Александръ Дунаенко

ТЮЛЬПАНЫ

Тюльпаны

Степь весной, весной ранней – это серое однообразие под небом, которое, меняя к тёплому свои оттенки, готовится к лету. Кое-где сугробы нерастаявшего снега. Ручьи, жаворонки. Внезапные холода с ветрами, которые заставляют забыть, какое время года на дворе. На простой легковой машине прогуливаться в этот серый революционный период чревато неожиданными осложнениями. Нужен, как минимум, джип. Потому что можно въехать в незаметную, подсохшую сверху, грязь и застрять. И никто тебя не выручит, не спасёт. И нет в это время никаких полевых работ, и встретить дурака с трактором, который просто так, подобно вам, прогуливается по степи, практически невозможно.

И не нужно в это время туда ездить.

А нужно подождать недельку – другую. Когда верхний слой земли уже прогреется не сиюминутно, а по-настоящему. Когда протянутся сквозь него тонкие мягкие иголки ослепительно зелёной травы. Когда расцветут и увянут, сгорят на солнце мелкие жёлтые цветы, которые в этих краях называют подснежниками.

Когда на смену им вдруг появятся неожиданно и ярко, тысячи упругих стеблей с бутонами, в которых заключены все цвета радуги – это Его Величество Тюльпан пришёл вознаградить монотонные пространства за долгие месяцы серого, незаметного существования.

И вот уже тогда в степь нужно выехать непременно. Потому что степь, усыпанная тюльпанами – это зрелище, которое ничем не возможно заменить. Это безумная, фантастическая красота всего на несколько дней. К примеру, Венеция – она Венеция 365 дней в году. И Лувр. И морды на острове Пасхи. А тюльпан в степи – всего на мгновение. Он – праздник степи, её карнавал. Появление тюльпана – это торжественное открытие весны.

Раскрывшийся бутон излучает необъяснимую радость. Чему радуется? Чего ожидает получить взамен? Знает ли, что он – всего лишь цветная вспышка и сидеть потом его луковичке под землёй целый год, до весны следующей. Знает ли он про такую свою жизнь – всего несколько дней в году?

В бескрайней, почти безлюдной, степи, для кого он так красив? Как будто какой сумасшедший художник из года в год гениально рисует одну и ту же картину. Потом смотрит, как она гибнет, стремительно выгорает на солнце. Картина ни для кого. И этому ненормальному абсолютно всё равно, увидит ли его творение человеческий зритель. И как её оценит.

Наш степной тюльпан, тюльпан Шренка, занесён в Красную Книгу. Был в степи такой случай. Мне рассказывал старый целинник. Распахивали они тогда, в 50-х, направо и налево, целинные земли. И днём приходилось пахать, и ночью. И вот однажды выехали с бригадой в ночную смену. Грохот, пыль, зажжённые фары. Битва за посевную. И тут головной трактор выехал на пригорок и остановился. Впереди в свете фар вдруг возникло поле, усыпанное цветами немыслимой красоты. Тюльпаны всех цветов радуги вспыхнули из темноты и ударили по глазам неожиданным, беззащитным, праздником. Остановились трактора. Замерли, оглушённые цветом и красотой, механизаторы. Оседала пыль. И цвели тюльпаны.

– Ну, чего стоим, – сказал бригадир. Работать надо. Давайте по машинам. Нехотя разошлись. Взревели дизеля. И тут молодой парнишка, целинник из Подмосковья, дал по газам, выехал вперёд и загородил дорогу всем. Выпрыгнул из трактора, поднял руки вверх, освещённый десятками фар, закричал: – Стойте! Сюда нельзя! Здесь же ТЮЛЬПАНЫ!

Не он один. Наверное, все понимали, что делают что-то неправильно. А может, и не все. Потому что пахать целинные земли, не обращая внимания, кто на них живёт, приказала Партия. А Партия не может ошибаться.

Бригадир опустил глаза и сказал: – У нас полстраны перестреляли, да в лагерях сгноили, а ты – тюльпаны, тюльпаны… Бригадир был из Ленинграда. Но уже двадцать лет жил в этих диких степях. И поле перепахали. Мальчишка плакал…

…

Выехать за город, посмотреть на тюльпаны, нарвать букетик – мероприятие духовное. Эстетическое. Но всё-таки – противоестественное, если не пригласить посетить тюльпаны красивую женщину. Например, в театр можно сходить и одному. Но туда идут с красивой женщиной, иначе искусство не будет восприниматься, усваиваться полноценно. Нужен катализатор – красивая женщина.

А некрасивых женщин не бывает. Есть любимые и остальные. Их, остальных, субъективно и произвольно делят на красивых и некрасивых. Поскольку на вкус и цвет найти единомышленника трудно, то и понятие красивая-некрасивая становится растяжимым до границ пристрастий и слабостей определённого субъекта.

Ты у меня красивая, потому что я по тебе и сохну и дохну. Для других, может, и обыкновенная.

Да, ты и боль моя и восторг, про который говорят – ни в сказке сказать, ни – пером описать. Почему боль – потому что ты замужем. Ты не могла быть незамужем – прекрасный характер, замечательная хозяйка, привлекательная – мужчины на улице заглядываются, останавливаются, долго смотрят вслед. Особенно летом, когда из-под расклешённой короткой юбочки выглядывают смуглые, зацелованные мной до всех пределов, ножки.

А город наш ветреный. Ну, никак не уберечься, чтобы порыв тёплого летнего воздуха не дунул вдруг на голые твои ноги снизу, под мини-клёш, и тогда замирают от приятной неожиданности, попавшиеся на твоём пути и желторотые юнцы, и бесполые старцы. Безотказно действующий эффект Мэрилин. Говорят, режиссёр, на съёмках знаменитой сцены нервничал: трусики актрисы чересчур просвечивали, и он требовал, чтобы она надела сверху ещё одни. Дурак. Чересчур не бывает.

Ты никогда не создавала из своего белья серьёзных оптических препятствий для пытливого мужского глаза. Во-первых, потому что – ведь жарко же!..

Твои ноги – это что-то особенное. Безрастительные. Тёплый мрамор. Коротенькие волосы только там, где ноги почти соединяются, и остаётся небольшой горизонтальный промежуток. Маленькая плоская вершина трапеции, которая хорошо заметна со стороны, когда ты стоишь напротив, в своём лёгком, полупрозрачном, платье.

«И в том краю есть промежуток малый. Наверно, это место для меня…».

