучков и могли слышать каждое слово. Все вместе мы слушали, как они обсуждали, кто пойдет первым, вторым, третьим и т. д. Каждый хотел быть первым, чтобы не пришлось видеть смерть друзей. Это было жутко. Мы подслушивали беседы мертвецов.

16 марта солдаты спецназа выдвинулись на позиции. Смертники жили в центре Рамаллы, поэтому АОИ не могла ввести туда танки. Из-за того, что солдаты остались без прикрытия, операция была очень опасной. Я следил за событиями из дома, Лоай сообщал мне по телефону о происходящем и держал меня в курсе всего.

Они собираются лечь спать.

Мы ждали, пока с монитора донесутся звуки сопения и храпа. Очень рискованно было разбудить их слишком рано. Солдаты должны были проникнуть через дверь и добраться до кроватей прежде, чем любой из смертников успеет пошевельнуться.

Солдат прикрепил к двери взрывчатку — мы поняли это по еле слышному шороху, по малейшей паузе в храпе. Затем подали сигнал.

Дверь взорвалась. Спецназовцы ворвались в маленькую квартирку и захватили всех, кроме одного. Он схватил автомат и выпрыгнул в окно — и был мертв еще до того, как долетел до земли.

Все вздохнули с облегчением. Все, кроме меня. Как только они посадили этих парней в джип, один из них произнес мое имя, назвав предателем.

Худшие мои страхи стали явью. Я провалился. И что теперь?

Выход нашел Лоай. Шин Бет просто выслал этого парня обратно в Иорданию, отправив его друзей в тюрьму. И поскольку он был дома, на свободе, со своей семьей, остальные трое решили, что предателем был именно он, а не я. Блестящая идея.

Мне снова все сошло с рук, хотя и с трудом. Однако было ясно, что я слишком настойчиво испытываю на прочность свою удачу.

* * *

Однажды я получил сообщение от главы Шин Бет Ави Дичтера, который благодарил меня за работу. Он сказал, что просмотрел все файлы, касающиеся борьбы Израиля с терроризмом, и в каждом из них находил имя Зеленый Принц. Хотя мне, конечно, польстило такое внимание, я понимал, что это своего рода предупреждение. Понимал это и Лоай. Если я буду продолжать в том же духе, для меня все это плохо кончится. Мой след был слишком длинным. И кое-кто был уверен, что вот-вот возьмет его. Каким-то образом мне нужно было замести следы.

Мой твердый отказ участвовать в убийстве пяти смертников сильно скомпрометировал меня. Хотя все считали, что в аресте был повинен смертник, отправленный в Иорданию, ни для кого не было секретом, что Израиль, не колеблясь, хватает любого, подозреваемого в оказании помощи террористам. А я оказал им немалую помощь. Так почему же меня не арестовали?

Через неделю после ареста смертников сотрудники Шин Бет пришли ко мне, чтобы обсудить, как спастись от провала. Во-первых, они могли арестовать меня и снова посадить в тюрьму. Но я боялся, что этот шаг станет смертельным приговором для отца, который лишится моей защиты и будет убит. Второй вариант — сыграть в игру. Игру? Какую?

Лоай объяснил, что нам нужно спровоцировать какое-либо громкое событие, что-то достаточно крупное, чтобы убедить Палестину в том, что Израиль хотел арестовать или убить меня. Для убедительности это событие не должно быть инсценировкой. Оно должно быть настоящим. АОИ предпримет настоящую попытку поймать меня. А это означало, что Шин Бет должен был обманывать АОИ — своих собственных коллег.

Шин Бет дал АОИ на подготовку этой серьезной операции лишь несколько часов. Они передали ОЛИ информацию о том, что я, сын Хасана Юсефа, очень опасен, поскольку у меня были прочные связи со смертниками и я мог иметь взрывчатку. Они сказали, что располагают сведениями, согласно которым этим вечером я приду в дом отца, чтобы повидаться с мамой. Я пробуду там недолго и буду вооружен автоматом М-16.

Вот в такие условия они меня поставили. Действительно, сложная игра.

АОИ заставили поверить в то, что я был высококлассным террористом, который мог исчезнуть бесследно, если они проморгают меня, поэтому они делали все возможное, чтобы этого не случилось. Специальные агенты под прикрытием, одетые как арабы, и профессиональные снайперы приехали в наш район на палестинских машинах, остановились в двух минутах ходьбы от дома и ждали сигнала. В пятнадцати минутах езды, на границе территорий, расположились тяжелые танки. Пушки вертолета были готовы осуществлять прикрытие с воздуха в случае уличного боя с палестинцами.

Я сидел в машине рядом с домом отца, ожидая звонка из Шин Бет. После этого звонка у меня будет ровно шестьдесят секунд на то, чтобы убраться, прежде чем спецназ окружит дом. У них не было права на ошибку.

Я почувствовал угрызение совести, когда представил, как страшно будет маме и маленьким братьям и сестрам через несколько мгновений. Как обычно, им придется расплачиваться за все, что делали мы с отцом.

Я смотрел на мамин прекрасный сад. Она очень любила цветы, при любом удобном случае брала черенки и отростки у друзей и родственников. Она заботилась о растениях, как о детях.

— Сколько же цветов тебе нужно? — иногда поддразнивал я ее.

— Еще чуть-чуть, — всегда отвечала она.

Я вспомнил, как однажды она показала на один цветок и сказала: «Он старше тебя. Когда ты был ребенком, ты разбил горшок, но я сохранила растение, и вот оно все еще живо».

Будет ли оно живо через несколько минут после прихода солдат, которые разнесут все, что попадется им на пути?

Зазвонил телефон.

Прилив крови ударил мне в голову. Сердце бешено колотилось. Я завел машину и рванул к центру города, на новую конспиративную квартиру. Больше я не буду притворяться беглецом, я действительно стану им. Солдаты, которые предпочли бы скорее убить, чем арестовать меня, в этот самый момент вели поиски. Через минуту после моего отъезда десять машин с палестинскими номерами затормозили перед домом. Израильские спецподразделения окружили здание. Каждое окно, каждая дверь находились под дулом автомата. По соседству бегали дети, в том числе и мой брат Насер. Они прервали свой футбольный матч и застыли в ужасе.

Как только солдаты заняли позицию, загрохотали танки — более двадцати. Теперь весь город знал: что-то происходит. Я слышал рокот мощных дизельных двигателей из своего укрытия. Сотни вооруженных палестинских боевиков кинулись к дому отца и окружили АОИ. Однако они не могли стрелять, потому что дети все еще бегали вокруг, а внутри находилась моя семья.

Когда появились сотни вооруженных палестинцев, израильтяне вызвали вертолеты. Я вдруг засомневался в правильности своего решения сохранить жизнь смертникам. Если бы я позволил АОИ сбросить на них бомбу, моей семье и нашим соседям не пришлось бы рисковать сейчас. Если кто-то из братьев или сестер погибнет в этом хаосе, я никогда не прощу себе этого.

Чтобы наша сложная операция стала главной новостью в мире, я шепнул «Аль-Джазире», что готовится атака на дом шейха Хасана Юсефа. Все подумали, что израильтянам нужен мой отец, и хотели транслировать его арест в прямом эфире. Я представил себе, какой будет их реакция, когда громкоговорители начнут потрескивать, а затем солдаты потребуют, чтобы Мосаб, старший сын Хасана Юсефа, вышел из дома с поднятыми руками. Добравшись до своей квартиры, я уселся перед телевизором и наблюдал за разворачивающейся драмой вместе с остальным арабским миром.

Солдаты АОИ вывели мою семью и провели допрос. Мама рассказала им, что я вышел за минуту до их приезда. Конечно, они не поверили ей. Они верили Шин Бет, тем самым людям, которые поставили весь спектакль и были единственными, кроме меня, кто знал, что началась игра. Не увидев меня, они пригрозили открыть огонь.

Десять напряженных минут все ждали, не выйду ли я, и если выйду, то начну ли стрелять или покажусь с поднятыми руками. Затем время истекло. Они открыли огонь и больше двухсот пуль полетели в мою спальню на втором этаже (они и сейчас там — застряли в стенах). Время разговоров закончилось. Они, очевидно, решили убить меня.

Внезапно огонь прекратился. Через несколько секунд в воздухе прошипела ракета и разнесла полдома. Солдаты ворвались внутрь. Я знал, они обыскивали каждую комнату. Ни трупа, ни беглеца.

АОИ была смущена и разочарована тем, что я выскользнул у них из рук. Лоай по телефону предупредил, что если они поймают меня сейчас, то пристрелят на месте. Для нас, однако, операция была успешной. Ни один человек не пострадал, а я возглавил список самых опасных преступников, находящихся в розыске. Весь город говорил обо мне. За одну ночь я превратился в опасного террориста.

Следующие три месяца передо мной стояли три задачи: держаться подальше от военных, защищать отца и продолжать сбор информации. Именно в таком порядке.

Глава двадцать вторая

«ЗАЩИТНАЯ СТЕНА»

весна 2002

Масштабы насилия головокружительно росли. В израильтян стреляли, их резали и взрывали. Палестинцев убивали. Одно убийство порождало другое, с нарастающей скоростью события сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Международное сообщество тщетно пыталось надавить на Израиль.

«Прекратите незаконную оккупацию. Прекратите бомбардировку гражданских объектов, убийства и применение силы со смертельным исходом, уничтожение и ежедневное унижение простых палестинцев!» — требовал Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан в марте 2002 года{9}.

В тот же день, когда мы арестовали четырех террористов, спасенных мной от смерти, лидеры Европейского Союза призвали и Израиль, и Палестину умерить жестокость. «У этого конфликта нет военного решения», — заявили они{10}.

В 2002 году еврейская Пасха выпала на 27 марта. В зале на первом этаже «Парк Отеля» в Нетании на традиционный седер[6] собрались двести пятьдесят гостей.

Двадцатипятилетний хамасовец по имени Абдель-Бассет Одех прошел мимо охранника, стоящего у входа в отель, мимо стойки регистрации и оказался в зале, где были накрыты столы. Засунул руку под пиджак. Взрыв убил тридцать человек и ранил еще сто сорок. Некоторые из жертв пережили Холокост. Ответственность за теракт взял на себя ХАМАС, заявив, что цель этого теракта — сорвать саммит Арабских государств, проходивший в это время в Бейруте. Тем не менее на следующий день Лига арабских государств, возглавляемая Саудовской Аравией, объявила о единогласном признании государства Израиль и потребовала нормализации отношений, опираясь на согласие Израиля вернуться к границе 1967 года, решить проблему беженцев и не препятствовать созданию независимого Палестинского государства со столицей в Восточном Иерусалиме. Получение этих уступок от Израиля стало бы огромной победой для нашего народа, если бы не ХАМАС, по-прежнему одержимый своей идеей «все или ничего».

Осознавая это, Израиль планировал собственное чрезвычайное решение.

Двумя неделями ранее официальные лица решили прощупать почву на предмет массированного вторжения на палестинские территории и захвата городов-побратимов Рамаллы и Аль-Биреха. Военные аналитики предупреждали о возможных больших потерях среди израильтян.

Подразделения АОИ убили пять палестинцев, ввели комендантский час и заняли несколько зданий. Огромные вооруженные бульдозеры D9 разрушили несколько домов в лагере беженцев Аль-Амари, в том числе и дом Вафы Идрис, первой женщины-смертницы, которая убила 80-летнего израильтянина и ранила еще около сотни человек перед обувным магазином в Иерусалиме 27 января 2001 года.

После произвола в «Парк Отеле», однако, пробное вторжение не имело особого значения. Израильский кабинет дал зеленый свет для начала беспрецедентной операции под кодовым названием «Защитная стена».

Мой телефон зазвонил. Это был Лоай.

— Что случилось? — спросил я.

— Собирается вся АОИ, — сказал он. — Сегодня вечером мы возьмем Салеха и всех скрывающихся.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы снова займем весь Западный берег и обыщем каждый дом и офис, сколько бы времени это ни заняло. Оставайся дома. Я свяжусь с тобой.

«Вау! — подумал я. — Вот это здорово! Может быть, наконец закончится эта бессмысленная война.».

По Западному берегу поползли слухи. Палестинское руководство знало: что-то готовится, но понятия не имело, что именно. Люди бросили работу, покинули больницы, школы и разошлись по домам, чтобы переждать надвигающиеся события и узнать о происходящем из теленовостей. Я перевез отца в дом, принадлежавший американским гражданам, и Шин Бет пообещал мне, что там он будет в безопасности.

29 марта я въехал в «Сити Инн Отель» на Наблус Роуд в Аль-Бирехе, где размещались корпункты ВВС, CNN и других международных информационных агентств. Мы с отцом поддерживали связь с помощью рации.

В Шин Бет думали, что я буду сидеть у себя в номере перед телевизором, поедая чипсы. Но я боялся пропустить что-нибудь важное. Я хотел быть в гуще событий, поэтому перекинул через плечо свой М-16 и вышел из номера. Оглядываясь по сторонам, словно беглый преступник, я поднялся на вершину холма рядом с библиотекой Рамаллы, откуда просматривалась юго-восточная часть города, в которой находился отец. Я решил, что здесь я в безопасности и вернусь в отель, как только услышу шум танков.

Около полуночи несколько сотен танков «Меркава» с рокотом въехали в город. Я не ожидал, что они появятся одновременно со всех сторон и будут двигаться так стремительно. Некоторые улицы были столь узки, что у танкистов не оставалось выбора, и они продвигались вперед прямо по крышам припаркованных автомобилей. На других улицах места хватало, но солдатам, казалось, доставлял удовольствие скрежет покореженного под гусеницами металла. Улочки в лагерях беженцев были чуть-чуть шире, чем тропинки между домами из шлакоблоков, которые танки сравняли с землей.

— Выключи радио! — прокричал я отцу. — Ложись на пол! Не высовывай голову!

Накануне я припарковал «ауди» отца у обочины, и теперь с ужасом наблюдал, как танк превращает ее в груду железа. Никто не предполагал, что все будет именно так. Я не знал, что делать. Конечно, нечего было и думать о том, чтобы позвонить Лоай и попросить его остановить операцию просто потому, что я решил поиграть в Рэмбо.

Я побежал к центру города и нырнул на подземную парковку всего в нескольких метрах от танка. Пехоты еще не было видно, солдаты ждали, пока «Меркавы» возьмут район. Внезапно меня осенила страшная мысль: офисы почти всех организаций палестинского сопротивления находились в здании над моей головой. Оно было главной целью. Но найти менее опасное было трудно.

* * *

Танки не умеют думать. Они самостоятельно не могут отличить сотрудников Шин Бет от террористов, христиан от мусульман, вооруженных бойцов от безоружных горожан. А ребята, сидевшие внутри этих машин, были напуганы так же, как и я. Все вокруг — парни, похожие на меня, — стреляли из автомата Калашникова по танкам. Пиу. Пиу. Пиу. Пули отскакивали от брони, как игрушечные. Ба-бах! Шарахнул в ответ танк, и мои барабанные перепонки едва не лопнули.

Огромные куски здания стали отваливаться и падать, образуя дымящиеся груды обломков. Каждый выстрел пушки был как удар в живот. Автоматы строчили отовсюду, и эхо повторяло звуки, отражавшиеся от стен. Еще один взрыв. Ослепляющие облака пыли. Парящая в воздухе каменная крошка, осколки камней и металла.

Нужно было выбираться. Но как?

Вдруг в гараж вбежала группа бойцов ФАТХ, быстро рассредоточившаяся по помещению. Это было плохо. Что если сейчас войдут солдаты? Федайины откроют по ним огонь. Я тоже буду стрелять? И если да, то в кого? Если я не буду стрелять, убьют меня. Но я не мог никого убить. Однажды я был готов к этому, но теперь — нет.

Пришли новые бойцы, что-то выкрикивая на бегу остальным. Вдруг все внезапно замерло. Все затаили дыхание.

У входа в гараж показались солдаты АОИ. Они подходят ближе. Какими бы ни были дальнейшие события, нас отделяли от них считанные секунды. Фонари шарили по помещению в поисках белков глаз или бликов от оружия. Солдаты вслушивались. Мы напряженно смотрели. Потные указательные пальцы у обеих сторон лежали на спусковых крючках.

Потом Красное море расступилось.

Может быть, они побоялись заходить глубже в темный, влажный гараж или просто решили поболтать с танкистами. Неважно, по какой причине, но солдаты остановились, повернулись и вышли.

Как только путь был свободен, я помчался наверх и нашел комнату, откуда мог позвонить Лоай.

— Ты можешь попросить АОИ отойти назад на пару домов, чтобы я мог вернуться в свой номер?

— Что? Ты где? Почему не в отеле?

— Я делаю свою работу.

— Ты больной!

Последовала неуютная пауза.

— Ладно, посмотрим, что можно сделать.

Потребовалось два часа, чтобы переместить танки и солдат, которым, должно быть, было очень любопытно, почему им приказали отступить. Когда они отошли, я чуть не переломал себе ноги, прыгая с одной крыши на другую, чтобы вернуться в свой номер. Я закрыл дверь, разделся и засунул оружие и одежду террориста в вентиляционную трубу.

Тем временем дом, где прятался отец, оказался в самом центре бури. Солдаты АОИ обыскивали каждый дом и все вокруг каждого здания, заглядывали под каждый камень. Но у них был приказ не трогать именно этот дом.

Там, внутри, отец читал Коран и молился. Хозяин дома читал Коран и молился. Его жена читала Коран и молилась. И вдруг солдаты ушли и переключились на соседний квартал.

— Ты не поверишь, случилось чудо, Мосаб, — услышал я по рации восторженный голос отца. — Это невероятно! Они пришли. Они обыскали каждый дом вокруг, все соседние дома — все, кроме нашего дома. Надо воздать хвалу Аллаху!

«Хм, это сколько угодно, воздавай!» — подумал я.

Ничего подобного в операции «Защитная стена» не случалось со времен Шестидневной войны. И это было только начало. Операция стартовала в Рамалле. Далее перекинулась на Вифлеем, Дженин и Наблус. Пока я бегал по району, прячась от израильских солдат, АОИ окружила резиденцию Ясира Арафата. Все было закрыто. На улицах ввели строжайший комендантский час.