Я не знаю, почему ты приходишь на свидания со мной. Всё у тебя есть и жизнь устроена. И в интимной жизни, как удалось вычислить по обрывкам фраз, у тебя всё в порядке. Более, чем. И тебе никогда это особенно и не было нужно. Был, правда, случай…

Позвонила – голос какой-то странный. Нужно встретиться. И, чем скорее – тем лучше. Конечно, всё бросил, прыгнул в машину и – в режиме ралли, к условленной точке. Стал в тупичке, никому ниоткуда не заметный. Увидел свою женщину ещё издали. Шла как-то неуверенно, как во сне. Одета – как будто что делала на кухне, потом всё бросила и так вышла на улицу. Халатик, на босу ногу тапочки. Села в машину, тихо поздоровалась. Поехали за город. Одна рука на руле, другая – к тебе. От тапочка по внутренней стороне гладкой ножки вверх, под халат. Осторожно. Бесстыдно. Пуговицы, кажется, расстегиваются сами. Одновременно смотрю на дорогу, торможу, переключаю передачи. Ох-х-х… Ты уже готова… И ещё как…

Провёл рукой по голове. Мягкие любимые волосы. Пальцами коснулся губ. Они приоткрылись, мокро обхватили мои пальцы. Захватили глубоко, как леденец, медленно дали выскользнуть, потом захватили снова… Я бросил руль и потянул книзу молнию на брюках. Пальцы изо рта вытащил и тихонько попытался наклонить твою голову к себе, туда, где, вырвавшись из тесных джинсов и распрямившись, в невыносимом желании торчал мой суверенный друг. Он ещё более напрягся и обезумел, потому что ощутил твой взгляд.

Торможу, переключаю передачу, здесь спуск и поворот…

Ты легко подалась давлению моей руки, наклонилась…

Я смотрю на дорогу, мне нельзя отвлекаться, я почувствовал – горячие твои губы накрыли, обволокли меня, я погружаюсь в них глубже и глубже, ты жадно меня в себе утопила… Не увлечься бы, не сорваться… Иначе – к чему эта вся поездка? А тут ещё эти ямы, колдобины. Машину кидает, мокрый задубевший ствол то выскакивает у тебя изо рта, то вдруг грубо, рывком уходит вглубь, так, что губы твои касаются металлических зубочков расстёгнутой молнии. Боюсь повредить тебе гортань. О себе как-то не думаю. Хотя на этом участке дороги, на какой-нибудь кочке, гильотинка может буднично клацнуть. И тогда всё – конец всей моей мужской жизни…

Ты стонешь, но не бросаешь. Выражение «гортанные крики» пришло, наверное, отсюда…

Да, нужно свернуть направо… Мы останавливаемся в лесопосадке. Всё. Можно не спешить. Ведь мы уже приехали. Хотя – нет. Невдалеке, под карагачом, уже стоит зелёный «жигули-комби».

Даже днём, среди недели, не протолкнёшься…

Отъезжаю дальше, в глубь посадки. Теперь всё. Даже если в трёх метрах ярмарка – с места не сдвинусь.

Я целую свою милую. Халат распахнут, лифчик и трусики, как будто кто на тебе переворошил – смяты, скомканы, и они уже ничего не прикрывают. Это всё я? Ничего не помню. Подожди ещё минутку… Сейчас я буду любить тебя, и любить долго…

А потом ты лежала, и, запрокинув голову, смотрела в небо. И тогда ты сказала: «Я видела в небе ангелов…».

Как можно называть это грехом?… Не пожелай жены ближнего… А какой он мне ближний?…

И я пригласил тебя на тюльпаны. Кого же ещё? Вырвалась, нашла время. У меня всё та же старенькая «Нива». Соблюдая все правила конспирации, жду тебя у «Гастронома». Ты выходишь из толпы и ловишь случайную машину – меня. Как только сердце не выпрыгнуло из груди, когда тебя увидел! По пути пришлось сделать остановку у киоска. – Сейчас, – говорю, – возьму сигареты и жвачку. Когда снова сажусь за руль, ты улыбаешься: – Ну, что ты суетишься, сегодня можно обойтись без презервативов… Я чуть не покраснел. Откуда догадалась?

А тюльпаны у нас недалеко, за городом. Проезжаешь мусорные свалки, брошенные заводские цеха, пустыри – и вдруг оказываешься в чистом поле. Пологие холмы до горизонта, как застывший океан. Сероватый фон от высохших прошлогодних трав и – неожиданная роскошь – тюльпаны. Они здесь практически в полном наборе своего разноцветья – белые, жёлтые, алые, розовые…

«Ниву» останавливаю на пригорке. Тепло. Слабый ветерок. Помогаю тебе выйти из машины. Машина высокая, можно получить удовольствие от того, как из своей короткой юбочки ты выдвигаешь ногу, чтобы достать далёкую землю. И я получаю это удовольствие.

Тюльпаны уже здесь, под ногами. Прежде, чем начать тебя целовать, – а я ведь буду тебя сегодня целовать? – я наклоняюсь и срываю несколько цветков. Подаю тебе – слышишь, как пахнут? Это особенное удовольствие – срывая тюльпаны, собирая их в букет, периодически подносить их к лицу, чтобы услышать их удивительный запах.

От цветка к цветку можно уйти незаметно очень далеко. Я касаюсь твоей руки. Обнимаю за талию. При случае – прячу лицо в твоих волосах. Что лучше – аромат тюльпана, или этот родной, от которого едет крыша, запах твоих волос?…

Оглянулись – наша «Нива» на пригорке уже кажется маленькой игрушкой.

Когда влюблённые касаются друг друга, они не просто касаются друг друга. Идёт взаимное считывание информации о том, как данную минуту, мгновение относится к тебе твой любимый человек. Внимательное, пристрастное, до самого тонкого оттенка чувств. Вопрос, который у влюблённого человека требует постоянного ответа: а любят ли меня ещё? И – как? От этого зависит куда, в каком направлении, будут дальше развиваться отношения. И будут ли?

И вот мне что-то стало как-то не так. Не сказать, что от моей милой веяло холодком, или она от меня отстранялась. Нет. И смеялась она, как всегда. И прижималась телом. И оделась таким пронзительным образом, что временами даже не ощущалось действия гравитации.

Я спросил, я начал издалека, – как там, мол, семья, как сынишка. Оказалось, всё хорошо. Ходит в садик, учится говорить «Р-р-р». Позавчера, в гостях, попросили его сказать «трактор». Хитрец, решил не напрягаться, сказал «К-700». А муж? Ну, что – муж… Работает. Бегает, всё для дома достаёт.

Муж – это отдельная песня. Насколько мне удалось вытянуть из моей любимой информации о нашем муже, то это вообще какой-то супер. Мечта каждой женщины. Любит. Хорошо зарабатывает. От сынишки без ума. В постели изобретателен и неистов. И на вид не какой-нибудь Баркильфедро, а весьма презентабельный, пришлось как-то по делам встречаться.

Ну, так что муж? – спрашиваю. – Ничего, работает. – И – всё? – спрашиваю опять. – Что ты имеешь в виду? – Ну, вот это… И оба мы понимаем, о чем я. Хотя ты ещё несколько минут пытаешься уйти от прямого ответа. Потом – Ну, да, было. Да, сегодня. Прямо перед тем, как нужно было бежать к «Гастроному». Он будто чувствовал. Всё крутился вокруг, крутился. Опоздал на важную встречу…

Ну и ладно. Пустяки, дело житейское. Действительно, куда уж тут денешься. Никуда не денешься. Идём обратно к машине. Да я не расстроился. Наступил на один тюльпан, на другой. В салоне разложил сиденья, оборудовал наше внебрачное ложе. А вот ты уже и без верхней одежды. В нижней – моей любимой. – Снять, или пока пусть? – спрашиваешь ты. – Пока пусть, – смотрю, провожу рукой по волосам, целую плечи.

Один – красный тюльпан, просовываю за перемычку между чашечками бюстгальтера. Другие цветы – по одному под резиночку плавочек. Сквозь тонкую ткань просвечивают их стебли. И дорогие твои тайны.

Белый, малиновый, жёлтый, сиреневый… А что? Властитель Персии златой позволял ли себе такую роскошь – украсить любимую тюльпанами? Позволяют ли себе властители иметь любимых? А, если любимая замужем? То тогда властитель позволяет себе отрубить мужу голову. Не знаю, будь властителем я, я бы начал не с головы…

Я целую тебя и, заглянув в глаза, спрашиваю – Ну что, поедем? Ты не знаешь, что сказать. А я знаю. Ну, не зверь же я всё-таки. Там эта, влюблённая в тебя долбёжная машина, вышибла из тебя все соки, а теперь я возьмусь тут тебя добивать. Человек – существо материальное, биологическое. Со своим ресурсом, запасом прочности. Способностью уставать, на– и пресыщаться. Духовные силы и красивые чувства могут появиться в человеке тогда, когда у него ничего не болит, когда он не голоден, когда его не мучает желание отдохнуть, выспаться. И губы готовы целовать вновь, когда отдохнули от предыдущих ласк. Иначе у поцелуев другой вкус.

Мы ехали обратно в город. Ты сидела на заднем сиденье, молчала и лохматила рукой мои волосы.

Созвонились через неделю. Ты позвонила мне сама. Звонкий любимый голос спросил меня, как дела. Я услышал твой голос и сказал, что дела у меня идут хорошо, просто замечательно. Что я готов заехать, а ты сказала, что уже ждёшь на новом условленном месте. Ты сказала, что звонишь из автомата и ещё – что очень по мне скучала. И соскучилась. В общем, набор таких обыкновенных, почти одинаковых, слов.

Мы приехали туда, где неделю назад вовсю цвели тюльпаны. Их уже не было. Как будто их не было никогда. Но мне казалось, что всё поле усыпано цветами. И небо.

На этот раз ты была только моей. Твоё дыхание, глаза, твоё тело не обманывали меня. Я знаю. Я бы почувствовал…

Первая любовь

Первая любовь… Да, случается такое. Один раз. Первая любовь не бывает два раза. Как и нельзя потерять два раза невинность. Всё это даётся нам в жизни только на один раз.

Бывают потом любви и вторые и следующие. Которые, может, даже, чем Первая, лучше в десять раз.

Только Первая, какая уж она ни была, никогда не забывается.

И для Первой нет никаких исключений. Она не может выглядеть безоговорочным подарком. Что, мол, если Первая – то всё в ней самое лучшее. К Первой никаких снисхождений.

«Любовь зла – полюбишь и козла» – это и к Первой любви может относиться.

Мою первую любовь звали Сабина. Познакомились совсем неожиданно: ехали в лифте, застряли. Было время поговорить. Даже попереживать: сидели мы в лифте часа три, Сабине захотелось в туалет. Она вначале стала разговаривать со мной невпопад, потом созналась в проблеме. Я пробовал её отвлекать. Пока девушка переминалась с ноги на ногу, приседала, сжимая колени, я кричал, танцевал, прыгал. Наконец, лифт пошел, и трагедии не случилось.

Оказывается, Сабина жила напротив моего дома, в десятиэтажке. Странно, что я не замечал её раньше: девушка она была заметная, ростом почти с меня, красиво одевалась.

И теперь я, выглядывая в окно, мог наблюдать, как она выходит из подъезда и бежит, цокая каблучками по тротуару, в свой медицинский институт. (В лифте я её спрашивал, не приносит ли Сабина домой руки, ноги и прочие части человеческих тел, чтобы учить уроки. Много ещё смешного я у неё спрашивал. Может, потому ей так нестерпимо и захотелось в туалет).

Как-то совсем незаметно, вошло у меня в привычку, подолгу сидеть у окна и ожидать, когда из дома девушка выйдет. Когда – возвратится.

Ну, нет, я был не какой-то инвалид, который сутками напролёт мог сидеть у окна и наблюдать, как день сменяется ночью. Просто… я… в свободные минуты у окна задерживался… А, вдруг?…

И, случалось, мне везло: открывалась дверь подъезда, и я видел её, девушку моей мечты…

Редко когда уже на первом свидании удаётся достигнуть той степени интимности, какая случилась у нас с Сабиной. При встречах мы теперь всегда улыбались друг другу, как близкие люди. Я часто стал «случайно» сталкиваться с милой девушкой то у подъезда, то на пути к нашим, стоящим друг напротив друга, домам…

Обычно единственный для нас в мире человек находится где-то рядом. Да, в соседнем доме, на ближайшей, через дорогу, улице. В одном классе, школе. Если деревня, то – в одной деревне.

Единственный в мире самый родной и любимый человек – рядом, в деревне. Вокруг несколько миллиардов народонаселения, вариантов тьма. Но никому эти варианты не нужны. Потому что родной, любимый, единственный – вот он, рядом!..