2 апреля танки и вооруженные транспортеры окружили резиденцию главы палестинских спецслужб около нашего дома в Бетунии. Военные вертолеты стрекотали над головой. Мы знали, что Палестинская автономия скрывает там по крайней мере пятьдесят человек, находившихся в розыске, и Шин Бет был в ярости, потому что его поиски в других местах не увенчались успехом.

Резиденция состояла из четырех зданий, не считая четырехэтажного офисного строения, где жил полковник Джибриль Раджуб{11} и другие чиновники из службы безопасности. Вся резиденция была спроектирована, построена и оборудована ЦРУ. Охрана была обучена и вооружена ЦРУ. У ЦРУ даже имелся собственный офис в этом здании. Внутри находились сотни вооруженных полицейских и множество известных заключенных, в том числе Биляль Баргути. Шин Бет и АОИ были настроены серьезно. Они объявили по громкоговорителю, что здание номер один взлетит на воздух через пять минут, и приказали всем выйти.

Ровно через пять минут — ба-бах! Здание номер два. «Всем выйти!» Ба-бах! Здание номер три. Ба-бах! Здание номер четыре. Ба-бах! «Всем раздеться!» — последовал приказ из громкоговорителей.

Израильтяне боялись, что кто-то может быть вооружен или обвязан взрывчаткой. Сотни мужчин разделись догола. Им выдали спортивные костюмы, погрузили в автобусы и увезли на расположенную неподалеку военную базу «Офер». Там-то Шин Бет и обнаружил свою ошибку.

Конечно, запереть столько людей было невозможно, но в любом случае израильтянам нужны были только беглые террористы. Они планировали установить личности всех задержанных и отпустить тех, кого не было в их списке. Проблема была в том, что все задержанные оставили свою одежду и удостоверения личности в резиденции. Каким образом служба безопасности может отличить охрану от преступников?

Офер Декель, начальник Лоай, нашел выход. Он вызвал к себе Джибриля Раджуба, отсутствовавшего на территории резиденции во время захвата. Декель дал Раджубу особое разрешение, которое позволяло ему пройти мимо сотен танков и тысяч солдат. Когда Раджуб прибыл, Декель попросил его опознать охранников и беглецов. Раджуб с готовностью согласился. Вскоре Раджуб указал на охранников как на беглецов, а беглецов представил как охранников, и Шин Бет отпустил всех тех, кого намеревался поймать.

— Почему вы так поступили со мной? — спросил Декель после того, как обнаружил ошибку.

— Вы только что взорвали мои офисы и мою резиденцию, — спокойно ответил Раджуб.

Декель, казалось, забыл, что его приятель из Палестинской автономии годом ранее был ранен, когда танки и вертолеты АОИ сровняли с землей его дом, что не добавило ему желания помогать израильтянам.

Шин Бет был сбит с толку. Единственное, что они могли предпринять в ответ, — выпустить официальный отчет и объявить Раджуба предателем за совершенный им подлог при передаче Израилю находившихся в розыске людей во время проведения операции при посредничестве ЦРУ. В результате Раджуб потерял власть и закончил карьеру в качестве главы Палестинской ассоциации футбола.

Это было полное фиаско.

В течение следующих трех недель израильтяне время от времени отменяли комендантский час, и в период передышки 15 апреля я смог принести отцу немного еды и кое-какие вещи. Он сказал мне, что не чувствует себя в безопасности в этом доме и хочет переехать. Я позвонил одному из лидеров ХАМАС и спросил, знает ли он место, где мог бы спрятаться Хасан Юсеф. Он велел мне отвезти отца туда, где скрывался шейх Джамаль аль-Тавиль, другой высокопоставленный нелегал из ХАМАС. «Ух ты! — подумал я. — Арестуй мы Джамаля аль-Тавиля, Шин Бет почувствует себя гораздо лучше». Я поблагодарил за идею, но сказал: «Давайте не будем привозить туда еще и отца. Будет слишком опасно для них обоих находиться вместе». Мы сошлись на другом доме, и я быстро перевез отца на очередную конспиративную квартиру. Потом позвонил Лоай. — «Я знаю, где прячется Джамаль аль-Тавиль».

Лоай не мог поверить своим ушам, в ту же ночь аль-Тавиль был арестован.

Тогда же мы схватили и другого желанного для АОИ человека — Марвана Баргути.

Хотя Марван был одним из самых неуловимых лидеров, его поимка оказалось довольно простым делом. Я позвонил одному из его охранников и коротко поговорил с ним по мобильному телефону, а Шин Бет отследил звонок. Баргути судили в гражданском суде и приговорили к пяти пожизненным срокам.

Тем временем не проходило и дня, чтобы операция «Защитная стена» не появлялась в заголовках международных информационных агентств. Лестного в этом было мало. Из Дженина дошли слухи о крупномасштабной бойне, их никто не мог подтвердить, потому что АОИ закрыла город. Палестинский член Совета министров Саеб Эрекат заявил, что там погибло около пятисот человек. Число погибших после уточнения составило пятьдесят человек.

В Вифлееме более двухсот палестинцев в течение пяти недель находились в осаде в церкви Рождества. После того как осела пыль и большинству граждан разрешили покинуть здание, восемь палестинцев были убиты, двадцать шесть — отправлены в Газу, восемьдесят пять — проверены АОИ и отпущены и тринадцать наиболее опасных высланы в Европу.

Всего за время операции «Защитная стена» около пятисот палестинцев погибли, около полутора тысяч были ранены и около четырех тысяч трехсот — задержаны АОИ. С другой стороны убиты двадцать девять израильтян и сто двадцать семь получили ранения. Всемирный банк оценил ущерб более чем в триста шестьдесят миллионов долларов.

Глава двадцать третья

И БОГ МЕНЯ ХРАНИЛ

лето 2002

Среда, 31 июля 2002 года, жаркий день. Тридцать девять градусов по Цельсию. В здании Еврейского университета на горе Скопус занятия закончились, хотя некоторые студенты все еще сдавали экзамены. Остальные выстроились в очередь, чтобы записаться на осенние курсы. В 13.30 университетское кафе «Фрэнк Синатра» было забито молодыми людьми, расслаблявшимися, потягивавшими прохладительные напитки и весело болтавшими Друг с другом. Никто не заметил сумки, которую оставил работавший там маляр.

Мощный взрыв унес жизни девяти человек, в том числе пятерых американцев. Восемьдесят пять человек были ранены, четырнадцать из них находились в тяжелом состоянии.

В тот самый день мой близкий друг Салех исчез. Когда мы проверили местонахождение остальных четверых из нашего списка, обнаружили, что они также бесследно исчезли, оборвав контакты даже с семьями. Мы сумели вычислить группу ХАМАС, изготовившую бомбу, и выяснили, что все ее члены жили в Израиле, а не на оккупированных территориях. У них были синие израильские удостоверения личности, позволявшие им перемещаться без ограничений. Пятеро жили в Восточном Иерусалиме: были женаты, имели прекрасные семьи и высокооплачиваемую работу.

Во время расследования на поверхность всплыло имя Мохаммеда Армана, жителя одной из деревень близ Рамаллы. Под пытками Арман назвал имя человека, стоявшего за взрывом в Еврейском университете. Он признался, что знает его под кличкой Шейх.

Следователи показали ему фотографии подозреваемых террористов — толстую книгу с крупными снимками людей в профиль и анфас, как в американских полицейских участках, и велели опознать Шейха. Арман указал на фото Ибрагима Хамеда, предоставив нам первое неопровержимое доказательство его причастности к террористам-смертникам.

Позднее мы узнали, что однажды уже опознанный Хамед использовал свою внешность, чтобы защитить Салеха и других членов своей группы. Всем своим подчиненным он приказал в случае поимки винить во всем его, ведь ему нечего было терять. Таким образом, на тот момент след вел к Ибрагиму Хамеду. А он как в воду канул.

* * *

В течение нескольких месяцев, последовавших за операцией «Защитная стена», в Рамалле действовал комендантский час. Деятельность Арафата практически прекратилась. АМР США свернуло свои проекты и не разрешало своим сотрудникам появляться на Западном берегу. Израильские блокпосты «задушили» город, не пропуская никого, кроме машин «скорой помощи». Я официально был объявлен в розыск. Все это весьма осложняло жизнь. Тем не менее каждые две недели я должен был встречаться с руководством Шин Бет для обсуждения текущих операций, о которых нельзя было говорить по телефону.

Кроме того, я нуждался в эмоциональной поддержке. Тоска одиночества буквально съедала меня. Я стал чужим в собственном городе, никому не мог рассказать о своей жизни, даже родным, никому не мог доверять. Обычно я встречался с Лоай в одном из конспиративных домов Шин Бет в Иерусалиме. Но сейчас я не мог покинуть Рамаллу. На улице опасно было появляться даже в светлое время суток. Ни один из обычных вариантов не годился.

Если бы спецподразделения Израиля приехали за мной на машинах с палестинскими номерами, их могли остановить бойцы-федайины и вычислить по акценту. Если секретные агенты в форме АОИ разыграли бы мое похищение, кто-нибудь мог бы увидеть, как я сажусь в джип. И даже если бы это сработало, сколько раз я мог бы воспользоваться такой уловкой?

Наконец Шин Бет нашел оригинальный способ для нашей встречи.

Военная база «Офер», расположенная в трех километрах к югу от Рамаллы, являлась одним из наиболее укрепленных с точки зрения безопасности учреждений. Место было окутано завесой секретности. Там же находились и местные офисы.

— Значит так, — сказал мне Лоай. — С сегодняшнего дня встречаемся на базе «Офер». Все, что тебе нужно сделать, это пробраться внутрь.

Мы оба рассмеялись. А потом я понял, что Лоай не шутит.

— Если тебя поймают, — объяснил он, — это будет выглядеть так, как будто ты пытался проникнуть на военный объект, чтобы подготовить нападение.

— Если меня поймают?

Этот план очень меня беспокоил. Поздно ночью, когда пришло время действовать, я чувствовал себя актером, не имеющим представления о том, в какой пьесе он играет, не знающим текста, в непривычном костюме.

Я не знал, что Шин Бет поставил своих агентов на двух сторожевых башнях, по внешнему периметру, там, где я должен был пройти. Не знал я и того, что вооруженные агенты с приборами ночного видения расположились вдоль моего пути, чтобы защитить меня в случае, если кто-то последует за мной.

Я продолжал сомневаться: «А что если я допустил ошибку?»

В темноте я припарковал машину у обочины. Лоай велел мне надеть темную одежду и не брать с собой фонарик, но обязательно захватить пару кусачек. Я сделал глубокий вдох.

Направляясь к холмам, я видел вдалеке мерцание огней базы. Какое-то время за мной по пятам шла свора бродячих собак, пока я шагал то вверх, то вниз по неровной местности. Это было нестрашно, благо они не привлекали ко мне нежелательного внимания.

Наконец я добрался до внешней ограды и позвонил Лоай.

— От угла отсчитай семь столбов, — сказал он. — Потом дождись моего сигнала и начинай резать проволоку.

Я пробрался через ограду, получившую название «старая» после того, как в начале Второй интифады выстроили новую, внутреннюю ограду в шести метрах от нее.

Меня предупреждали о сторожевых свиньях (да, именно так, о сторожевых свиньях), но я не встретил их, так что это не имело значения. Пространство между внешней и внутренней оградами представляло собой коридор, который на любой военной базе мира охранялся бы немецкими овчарками или другими породами служебных собак, натасканных на нападение. По иронии судьбы, столь пекущиеся о кошерности израильтяне посадили сюда свиней. Я не шучу.

Замысел состоял в том, что присутствие свиней и угроза возможного контакта с ними должны были послужить психологическим барьером для любого потенциального террориста, исповедующего мусульманство. Ислам запрещает контакты со свиньями так же строго, как и ортодоксальный иудаизм. Возможно, даже категоричнее.

Я никогда не видел, чтобы свиньи охраняли поселение, но Лоай рассказал мне, что на военной базе «Офер» они несут караульную службу.

Я нашел маленькую дверцу во внутренней ограде, специально для меня оставленную открытой. Я прошел внутрь, и вот я здесь, на одной из наиболее защищенных точек Израиля, и сторожевые башни поднимаются с каждой стороны, как дьявольские рога.

— Пригнись, — шепнул мне Лоай, — и жди сигнала.

Вокруг росли кусты. Через несколько мгновений некоторые из них начали двигаться. Оказалось, это были мои знакомые агенты, переодетые в камуфляжную форму АОИ. Я бы сказал, что они затеяли игру в «коммандос» — еще одна костюмная роль в их богатом репертуаре — от террористов и федайинов до стариков и женщин.

— Как дела? — спросили они меня, как будто я только-только вошел в кафе и подсел к ним за столик. — Все в порядке?

— Нормально.

— Принес что-нибудь?

Иногда я приносил им диктофоны, какие-то доказательства или информацию, но сегодня я пришел с пустыми руками.

Начался дождь, и мы побежали по холму к двум поджидавшим нас джипам. Трое мужчин прыгнули в первый джип, а я — на заднее сидение. Остальные сели во второй джип, чтобы прикрывать мое возвращение. Мне было жаль этих парней, потому что дождь уже лил как из ведра. Но им, казалось, нравилось то, чем они занимаются.

После встречи с Лоай, его боссом и охранниками, которая продолжалась несколько часов, я вернулся тем же путем, что и пришел, — весьма довольный собой, хотя дорога домой была долгой, и я промок и замерз.

Так мы стали встречаться постоянно. Все было выверено до малейших деталей и каждый раз выполнялось безупречно. Мне уже не нужно было прорезать себе лаз в ограде, но я всегда носил кусачки с собой, просто на всякий случай.

* * *

После «бегства» во время операции АОИ я продолжал заботиться об отце, привозил ему все необходимое и проверял, все ли у него в порядке. Каждый раз я останавливался у офиса АМР США, но поскольку мы свернули практически всю основную работу, мелкие поручения мог выполнять на компьютере дома. По ночам я встречался с нужными людьми и собирал информацию. И раз или два в месяц я проникал на засекреченную военную базу на совещание.

В свободное время я продолжал встречаться с друзьями-христианами, чтобы поговорить об Иисусе. На самом деле, это было гораздо больше, чем обычные разговоры. Хотя я был еще только последователем Учителя, я ежедневно ощущал на себе любовь и защиту Бога, которая, казалось, распространялась и на членов моей семьи.

Однажды днем солдаты спецподразделения проводили обыск в «Сити Инн Отеле» и вернулись ни с чем, поэтому решили передохнуть в соседнем доме. Это было обычным делом. АОИ не нужны ордеры или разрешения. Когда обстановка была относительно спокойной, солдаты их спец-подразделений занимали чей-нибудь дом, чтобы урвать несколько часов отдыха и чем-нибудь перекусить. Иногда во время тяжелых боев они даже врывались в дома местного населения и использовали хозяев в качестве живого щита, точно так же поступали и федайины. В тот злополучный день они выбрали дом, в котором прятался мой отец. Шин Бет не знал о происходящем. Никто из нас не знал. Никто не мог предсказать или предвидеть того, что солдатам приглянется именно этот дом именно в этот день. И когда они пришли, «так случилось», что отец оказался в подвале. «Пожалуйста, не приводите сюда собак, — попросила солдат хозяйка дома, — у меня маленькие дети».

Ее муж боялся, что солдаты найдут Хасана Юсефа и арестуют их за укрытие беглого преступника. Поэтому он пытался вести себя естественно, не показывая страха. Он велел своей семилетней дочери подойти к командиру и пожать ему руку. Тот был очарован маленькой девочкой и решил, что это обычная семья, не имеющая ничего общего с террористами. Он вежливо спросил женщину, могут ли его люди отдохнуть немного наверху, и она ответила, что это было бы прекрасно. Около двадцати пяти израильских солдат оставались в этом доме более восьми часов, даже не подозревая, что отец находился буквально у них под ногами.

Я не мог найти объяснение этой сверхъестественной защите и вмешательству свыше. Но для меня это было бесспорно. Когда Ахмад аль-Фаранси (который однажды попросил у меня взрывчатку для своих смертников) позвонил мне из центра Рамаллы и спросил, не смогу ли я забрать его и отвезти домой, я ответил, что нахожусь неподалеку и буду через несколько минут. Когда я приехал, он сел ко мне в машину, и мы покатили.

Не успели мы отъехать, как у Аль-Фаранси зазвонил мобильный телефон. Имя Аль-Фаранси стояло в списке приговоренных Иерусалимом к смерти; ему позвонили из штаб-квартиры Арафата и предупредили, что израильские вертолеты следуют за ним по пятам. Я открыл окно и услышал гул двух приближающихся «Апачей». Тому, кто никогда не ощущал, как Бог обращается к нему посредством внутреннего голоса, это может показаться странным, но в тот день я услышал, как Бог обращается ко мне, веля мне свернуть налево между двумя зданиями. Позднее я узнал, что если бы продолжал ехать прямо, израильтяне взорвали бы мою машину прямой наводкой. Я свернул и тут же услышал божественный голос: «Оставьте машину и уходите». Мы выскочили из автомобиля и побежали. Когда вертолеты поймали цель, единственное, что мог видеть пилот, — припаркованный автомобиль с двумя открытыми дверцами. Вертолет парил около минуты, а затем развернулся и улетел прочь.

Потом я узнал, что разведка получила сообщение, будто Аль-Фаранси видели садившимся в темно-синий «ауди А4». Таких машин в городе множество. Лоай поблизости не было, поэтому он не мог проверить мое местоположение, и никому не пришло в голову уточнить, не принадлежит ли этот «ауди» Зеленому Принцу. Ведь о его существовании знали единицы.

Так или иначе, но я всегда выигрывал благодаря божественной защите. А ведь я даже не был христианином, а Аль-Фаранси и подавно не мог знать о Христе. Однако мои друзья-христиане молились за меня каждый день. И Бог, как говорит Иисус в Евангелии от Матфея (5:45), «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

Как же он не похож на жестокого и мстительного Аллаха!

Глава двадцать четвертая

ЗАЩИТА И ОПЕКА

осень 2002 — весна 2003

Я был измотан. Я устал от того, что приходилось играть столько опасных ролей одновременно, устал от того, что нужно было постоянно скрываться под чужими масками, под кого-то подстраиваться. С отцом и другими лидерами я должен был играть роль преданного члена ХАМАС. С людьми из Шин Бет я играл роль израильского разведчика. Дома я часто играл роль отца и защитника братьев и сестер, а на работе — роль старательного трудяги. Шел мой последний семестр в колледже, и нужно было готовиться к экзаменам. Но я не мог заставить себя сосредоточиться.