Я смотрел на Сабину издали и совсем вблизи и думал, что – да! Вот он, человек, который… которая… самая красивая! Самая лучшая! Самая-самая!..

Когда я «случайно» встречал Сабину, я сам не верил своему счастью. Что вот она остановилась, разговаривает со мной, мне улыбается.

И мы с ней стали ходить в кино и в кафешки.

Но только кажется, что всё получилось так просто.

Я до этого с девчонками не имел никаких отношений. Всё, чего я достиг в своём «воспитании чувств», так это пять лет издали смотреть на Маринку Огневу, лучшую ученицу и первую красавицу в нашем классе.

Потом после девятого класса она ушла учиться в кооперативный коллеж, и на этом моя такая с ней любовная связь оборвалась.

Никаких касаний, никаких там – за ручку подержать. Ничего этого не было. Я и помыслить не мог, что Маринку можно трогать, целовать. Если я случайно в классе встречался с ней глазами, то внутри меня всё вспыхивало и потом ещё не тухло весь день, хотя и уроки уже давно кончились, и Маринка давно ушла к себе домой, как и я – к себе.

И вот тут Сабина! Чернобровая и черноглазая. Стройноногая и в ярких платьицах. А какие чулочки, какие туфельки! А какие… Губы!.. И – запросто со мной, с обыкновенным, разговаривает. Смеётся на каждом с нашим с ней шагом. Ах! Видать, я ей понравился! Чего представить было невозможно, но – я же видел это своими глазами! Да, конечно, нравлюсь! И слушает Сабина меня с интересом. И соглашается со мной, куда попало, ходить.

Я не хотел особо заглядывать в будущее. Мало ли что там, в этом будущем, могло произойти. Я жил сегодняшним днём. Который с утра до вечера был наполнен незнакомым счастьем. И хотелось только, чтобы такой же день был и завтра. И послезавтра.

И, казалось, причин, чтобы это моё счастье продолжалось бесконечно, не могло случиться никаких.

И события развивались.

Во-первых, была весна. Лучшее время года. Летом комары, да мухи. Осень – приготовление к спячке. Зима – вообще время тёплых одеял, одежд, анабиоз. А весна – это праздник и природный и всенародный. Растаивают белые снеги, появляется трава, в гулких влажных вечерах слышно, как набухают и лопаются на деревьях почки.

А потом наступает всеобщее цветение – ужас для аллергиков, но радость для остального мира.

Как будто распахиваются двери огромного магазина с дорогим парфюмом и всё это – совершенно бесплатно!

Липы, акации, сирень, одуванчики, девушки – всё цветёт и пахнет!

Когда мы впервые встретились с Сабиной в лифте, было ещё довольно прохладно. Но потом пришёл месяц май, и вся девичья милитаристская атрибутика обнаружила себя во всей своей неотразимой мощи. Я увидел, кроме милого личика ещё и хорошенькие ножки и… чудные холмики, весьма заметно приподнимавшие ткань кофточки.

И тут уж я разглядел и все её чулочки, и все туфельки.

Влюблённый человек должен быть смелым.

Ему нужно как-то в своих интересах и симпатиях продвигаться вперёд. Любовь – такое дело, что никак нельзя оставаться на достигнутом.

Достижения, правда, у меня были ещё довольно скудными, но они были: мы уже, чисто по-дружески, по-товарищески, встречались с Сабиной, я даже осмелился как-то взять её за руку. А потом пошёл ещё дальше: стал её пожимать, поглаживать. Принимающая сторона не возражала. И часто я слышал ответное пожатие, отчего на мгновение обе мои ноги неслышно отрывались от земли.

Потом наступало незаметное, неслышное, плавное приземление.

Внутренний голос подсказывал, что нужно бы уже делать и следующий шаг, как-то надо бы попробовать и… поцеловаться!..

И я выбрал этот момент!

И я опять поразился тому, как удивительно всё у меня получилось. Сабина не обиделась, не отстранилась. Она, напротив, удобно приоткрыла мне навстречу губки. И я вдруг узнал наслаждение, совершенно неземное. Наверное, там, где рай, там все обязательно целуются. Возможно, без конца. Потому что это такое счастье!..

Поцелуй захотелось повторить. Потом ещё, ещё… Я себя остановил с трудом. Нельзя девушке надоесть, как бы приятно самому себе это всё ни было.

Впервые в этот вечер я подумал: «Всё, участь моя решена. Я – женюсь!».

А какой замечательный был фон!

Вообще, если говорить о первых поцелуях, то фон может быть абсолютно любой. Хоть вид на Елисейские поля, хоть коровий зад в сарае – для первого поцелуя он не имеет никакого значения. Что бы ни было, что бы ни присутствовало там, на втором плане, это обязательно бывает необыкновенно, волшебно и неповторимо. И вспоминается всю жизнь.

Слава, Богу, судьба во время моего первого поцелуя не подарила мне для фона никакой экзотики.

Всё было обычно и, может, потому, особенно прекрасно.

Я же говорил уже – был месяц май. Что уже само по себе праздник жизни. Цвела сирень, и мы шли с Сабиной среди деревьев в маленьком сквере. Возникла пауза, которая требовала какого-то своего, особенного разрешения. Мы уже сообщили друг другу все новости, я пересказал Сабине все свои новые шутки, мы вместе им порадовались. Пауза зависла. Она даже зазвенела, стала давить…

Я почувствовал себя на пятнадцатиметровой вышке в бассейне, когда необходимо прыгнуть, однако сдерживает, назовём это – здравый смысл. Но пути назад нет…

Я стоял рядом с Сабиной, у меня слегка кружилась голова, но я протянул руку к её тёплой сквозь платье талии, осторожно привлёк девушку к себе. Опять-таки, со всей возможной деликатностью, к себе её прижал и услышал удивительные рельефы её тела, и… руки Сабины тоже обхватили меня.

А лицо обратилось ко мне навстречу…

К себе домой я шёл в состоянии угара, опьянения, во мне играли прекрасные музыки. Я полной грудью вдыхал в себя запахи цветущего мая, мне казалось, что я слышу прикосновения лучей далёких звёзд.

Семнадцать лет… Я жил ещё с родителями. Это те люди, которым обо всём полагается узнавать в последнюю очередь. Но никак нельзя было мне скрыть своего сияющего лица. И я не мог делать тайны из такого моего счастья. Хотелось с кем-то поговорить, поделиться вдруг найденным сокровищем. Единственный друг уже был в армии. А больше рассказывать было и не кому. Поэтому родителям проговорился.

Принцесса! Сокровище! Ангел! Красавица! Вообще – совершенство!..

Я стал остро различать запахи этой первой своей весны. С её одуванчиками, сиренью, тюльпанами и пастушьими сумками. И, одновременно, мог не заметить, какого вкуса мамин суп или картошка, потому что мыслями был там, на седьмом небе. Где не нужно ни борщей, ни шоколада, где только любовь и прекрасная музыка.

Что я тогда знал о любви! Я только подошёл к Древу познания Добра и Зла, я только надкусил яблоко, протянутое мне этим удивительным существом – Евой…

И мы однажды сидели глубокой ночью на скамеечке. Кусты акации скрывали меня и Сабину. Мы уже столько раз поцеловались, что захотелось чего-то ещё. Не знаю, как Сабине, но мне захотелось. Я решился попробовать расстегнуть ей кофточку. Чтобы потрогать грудь, о которой у меня было представление только через одежду. И, когда мои руки запутались в лифчике, Сабина, улыбнувшись, мне помогла. И…

Нет, вы не понимаете! Вы не представляете, что это такое – девичья грудь! Это какое-то волшебное место у девушки! И нежность в ней. И беззащитность. И – мудрость. И портал в какое-то неведомое пространство, куда попадаешь, когда целуешь сосок, когда берёшь его в губы…

Что просыпается в нас (помимо, конечно, желания), когда мы прикасаемся к груди девушки, чего мы пытаемся вспомнить? Грудь матери, которая была нашей первой радостью? Этот огромный поток любви, который исходил к нам от самого близкого человека, когда нас прижимали к этой груди, когда нам улыбались, когда, с безгласными нами, уже разговаривали?…

Я забирал в рот нежный сосочек Сабины, пребывал в астрале и снова думал о том, что, конечно, женюсь. Потому что Сабина мне так доверилась. И она, хотя и не говорила об этом вслух, но любит меня встречно. Уж тут никаких сомнений и комментариев.

И я уже никогда и ни на кого не смогу посмотреть. Все девушки мира мне сделались неинтересны.

Сабина… Сабина…

Думал ли я, что с моей девушкой возможно и ЭТО?…

Конечно, думал.

Но мысли не допускал.

Я и так был настолько переполнен своим счастьем, что думать о новых вершинах просто не решался. Нужно было осмыслить хотя бы то, что уже произошло. И я ходил целыми днями, а ночами ворочался без сна и – осмысливал, осмысливал…

Тёплые ночи июля подарили моим рукам новые территории на теле Сабины, я радовался, что любим, и мир вокруг казался мне совершенным.

Говорил ли я, что Сабина была меня старше? Да, старше. На несколько лет. Мне семнадцать, а ей – больше. Поэтому в наших отношениях как-то негласно установился мой статус ведомого. Ну, зеленоватый я ещё был.

А на рубеже двадцати лет разница в возрасте очень даже чувствуется.

Хотя мы с Сабиной вопроса этого никогда не обсуждали.

И у Сабины даже была уже своя квартира!

Раньше там жили бабушка, а теперь два кота – Мурчик и Шастик. Сабина жила с родителями, напротив моего дома. Потому что с родителями хорошо. А котов в пустой квартире в другом конце города регулярно ходила кормить.

Ну, или почти регулярно.

Однажды Сабина предложила пойти покормить котов с ней вместе.

Квартира не была совсем пустой. Там и стол, и кровать были.

И мы впервые с Сабиной целовались в кровати.

Сабина задёрнула шторы…

Мы лежали в кровати, шум улицы доносился в открытую форточку. Лето выдалось жарким, и мы ничем не укрывались.

Тому, что произошло, я ещё не верил. Потому что мне казалось, что такого вообще у меня с Сабиной не может быть никогда. Я этого хотел всегда, но думал, что этого не может случиться никогда. И вот…

Я уже испытал, познал наслаждение первым поцелуем. Я уже знал, как это приятно. Я сделал удивительное открытие: девичья грудь дарует оглушительный восторг от прикосновений к ней. И даже трудно сказать, что впечатляло меня больше – губы Сабины, или её грудь? Но внутренние мои голоса нашёптывали мне, что есть ещё и наслаждение другого, неизведанного мной, свойства. И что оно способно даже затмить все предыдущие мои ощущения.

Конечно, мне это уже снилось.

Конечно, я и сам пробовал что-то такое с собой делать, чтобы прийти в равновесие от юношеских мечтаний.

Скажу больше того – иногда перед свиданиями с Сабиной я делал это, чтобы не обнаруживать перед любимой откровенного к ней телесного влечения. Девчонки – они вроде ёжиков: только заметят, что их хотят, тут же выворачиваются наружу иголками, превращаются в колючий мячик. Нужно выждать. Чтобы у девушки вдруг сами собой зародились, возникли вопросы: – А, что это он не проявляет ко мне известных интересов? Почему не домогается? И – Ну, когда же?…

Я, конечно, не знал всей этой мудрости жизни.

Я настолько был влюблён в Сабину, что интуитивно старался избегать ситуаций, какие, на мой взгляд, могли её обидеть. И – примитивно дрочил накануне свидания, чтобы спокойно разговаривать с ней о кино, целоваться и, если и распускал слегка руки, то, видя сопротивление, не настаивал, легко себя останавливал…

Да, целоваться с девушкой в губы и грудь – это, конечно, замечательно. Но… слиться с ней телесно полностью!..

Когда это происходило, когда произошло у нас с Сабиной, я будто куда провалился… я потерял над собой всякий контроль…

…Я неловко раздевал Сабину посреди пустой комнаты. Она подняла руки вверх, чтобы легче куда-то туда, вверх, улетело её лёгкое платье. Сама расстегнула крючки на лифчике, хотя они были где-то далеко не спине, куда очень трудно доставать руками.