Стоял конец сентября 2002 года, и я решил, что пришла пора сыграть второй акт пьесы, которая началась с попытки Шин Бет арестовать меня.

— Я так больше не могу, — пожаловался я Лоай. — Сколько нужно времени, чтобы все закончить? Несколько месяцев в тюрьме? Проходит следствие. Вы отпускаете меня. Потом я возвращаюсь и заканчиваю колледж. Я вернусь на работу в АМР США и заживу нормальной жизнью.

— А как же отец?

— Я не собираюсь оставлять его на произвол судьбы. Арестуйте его вместе со мной.

— Ну, если ты так хочешь. Правительство будет счастливо, если мы наконец поймаем Хасана Юсефа.

Я рассказал матери, где скрывается отец, и разрешил ей навестить его. Через пять минут после ее прихода на конспиративную квартиру весь район заполонили спецназовцы. Солдаты бежали по улицам, выкрикивая, чтобы гражданские лица не покидали свои дома.

Одним из этих «гражданских лиц», который курил наргиле (турецкую трубку) перед крыльцом, был не кто иной, как мастер по изготовлению бомб Абдулла Баргути, не подозревавший, что живет по соседству с Хасаном Юсефом. А бедный израильский солдат, велевший ему укрыться в доме, не знал, что обращается к убийце, в поисках которого израильские спецслужбы сбились с ног.

Все пребывали в неведении. Отец не знал, что его сдал собственный сын, чтобы защитить от смерти. АОИ не знала, что Шин Бет все это время был в курсе местонахождения Хасана Юсефа и некоторые их солдаты даже обедали и наслаждались послеобеденным сном в доме, где прятался отец.

Как обычно, отец сдался без сопротивления. И он, и другие лидеры ХАМАС решили, что Шин Бет выследил мать и таким образом обнаружил укрытие. Конечно, мама была расстроена, но одновременно вздохнула с облегчением, потому что ее муж был в «безопасном месте» и за ним больше не гнались израильтяне. «Увидимся вечером», — сказал мне Лоай, когда все было кончено.

Солнце уже зашло за горизонт, я смотрел в окно, наблюдая за тем, как двадцать спецназовцев вбежали во двор и заняли свои позиции. Я знал, что мне нужно пригнуть голову и приготовиться к грубому обращению, которое, правда, продлится недолго. Пару минут спустя подъехали джипы. За ними — танк. АОИ окружила район. Кто-то прыгнул на мой балкон. Еще кто-то постучал в дверь. «Кто там?» — крикнул я, притворяясь, будто не знаю этого. — «АОИ! Откройте дверь!»

Я открыл дверь, они повалили меня на пол, быстро ощупав на предмет оружия. «Здесь есть еще кто-нибудь?» — «Нет».

Не знаю, почему вдруг они решили спросить об этом. Как бы то ни было, они стали стучать во все двери и обыскивать дом, комната за комнатой. Как только мы с отцом вышли, я лицом к лицу столкнулся со своим другом. «Где ты был? — спросил Лоай резко и грубо, как если бы я действительно был тем, кем притворялся. — Мы искали тебя. Хочешь, чтобы тебя убили? Должно быть, ты сумасшедший, раз сбежал от нас в прошлом году».

Группа обозленных солдат стояла и слушала его. «Мы взяли твоего отца, — сказал он, — и наконец-то поймали тебя! Посмотрим, что ты скажешь на следствии!»

Двое солдат затолкнули меня в джип. Лоай снаружи нагнулся ко мне и так, чтобы никто не слышал, спросил: «Как ты, дружище? Все в порядке? Наручники не трут?» — «Все отлично, — сказал я. — Просто забери меня отсюда и не позволяй солдатам избивать меня в дороге». — «Не беспокойся. Один из моих парней поедет с тобой».

Меня привезли на военную базу «Офер», и пару часов «допроса» мы провели в той же комнате, где обычно встречались, попивая кофе и обсуждая ситуацию. «Мы собираемся перевести тебя в „Маскобийю“, — сказал Лоай. — Ненадолго. Притворимся, что ты прошел через жестокие допросы. Твой отец уже там, и вы сможете увидеться. Его не допрашивают и не пытают. Затем мы отправим тебя под административный арест. Ты проведешь там несколько месяцев, а потом мы попросим продлить твой срок еще на три месяца, потому что с твоим „статусом“ ты должен сидеть в тюрьме довольно долго».

Увидев следователей, даже тех, кто пытал меня во время первого заключения, я был удивлен, обнаружив, что не испытываю злобы или чего-либо подобного к этим людям. Я могу объяснить это, только приведя стих Послания к евреям (4:12): «Ибо слово Божие живо, и действенно, и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов и судит помышления и намерения сердечные». Я перечитывал эту фразу много раз и долго размышлял над ней, а также над заповедью Иисуса прощать врагов и любить обидчиков. Я все еще не мог принять Иисуса Христа в качестве Бога, и тем не менее его слова жили и «работали» внутри меня. Я не знаю, как еще я смог бы научиться видеть в людях прежде всего людей, а не евреев и арабов, заключенных или их мучителей. Даже старая ненависть, заставившая меня купить автоматы и желать смерти израильтянам, была вытеснена любовью, суть которой я пока не понимал.

На пару недель меня поместили в одиночку. Раз или два в день, в свободное от допросов время, мои друзья из Шин Бет приходили ко мне в гости, чтобы поболтать о том о сем. Меня хорошо кормили, и я оставался самой большой тайной этой тюрьмы. На сей раз не было вонючих колпаков, сумасшедших горбунов и песен Леонарда Коэна (хотя он стал моим любимым певцом — странно, не правда ли?). По Западному берегу ходили слухи, что я стойкий парень, который ничего не сказал израильтянам даже под жестокими пытками.

За несколько дней до перевода меня отвели в камеру к отцу. Облегчение отразилось на его лице, когда он протянул мне руки для объятий. Он удерживал меня на расстоянии вытянутой руки, смотрел и улыбался. «Я последовал за тобой, — сказал я, смеясь. — Я не мог жить без тебя».

В камере было еще двое заключенных, мы много шутили и вообще весело провели время. Честно говоря, я был счастлив видеть отца в безопасности, пусть и за решеткой. Никаких ошибок. Никаких ракет с неба.

Когда он читал нам Коран, я наслаждался, глядя на него и слушая его бархатный голос. Я думал о том, каким мягким отцом он был для нас, детей. Он никогда не заставлял нас вылезать из кроватей к утренней молитве, но мы всегда вставали, потому что хотели, чтобы он гордился нами. Он посвятил свою жизнь Аллаху в очень раннем возрасте и своим примером передал свою преданность и нам.

Теперь же я думал: «Любимый отец, я так рад сидеть здесь с тобой. Я знаю, тюрьма — последнее место, где бы ты хотел сейчас находиться, но если бы ты не был здесь, твои истерзанные останки уже лежали бы в черном полиэтиленовом пакете». Иногда он поднимал глаза и смотрел, как я улыбаюсь ему с любовью и признательностью. Он не понимал причину, а я не стал ничего объяснять.

Когда охранники пришли за мной, мы с отцом крепко обнялись. Он показался мне таким хрупким, и все же я знал, насколько он силен. Мы очень сблизились за последние несколько дней, и мое сердце словно разрывалось на части. Трудно было расставаться и с офицерами Шин Бет. За годы совместной работы у нас сложились действительно близкие отношения. Я вглядывался в их лица и надеялся, что они понимают, как я восхищаюсь ими. Они же смотрели на меня виновато. Они знали, что следующая остановка на моем пути принесет мало удовольствия.

Лица солдат, надевших на меня наручники, имели совершенно другое выражение. Для них я был террористом, который сбежал от АОИ, поставив ее в глупое положение. На этот раз меня привезли в тюрьму «Офер», расположенную на территории военной базы, где я регулярно встречался с Шин Бет.

Моя борода выросла длинной и густой, как и у остальных заключенных. Я включился в повседневную жизнь тюрьмы. Когда приходило время молитвы, я кланялся, становился на колени и молился, но уже не Аллаху. Теперь я молился Создателю всего сущего. Я становился все ближе к Нему. Однажды в библиотеке, в разделе «Мировые религии», я нашел Библию на арабском языке. Это был полный свод Библии, не только Новый Завет. Никто даже не прикоснулся к ней. Могу поспорить, что никто и не знал о ее существовании. Какой подарок от Бога! Я читал ее снова и снова.

Время от времени ко мне подходили и пытались тактично выяснить, что я делаю. Я объяснял, что изучаю историю и поскольку Библия — древняя книга, она содержит полезные сведения. К тому же ценности, которым она учит, действительно великие, и, по-моему, каждый мусульманин должен прочесть ее. Люди находили такое объяснение вполне приемлемым. Единственный раз, когда они смотрели на меня с подозрением, — во время Рамадана. Им казалось, что я посвящал Библии больше времени, чем Корану.

Курсы по изучению Библии, которые я посещал в Западном Иерусалиме, были открыты для всех: христиан, мусульман, иудеев, атеистов и прочих. На занятиях у меня была возможность сидеть рядом с иудеями, которые пришли с теми же самыми целями, что и я: изучать христианство и узнать больше об Иисусе. Для меня как палестинского мусульманина это был уникальный опыт — постигать учение Иисуса вместе с израильскими иудеями.

В этой группе я познакомился и подружился с еврейским парнем по имени Амнон. У него была жена и двое прекрасных детей. Он был очень умен и говорил на нескольких языках. Его жена была христианкой и много лет склоняла его к крещению. Наконец Амнон решился на этот шаг, и однажды вечером вся группа собралась, чтобы стать свидетелями его крещения в ванной духовного наставника. Когда я пришел, Амнон закончил чтение стихов из Библии и вдруг горько заплакал.

Он знал, что, погрузившись в воду, не только провозгласит свою верность Иисусу Христу через отождествление с его смертью и воскрешением, но также порвет связь со своей культурой. Он отвернется от веры своего отца, профессора Еврейского университета. Он отринет израильское общество и религиозные традиции, разрушит свою репутацию и поставит под угрозу свое будущее.

Вскоре после крещения Амнон получил повестку о призыве на службу в АОИ. В Израиле каждый гражданин старше восемнадцати лет (как мужчины, так и женщины, за исключением арабов) должен служить в армии: мужчины — три года, женщины — два. Однако Амнон на своем веку повидал достаточно крови на блокпостах и понимал, что как христианин он не может позволить себе оказаться в положении, когда ему, вполне возможно, нужно будет стрелять в безоружных мирных жителей. И он отказался надеть военную форму и отправиться на Западный берег. «Даже если бы я мог выполнять свою работу, стреляя не в голову, а в ногу ребенка, бросающего камень, я не хочу этого делать, — заявил он. — Меня учили любить врагов».

Вскоре пришла вторая повестка, затем третья.

Когда Амнон ответил отказом и на них, его арестовали и посадили в тюрьму.

Амнон жил в еврейской секции тюрьмы все то время, пока я находился в «Офере». Он был там, потому что отказался сотрудничать с израильтянами, а я был там, потому что согласился работать на них. Я пытался защитить иудеев, он пытался защитить палестинцев. Все это не укладывалось в моей голове.

Я не считал, что каждому жителю Израиля и оккупированных территорий нужно было стать христианином, чтобы положить конец кровопролитию. Но я думал, что если бы у нас была хотя бы тысяча Амнонов с одной стороны и тысяча Мосабов — с другой, дело, возможно, приняло бы совсем другой оборот. А если бы нас было больше… Кто знает?

Через пару месяцев после перевода в «Офер» меня повезли в суд, где никто не знал, кто я, — ни судья, ни прокуроры, ни даже мой адвокат.

На суде Шин Бет показал, что я был очень опасен, и просил, чтобы меня подольше подержали в тюрьме. Судья согласился и дал мне шесть месяцев административного ареста. И снова переезд. И вот, в пяти часах езды, в песчаных дюнах пустыни Негев недалеко от атомной станции в Димоне, стоят палатки тюрьмы «Кетциот», где летом вы плавитесь от зноя, а зимой промерзаете до костей. И снова тот же вопрос: «Организация?» И снова я отвечаю: «ХАМАС».

Да, я все еще считал себя частью моей семьи, частью моей истории. Но я больше не был похож на других заключенных.

ХАМАС по-прежнему составлял большинство. Но с началом Второй интифады значительно вырос ФАТХ, и каждая группировка имела примерно одинаковое количество палаток. Я устал притворяться, к тому же мой недавно обретенный нравственный кодекс удерживал меня от лжи. Поэтому я решил держаться особняком.

Тюрьма «Кетциот» находилась в дикой пустыне. Ночной воздух пронзал вой волков, гиен и леопардов. Я слышал много историй о заключенных, бежавших из «Кетциот», но ни одной о человеке, которому удалось бы выжить в пустыне. Зимой было хуже, чем летом: морозный воздух, метели и единственное укрытие от ветра — жалкая парусина. Под потолком каждой палатки должна была быть тканевая прокладка для влаги, но заключенные порвали ее на куски и сделали из них занавески вокруг своих коек. Эта прокладка должны были впитывать влажный воздух, но теперь она просто поднималась вверх и оседала на парусине, пока та не становилась слишком тяжелой. Затем весь этот иней сыпался на нас среди ночи, пока мы спали.

Израильтяне обложили весь лагерь досками с клеем, чтобы контролировать количество мышей. Однажды ранним морозным утром, когда все еще спали, я читал свою Библию и услышал писк, похожий на скрип ржавой кроватной пружины. Я заглянул под кровать и увидел мышь, прилипшую к такой доске. Меня удивило, что рядом была вторая мышь, которая пыталась спасти первую и при этом не старалась не угодить в клей. Были ли это друзья или пара? Я не знаю. Около получаса я наблюдал, как один зверек рисковал своей жизнью ради спасения другого. Это зрелище так тронуло меня, что я освободил обоих.

В тюрьме круг чтения ограничивался Кораном и его исследованиями. У меня было только две книги на английском, которые мне передал контрабандой через адвоката один мой друг. Я был глубоко благодарен ему за возможность подтянуть мой английский и занять время, но от постоянного чтения обложки книг быстро истрепались. Однажды я прохаживался на улице и вдруг увидел, как двое заключенных готовят себе чай. Рядом с ними стоял огромный деревянный ящик с книгами, присланными «Красным Крестом». И эти парни использовали книги как дрова! Я не смог сдержаться. Я оттащил от них ящик и начал копаться в нем. Они наверное подумали, что я тоже хочу вскипятить себе воду для чая.

— Вы в своем уме?! — заорал им я. — Мне потребовалась целая вечность, чтобы тайком заполучить две книги на английском, а бросаете в костер такое сокровище!

— Но это христианские книги, — возразили они.

— Это не христианские книги, — сказал я им. — Это бестселлеры New York Tims. Уверен, в них нет ничего, что противоречит исламу. Это просто истории о жизни.

Возможно, они подумали, что с сыном Хасана Юсефа творится что-то неладное. Я был тихим, держался особняком и только читал. И вдруг напустился на них из-за какого-то ящика с ненужными книгами. Если бы так поступил кто-то другой, они, наверное, бросились бы в бой, чтобы отстоять свое бесценное топливо. Но они позволили мне взять книги, и я вернулся со своим кладом на койку. Я разложил книги вокруг себя и углубился в их изучение. Меня не заботило, что подумают другие. Мое сердце пело и благодарило Бога за то, что Он дал мне столько чтения, когда я пытался скоротать время в этом постылом месте.

Я читал по шестнадцать часов в день, пока мои глаза не слабели от плохого освещения. За четыре месяца пребывания в «Кетциот» я выучил четыре тысячи английских слов.

Пока я был там, я пережил два тюремных восстания, которые были гораздо хуже, чем бунт в «Мегиддо». Но Бог хранил меня. На самом деле в этой тюрьме я чувствовал присутствие Бога сильнее, чем когда-либо ранее или потом. Возможно, я еще не узнал Иисуса как Создателя, но определенно научился любить Бога-Отца.

* * *

2 апреля 2003 года, когда войска коалиции направились к Багдаду, меня освободили. Я считался уважаемым лидером ХАМАС, опытным террористом и хитрым нелегалом. Я прошел множество испытаний и выдержал их. Мой риск «засветиться» значительно снизился, а отец был жив и находился в безопасности.

Я снова мог, не скрываясь, ходить по улицам Рамаллы и не чувствовал себя беглым преступником. Я снова мог быть самим собой. Я позвонил сначала маме, а потом Лоай. «Добро пожаловать домой, Зеленый Принц, — сказал он. — Мы скучали по тебе. Много всего случилось, и нам тебя очень не хватало».

Через несколько дней после возвращения я встретился с Лоай и другими друзьями-израильтянами. У них была только одна новость, но она стоила десятка.

В марте был обнаружен и арестован Абдулла Баргути. Позднее, в том же году, кувейтский мастер по изготовлению бомб предстал перед военным судом Израиля и был обвинен в убийстве шестидесяти шести человек и ранении свыше пятисот. Я знал, что жертв было больше, но это все, что нам удалось доказать. Баргути приговорили к шестидесяти семи пожизненным срокам — по одному за каждого убитого и еще одному за всех раненых. На суде он не выказывал ни малейшего раскаяния, обвинял Израиль и сожалел только о том, что у него не было возможности убить больше евреев. «Волна кровавого террора, инициированная подсудимым, была одной из самых тяжелых в пропитанной кровью истории этой страны», — сказали судьи{12}. Баргути впал в ярость, угрожая убить судей и научить каждого заключенного из ХАМАС делать бомбы. В результате он отбывал свой срок в одиночной камере. Однако Ибрагим Хамед, мой друг Салех Талахме и другие все еще оставались на свободе.

В октябре проект АМР США был закрыт и закончилась моя работа, поэтому я с головой окунулся в дела разведки и собирал информацию везде, где только мог.

Однажды утром, спустя пару месяцев, мне позвонил Лоай: «Мы нашли Салеха».

Глава двадцать пятая

САЛЕХ

зима 2003 — весна 2006

Узнать, где были Салех и его друзья, не составляло труда. Кровавый след, который тянулся за ними, не позволял ошибиться. Но до сих пор никто не мог схватить их.

Известие о том, что Шин Бет нашел их, разбило мне сердце. Салех был моим другом. Он помогал мне с учебой. Я делил с ним и его женой хлеб и играл с его детьми. Но в то же время Салех был террористом. Арестованный Палестинской автономией, он, сидя в тюрьме, продолжал учебу в Открытом университете Аль-Кудс и использовал новые знания для того, чтобы стать великим мастером «бомбовых дел», — он мог сделать взрывчатку даже из мусора.

После его освобождения из палестинской тюрьмы Шин Бет наблюдал за ним, желая узнать, сколько времени понадобится ему и его друзьям, чтобы восстановить «Бригады Аль-Кассама». Оказалось, совсем немного. Возобновленная организация была небольшой, но смертельно опасной.

Махер Одех был мозгом ячейки, Салех — инженером, а Биляль Баргути вербовал смертников. На самом деле, боевое крыло ХАМАС состояло всего из десяти человек, которые действовали независимо друг от друга, имели собственные средства и никогда не собирались вместе без крайней необходимости. Салех мог за ночь изготовить несколько поясов, а у Биляля имелся список кандидатов в мученики.

Если бы я считал Салеха невиновным, то предупредил бы его о том, что должно было случиться. Но когда мы наконец все проанализировали, я понял, что именно он стоял за терактом в Еврейском университете и многими другими. И я осознал, что правильным будет запереть его в тюрьме. Единственное, что я мог сделать, — познакомить его с учением Иисуса и посоветовать следовать ему, как это сделал я. Но я знал все же, что он ослеплен ненавистью, одержимостью и чувством долга, чтобы прислушаться к мнению давнего друга. Однако я мог попросить Шин Бет арестовать Салеха и остальных, но не убивать их. Они согласились на это очень неохотно.

Израильские секретные агенты следили за Салехом больше двух месяцев. Они наблюдали, как он выходил из квартиры, чтобы встретиться с Хасанином Румманахом в одном из заброшенных домов. Они наблюдали, как он возвращался домой, где проводил неделю, не выходя на улицу. Они видели, что его друг Сайед аль-Шейх Кассем выходил чаще, выполнял поручение и возвращался назад. Осторожность беглецов впечатляла. Неудивительно, что нам потребовалось столько времени, чтобы найти их. Мы следили за ними, за их знакомыми, за знакомыми их знакомых и, в конце концов, обнаружили их логово. Таких было около пятидесяти человек.

Мы знали, где прячутся трое из этих парней, но на Ибрагима Хамеда и Махера Одеха у нас ничего не было — одни догадки. Нам пришлось принимать решение: либо ждать, пока догадки не приведут нас к этим людям (а это могло затянуться надолго), либо разбить цепочку «Бригады Аль-Кассама» на Западном берегу, арестовать тех, кого мы уже нашли. Мы предпочли остановиться на втором варианте, надеясь на то, что нам повезет и мы выудим Хамеда или Одеха, когда раскинем свою сеть.

Ночью 1 декабря 2003 года спецназ одновременно окружил более пятидесяти подозрительных домов. В операции участвовали все подразделения Западного берега. Лидеры ХАМАС укрылись в здании Аль-Кисвани в Рамалле и не ответили на призыв сдаться. Салех и Сайед были хорошо вооружены, в том числе и тяжелыми автоматами, такими, которые обычно устанавливают на военных автомобилях.

Противостояние началось в десять часов вечера и продолжалось всю ночь. Стрельбу я слышал прямо из дома. Затем выстрелы «Меркавы», которые нельзя было не узнать по звуку, разорвали утренний воздух, и все стихло. В шесть утра зазвонил телефон.

«Твой друг мертв, — сказал Лоай. — Мне жаль. Ты знаешь, мы бы сберегли его, если бы могли. Но позволь мне рассказать тебе кое-что. Если бы этот человек, — голос Лоай сорвался, когда он попытался продолжать, — если бы этот человек вырос в другой обстановке, он был бы иным. Он был бы таким же, как мы. Он думал, он по-настоящему верил, что несет добро своему народу. Он просто ошибался».

Лоай знал, что я любил Салеха, и не хотел его смерти. Он знал, что Салех отстаивал то, что было злом для его народа. И, наверное, Лоай по-своему переживал за Салеха.

— Все погибли?

— Я еще не видел тел. Их увезли в госпиталь Рамаллы. Нужно, чтобы ты поехал и опознал их. Ты единственный, кто знал всех.

Я схватил пальто и понесся в госпиталь, отчаянно надеясь, что, может быть, это не Салех, может быть, убили кого-то другого. В госпитале царил хаос. Разъяренные активисты ХАМАС кричали на улице, везде была полиция. Внутрь никого не пускали, но поскольку все знали, кто я, администрация разрешила мне войти. Какой-то врач провел меня по коридору в комнату, где вдоль стен стояли холодильники. Он открыл дверцу одного из них и медленно выкатил выдвижной ящик, впуская в комнату зловоние смерти.

Я опустил глаза и увидел лицо Салеха с застывшей улыбкой. В ящике Сайеда лежали части тела — ноги, голова, что-то еще — в черном пластиковом пакете. Хасанин Румманах был разорван пополам. Я даже засомневался, он ли это, потому что лицо было чисто выбрито, а Хасанин всегда носил мягкую коричневую бороду. Несмотря на сообщения прессы, Ибрагима Хамеда не было среди мертвых. Человек, приказавший этим людям биться на смерть, сбежал, спасая свою жизнь.

Поскольку почти все лидеры ХАМАС на Западном берегу были убиты или сидели в тюрьме, я стал человеком, к которому обращались лидеры из сектора Газа и Дамаска. Каким-то образом я превратился в доверенное лицо для целой сети палестинских ячеек, сект, организаций и группировок, в том числе и для террористических групп. И никто, кроме нескольких человек из верхушки Шин Бет, не знал, кем или чем на самом деле я являлся. Думать об этом было удивительно.

Моя новая роль возложила на меня скорбную обязанность — организовать похороны Салеха и остальных. Занимаясь траурными делами, я наблюдал за каждым движением и вслушивался в каждый злой или полный горя шепот, который мог привести нас к Хамеду. «Поскольку слухи уже ходят, — сказал Лоай, — а ты заменяешь тех, кого мы арестовали, давай пустим утку, будто Ибрагим Хамед имел дела с Шин Бет. Большинство палестинцев не имеют представления о том, что происходит в действительности. Они поверят в это, и ему придется защищаться публично или, по крайней мере, выйти на связь с политическими лидерами в Газе или Дамаске. В любом случае мы получим ниточку».

Это была отличная идея, но начальство отвергло ее из опасения, что Ибрагим начнет в ответ нападать на мирных жителей — как будто убийство израильтянами его друзей и арест половины организации его недостаточно разозлили.

Так что пришлось идти по трудному пути.

Агенты прослушивали каждую комнату в доме Хамеда, надеясь, что его жена и дети дадут хоть какую-нибудь зацепку. Но казалось, что это самый тихий дом во всей Палестине. Однажды мы услышали, как Али, младший сын Ибрагима, спросил у матери:

— Где папа?

— Мы не говорим об этом, — резко одернула она ребенка.

Если его семья была настолько осторожна, каким же бдительным должен быть сам Ибрагим? Проходили месяцы, а его след не удавалось обнаружить.

* * *

В конце октября 2004 года во время совещания Ясир Арафат почувствовал себя плохо. Его родные сказали, что у него грипп. Но состояние его ухудшалось, и в конце концов его на самолете доставили в госпиталь под Парижем.

3 ноября он впал в кому. Одни говорили, что его отравили, другие — что у него СПИД. Арафат умер 11 ноября в возрасте семидесяти пяти лет.

Примерно через неделю отца выпустили из тюрьмы, и больше всех этому обстоятельству удивился он сам. Лоай и другие сотрудники Шин Бет встретились с ним утром в день его освобождения.

— Шейх Хасан, — сказали они, — пришло время мира. Люди за этими стенами нуждаются в таком человеке, как вы. Арафат умер, многие гибнут. Вы надежный человек. Мы хотим исправить положение, пока оно не стало еще хуже.

— Уйдите с Западного берега и дайте нам независимое государство, — ответил отец, — и все будет кончено.

Конечно, обе стороны знали, что ХАМАС никогда не прекратит столкновения с Израилем, хотя независимость Палестины и могла бы принести мир на пару десятков лет.

Я ждал отца за стенами тюрьмы «Офер», среди сотен репортеров со всего мира. Я стоял с черным пакетом в руках, в котором были его вещи. Когда два израильских солдата вывели отца из дверей, он прищурился от яркого света.

Мы обнялись и расцеловались, и он попросил меня отвезти его на могилу Ясира Арафата, прежде чем поехать домой. Я посмотрел ему в глаза и понял, что для него это был очень важный шаг. Со смертью Арафата ФАТХ ослабел, и улицы волновались. Лидеры ФАТХ боялись, что ХАМАС будет тянуть одеяло на себя, разжигая войну за сферы влияния. Соединенные Штаты, Израиль и международное сообщество опасались гражданской войны. Этот жест представителя верхушки ХАМАС на Западном берегу поразил всех, но никто не упустил его смысл: успокойтесь, хватит. ХАМАС не собирается извлекать выгоду из смерти Арафата. Гражданской войны не будет.

Однако дело было в том, что после десятилетия арестов, тюрем и политических убийств Шин Бет все еще не знал, кто на самом деле был главой ХАМАС. Никто из нас не знал. Я помогал арестовывать видных активистов, людей, посвятивших свою жизнь движению сопротивления, каждый раз надеясь, что они-то и есть главные руководители. Мы сажали людей под административный арест на годы, иногда основываясь на одних лишь подозрениях. Но ХАМАС, казалось, даже не замечал их отсутствия.

Так кто же был главой ХАМАС?

Тот факт, что это не мой отец, стал большим сюрпризом для всех, даже для меня. Мы прослушивали его офис и машину, следили за каждым его шагом. И было совершенно очевидно, что не он дергает за ниточки.

ХАМАС всегда был чем-то вроде призрака. Он не имел центрального офиса или филиалов, не имел места, где люди могли собраться и поговорить с представителями движения. Многие палестинцы приходили в офис к отцу, делились своими проблемами и просили помощи, особенно семьи заключенных и мучеников, которые потеряли мужей и отцов во время интифад. Но даже шейх Хасан Юсеф был в неведении. Все думали, что он знает ответы, но он не отличался от нас: у него тоже были только вопросы.

Однажды он признался мне, что подумывает о закрытии своего офиса.

— Почему? Где же ты будешь встречаться с журналистами? — спросил я.

— Мне все равно. Люди приходят отовсюду, надеясь на мою помощь. Но я не могу помочь всем — их слишком много.

— Почему же ХАМАС не помогает им? Ведь это семьи членов организации. У ХАМАС куча денег.

— Да, но он не дает их мне.

— Так попроси. Расскажи им обо всех этих нуждающихся.

— Я не знаю, кому им и как до них добраться.

— Но ты же лидер, — возразил я.

— Я не лидер.

— Ты основал ХАМАС, отец. Если лидер не ты, то кто же?

— У ХАМАС нет лидера!

Я был потрясен. Шин Бет записывал каждое слово, и они тоже были потрясены.

Однажды мне позвонила Маджеда Талахме, жена Салеха. Мы не общались со времени похорон ее мужа. «Привет, как дела? Как Мосаб и ребятишки?»

Она заплакала. «У меня нет денег, чтобы накормить детей».

Я подумал: «Да простит тебя Бог, Салех, за то, что ты сделал со своей семьей!» И сказал: «Ладно, сестра, успокойся, я постараюсь что-нибудь придумать».

Потом пошел к отцу.

— Только что звонила жена Салеха. У нее нет денег, чтобы купить еды детям.

— Это грустно, Мосаб, но она не одна такая.

— Да, но Салех был моим хорошим другом. Мы должны немедленно что-то предпринять!

— Сын, я же говорил тебе. У меня нет денег.

— Хорошо, но у кого-то же они есть. Кто-то же должен возглавлять организацию! Так нечестно! Этот человек умер ради движения!

Отец обещал мне сделать все, что в его силах. Он написал и отправил письмо, что-то вроде «тому, кого это касается». Мы не могли проследить за этим посланием, но знали, что получатель находится в районе Рамаллы.

За несколько месяцев до этого Шин Бет дал мне задание посетить интернет-кафе в деловом квартале. Мы узнали, что с одного из компьютеров ведется общение с лидерами ХАМАС в Дамаске. Нам было неизвестно, кто эти лидеры, но не было сомнений, что Сирия является оплотом власти ХАМАС. Для ХАМАС имело смысл поддерживать целую организацию — офис, оружие и военные лагеря — из места, находящегося вне зоны действия израильского молота. «Мы не знаем, кто общается с Дамаском, — сказал Лоай, — но этот человек кажется нам опасным».

Когда я вошел в кафе, за компьютерами сидело человек двадцать. Ни у одного из них не было бороды. Никто не выглядел подозрительно. Но один мужчина привлек мое внимание, хотя я не мог объяснить почему. Я не узнал его, но внутренний голос подсказывал мне приглядеться к нему повнимательнее. И хотя я понимал, что одних подозрений недостаточно для того, чтобы делать выводы, но за долгие годы Шин Бет научил меня доверять интуиции.

Мы считали, что кто бы ни был этот человек в интернет-кафе, он наверняка опасен. Только люди, пользующиеся огромным доверием, могли общаться с лидерами ХАМАС в Дамаске. И мы надеялись, что он приведет нас к неуловимой, теневой элите, которая фактически правила ХАМАС. Шин Бет многим показывали фотографии этого человека, но никто не узнавал его. Я стал сомневаться в своем чутье.

Спустя несколько недель я занялся продажей своего дома и ждал потенциальных покупателей. Пришло несколько человек, но мне ни с кем не удалось договориться. После обеда, когда я уже закрыл двери и собирался уходить, мне позвонил человек и спросил, можно ли посмотреть дом. Я, правда, очень устал, но все же велел ему подъезжать. Я вернулся в дом, а через несколько минут появился он.

Это был тот самый мужчина из интернет-кафе. Он сказал, что его зовут Азиз Кайед. Он был чисто выбрит и выглядел как человек, имеющий достойную профессию. Было видно, что он хорошо образован. Азиз рассказал, что работает в очень известной и престижной организации — уважаемом Центре исследований ислама Аль-Бирак. Он больше не казался той зацепкой, которую мы искали. Но пока я не стал делиться своим открытием с Шин Бет, чтобы не запутать ситуацию еще сильнее.

Спустя некоторое время после моего знакомства с Кайедом мы с отцом совершили поездку по городам, деревням и лагерям беженцев на Западном берегу. В одном городе посмотреть на шейха Хасана Юсефа собралось более пятидесяти тысяч человек. Все они хотели прикоснуться к нему и послушать, что он скажет. Его по-прежнему любили всем сердцем.

В Наблусе, оплоте ХАМАС, мы встретились с верхушкой организации, и я выяснил, кто из них является членом совета Шуры — маленькой группы из семи мужчин, принимающих решения относительно вопросов стратегии и повседневной жизни движения. Как и мой отец, они принадлежали к числу старейших лидеров ХАМАС, но не были организаторами, которых мы искали.

После всех этих лет я не мог поверить, что контроль над ХАМАС каким-то образом ускользнул в неизвестные руки. Если я, родившийся и выросший в сердце движения, не имел понятия, кто дергает за ниточки, то кто же мог знать?

Ответ пришел сам собой. Один из членов совета Шуры в Наблусе упомянул имя Азиза Кайеда. Он предложил отцу съездить в Аль-Бурак и встретиться с этим «хорошим человеком». Я моментально насторожился. Почему местный лидер ХАМАС дает такую рекомендацию? Слишком много совпадений: сначала Азиз привлек мой взгляд в интернет-кафе, потом он появился в моем доме, а теперь член совета предложил отцу встретиться с этим человеком. Значит ли это, что мои догадки были верны и Азиз Кайед — крупная птица?

Может быть, нам повезет, и мы найдем главного руководителя? Как бы невероятно это ни звучало, но что-то внутри меня заставляло довериться интуиции. Я вернулся в Рамаллу, позвонил Лоай и попросил его забить в компьютерный поиск имя Азиза Кайеда.

Компьютер выдал несколько Азизов Кайедов, но ни один из них не подходил под описание. Мы провели экстренное совещание, и я попросил Лоай искать его по всему Западному берегу. Его люди сочли меня сумасшедшим, однако сделали то, о чем я просил.

На этот раз нам улыбнулась удача.

Азиз Кайед родился в Наблусе и одно время состоял в исламском студенческом движении. Он прекратил свою деятельность там десять лет назад. Кайед был женат, имел детей и мог свободно выезжать за границу. Большинство его друзей были светскими гражданами. Мы не нашли ничего подозрительного.

Я рассказал в Шин Бет все, что случилось — с того момента, как я зашел в интернет-кафе, и до нашего с отцом визита в Наблус. Они ответили, что, безусловно, верят мне, но у нас недостаточно информации, чтобы продолжать расследование.

Пока мы говорили, я подумал еще кое о чем. «Кайед напомнил мне о еще трех парнях, — сказал я Лоай. — Салах Хусейн из Рамаллы, Адиб Зейадех из Иерусалима и Наджех Мади из Салфита. Все трое получили университетские дипломы и одно время были очень активны в ХАМАС. Но по какой-то причине они вдруг исчезли из поля зрения около десяти лет назад. Теперь все они ведут нормальную жизнь, полностью отошли от политики. Мне всегда было интересно, почему человек, который страстно отдавался движению, может так неожиданно сникнуть и затихнуть».

Лоай согласился, что в моих словах есть доля истины. Мы начали изучать контакты каждого из них. Выяснилось, что все трое поддерживали связь друг с другом и с Азизом Кайедом. Все они работали в Центре Аль-Бирак. Опять слишком много совпадений.

Могли ли эти четыре таких разных человека быть настоящими кукловодами, руководящими ХАМАС, контролирующими даже его боевое крыло? Могли ли эти люди проскочить через нашу сеть? Мы продолжали «копать», следить и ждать. Наконец наше терпение было вознаграждено огромным потоком информации, хлынувшим на нас.