Потом над прохладным линолеумом она приподняла одну ногу, потом другую…

И разделся я. И мне совсем не было стыдно, что я совсем голый и Сабина, моя любимая, моя самая в мире красивая девушка Сабина, видит моё желание. И даже его почувствовала, когда я сделал к ней шаг, обнял…

А рядом уже стояла кровать…

Сабина, моя красавица Сабина лежала рядом со мной совершенно нагая. Лежала, не скрываясь, запрокинув руку за голову, и её прекрасные груди сосками чуть врозь смотрели в желтоватый потолок. И я мог уже не только смотреть на неё такую всю, но и – трогать. Всю. Где захочу. Где захочу – целовать…

Я повернулся к девушке, наклонился над лицом, прильнул к губам. Сабина как-то спокойно на поцелуй ответила. Но она не была здесь, со мной. Мыслями она находилась где-то далеко-далеко…

И она мне рассказала…

У Сабины уже была любовь. Да, у неё уже была своя первая любовь. Парнишка был старше. И, конечно же, жил по-соседству. Сабина вдруг заметила, что во дворе он обращает на неё внимание. И – откликнулась.

Что вполне естественно: пришла пора – она влюбилась…

И всё у неё с парнем было замечательно. Настоящая первая любовь. С поцелуями, ну, и, конечно, со всем остальным. И клялись друг другу в вечной любви и верности. И собирались пожениться, когда Сабина окончит школу и ей исполнится восемнадцать.

Парень ушёл в армию. Совсем ненадолго, на год. Есть у нас в стране для юношей и девушек такое испытание чувств. Как показывает практика, не все это испытание выдерживают. Возлюбленный почти сразу перестал отвечать на письма Сабины. Она ему писала каждый день. Иногда даже одно письмо утром, другое – вечером. Но письма как будто падали в колодец, у которого не было дна…

Поговаривали, что парень в армии женился на дочери командира. Ну, наверное, сил никаких не было терпеть. А, может, и любовь. Вторая. А, может, уже и третья. Не зря же у нас, у человечества, укоренилась эта традиция чувства наши нумеровать.

Но обычно любовь дальше одного не считают.

Была… Первая…

А потом уже, под какими номерами следующие – особого значения не имеет…

Ну, был у Сабины паренёк – ну и ладно. С кем не бывает. Со всеми бывает. Хорошо, что не из простого интереса, не по случайному стечению обстоятельств, а – по любви.

Что, конечно, обидно.

Лучше бы как-то случайно. Лишняя рюмка. Не было света в комнате, а рядом был мальчик. Без разницы, какой. Главное, что мальчик. Ну, и…

А тут – любовь, блин… Настоящая. Первая.

Я уже знаю, что это такое.

Это – как у меня сейчас…

Ну, на первой любви жизнь же у людей не останавливается.

Я думаю, что теперь Сабина уже любит меня. Хотя сама она мне об этом не говорила. А, разве уж так обязательно, чтобы говорила? Она целуется со мной.

И мы уже регулярно ходим с ней кормить кошек. Иногда даже случается, кошкам перепадает двухразовое питание.

За время наших с Сабиной отношений пушистые зверьки заметно раздобрели.

Признаваться ли в том, что информация о «первенце», в смысле, первом мужчине моей Сабины прошла мимо моих ушей и сердца? Если скажу, что, «да», то кто мне поверит?

Этот её первый член застрял у меня в мозгу, как заноза.

Я днём и ночью представлял себе, как это происходило «у них» в первый раз. Потом во все остальные.

Человеческие организмы все одинаковые. Иначе обучать будущих врачей в мединститутах не имело бы смысла.

И, в моей ситуации, совсем не обязательно было сильно напрягать фантазию. Достаточно взять любую порнушку, где девушка похожа на мою Сабину – и всё. Смотри в подробностях. Вот здесь этот жеребец её так. А здесь вот так.

Сабина в пору наших тесных отношений завязывала чёрные свои волосы сзади в «хвостик». И я нашел тупую немецкую порнушку, где девушка была такая же – «точь-в-точь», как моя Сабина, и с таким же хвостиком.

Я десятки раз прокручивал идиотскую запись, и сердце моё обливалось кровью.

Жеребец ставил «Сабину» на четвереньки, хватал её за «хвостик», тянул на себя, так, что голова девушки запрокидывалась, и засаживал ей со всего маху сзади свой нечеловеческий дрын. «Das ist fantastisch! Ja! Ja! Ja!..»…

Я гадал: – какой длины был член у моего счастливого предшественника? Какие были на нём трусы?

Мылся ли он в тот день или вечер, когда залазил на нашу Сабину?

Как она шла домой в тот первый день или вечер?

По внутренним поверхностям бёдер, наверное, стекала сперма, которую не удалось вытереть до конца. С капельками крови.

– «здравствуйте папамама» – проходила на кухню, пила чай… потом шла спать…

А потом они встречались ещё и ещё…

И я снова и снова прокручивал этот ненавистный немецкий видеоролик…

Ничего особенного. Обыкновенная ревность. Где есть любовь, там обязательно и ревность.

Я мучился, страдал, переживал, но ничем старался не выдать пожирающих меня изнутри безумных чувств.

Упрекать Сабину? В чём?

Пришла пора – она влюбилась.

Ты целуй меня везде,

Я ведь взрослая уже.

Если хочешь – это так просто

Завтра утром ты станешь взрослой

Ну, не этот её Мурзик, так другой какой-нибудь котяра обязательно бы подвернулся, заинтересовал бы вкусом первого поцелуя, стал бы трогать созревшее юное тело, которое уже ожидало, хотело мужских прикосновений. Оно уже хотело…

Ну, попался бы на тот момент я – был бы у неё я. И первая любовь. И всё первое остальное.

Хотя, я бы подвернулся вряд ли. Я был моложе.

И совсем неопытный.

Девушек всё-таки тянет к парням, которые уже что-то смыслят в этой жизни. Зачем сопляк, который вместо поцелуя неумело обслюнявит, потом начнёт торопливо искать на девушке резинки и застёжки. Что-то порвёт, что-то запутает. Потом кончит себе же в трусы, подышит рядом и уйдёт.

Ну, кому нужен такой Ромео?

Поэтому всегда лучше, надёжнее, спокойнее, если парнишка, хоть чуть, старше…

Чтобы он уже на ком-то потренировался рвать резинки и кончать в штаны…

*******************************************************

Незаметно наступила осень.

И вдруг Сабина пропала.

Она не отвечала на мобильный, её не было дома у родителей. И знакомую дверь, за которой находились родные уже мне кошки, никто не открывал.

С родителями Сабины я почти не был знаком. Не рассказывала им Сабина ни обо мне, ни о своём армейском друге. Родители обо всём должны узнавать последними. Зачем ломать установившиеся традиции? Я и не удивлялся, когда седоватый папа Сабины подозрительно рассматривал меня в полуоткрытую дверь и на все мои вопросы отвечал отрицательно.