Мы узнали, что эти парни, которым было не многим больше тридцати лет, взяли в свои руки полный финансовый контроль и руководили всем движением ХАМАС на Западном берегу. Они привлекли извне миллионы долларов, которые тратили на покупку оружия, изготовление взрывчатки, вербовку добровольцев, обеспечение материально-технической базы — и все под прикрытием на первый взгляд невинного исследовательского центра, одного из многих в Палестине.

Их никто не знал. Они никогда не появлялись на телеэкране. Они общались только посредством писем, отправленных до востребования. Они никому не доверяли — что неудивительно, ведь даже мой отец не знал об их существовании.

Однажды мы последовали за Наджехом Мади от его дома до гаража в соседнем квартале. Он подошел к одному боксу и поднял дверь. Что он там делал? Почему снял гараж так далеко от дома?

Следующие две недели мы не сводили глаз с этого гаража, но никто не приходил. Наконец, дверь открылась — изнутри — и на свет божий вышел сам Ибрагим Хамед!

Шин Бет ждал достаточно долго, пока он вернулся обратно в здание и только потом начал операцию по захвату. Но когда Хамеда окружили спецназовцы, он не сражался насмерть, как приказал Салеху и остальным. «Раздевайся и выходи!»

Нет ответа. «У тебя десять минут. Потом мы разнесем здание!»

Через две минуты лидер боевого крыла ХАМАС на Западном берегу вышел из двери в нижнем белье. «Снимай всю одежду!»

После секундного замешательства он разделся и предстал перед солдатами абсолютно голым.

Ибрагим Хамед нес личную ответственность за убийство более восьмидесяти людей — это то, что мы смогли доказать. Возможно, мой порыв не слишком совпадал с учением Христа, но если бы я мог решать, то засунул бы его обратно в этот грязный гараж, закрыл бы до конца его дней и сэкономил стране расходы на его содержание.

Поимка Хамеда и обнаружение настоящих лидеров ХАМАС стало моей главной операцией в Шин Бет. И последней.

Глава двадцать шестая

ВИ´ДЕНИЕ ХАМАС

2005

Во время отбывания последнего срока с отцом случилось что-то вроде откровения.

Он всегда был очень открытым человеком, мог беседовать с христианами, нерелигиозными людьми и даже иудеями. Отец прислушивался к мнению журналистов, экспертов, аналитиков, посещал лекции в университетах. Он слушал и меня — своего помощника, советчика и защитника. В результате у него было более четкое видение и широкий кругозор, чем у других лидеров ХАМАС.

Он понимал, что Израиль — это незыблемая данность, и осознавал нелогичность и недостижимость многих целей ХАМАС. Он хотел найти золотую середину, которую могли бы принять обе стороны, «не потеряв лица». Так что в своей первой публичной речи после освобождения он предложил в качестве решения конфликта мирное сосуществование двух государств. Ни один из членов ХАМАС прежде не говорил ничего подобного. Самое большее, на что они были способны, — это перемирие. Но отец действительно признал право на существование Израиля! Его телефон раскалился от звонков.

Дипломаты из многих стран, в том числе из Соединенных Штатов, звонили нам и просили о тайной встрече с отцом. Они хотели лично убедиться в том, что он действительно так думает. Я выполнял роль переводчика и находился всегда рядом с ним. Мои друзья-христиане безусловно поддерживали его, и он любил их за это.

Неудивительно, что у него начались проблемы. Хотя он выступал от имени ХАМАС, но определенно не от сердца ХАМАС. А для ухода из организации момент был совершенно неподходящий. Смерть Ясира Арафата создала вакуум, и улицы оккупированных территорий бурлили и волновались. Их заполнила радикально настроенная молодежь — вооруженная, движимая ненавистью и не имеющая лидера.

Дело не в том, что Арафата трудно было заменить. Его место мог бы занять любой коррумпированный политик. Проблема была в том, что он полностью централизовал Палестинскую автономию и ООП. Он не был, так сказать, командным игроком. Он крепко держал в своих руках всю власть и все связи. И его имя стояло на всех банковских счетах.

Теперь власть Арафата хотел получить ФАТХ. Но кто из его лидеров подходил как для палестинцев, так и для международного сообщества — и был достаточно силен, чтобы контролировать все группировки? Даже Арафату это никогда не удавалось в полной мере.

Когда спустя несколько месяцев ХАМАС решил принять участие в палестинских парламентских выборах, отец был далек от энтузиазма. Он видел, что после интифады, Аль-Акса и появления боевого крыла ХАМАС превращается в неуклюжую на политической арене организацию, «ковыляющую на очень длинной боевой ноге и слишком короткой политической». ХАМАС просто не имел представления о том, что такое политика.

Революция требует чистоты и жестокости. Управление — компромисса и гибкости. Если ХАМАС хотел руководить, переговоры должны были стать не альтернативой, а необходимостью. В качестве избранных чиновников его лидеры стали бы ответственными за бюджет, воду, электричество и уборку мусора. И все это должно было идти через Израиль. Независимое Палестинское государство было бы вынуждено существовать в тесной взаимосвязи с Израилем.

Отец помнил свои встречи с западными лидерами и как ХАМАС отказывался от любых рекомендаций. Организация закоснела в своих представлениях и никого не слушала. А если она отказалась договариваться с американцами и европейцами, подытожил отец, какова вероятность, что после выборов ХАМАС сядет за стол переговоров с Израилем?

Отцу было все равно, будет ли ХАМАС выдвигать своих кандидатов. Он просто не хотел, чтобы в список кандидатов входили лидеры, такие, как он сам, любимые и уважаемые народом. Он боялся, что если это случится, ХАМАС победит. А победа ХАМАС, по его стойкому убеждению, обернется катастрофой для народа. События показали, что он не ошибся.

«Мы беспокоимся, что Израиль, а возможно, и другие тоже прибегнут к наказанию палестинцев за то, что они голосовали за ХАМАС, — говорил он репортеру газеты Haaretz. — Они скажут: „Вы выбрали ХАМАС, и поэтому мы ужесточим осаду, чтобы сделать вашу жизнь еще более трудной“»{13}.

Но в ХАМАС многие уже почуяли запах денег, власти и славы. Даже бывшие лидеры, давно отошедшие от дел, вернулись из небытия, чтобы ухватить кусок пирога. Отцу была противна их жадность, безответственность и невежество. Эти люди даже не знали, чем отличается ЦРУ от АМР США. Кто бы стал работать с ними?

* * *

Меня раздражало буквально все. Коррупция в Палестинской автономии, глупость и грубость ХАМАС и кажущийся бесконечным список террористов, которых нужно было арестовать или найти. Постоянный риск и вынужденное притворство, ставшие моей ежедневной рутиной, вконец измотали меня. Я жаждал обычной жизни.

Однажды в августе, гуляя по улицам Рамаллы, я увидел мужчину, с трудом тащившего компьютер вверх по лестнице, ведущей в ремонтную мастерскую. И вдруг мне пришла идея открыть собственный бизнес — это могла бы быть компания «скорой компьютерной помощи на дому», палестинская версия американской Geek Squad.

Поскольку я больше не работал на АМР США и обладал деловой жилкой, я с энтузиазмом взялся за дело. Еще в АМР США я подружился с одним айтишником — компьютерным гением. И когда я рассказал ему о своей идее, мы решили стать партнерами. Я вложил деньги, он привнес свои познания в технике, мы наняли еще несколько инженеров, в том числе и женщин, чтобы мы могли обслуживать и арабских женщин.

Мы назвали свою фирму Electric Computer Systems, и я разработал рекламную кампанию. На наших листовках было изображено, как мужчина с тяжелым компьютером поднимается вверх по лестнице, а маленький сын говорит ему вслед: «Папа, не надо никуда ходить», — и советует позвонить по нашему номеру.

Звонков было море, и наши дела быстро пошли в гору. Я купил новый фургон, мы получили лицензию на продажу продукции Hewlett-Packard и расширили свою сеть. Я жил своей жизнью. К тому времени я не нуждался в деньгах и занимался полезным делом, которое приносило мне радость.

* * *

Во время своих духовных поисков я несколько раз весьма плодотворно беседовал с друзьями из Шин Бет об Иисусе и моей новой вере. «Верь, во что хочешь, — посоветовали они. — Можешь рассказывать об этом нам. Но больше никому. И никогда не принимай крещения, потому что будет общественный резонанс. Если кто-нибудь обнаружит, что ты стал христианином и повернулся спиной к исламу, ты окажешься в большой беде».

Думаю, что они беспокоились не столько о моем будущем, сколько о своем — в случае, если потеряют меня. Но Бог изменил мою жизнь слишком сильно, чтобы прятаться за Его спиной и дальше.

Однажды мы сидели дома у моего друга Джамаля, он готовил ужин.

— Мосаб, — сказал он вдруг. — У меня для тебя сюрприз.

Переключив канал телевизора, он произнес с блеском в глазах:

— Посмотри эту программу на «Аль-Хайятт». Тебе должно быть интересно.

Я с огромным интересом слушал старого коптского священника Закария Ботроса. Он казался добрым и мягким и обладал душевным, проникновенным голосом. Чисто внешне мне он очень понравился, но я пока не понимал, о чем он говорит. А он системно и методично «препарировал» Коран, открывая и демонстрируя публике каждую косточку, мышцу, сухожилие и орган, а затем помещал их под микроскоп правды и показывал, что вся книга поражена раковыми клетками.

Фактические и исторические неточности, противоречия — он вскрывал их аккуратно и уважительно, но честно и убежденно. Моим первым инстинктивным движением было броситься и выключить телевизор. Но этот порыв длился лишь несколько секунд, прежде чем я понял, что это был ответ Бога на мои молитвы. Отец Закария отрезал все «мертвые куски Аллаха», но я все еще был связан с исламом и не мог видеть правду, состоящую в том, что Иисус действительно Сын Бога. Без понимания этой правды я не мог бы двигаться вперед, следуя за ним. Но этот переход дался мне тяжело. Только попробуйте представить себе, как больно узнать, что человек, которого ты всю жизнь считал отцом, таковым не является.

Я не могу назвать вам точный день и час, когда я «стал христианином», потому что процесс превращения занял шесть лет. Но я им все же стал и был уверен, что должен принять крещение — неважно, что думает по этому поводу Шин Бет. Примерно в это время в Израиль приехала группа христиан из Америки, чтобы посмотреть на Святую Землю и посетить их сестринскую церковь, ту самую, в которую ходил и я.

Постепенно я подружился с одной девушкой из этой группы. Мне нравилось разговаривать с ней, и я сразу стал доверять ей. Когда я поделился с ней частью моей духовной истории, она очень ободрила меня, напомнив, что Бог часто выбирает самых удивительных людей. Так было и со мной.

Однажды вечером мы ужинали в ресторане американской колонии в Восточном Иерусалиме, и моя подруга спросила, почему я до сих пор не крещен. Я не мог объяснить ей, что я агент Шин Бет и по уши увяз в политической жизни региона. Это был закономерный вопрос, я и сам задавал его себе много раз.

— А ты можешь окрестить меня? — спросил я.

Она с готовностью согласилась.

— А ты можешь сделать так, чтобы это осталось между нами?

Она кивнула, добавив:

— Пляж совсем рядом. Пойдем прямо сейчас.

— Ты серьезно?

— Конечно, почему нет?

— Ну ладно. Действительно, почему нет?

Конечно, в голове у меня «гулял ветер», когда мы сели в автобус, следовавший до Тель-Авива. Забыл ли я, кем был? Доверился ли этой девушке из Сан-Диего? Через сорок пять минут мы шли вдоль переполненного пляжа, упиваясь сладким, теплым вечерним воздухом. И никто из этой толпы отдыхающих не знал, что сын лидера ХАМАС — террористической группировки, взявшей на себя ответственность за убийство двадцати одного подростка в «Дельфинариуме», — собирается принять христианство.

Я снял рубашку, и мы вошли в море.

* * *

В пятницу, 23 сентября 2005 года, я вез отца домой из лагеря беженцев около Рамаллы, когда у него зазвонил телефон. «Что случилось? — я слышал, как он рявкнул в телефон. — Что???»

Отец казался очень взволнованным.

Закончив разговор, он рассказал мне, что звонил представитель ХАМАС в Газе Сами Абу Зухри и сообщил, будто израильтяне только что убили множество хамасовцев на митинге в лагере беженцев Джебалийя. Звонивший настаивал, что он лично видел, как израильский самолет запускал ракеты в толпу. «Они нарушили перемирие», — сказал он.

Отец столько сделал для этого перемирия — всего семь месяцев назад. Теперь оказалось, что все его усилия были напрасны. Он не доверял Израилю и был в ярости от его вероломства.

Но я не поверил этому сообщению. Отцу я ничего не сказал, но, по-моему, вся эта история дурно пахла.

Позвонили с канала «Аль-Джазира». Они хотели дать в эфир интервью с отцом, как только мы приедем в Рамаллу. Через двадцать минут мы сидели у них студии. Пока крепили микрофон, я позвонил Лоай.

Он заверил меня, что Израиль и не думал ни на кого нападать. Я был в ярости и попросил продюсера дать мне посмотреть запись этого инцидента. Он отвел меня в диспетчерскую, и мы просматривали пленку снова и снова. Было ясно, что бомба лежала на земле, а не упала с неба.

Шейх Хасан Юсеф был уже в эфире, разглагольствуя о предательстве Израиля, угрожая концом перемирия и требуя международного расследования.

— Теперь тебе лучше? — спросил я его, когда он вышел.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду — теперь, после твоего заявления.

— А почему мне не должно быть лучше? Я не могу поверить, что они это сделали.

— Хорошо, что не можешь, потому что они этого не делали. Это дело рук ХАМАС. Зухри — лжец. Пожалуйста, пойдем со мной, я тебе покажу кое-что.

Отец последовал за мной в маленькую комнатку, где мы посмотрели видео еще несколько раз. «Посмотри на взрыв. Смотри. Он идет снизу вверх. Бомба лежала на земле».

Позднее мы узнали, что пока бойцы ХАМАС в Газе красовались во время демонстрации, щеголяя своим оружием, в багажнике припаркованного пикапа взорвалась ракета «Кассама», при этом было убито пятнадцать человек и гораздо большее число людей ранено.

Отец был потрясен. Однако ХАМАС был не одинок в своем покрывательстве лжи и корыстном обмане. Несмотря на имеющуюся видеопленку, «Аль-Джазира» продолжала давать в эфир ложь. Теперь ситуация стала хуже. Гораздо хуже.

В ответ на фальшивый теракт в Газе ХАМАС выпустил около сорока ракет на города южного Израиля — первая серьезная атака с тех пор, как Израиль завершил вывод войск из сектора Газа неделей ранее. Отец и я смотрели новости вместе с остальным миром. На следующий день Лоай предупредил меня: кабинет расценил действия ХАМАС как нарушение перемирия.

В новостях процитировали слова генерал-майора АОИ Исраэля Зива, главы оперативного отдела: «Было решено начать длительную массированную атаку на ХАМАС». Репортер добавил: «Израиль готовится развернуть кампанию против верхушки ХАМАС» — практика, приостановленная во время перемирия. «Твой отец будет одним из первых», — сказал мне Лоай по телефону. «Ты спрашиваешь моего разрешения?» — «Нет. Они требуют именно его, и мы ничего не можем с этим поделать».

Я был в ярости. Но отец не запускал никаких ракет прошлой ночью. Он не отдавал приказов. Он не имеет к ним вообще никакого отношения. Это все идиоты из Газы{14}.

Наконец я выдохся. Я был раздавлен. Лоай нарушил молчание.

— Ты здесь?

— Да, — я сел. — Это нечестно… но я все понимаю.

— Ты пойдешь с ним, — сказал он тихо.

— С ним? Куда? В тюрьму? Забудь об этом! Я не вернусь назад. Мне наплевать на прикрытие. С меня хватит. Я умываю руки.

— Брат, — прошептал он. — Ты думаешь, я хочу, чтобы тебя арестовали? Все зависит от тебя. Если ты хочешь оставаться на воле, ты останешься на воле. Но сейчас опасность больше, чем когда бы то ни было. Ты весь прошлый год выступал на стороне отца. Любой прохожий знает, что ты истинный хамасовец. Многие считают, что ты один из руководителей… Если мы не арестуем тебя, через пару недель ты будешь мертв.

Глава двадцать седьмая

ДО СВИДАНИЯ!

2005–2007

«Что случилось, сынок?» — спросил отец, увидев, что я плачу.

Я промолчал, и он предложил вместе приготовить ужин для мамы и сестер. Отец и я очень сблизились за последние годы, и он понимал, что иногда мне просто нужно разобраться во всем самому.

Пока я помогал ему готовить еду, зная, что это последние часы, проведенные нами вместе, перед долгой разлукой, мое сердце разрывалось. И я решил не оставлять его в беде одного.

После ужина я позвонил Лоай. «Хорошо, — сказал я ему. — Я вернусь в тюрьму».

Это было 25 сентября 2005 года. Я поднялся на мое любимое место среди холмов неподалеку от Рамаллы, куда часто приходил, чтобы молиться и читать Библию. Я самозабвенно молился, плакал и просил Бога о милости для меня и моей семьи. Вернувшись домой, я сел и стал ждать. Отец, пребывая в блаженном неведении, уже пошел спать. После полуночи прибыл спецназ.

Они увезли нас в тюрьму «Офер» и посадили в большой зал, где находились сотни других арестованных, — операция проходила с общегородским размахом. Кроме нас с отцом на этот раз арестовали и моих братьев Овайса и Мохаммада.

Лоай рассказал мне по секрету, что их подозревают в убийстве. Одного из их одноклассников похитили, пытали и убили в израильском поселении, и Шин Бет перехватил звонок — убийца накануне звонил Овайсу. Мохаммада отпустили через несколько дней. Овайс провел в тюрьме четыре месяца, прежде чем с него были сняты все обвинения.

В этом зале мы просидели десять часов — на коленях, с руками, скованными перед собой. Я поблагодарил Бога, когда кто-то дал отцу стул — к нему по-прежнему относились с уважением.

Меня приговорили к трем месяцам административного ареста. Мои друзья-христиане прислали мне Библию, и я отбывал свой срок, изучая Писание и относясь безучастно ко всему остальному. В Рождество 2005 года я вышел на свободу. Отца не выпустили. Когда я пишу эти строки, он все еще сидит в тюрьме.

* * *

Приближались парламентские выборы, и каждый лидер ХАМАС хотел принять в них участие. Все они были мне одинаково противны. Они были на свободе, хотя единственный человек, который действительно мог бы возглавить свой народ, томился за колючей проволокой. После всего, что послужило причиной нашего ареста, мне нетрудно было убедить отца не участвовать в выборах. Он дал мне слово, попросив объявить о его решении Мохаммаду Дарагмеху, Другу и политическому обозревателю Associated Press.

Новость стала известна через пару часов, и мой телефон начал трезвонить. Лидеры ХАМАС пытались связаться с отцом в тюрьме, но он отказался говорить с ними. «Что происходит? — спрашивали они меня. — Это катастрофа! Мы проиграем, если твой отец откажется от участия, все подумают, что он вообще не одобряет выборы!» «Он не хочет баллотироваться, — объяснил я им, — и вы должны уважать его решение».

Затем позвонил Исмаил Хания, который возглавлял список кандидатов от ХАМАС и вскоре стал новым премьер-министром Палестинской автономии: «Мосаб, как лидер движения я прошу тебя созвать пресс-конференцию и объявить, что твой отец по-прежнему в списке кандидатов от ХАМАС. Скажи, что его отказ был ошибкой».

В довершение ко всему теперь они хотели, чтобы я лгал ради них. Неужели они забыли, что ислам запрещает ложь, или они думали, что все в порядке, потому что политика не имеет религии? «Я не могу этого сделать, — сказал я. — Я уважаю вас, но отца и мою собственную честь я уважаю больше».

И повесил трубку.

Через полчаса посыпались угрозы: «Сейчас же собирай пресс-конференцию, — потребовал очередной звонивший, — или мы убьем тебя».

— Ну, приходите и убивайте.

Я дал отбой и позвонил Лоай. Через несколько часов угрожавший мне парень уже был за решеткой.

Меня действительно не пугали угрозы. Но когда о них узнал отец, он лично позвонил Дарагмеху и сказал, что согласен участвовать в выборах. Он велел мне успокоиться и ждать его освобождения. Он будет иметь дело с ХАМАС, заверил меня отец.

Естественно, отец не мог вести предвыборную кампанию из тюрьмы. Но ему это было не нужно. ХАМАС везде расклеил его фотографии, молчаливо призывая всех голосовать за организацию. И в день выборов шейх Хасан Юсеф легко победил на выборах в парламент, неся своих оппонентов подобно иголкам в гриве льва.

* * *

Я продал свои акции Electric Computer Systems партнеру, потому что чувствовал, что заканчивается целый этап моей жизни.

Кем я был? На какое будущее я мог рассчитывать, если все будет продолжаться в том же духе?

Мне было двадцать семь лет, а у меня не было даже подруги. Девушка-христианка побоялась бы моей репутации сына лидера ХАМАС. Мусульманка не нужна арабскому христианину. А какая еврейская девушка захочет встречаться с сыном Хасана Юсефа? Даже если кто-то согласиться прийти ко мне на свидание, о чем мы будем говорить? Что я могу рассказать о своей жизни? И какой была эта жизнь? Ради чего я пожертвовал всем? Ради Палестины? Ради Израиля? Ради мира?

Чего я добился, став супершпионом Шин Бет? Живет ли мой народ лучше? Прекратилось ли кровопролитие? Дома ли мой отец? Разве Израиль в безопасности? Могу ли я быть примером для братьев и сестер? Я чувствовал, что напрасно принес в жертву треть своей жизни — «тщета и ловля ветра», как говорит царь Соломон (Экклезиаст, 4:16).

Я ни с кем не мог поделиться тем, что узнал, пока ходил в разных колпаках. Кто мне поверит?

Я позвонил в офис Лоай.

— Я не могу больше работать на вас.

— Почему? Что случилось?

— Ничего. Я вас всех люблю. Мне нравится работа разведчика. Я думаю, что мог бы даже увлечься ею. Но мы ничего не добьемся. Мы ведем войну, которую нельзя выиграть с помощью арестов, допросов и убийств. Наши враги — идеи, а их не волнуют налеты и комендантский час. Мы не можем разбить идею «Меркавой». Наша проблема не вы, а ваша — не мы. Мы все как «крысы в лабиринте». Я больше не могу заниматься этим. С меня хватит.

Я знал, что нанес Шин Бет тяжелый удар. Война была в самом разгаре. «Хорошо, — ответил Лоай. — Я доложу руководству и посмотрим, что они ответят».

Когда мы снова встретились, он сказал:

— Начальство предлагает следующее. В Израиле есть крупная коммуникационная компания. Мы дадим тебе денег, и ты откроешь свою такую же, здесь, на палестинских территориях. Это отличный шанс, ты будешь обеспечен до конца жизни.

— Ты не понимаешь. Моя проблема не в деньгах. Моя проблема в том, что я двигаюсь в пустоту.

— Ты нужен людям здесь, Мосаб.

— Я найду способ помочь им, а то, что я делаю здесь, — не помощь. Даже ваша контора не понимает, куда она движется.

— Так чего же ты хочешь?

— Уехать из страны.

Лоай рассказал о нашем разговоре начальству. Мы долго «бодались»: начальство настаивало, чтобы я остался, а я твердил, что мне нужно уехать.

— Ладно, — они решили уступить. — Мы разрешим тебе уехать в Европу на несколько месяцев, может быть, на год, но ты должен обещать, что вернешься.

— Я собираюсь не в Европу. Я хочу уехать в Соединенные Штаты. Там у меня друзья. Может быть, я вернусь через год, два или пять. Я не знаю. Единственное, что я знаю сейчас, — мне нужен перерыв.

— В США тебе будет трудно. Здесь у тебя есть деньги, положение и защита. Ты заработал прочную репутацию, построил хороший бизнес и живешь в комфорте. Ты знаешь, что тебя ждет в США? Ты станешь крошечным беспомощным человечком без влияния.

Я ответил, что мне все равно, и я готов даже мыть посуду. Видя, что я продолжаю упорствовать, они тоже не сдавались.

— Нет. Никаких Соединенных Штатов. Только Европа и только на короткое время. Иди и наслаждайся жизнью. Мы оставим за тобой твою зарплату. Просто иди и веселись. Пользуйся передышкой. А потом возвращайся.

— Ладно, — сказал я наконец. — Я иду домой. Больше я ничего не делаю для вас. Я не собираюсь выходить из дома, потому что не хочу случайно натолкнуться на смертника и быть обязанным сообщить о нем вам. Не беспокойте меня звонками. Я больше не работаю на вас.

Я пошел домой к родителям и отключил свой мобильный. Борода моя становилась все длиннее и гуще. Мама очень беспокоилась обо мне, часто заходила в комнату проверить, как я там, и спросить, все ли в порядке.

День за днем я читал Библию, слушал музыку, смотрел телевизор, думал о прошедших десяти годах и боролся с депрессией.

Через три месяца мама подозвала меня к телефону. Я сказал ей, что не хочу ни с кем говорить. Но она настояла — звонивший сказал, что это срочно, что он старый друг и знаком с отцом.

Я спустился вниз и взял трубку. Это был кто-то из Шин Бет: «Нужно встретиться. Это очень важно. У нас для тебя хорошие новости».

Я отправился на встречу. Из-за моего отказа сотрудничать они оказались в затруднительной ситуации. Они убедились, что я полон решимости.

— Ладно, поезжай в Соединенные Штаты, но только на несколько месяцев и обещай вернуться.

— Я не знаю, почему вы продолжаете настаивать на том, чего не сможете получить, — сказал я спокойно, но твердо.

Наконец, они сдались.

— Ну, хорошо, мы позволим тебе уехать, но с двумя условиями. Во-первых, ты должен нанять адвоката и подать ходатайство в суд, чтобы получить разрешение выехать из страны по медицинским показаниям. В противном случае ты проиграешь. Во-вторых, ты должен вернуться.

Шин Бет никогда не разрешал членам ХАМАС пересекать границу за исключением случаев, когда они нуждались в медицинском лечении, которое было невозможно осуществить на палестинских территориях. У меня действительно была проблема с челюстью — я не мог плотно смыкать зубы, и операции по исправлению на Западном берегу не делали. Признаться, челюсть никогда особенно не беспокоила меня, но я решил, что она сможет послужить отличным предлогом для выезда, так что я нанял адвоката, чтобы он отправил медицинский отчет в суд с просьбой разрешить мне поездку в Соединенные Штаты для операции.

Конечная цель этих мероприятий — получить чистые документы в суде и показать всем, что я боролся с бюрократическими препонами в попытке покинуть Израиль. Если бы Шин Бет отпустил меня без волокиты, это было бы странно, и люди могли бы подумать, что я дал Шин Бет что-то взамен. Так что нам пришлось делать вид, что они ставят мне препятствия на каждом шагу.

Однако главным препятствием оказался выбранный мной адвокат. Он, похоже, считал, что у меня мало шансов, поэтому потребовал деньги вперед; я заплатил ему, а потом он сидел и бездельничал. Шин Бет не мог сделать мне документы, потому что не получил запроса от адвоката. Каждую неделю я звонил этому проходимцу и спрашивал, как продвигается мое дело. Единственное, что ему нужно было сделать, — это подать документы, но он продолжал юлить и лгать. «Возникла проблема, — отвечал он. — Были сложности». Снова и снова он говорил, что ему нужны деньги, снова и снова я платил.

Так продолжалось полгода. Наконец 1 января 2007 года мне позвонили. «Вы получили разрешение на выезд», — объявил адвокат так, будто он только что разрешил проблему голода во всем мире.

— Не мог бы ты напоследок встретиться с одним из лидеров ХАМАС в лагере беженцев Джалазон? — спросил Лоай. — Ты единственный человек, кто может это сделать…

— Я уезжаю из страны через пять часов.

— Ну что ж… — сказал он покорно. — Береги себя и будь на связи. Позвони, как пересечешь границу, чтобы мы знали, что все в порядке.

Я позвонил знакомым в Калифорнию и сказал им, что еду. Конечно, они понятия не имели, что я сын лидера ХАМАС и шпион Шин Бет. Они очень мне обрадовались. Я упаковал кое-какую одежду в маленький чемодан и спустился вниз, чтобы рассказать обо всем маме. Она была уже в постели.

Я присел рядом с ней на колени и признался, что уеду через несколько часов, пересеку границу с Иорданией и улечу в США. Но даже тогда я не мог объяснить, почему я это делаю.

Ее глаза сказали мне все: «Твой отец в тюрьме. Ты как отец для твоих братьев и сестер. Что ты будешь делать в Америке?» Я знал: ей не хотелось, чтобы я уезжал, но в то же время она хотела, чтобы я был в мире с самим собой. Она пожелала мне найти там счастье и покой после всех тех опасностей, которые подстерегали меня дома. Она и представить себе не могла, сколько было этих опасностей. «Дай поцеловать тебя на прощание, — сказала она. — Разбуди меня утром перед отъездом».

Она благословила меня, а я сказал, что уеду очень рано и не нужно меня провожать. Но она была моей матерью. Всю ночь мы просидели в гостиной, вместе с братьями, сестрами и моим другом Джамалем.

Я собрал свои вещи заранее, но оставил Библию — ту самую, со своими пометками, которую изучал годами, даже в тюрьме; я вдруг почувствовал, что должен передать ее Джамалю. «У меня нет для тебя более дорогого подарка, — сказал я ему. — Это моя Библия. Читай ее и следуй ей».

Я был уверен, что он выполнит мои пожелания и, возможно, прочтет ее, когда будет думать обо мне. Я проверил документы и деньги, вышел из дома и поехал к мосту короля Хусейна, который соединяет Израиль с Иорданией.

Проход через израильский КПП не вызвал осложнений. Я заплатил тридцать пять долларов налога и вошел в огромный иммиграционный терминал, с его металлоискателями, рентгеновскими аппаратами и печально известной комнатой номер тринадцать, где допрашивали подозреваемых. Но все эти устройства, а также полный личный досмотр предназначены для тех, кто въезжает в Израиль со стороны Иордании, а не для отъезжающих.

Терминал напоминал улей: люди в шортах и с сумками на поясе, ермолках и арабских головных уборах, чадрах и бейсболках сновали туда-сюда, одни несли баулы, другие толкали перед собой тележки с багажом.

Наконец я сел в один из больших автобусов — единственный общественный транспорт, разрешенный на этом мосту. — «Ну вот, — подумал я, — почти все закончилось».

Но все же я немного нервничал. Шин Бет не позволял таким людям, как я, запросто покидать страну. Это было неслыханно. Даже Лоай был поражен, когда я получил разрешение.

Доехав до Иорданской границы, я показал паспорт. Я беспокоился, потому что хотя американская виза была выдана на три года, срок паспорта истекал меньше чем через тридцать дней. «Пожалуйста, — молился я, — просто пусти меня в Иорданию на один день. Это все, что мне нужно».

Но все мои тревоги были напрасны. Никаких проблем не возникло. Я поймал такси в Амман и купил билет на рейс Air France. Несколько часов провел в отеле, затем отправился в международный аэропорт «Амман Королева Алиа» и сел в самолет до Калифорнии с пересадкой в Париже.

Сидя в самолете, я думал о том, что оставил позади — как хорошее, так и плохое: о моей семье и друзьях, а также о бесконечных реках крови, грязи и нищете.

Потребовалось время, чтобы привыкнуть к мысли о том, что я действительно свободен: свободен и могу быть самим собой, свободен от тайных встреч и израильских тюрем, свободен от необходимости всегда оглядываться через плечо.

Это было странно. И замечательно.

* * *

Шагая однажды по улице в Калифорнии, я вдруг увидел впереди знакомое лицо. Это было лицо Махера Одеха — идейного вдохновителя терроризма, стоящего за многими терактами смертников, парня, которого я видел в 2000 году, когда ко мне пришли вооруженные бандиты Арафата. Позже я узнал в них основателей «Бригады мучеников Аль-Аксы».

Сначала я не был до конца уверен, что это Одех. Люди выглядят иначе в разных обстоятельствах. Я надеялся, что ошибся. ХАМАС никогда не посмел бы проводить свои боевые операции в США. Для США было бы очень плохо, если бы это был он. А для меня и подавно.

Наши взгляды пересеклись и задержались друг на друге на долю секунды. Я был почти уверен, что он узнал меня, прежде чем пошел своей дорогой.

ЭПИЛОГ

В июле 2008 года я ужинал в ресторанчике со своим другом Ави Иссачарофф, журналистом израильской газеты Haaretz. рассказал ему историю своего превращения в христианина, потому что хотел, чтобы эта новость пришла из Израиля, а не с Запада. Статья появилась в его газете под заголовком «Блудный сын».

Как и в случае с другими последователями Иисуса, мое публичное заявление разбило сердца мамы и отца, братьев, сестер и друзей.

Мой друг Джамаль был одним из немногих, кто остался с моей семьей разделить их стыд и плакал вместе с ними. Сильно тосковавший после моего отъезда, Джамаль вскоре встретил прекрасную молодую женщину, объявил о помолвке и женился через две недели после выхода статьи в Haaretz.

На его свадьбе моя семья не могла сдержать слез, потому что все происходившее напоминало им обо мне — о том, что я разрушил свое будущее, что я никогда не женюсь и у меня не будет мусульманской семьи. Видя их печаль, плакали даже новобрачные. Другие гости тоже не могли сдержать слез, но, я уверен, по другой причине. «Ты что, не мог подождать со своим заявлением еще пару недель, пока я не женюсь? — возмущался Джамаль, когда чуть позже мы разговаривали с ним по телефону. — Ты превратил лучший день моей жизни в кошмар».

Я чувствовал себя виноватым. К счастью, Джамаль и по сей день остается моим лучшим другом.

Отец узнал о новости в тюремной камере. Он проснулся в этот день и узнал, что его старший сын принял христианство. По его мнению, я уничтожил свое собственное будущее и будущее его семьи. Он считает, что однажды меня заберут в ад прямо у него на глазах, и мы будем разлучены навеки.

Он плакал, как ребенок, и не хотел уходить из камеры.

Заключенные из всех группировок сочувствовали ему: «Мы все ваши сыновья, Абу Хасан, — говорили они. — Пожалуйста, успокойтесь».

У отца не было доказательств достоверности этой вести. Но неделю спустя в тюрьму пришла моя 17-летняя сестра Анхар — только ей разрешалось навещать его. Он взглянул ей в глаза и понял, что все это — правда. Он был не в силах совладать с собой. Заключенные оставили своих родственников, пришедших повидаться с ними, подходили к отцу, целовали его голову и плакали вместе с ним. Он пытался отдышаться и извиниться перед ними, но рыдания настигали его с новой силой. Плакали даже израильские охранники, уважавшие отца.

Я послал ему письмо на шести страницах. Я написал, как важно ему открыть истинную природу Бога, которого он всегда любил, но никогда не знал.

Мои родственники с нетерпением ждали, что отец отречется от меня. Когда он отказался это сделать, они отвернулись от его жены и детей. Но отец знал, что в случае его отречения террористы ХАМАС убьют меня. И он оставил меня под своей защитой, несмотря на то, что я причинил ему невыносимую боль.

Еще через восемь недель заключенные тюрьмы «Кетциот» в Негеве объявили о готовящемся бунте. Шабас, Управление тюрем Израиля, попросило моего отца сделать все, что в его силах, чтобы успокоить заключенных.

Как-то мне позвонила мама, с которой мы созванивались раз в неделю со времени моего отъезда в Америку: «Твой отец в Негеве. Некоторым заключенным тайно передали мобильные. Ты хочешь поговорить с ним?»

Я не мог поверить в это. Я не думал, что у меня будет шанс пообщаться с отцом до его освобождения из тюрьмы.

Я набрал номер. Никто не отвечал. Я набрал снова.

— Алло!

Его голос. У меня перехватило дыхание.

— Привет, отец.

— Привет.

— Я скучал по тебе.

— Как у тебя дела?

— Все хорошо. Но неважно, как я. Как ты?