Чувствовал он, видимо, во мне потенциального зятя и уже заранее испытывал соответствующую неприязнь.

Когда после моего очередного звонка в дверь папа Сабины интеллигентно пообещал спустить меня с лестницы, я перестал использовать дорогой сердцу адрес, как возможный источник информации о моей девушке.

Вечера я проводил в кафешке «Тоно-Бенге», что на углу улиц Рабочая и Марксистская. Надеялся Сабину увидеть там. В наш первоначальный конфетно-тактильный период мы заходили туда послушать музыку и съесть по кусочку мороженого, которое называлось «Как раньше».

Сабина не появлялась.

Но зато пришла как-то, протиснулась через молодёжную среду её подружка Оня. Простенькая такая, некрасивая. Маленькая. Оня скользила, бегала по мне глазами, избегая встретиться с моими напрямую. И Оня сказала, что Сабина будет выходить замуж. Её парнишка, та самая порнозвезда моих немецких видеороликов, вернулся из армии. Он всё объяснил Сабине. И они помирились. Если даже он и был виноват, то Сабина его простила. Потому что любит его и любила всегда.

– И потом, – ты же понимаешь, – сказала мне Оня, – Родик же её первая любовь…

Старая, как мир, история. Классика жанра. Такое случается на каждом шагу.

Только для меня она была новой.

«Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас»…

«Что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем»…

Лицо Они в этот момент сделалось совсем безобразным. Бесцветные голубые глазки будто бы булькали в глазах от движения ресниц.

В старину гонцу с плохой вестью рубили голову.

Стало бы мне легче, если бы я сейчас отрубил голову Оне, а потом ещё и долго топтал её маленькое тело в джинсах с модными дырками?

Ладно. Пусть идёт. Ни топора под рукой. Ни – соответствующей эпохи.

И сделалось мне, как Маяковскому, когда он узнал, что умер Ленин.

Сабину я любил.

И поэтому и сейчас, в безнадёжной моей ситуации, оправдывал её. Ну, да, конечно… Первая любовь… Мне ли не знать, что это такое!.. И я бы простил.

Если бы из-под этого Родика она вернулась, снова пришла ко мне.

А Сабина ведь и не говорила мне ни разу, что меня любит. Сабина не виноватая.

Это я сам себе придумывал.

Забыться ей со мной хотелось. И она забывалась.

Я Сабину любил, а она со мной забывалась…

Да, ещё эта страшная уродина Оня что-то лепетала про то, что Сабина про меня переживает. Ей жалко, что всё так получилось. Но я совсем ещё молодой и у меня всё ещё впереди. И я себе ещё найду хорошую девушку. Молодую…

В общем, всё самое хорошее у меня ещё впереди. Не надо печалиться.

**************************************************

И они с Оней, в общем-то, оказались правы.

Я нашёл себе молодую хорошую девушку. Потом ещё одну. Потом – ещё. Случалось – был в постели и с двумя сразу. Верно мне прорицала прекрасное далёко моя бывшая Сабина – впереди у меня обнаруживалось очень много хорошего.

Я окончил школу, а потом институт. Стал учителем русского языка и литературы. Но ни одного дня по специальности не проработал. Друг Талгат пригласил к себе в маленькую фирму, которая занималась обслуживанием свадеб. Я неплохо снимал на видео, и это вдруг пригодилось. Заработки в фирме Талгата не шли ни в какое сравнение с зарплатой учителя. И уже через несколько лет я даже смог сам купить себе квартиру. Небольшую, двухкомнатную, но мне хватало. На улице с приятным литературным названием «Вяземская». Водил туда девчонок, и они хотели за меня замуж.

И, правда, всё было хорошо.

Но человеку же всегда чего-то не хватает.

И я решил… изменить Родине… Её… продать…

Россия – единственная в мире страна, в которой можно продать Родину. Хотя это и очень стыдно.

Вот Джеймс Ласт уехал из Германии в Америку – и ничего. Никто в мире, будто и не заметил его мерзкого поступка. Что он свою Родину продал.

Но неблаговидные поступки наших, советских граждан, сразу получали справедливую оценку в нашей стране.

Олег Видов, Людмила Белоусова и Олег Протопопов, Савелий Крамаров – изменники и предатели.

И Бродский не удержался, продал Родину, когда его из страны попёрли.

Ну и я, – думаю, – продам.

Правда, ни от кого не слышал, что кому-то за это деньги давали.

Сколько друзей за границу уехали – ни одному за продажу Родины не дали ни копейки.

Скорее – старались стянуть последние штаны.

Постепенно отпали варианты с Израилем, Южной Африкой, Америкой, Чехией. Обнаружилась лазейка в Латвию. Вот туда я и направил все свои усилия.

Латвия сказала: – Приезжай! Жду! Не знаю, как жила без тебя раньше!

В родном городе оставались некоторые формальности. В том числе – продажа квартиры. За которую, в отличие от Родины, я всё-таки надеялся выручить приличную сумму.

Все эти хлопоты, однако, ничуть не мешали мне продолжать работать в фирме Талгата и заниматься личной жизнью.

И вот пришлось как-то снимать свадьбу в небольшом посёлке. Управляющий нищим хозяйством выдавал, наконец, замуж свою дочь. У дочери, как и полагается у дочери управляющего нищим хозяйством, была квартира в Казани, «Мерседес», она каждый год отдыхала то на Тенерифах, то в Таиландах, но личного счастья не было. А годы шли. И вот, наконец – свадьба!

Я оператор дорогой, но такого и искали.

За время работы у Талгата у меня сложилась своя методика съёмок. К любому свадебному видео главное требования – чтобы было красиво. А красиво выглядят столы перед тем, как их обезобразят гости. Красиво выглядит невеста. Её наряжают подружки и всякие тётушки, вокруг хлопоты и кудахтанье. Тут и лица родителей, жениха – зачастую глуповатое, растерянное. Он ещё не знает точно, то ли это, чего он хотел в перспективе, когда лез в трусики к будущей невесте.

Но теперь уже всё, часовой механизм запущен. Обратного пути нет.