— Нормально. Мы приехали сюда поговорить с заключенными и попытаться успокоить их.

Он все тот же. Прежде всего беспокоится о людях. Он всегда будет таким.

— Как тебе живется в США?

— Прекрасно. Я пишу книгу…

Каждому заключенному полагалось только десять минут на разговор, и отец никогда не пользовался своим положением, чтобы получить особые привилегии. Я хотел обсудить с ним мою новую жизнь, но он не желал говорить об этом.

— Неважно, что произошло, — сказал он мне, — ты по-прежнему мой сын. Ты часть меня, и ничего не изменится. У тебя другое мнение, но ты все равно мой маленький ребенок.

Я был потрясен. Удивительный человек.

На следующий день я позвонил снова. На душе у него было тяжело, но он слушал.

— У меня есть секрет, который я должен раскрыть, — сказал я. — Я хочу сказать тебе сейчас, чтобы ты узнал это от меня, а не от журналистов.

Я объяснил, что десять лег работал на Шин Бет. Что он до сих пор жив, потому что по моей просьбе его посадили в тюрьму. Что его имя стояло под номером один в списке тех, кого Израиль планировал уничтожить. Что он все еще в тюрьме, потому что меня больше нет рядом, чтобы гарантировать ему безопасность.

Молчание. Папа не произнес ни слова.

— Я люблю тебя, — сказал я на прощание. — И ты всегда будешь моим отцом.

ПОСТСКРИПТУМ

Я очень надеюсь, что своим рассказом я покажу моему народу — палестинцам-мусульманам, на протяжении сотен лет находившимся под властью коррумпированных режимов, — что правда может сделать их свободными.

Я рассказал свою историю и для того, чтобы дать понять израильтянам, что надежда есть. Если я, сын террористической организации, нацеленной на уничтожение Израиля, смог дойти до точки, в которой не только научился любить еврейский народ, но и рисковал своей жизнью ради него, значит, свет надежды не угас.

Моя история содержит также послание и к христианам. Мы должны извлечь уроки из скорби моего народа, который несет тяжелую ношу, пытаясь проложить свой путь к Богу. Нам придется выйти за пределы религиозных правил, установленных для себя. Мы должны любить людей во всем мире, любить без оговорок. Если мы хотим представить Иисуса миру, мы должны нести Его посыл любви. Если мы хотим следовать Иисусу, мы должны быть готовы к тому, что будем распяты. Мы должны радоваться возможности пострадать за Него.

Специалисты по Ближнему Востоку, государственные мужи, принимающие решения, ученые и главы разведок! Я пишу с надеждой, что моя простая история поможет вам понять проблемы одного из наиболее тревожных уголков мира и найти возможные решения.

Я публикую свою историю, зная, что многие люди, в том числе те, кого я больше всего люблю, не поймут меня.

Одни упрекнут меня в том, что я действовал так ради наживы. Ирония в том, что у меня не было проблем с деньгами в прежней жизни, но сейчас я живу практически впроголодь. Да, моя семья была стеснена в средствах, особенно когда отец сидел в тюрьме, но, в конце концов, я стал довольно состоятельным молодым человеком. Моя зарплата в десять раз превышала средний доход по стране. Я вел веселую жизнь, у меня было два дома и новый спортивный автомобиль. И я мог получить гораздо больше.

Когда я сообщил израильтянам, что не хочу больше работать на них, они предложили мне начать собственный бизнес в сфере коммуникаций, который принес бы мне миллионы долларов. Я отказался от заманчивого предложения и уехал в Соединенные Штаты, где не мог найти работу и едва не оказался на улице. Надеюсь, что однажды деньги больше не будут для меня проблемой, но я знаю по опыту, что одних только денег мне недостаточно для счастья. Если бы деньги были моей главной целью, я мог бы остаться там, где был, и продолжать работать на Израиль. Я мог бы принимать подношения, которые люди предлагали мне с тех пор, как я переехал в Штаты. Но я не сделал ни того ни другого, потому что не хочу делать деньги своим приоритетом или производить впечатление, что они определяют мои поступки.

Кое-кто может подумать, что я ищу популярности, но опять-таки в своей стране я был весьма известным человеком.

Тяжелее всего расставаться с властью и авторитетом. Я имел и то и другое, будучи сыном лидера ХАМАС. Попробовав вкус власти, я понимаю, какой притягательной она может быть — гораздо важнее, чем деньги. Мне нравилась власть, которую я имел в своей прошлой жизни. Но когда привыкаешь к чему-то, даже к власти, ты оказываешься у нее в плену.

Свобода, глубокая тоска по свободе — вот что по-настоящему лежит в основе моей истории.

Я сын народа, который был порабощен коррумпированной системой на протяжении долгих веков.

Я сидел в израильской тюрьме, когда мои глаза открылись, и я понял, что палестинский народ настолько же подавлен своими собственными лидерами, как и израильтянами.

Я был преданным последователем религии, требующей строгого соблюдения жестких правил, чтобы угодить Аллаху и попасть на небеса.

У меня были деньги, власть и положение в прошлой жизни, но единственное, чего я хотел, — это свобода. Свобода подразумевала, что я должен, помимо прочего, оставить позади ненависть, предубеждение и жажду мести.

Слова Иисуса — «любите врагов своих» — наконец принесли мне свободу. Теперь было неважно, кто мои друзья и кто мои враги, — предполагалось, что я люблю их всех. И я мог любить Бога, который помогал мне любить остальных.

Такие отношения с Богом — не только источник моей свободы, но и ключ к моей новой жизни.

* * *

После прочтения этой книги, пожалуйста, не думайте, что я стал этаким суперпоследователем Иисуса. Я все еще борюсь. То немногое, что я знаю и понимаю о моей вере, пришло из изучения Библии и чтения книг. Иными словами, я последователь Иисуса Христа, но только начинаю становиться его учеником.

Я родился и вырос в религиозной среде. Меня учили, что спасение нужно заслужить. Но пришлось забыть многое из того, что я знал, чтобы освободить место для правды:

«Вы научились отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины».

(Послание Ефесянам, 4:22–24)

Как и многие другие последователи Христа, я покаялся в своих грехах; я знаю, что Иисус — это Сын Бога, который стал человеком, умер за наши грехи, воскрес из мертвых и сидит по правую руку от Отца. Я принял крещение. И все же я чувствую, что нахожусь только у ворот в Царство Божие. Мне сказали, что путь долог. И я хочу пройти его.

И в то же время я все еще борюсь с мирскими искушениями. Меня порой одолевает недопонимание и смущение. Я борюсь с вопросами, которые, как мне иногда кажется, не имеют решения. И все же я надеюсь, что, подобно апостолу Павлу, который называет себя в Первом послании к Тимофею первым из грешников (Первое послание к Тимофею, 1:16)[7], я стану тем, кем хочет меня видеть Бог, и не сдамся.

Так что если вы встретите меня на улице, пожалуйста, не просите у меня совета и не спрашивайте, что я думаю о смысле того или иного фрагмента Священного Писания, потому что вы, возможно, знаете больше, чем я. Вместо того чтобы смотреть на меня как на праведника, лучше помолитесь за меня, чтобы я укреплялся в своей вере и не отдавил бы слишком много пальцев — я разучиваю свадебный танец.

* * *

Пока мы ищем врагов вокруг, а не внутри себя, проблема Ближнего Востока не решится.

Религия не выход. Религия без Иисуса — это лицемерие. Освобождение от оккупации также не решит проблемы. Освободившись от гнета Европы, Израиль сам стал угнетателем. Освободившись от гонений, мусульмане сами стали гонителями. Пережившие семейное насилие люди часто сами начинают жестоко обращаться с супругами и детьми. Истина в том, что обиженные люди обижают других, пока не исцелятся от своей обиды.

Окутанный ложью, ведомый национальными предрассудками, ненавистью и местью, я чуть не стал одним из таких людей. Тогда, в 1999 году, я познакомился с единственным настоящим Богом. Он Отец, чью любовь невозможно выразить, но о ней свидетельствует то, что Он пожертвовал единственным Сыном, распятым на кресте во искупление мирских грехов. Он Бог, который через три дня показал свою власть и праведность, воскресив Иисуса из мертвых. Он Бог, который не только велел мне любить и простить моих врагов, как Он любил и прощал, но и дал мне силы сделать это.

Правда и всепрощение — единственный выход для Ближнего Востока. Для израильтян и палестинцев задача состоит не в том, чтобы найти решение, а в том, чтобы набраться смелости принять его.

Действующие лица

СЕМЬЯ МОСАБА:

шейх Юсеф Дауд — дед по отцовской линии.

шейх Хасан Юсеф — отец, один из основателей и лидеров ХАМАС с 1986 года.

Сабха Абу Салем — мать.

Ибрагим Абу Салем — дядя (брат матери), один из основателей организации «Братья-мусульмане» в Иордании Дауд — дядя (брат отца).

Юсеф Дауд — двоюродный брат, сын Дауда, который помог Мосабу купить сломанные автоматы.

братья Мосаба: Сохайб (1980), Сейф (1983), Овайс (1985), Мохаммад (1987), Насер (1997).

сестры Мосаба: Сабела (1979), Тасним (1982), Анхар (1990).

ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(в порядке появления):

Хасан Аль-Банна — египетский реформатор и основатель организации «Братья-мусульмане».

Джамаль Мансур — один из основателей ХАМАС в 1986 году; убит израильтянами.

Ибрагим Кисвани — друг Мосаба, который помог ему купить сломанные автоматы.

Лоай — начальник Мосаба в Шин Бет.

Марван Баргути — генеральный секретарь ФАТХ.

Махер Одех — один из лидеров ХАМАС и глава службы безопасности ХАМАС в тюрьме.

Салех Талахме — террорист ХАМАС и друг Мосаба.

Ибрагим Хамед — глава боевого крыла ХАМАС на Западном берегу.

Сайед аль-Шейх Кассем — террорист ХАМАС.

Хасанин Румманах — террорист ХАМАС.

Халид Мешааль — глава ХАМАС в Дамаске.

Абдулла Баргути — изготовитель бомб.

ОСТАЛЬНЫЕ ПЕРСОНАЖИ

(в алфавитном порядке):

Абдель Азиз аль-Рантисси — лидер ХАМАС, лидер лагеря ссыльных в Ливане.

Абдель-Бассет Одех — смертник ХАМАС, «Парк Отель».

Абу Али Мустафа — генеральный секретарь НФОП; убит израильтянами.

Абу Салем — мясник, сумасшедший сосед Мосаба.

Ави Дичтер — глава Шин Бет.

Адиб Зейадех — тайный лидер ХАМАС.

Азиз Кайед — тайный лидер ХАМАС.

Айман Абу Таха — один из основателей ХАМАС в 1986 году.

Акель Сорур — друг Мосаба, с которым он вместе сидел в тюрьме.

Амар Салах Диаб Амарна — первый официальный смертник ХАМАС.

Амер Абу Сархан — зарезал троих израильтян в 1989 году.

Амнон — еврей, принявший христианство, знакомый Мосаба по тюрьме.

Анас Расрас — лидер боевого крыла ХАМАС в тюрьме «Мегиддо».

Ариэль Шарон — одиннадцатый премьер-министр Израиля (2001–2006).

Ахмад аль-Фаранси — помощник Марвана Баргути.

Ахмад Гандур — первый лидер «Бригады мучеников Аль-Аксы».

Ахмед Ясин — один из основателей ХАМАС в 1986 году; убит израильтянами.

Барух Гольдштейн — врач американского происхождения; убил двадцать девять палестинцев во время Рамадана.

Билл Клинтон — сорок второй президент Соединенных Штатов Америки.

Биляль Баргути — двоюродный брат Абдуллы Баргути, изготовителя бомб.

Дайя Мухаммад Хусейн аль-Тавиль — смертник, участник теракта на Французском холме.

Джамаль аль-Дура — отец 12-летнего Мохаммеда аль-Дуры, по свидетельствам палестинцев, убитого солдатами АОИ во время демонстрации в Газе.

Джамаль аль-Тавиль — лидер ХАМАС на Западном берегу.

Джамаль Салим — лидер ХАМАС; погиб во время убийства Джамаля Мансура в Наблусе.

Джамиль Хамами — один из основателей ХАМАС в 1986 году.

Джибриль Раджуб — глава службы безопасности Палестинской автономии.

Джума’а — могильщик на кладбище недалеко от дома, где прошло детство Мосаба.

Изз аль-Дин Шухейль аль-Масри — террорист; взорвал себя в пиццерии «Сбарро».

Имад Акель — лидер «Бригады Аль-Кассама», боевого крыла ХАМАС; убит израильтянами.

Исмаил Хания — премьер-министр Палестины, избранный в 2006 году.

Исраэль Зив — генерал-майор АОИ.

Ицхак Рабин — пятый премьер-министр Израиля (1974–1977; 1992–1995); убит израильским радикалистом Игалем Амиром (1995).

Закария Ботрос — коптский священник, который благодаря спутниковому телевидению привел к Христу множество мусульман, указав им на ошибки в Коране и открыв правду о Священном Писании Король Хусейн — король Иордании (1952–1999).

Кофи Аннан — седьмой Генеральный секретарь ООН (1997–2006).

Леонард Коэн — канадский певец, автор песни «Сначала мы возьмем Манхэттен» (First We Take Manhattan).

Маджеда Талахме — жена Салеха Талахме, террориста ХАМАС.

Махмуд Муслих — один из основателей ХАМАС в 1986 году.

Мосаб Талахме — старший сын Салеха Талахме.

Мохаммад — основатель ислама.

Мохаммад аль-Дура — 12-летний мальчик, якобы убитый солдатами АОИ во время демонстрации ФАТХ в Газе.

Мохаммад Дарагмех — палестинский журналист.

Мохаммед Арман — террорист ХАМАС.

Мухаммад Джамаль аль-Натшех — один из основателей ХАМАС в 1986 году и глава боевого крыла ХАМАС на территории Западного берега.

Муханед Абу Халава — член «Бригады мучеников Аль-Аксы».

Наджех Мади — тайный лидер ХАМАС.

Ниссим Толедано — израильский пограничник; убит ХАМАС.

Офер Декель — офицер Шин Бет.

Рехавам Зееви — министр туризма Израиля; убит НФОП.

Саддам Хусейн — иракский диктатор, инициатор вторжения в Кувейт в 1990 году.

Саеб Эрекат — член кабинета министров Палестины.

Саед Хотари — террорист-смертник, взорвавший бомбу на дискотеке в «Дельфинариуме».

Салах Хусейн — тайный лидер ХАМАС.

Сами Абу Зухри — представитель ХАМАС в Газе.

Фатхи Шакаки — основатель палестинского движения «Исламский джихад», инициатор терактов с участием смертников.

Фуад Шубаки — руководитель финансовой службы Палестинской автономии и советник Арафата.

Хасан Саламех — друг Яхьи Аяша, который учил его делать бомбы.

Цибукцакис Германус — греческий православный монах; убит Исмаилом Радайдой.

Шада — палестинский рабочий; случайно убит израильтянами.

Шай — офицер Армии обороны Израиля.

Шимон Перес — девятый президент Израиля, вступивший в должность в 2007 году, ранее был премьер-министром и министром иностранных дел Израиля.

Шломо Сакал — израильский торговец; убит в Газе.

Эхуд Барак — десятый премьер-министр Израиля (1999–2001).

Эхуд Олмерт — двенадцатый премьер-министр Израиля (2006–2009).

Ясир Арафат — в течение долгого времени глава ООП, президент Палестинской автономии, умер в 2004 году.

Яхья Аяш — изготовитель бомб; ему приписывают разработку техники подрыва террористов-смертников во время палестино-израильского конфликта.

Словарь

Автомат Калашникова — советский автомат АК-47, изобретен Михаилом Калашниковым.

Азан — мусульманский призыв к молитве, повторяющийся пять раз в сутки.

Аллах — арабск. Бог.

«Аль-Джазира» — арабская телекомпания; штаб-квартира расположена в Катаре.

Аль-Фатиха — начальная сура (отрывок) Корана, читаемая имамом или религиозным лидером.

Армия обороны Израиля (АОИ) — вооруженные силы Израиля, в том числе наземные, воздушные и морские.

«Бригады мучеников Аль-Аксы» — террористическая группировка; сформирована во время Второй интифады из различных групп сопротивления для проведения терактов, направленных против Израиля.

«Бригады Эззедина Аль-Кассама» — боевое крыло ХАМАС.

Вуду — исламский ритуал очищения.

Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП) — коммунистическая организация, выступавшая против оккупации Израилем территорий Западного берега и сектора Газа.

Динар — официальная валюта Иордании, имеющая хождение на территории Западного берега наряду с израильским шекелем.

Джихад — в переводе с арабского «борьба»; интерпретируется боевыми исламскими группами как призыв к вооруженной борьбе и терроризму.

Имам — исламский лидер.

Интифада — восстание или мятеж.

«Исламский джихад» — исламское движение сопротивления на территориях Западного берега и сектора Газа; мировое сообщество квалифицирует движение как террористическую организацию.

«Кетцион» — израильская палаточная тюрьма в пустыне Негев, где сидел Мосаб.

Кнессет — законодательный орган власти Израиля.

«Коктейль Молотова» — стеклянная бутылка с тряпкой в качестве фитиля, обычно наполненная бензином; фитиль поджигают и бутылку бросают в цель.

Коран — Священная книга ислама.

Курды — этническая группа, большая часть которой живет в Курдистане, находящемся на территории Ирака, Ирана, Сирии и Турции.

«Маскобийя» — израильский центр дознания в Западном Иерусалиме.

«Мегиддо» — тюремный лагерь в Северном Израиле.

Медина — второе по значимости святое место ислама, где захоронен Мохаммад; находится в Саудовской Аравии.

Мекка — святое место мусульман, расположенное в Саудовской Аравии, где пророк Мохаммад основал свою религию.

«Меркава» — боевой танк, используемый Армией обороны Израиля.

Мечеть — место для богослужения и молитвы у мусульман.

Мечеть Аль-Акса — третье по значимости святое место ислама, откуда, по преданию, Мохаммад вознесся на небеса; находится на Храмовой горе, святом месте евреев, где располагались древние еврейские храмы.

Минарет — высокая башня, откуда мусульманский религиозный лидер созывает верующих для молитвы.

Моджахед — участник джихада; борец за свободу.

Моссад — служба политической разведки Израиля, сопоставима с Центральным разведывательным управлением США.

Мункар и Накир — ангелы, которые, по преданию, пытали умерших.

Народный фронт освобождения Палестины (НФОП) — коммунистическая организация сопротивления на территориях Западного берега и сектора Газа.

Оккупированные территории — Западный берег реки Иордан, сектор Газа и Голанские высоты.

Операция «Защитная стена» — важнейшая военная операция, проведенная Армией обороны Израиля в ходе Второй интифады.

Организация освобождения Палестины (ООП) — политическая организация, возглавляемая Ясиром Арафатом с 1969 по 2004 год.

Османская империя — Турецкая империя, существовавшая примерно с 1299 по 1923 год.

Палестинская автономия — создана в 1994 году в соответствии с положениями Соглашения (Осло, 1993) в качестве руководящего органа на территориях Западного берега и сектора Газа.

Партия «Ликуд» — правоцентристская, национал-консервативная политическая партия Израиля.

Рамадан — месяц поста в память получения Корана Мохаммадом.

«Скад» — баллистическая ракета; разработана в Советском Союзе в период холодной войны.

Соглашение в Осло — документ, подписанный в Осло в 1993 году; в Соглашении закреплены договоренности, достигнутые Израилем и Организацией освобождения Палестины.

Совет Шуры — в исламе: группа из семи человек, принимающих решения.

Сунниты — последователи наиболее распространенного направления в исламе.

Сура — глава в Коране.

Трудовая партия — социалистическая/сионистская политическая партия Израиля.

ФАТХ — крупнейшая политическая группировка Организации освобождения Палестины.

Федайин — борец за свободу.

Фетва — юридическое заключение или постановление высшего религиозного авторитета, касающееся соответствия того или иного действия Корану.

Хадж — паломничество в Мекку.

Хадис — устные традиции Ислама.

ХАМАС — исламское движение сопротивления на территориях Западного берега и сектора Газа; признано Соединенными Штатами, Европейским Союзом и другими сообществами как террористическая организация.

«Хезболла» — исламская политическая и парламентская организация в Ливане.

Хиджаб — головной платок или чадра, которую носят женщины-мусульманки.

Храмовая гора — холм в старом Иерусалиме, где расположены мечети Аль-Акса и «Купол Скалы», самое старое исламское строение в мире; считается местом первого и второго еврейских храмов.

Шавиш — заключенный, выбранный для представления интересов заключенных перед израильской тюремной администрацией; доверенное лицо.

Шариат — исламский религиозный закон Шейх — мусульманский старейшина или лидер.

Шестидневная война — короткая война в между Израилем и Египтом, Иорданией и Сирией (1967).

Шииты — второе по числу приверженцев после суннитов направление ислама.

Шин Бет — Служба общей безопасности Израиля, сопоставима с Федеральным бюро расследований США.

Эмир — арабск. командир.

Force-17 — элитное охранное подразделение Ясира Арафата.

Хронология событий

1923 — конец Османской империи.

1928 — Хасан Аль-Банна основал ассоциацию «Братья-мусульмане».

1935 — появление «Братьев-мусульман» в Палестине.

1948 — «Братья-мусульмане» борются против правительства Египта; Израиль провозглашает независимость; Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак вторгаются на территорию Израиля.

1949 — убийство Хасана Аль-Банны; основание лагеря беженцев Аль-Амари на Западном берегу.

1964 — создание Организации освобождения Палестины (ООП).

1967 — Шестидневная война.

1968 — угон пассажирского самолета «Боинг-707» израильской авиакомпании EL-AL, совершенный террористами Народного фронта освобождения Палестины; жертв нет.

1970 — «Черный сентябрь»; действия ООП признаны Иорданией вне закона, тысячи борцов ООП убиты иорданскими войсками.

1972 — одиннадцать израильских спортсменов убиты членами террористической организации «Черный сентябрь» на Олимпийских играх в Мюнхене.

1973 — Война Судного дня.

1977 — свадьба Хасана Юсефа и Сабхи Абу Салем.

1978 — рождение Мосаба Хасана Юсефа; тридцать восемь человек убиты во время атаки ФАТХ на Прибрежном шоссе к северу от Тель-Авива.

1979 — основание палестинской группировки «Исламский джихад».

1982 — вторжение Израиля на территорию Ливана и изгнание ООП.

1985 — Хасан Юсеф с семьей переезжает в Аль-Бирех.

1986 — основание ХАМАС в Хевроне.

1987 — Хасан Юсеф устраивается на вторую работу, преподает ислам в христианской школе в Рамалле; начало Первой интифады.

1989 — первый арест и заключение Хасана Юсефа; член ХАМАС Амер Абу Сархан убивает трех израильтян.

1990 — вторжение войск Саддама Хусейна в Кувейт.

1992 — переезд семьи Мосаба в Бетунию; арест Хасана Юсефа; террористы ХАМАС похищают и убивают израильского пограничника Ниссима Толедано; высылка палестинских лидеров в Ливан.

1993 — подписано Соглашение в Осло.

1994 — Барух Гольдштейн убивает двадцать девять палестинцев в Хевроне; первый официальный случай теракта с участием смертника; Ясир Арафат с триумфом возвращается в Газу; создание штаб-квартиры Палестинской автономии.

1995 — убийство премьер-министра Израиля Ицхака Рабина; арест Хасана Юсефа; Мосаб нелегально покупает оружие.

1996 — убит Яхья Аяш, изготовитель бомб для ХАМАС; первый арест и тюремное заключение Мосаба.

1997 — Мосаб освобожден из тюрьмы; Моссад безуспешно пытается убить Халида Мешааля.

1999 — Мосаб посещает занятия по изучению Библии.

2000 — саммит в Кэмп-Девиде; начало Второй интифады (также известной как интифада Аль-Аксы).

2001 — теракт на Французском холме; теракты на дискотеке «Дельфинариум» и в пиццерии «Сбарро»; генеральный секретарь НФОП Абу Али Мустафа убит израильтянами; министр туризма Израиля Рехавам Зееви убит бойцом НФОП.

2002 — Израиль начинает операцию «Защитная стена»; девять убитых в Еврейском университете; Мосаб и его отец арестованы.

2003 — войска западной коалиции освободили Ирак; террористы ХАМАС Салех Талахме, Хасанин Румманах и Сайед аль-Шейх Кассем убиты израильтянами.

2004 — смерть Ясира Арафата; Хасан Юсеф освобожден из тюрьмы.

2005 — Мосаб принял крещение; конец перемирия между ХАМАС и Израилем; третий арест Мосаба; освобождение Мосаба.

2006 — Исмаил Ханья избран премьер-министром Палестины.

2007 — Мосаб покидает оккупированные территории и уезжает в Соединенные Штаты Америки.

Примечания

1

Интифада — вооруженная борьба палестинских арабов против израильской оккупации. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Мартин Лютер (1483–1546) — христианский богослов, инициатор Реформации, переводчик Библии на немецкий язык. Уильям Тиндейл (ок. 1494–1536) — английский ученый-гуманист, протестантский реформатор и переводчик Библии.

3

Al-Quds — ведущая палестинская газета.

4

Фалафель — арабское блюдо, представляющее собой шарики из пюре бобовых нут, иногда с добавлением фасоли, приправленные пряностями и приготовленные во фритюре.

5

Савл Тарсянин — будущий апостол Павел.

6

Седер — ритуальная семейная трапеза в праздник еврейской Пасхи.

7

В русскоязычном варианте — 1:15.

Комментарии

1

Никто никогда прежде не располагал этой информацией. На самом деле, исторические источники уже переполнены многочисленными неточностями, связанными с датировкой ХАМАС. Например, «Википедия» ошибочно утверждает, что «ХАМАС был создан в 1987 году, в начале Первой интифады, шейхом Ахмедом Ясином, Абделем Азизом аль-Рантисси и Мохаммадом Тахой из палестинского крыла египетской организации „Братья-мусульмане“…» Запись точно устанавливает только два имени из семи, к тому же неверно указан год. См.: http://en.wikipedia.org/wiki/Hamas (информация от 20 ноября 2009 года).

На сайте MidEastWeb говорится: «ХАМАС был основан в феврале 1988 года, чтобы позволить „Братству“ принять участие в Первой интифаде. Лидеры-основатели ХАМАС: Ахмад Ясин, Абд аль-Фаттах Духан, Мухаммед Шама, Ибрагим аль-Язури, Исса аль-Наджар, Салах Шехадех (из Байт-Хануна) и Абд Аль-Азиз Рантисси. Также в список основателей обычно включают и доктора Махмуда Захара. Другие лидеры: шейх Халиль Кавка, Иса аль-Ашар, Муса Абу Марзук, Ибрагим Гуша, Халид Мишааль». Эти данные еще менее точны, чем статья в «Википедии». См.: http://www.mideastweb.org/hamashistory.htm (информация от 20 ноября 2009 года).

2

Первый угон самолета ООП был совершен 23 июля 1968 года, когда активисты НФОП захватили пассажирский самолет «Боинг-707» израильской авиакомпании EL-AL и перенаправили борт в Алжир. Более десяти израильских пассажиров и десять членов экипажа были взяты в заложники. Жертв удалось избежать. Спустя четыре года были убиты одиннадцать израильских спортсменов во время теракта на Олимпиаде в Мюнхене. Ответственность за теракт взяла на себя ООП. 11 марта 1978 года бойцы ФАТХ высадились к северу от Тель-Авива, захватили автобус и открыли стрельбу по автомобилям, проезжавшим по Прибрежному шоссе. Тридцать пять человек было убито, около семидесяти получили ранения.

Организация с легкостью вербовала новых членов в среде палестинских беженцев, которые составляли около двух третей населения Иордании. Благодаря финансовой поддержке арабских стран ООП стала более влиятельной силой, чем полиция и армия Иордании. События происходили незадолго до того, как лидер ООП Ясир Арафат основал Палестинскую автономию и принял на себя руководство страной.

Король Иордании Хусейн вынужден был действовать незамедлительно и решительно в противном случае он мог потерять власть. Я был удивлен, спустя годы узнав от секретных служб Израиля, что в тот период король Иордании вступил в тайный альянс с руководством Израиля в противовес другим арабским странам, которые стремились уничтожить Израиль. Такое решение, конечно, казалось вполне логичным: король Хусейн не мог защитить свой трон, а Израиль не мог держать под контролем протяженную границу между двумя государствами. Но если бы эта информация всплыла на поверхность, она была бы равносильна для короля политическому самоубийству.

Так, в 1970 году, не дожидаясь момента, когда ООП возьмет власть в свои руки, король Хусейн приказал ее лидерам и бойцам убираться из страны. Когда они отказались подчиниться, он выдворил их — с помощью оружия, поставленного Израилем в ходе военной кампании, получившей известность под названием «Черный сентябрь».

Журнал Time цитировал выступление Арафата перед арабскими лидерами: «Идет кровавая резня. Тысячи людей погребены под обломками. Тела их сгнили. Сотни тысяч жителей остались без крова. Наши мертвые лежат прямо на улицах. Голод и жажда убивают оставшихся в живых детей, женщин и стариков» («The Battle Ends; The War Begins», Time, October 5, 1970).

Король Хусейн не остался в долгу у Израиля. В 1973 году он предупредил Иерусалим о подготовке арабской коалиций во главе с Египтом и Сирией к вторжению на территорию Израиля. К несчастью, Израиль не воспринял это предупреждение. Вторжение стало Войной Судного дня, и неподготовленный к нападению Израиль понес тяжелые потери. Этот секрет я также узнал от израильтян.

После кампании «Черный сентябрь» уцелевшие члены ООП бежали в Южный Ливан, еще не оправившийся от последствий тяжелой гражданской войны. Здесь организация предприняла новую попытку захвата власти. ООП растет численно, набирает мощь и вскоре становится по существу государством в государстве.

Со своей новой базы ООП ведет войну против Израиля. Бейрут был слишком слаб, чтобы положить конец бесконечным обстрелам и ракетным атакам, направленным на израильские северные поселения. В 1982 году Израиль вторгся в Ливан и за четыре месяца выбил с его территории силы ООП. Арафат и около тысячи бойцов были сосланы в Тунис. Но даже в изоляции ООП продолжала свои нападки на Израиль и сумела собрать боевое крыло на Западном берегу и в секторе Газа.

3

«Arafat’s Return: Unity Is ‘the Shield of Our People’» New York Times, July 2, 1994, http://www.nytimes.com/1994/07/02/world/arafat-ingaza-arafat-s-return-unity-isthe-shield-of-our-people.html (доступ от 23 ноября 2009 года).

4

Leonard Cohen, «First We Take Manhattan» copyright © 1988 Leonard Cohen Stranger Music, Inc.

5

Israeli Ministry of Foreign Affairs, «Suicide and Other Bombing Attacks in IsraelSince the Declaration of Principles (September 1993)»; The Palestinian AcademicSociety for the Study of International Affairs, Jerusalem, «Palestine Facts — Palestine Chronology», 2000, http://www.passia.org/palestine_facts/chronology/2000.html.

См. также: http://www.mfa.gov.il/MFA/MFAArchive/2000_2009/2000/11/Palestinian%20Terrorism-%20Photos%20-%20November%202000.

6

Еще одно подтверждение этой связи появилось в следующем году, когда Израиль вторгся в Раммалу и напал на штаб-квартиру Арафата. Среди прочих документов был обнаружен счет, датированный 16 сентября 2001 года, поступивший от «Бригады мучеников Аль-Аксы» генералу Фуаду Шубаки, руководителю финансовому финансовой службы Палестинской автономии. Боевики просили возместить расходы на взрывчатку, использованную в израильских городах, а также просили денег на изготовление новых бомб и покрытие расходов, связанных с террористической деятельностью смертников (Yael Shahar, «Al-Aqsa Martyrs Brigades — A Political Tool with an Edge», April 3, 2002, International Institute for Counter-Terrorism, IDC Herzliya).

7

Leonard Cole, Terror: How Israel Has Coped and What America Can Ijearn (Bloomington: Indiana University Press, 2007, 8).

8

«Obituary: Rehavam Zeevi», BBC News, October 17, 2001, http://news.bbc.co.uk/2/hi/middle_east/1603857.stm (информация от 24 ноября 2009 года).

9

«Annan Criticizes Israel, Palestinians for Targeting Civilians», U. N. Wire, March 12, 2002, http://www.unwire.org/unwire/20020312/24582_story.asp (доступ от 23 октября 2009).

10

European Union, «Declaration of Barcelona on the Middle East», March 16, 2002, http://europa.eu/bulletin/en/200203/il055.html.

11

Любопытное замечание о полковнике Джибриле Раджубе. Этот человек занимал пост главы службы безопасности на Западном берегу. Используя свое служебное положение, он создал собственное маленькое «королевство» и требовал от офицеров королевских почестей, словно он был наследником престола. Я видел, как его столик для завтрака прогибался под тяжестью пятидесяти различных блюд, приготовленных только для того, чтобы показать окружающим важность хозяина. Я также видел, что Раджуб был груб и бездушен и вел себя скорее как гангстер, нежели как лидер. Когда Арафат арестовал лидеров и членов ХАМАС, Раджуб пытал их без милосердия. Несколько раз ХАМАС грозился убить Раджуба, что вынудило его купить бронированную машину. Даже у Арафата не было такой машины.

12

Associated Press, «Palestinian Bombmaker Gets 67 Life Terms», MSNBC, November 30, 2004, http://www.msnbc.msn.com/id/6625081/.

13

Danny Rubinstein, «Hamas Leader: You Can’t Get Rid of Us», Haarefy http://www.haaretz.com/hasen/pages/ShArt.jhtml?itemNo=565084&contrassID=2&subContrassID=4&sbSubContrassID=0.

14

«Israel Vows to ‘Crush’ Hamas after Attack», Fox News, September 25, 2005, http://www.foxnews.eom/story/0,2933,170304,00.html (доступ 5 октября 2009 года).

Content

Мосаб Хасан Юсеф

Сын ХАМАС

Предисловие к русскому изданию

Карта Израиля и оккупированных территорий

От автора

Предисловие

Глава первая ПЛЕННИК 1996

Глава вторая ЛЕСТНИЦА ВЕРЫ 1955–1977

Глава третья «БРАТЬЯ-МУСУЛЬМАНЕ» 1977–1987

Глава четвертая И ПОЛЕТЕЛИ КАМНИ 1987–1989

Глава пятая БОРЬБА ЗА ВЫЖИВАНИЕ 1989–1990

Глава шестая ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЯ 1990

Глава седьмая РАДИКАЛ 1990–1992

Глава восьмая РАЗДУВАЯ ПЛАМЯ 1992–1994

Глава девятая ОРУЖИЕ зима 1995 — весна 1996

Глава десятая СКОТОБОЙНЯ 1996

Глава одиннадцатая ПРЕДЛОЖЕНИЕ 1996

Глава двенадцатая «НОМЕР 823» 1996

Глава тринадцатая НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯТЬ! 1996

Глава четырнадцатая БУНТ 1996–1997

Глава пятнадцатая ДОРОГА НА ДАМАСК 1997–1999

Глава шестнадцатая ВТОРАЯ ИНТИФАДА лето-осень 2000

Глава семнадцатая ПОД ПРИКРЫТИЕМ 2000–2001

Глава восемнадцатая ОСОБО ОПАСЕН! 2001

Глава девятнадцатая БОТИНКИ 2001

Глава двадцатая ПОЙМАННЫЙ ЛЕТО 2001

Глава двадцать первая ИГРА лето 2001 — весна 2002

Глава двадцать вторая «ЗАЩИТНАЯ СТЕНА» весна 2002

Глава двадцать третья И БОГ МЕНЯ ХРАНИЛ лето 2002

Глава двадцать четвертая ЗАЩИТА И ОПЕКА осень 2002 — весна 2003

Глава двадцать пятая САЛЕХ зима 2003 — весна 2006

Глава двадцать шестая ВИ´ДЕНИЕ ХАМАС 2005

Глава двадцать седьмая ДО СВИДАНИЯ! 2005–2007

ЭПИЛОГ

ПОСТСКРИПТУМ

Действующие лица

Словарь

Хронология событий

Примечания

Комментарии