Тем более, что, чаще всего, часовой механизм уже давно тикает в животе невесты…

Я взялся снимать напитки и закуски, гостей, нарядных детишек, которые тут же путались под ногами. И увязалась за мной длинноногая дылда-девчонка, которой всё это казалось страшно интересным. Вначале просто за мной подглядывала, потом стала задавать разные вопросы. Мне это совсем не мешало, потому что по большому счёту на свадьбе мешает всё. Гости громко разговаривают, кругом толкутся. Заслоняют камеру. Нужно просто вписаться в это броуновское движение, стать его частью и тогда покажется, что всё нормально, что всё только так, а не иначе и должно быть.

Я и стал этой частью, вместе с прилипшей ко мне и к моей камере девчонкой. Её звали Леся, и Леся эта уже заканчивала одиннадцатый класс. Соплячка. Но я потом к ней пригляделся, и лёгкое моё раздражение по поводу её присутствия потихоньку стало меня отпускать.

Ноги у Леси были длинными, а юбочка коротковата. Как будто она из неё выросла. Так – была всё девочка, подросток, а потом вдруг одежды малолетки остались, а в них обнаружилась девушка, почти взрослая, с красивой кругленькой грудью, бёдрами, узкой талией.

Так из тесной скорлупки куколки, разламывая её, начинает появляться бабочка…

И мне даже стало нравиться, что эта бабочка с такой заинтересованностью стала вокруг меня порхать.

– А, можно и мне чуть-чуть поснимать? А вы сразу им кассету отдадите? У вас не кассета? А – что? Вы ещё и на компьютере будете обрабатывать? А вы мне не покажете, как вы эту свадьбу на компьютере будете делать?…

Много было у Леси вопросов. Я смотрел на её ноги и думал: – а, почему и не показать?… Жаль, что малолетка…

Леся оказалась прилежной ученицей.

Она была не из сельских, жила в городе. Даже недалеко от меня.

Мы смонтировали с ней на компьютере свадьбу. Потом поехали снимать другую, уже в городе. Мне было интересно с этой девочкой-девушкой. Развита она была не по своим семнадцати годам. Уже перечитала много книжек, свободно порхала в Интернете, опережала меня за монтажным столом, нажимая сочетания клавиш, в то время, как я пытался мышкой поймать нужный мне эффект.

У Леси, кроме её длинных ног, были ещё и длинные, прямые до пояса, светло-каштановые волосы. Она с ними, всегда тщательно вымытыми и в ароматах, приходила к нашим видеофильмам. Всегда ощущалось присутствие жевательной резинки. То мята, то – апельсин.

В основном очаровательная моя напарница приходила в джинсах. Конечно, как полагается, с большими дырками,… Но, случалось, что и в этих своих, подростковых одёжках-юбочках, платьицах, когда от случайного движения от девушки нужно было бы отводить глаза. И я их отводил сразу же после того когда схватывал, запоминал это прекрасное мгновение.

А ещё Леся на шее носила крестик. Девушка была православной.

Нет! Нет! И – нет!!!

У меня и в мыслях никаких не было про эту Лесю. «Лолиты» мне не нравились ни у Набокова, ни в жизни. Это и скучно и – преступно. Семнадцать лет Леси это, конечно, уже не младенец, но – соплячка. С ней вместе шутить было хорошо, хохотаться. Ездить на съёмки. Спорить за монтажным столом. Пить вместе чай с бубликами. Но – чтобы у меня о чём-нибудь ещё с Лесей заводилась мысль – такой мысли и близко не было!

А тут и весна пришла. И Леся объявила, что это у неё восемнадцатая весна. В мае восемнадцать. И Леся сразу становится и выпускницей школы, и совершеннолетней.

И Леся с блеском оканчивает свой одиннадцатый класс. Прибегает, конечно, ко мне с ворохом похвальных грамот, дипломами, аттестатом зрелости. Наверное, даже ещё и домой не заходила.

Я быстро смотался за тортиком. Цветами. Свежий чай, сгущёнка. Нет – «сгущённое молоко», цельное.

Сам радовался – будто это я только что школу с отличиями закончил.

Когда Леся уходила, она уже от двери подошла ко мне близко-близко, привстала на цыпочки и неумело, с причмоком ткнулась в мои губы.

Повернулась и почти выбежала из комнаты.

Нет… Уже не Лолита…

Леся собиралась стать учительницей и готовилась поступать в пединститут. Всё это время не забывала обо мне. Слала СМС-ки, звонила. Я был в курсе всех её успехов.

У меня же своих дел было полно.

Продажа квартиры затягивалась. В городке нашем то и дело закрывались предприятия, на улицы выбрасывались сотни безработных. И они разъезжались по другим городам и странам в поисках лучшей жизни. Тоже, как и я, старались продать Родину, квартиру, чтобы было на что содержать семью.

Хорошо ещё, что у меня семьи не было.

Женился бы на Сабине по молодости, по глупости и мыкался бы теперь. Ещё бы и с детьми.

То, что сейчас есть работа у Талгата – ничего ещё не значило. Уже приходили к моему шефу всякие органы. Повысили плату за аренду помещения, пожарные затребовали существенной переделки дверей и потолков. После уплаты всех налогов и контрибуций оставались крохи, которые нужно было ещё распределить между тремя сотрудниками, да ещё и самому среди них как-то прилично выглядеть.

Вообще Талгат уже собирался уехать в Казахстан, на свою историческую родину. Эту, где родился, продать, а на историческую – вернуться. Там, как рассказывали ему друзья, с бизнесом попроще.

Особенно, если ты к тому же ещё и казах.

В общем, Талгат, как и я, сидел на чемодане.

На свою квартиру, где осталась только широкая кровать и стол с парой стульев, я иногда приводил девчонок. Чтобы поддерживать форму. И вообще – для здоровья. Без всяких обязательств.

Встретились, перепихнулись – и в разные стороны.

И попадались-то тоже такие, которым «для здоровья»…

И вот на этом нервном, постоянно меняющемся, фоне, звонит мне Леся: – Ура! Поступила!

Большой праздник.

Нужно бы как-то отметить.

Пока лето – можно съездить на нашу речку Орь. Водичка чистая, тёплая. Я идеей этой с Лесей поделился и услышал, как она на том конце нашего эфира даже запрыгала от радости.

Ух, какая же она хорошенькая и нарядная подбежала к моей машине! Я уже ей, как взрослой, цветы приготовил. Привет! Садись! А Леся, как будто мы родственники, запросто так даже меня приобняла и со смехом чмокнула в ухо. Лёгонькое пёстрое платьице. Коротковатое, но уже по-взрослому. Сумочка.

И пахнет девчонка вся так приятно, как роскошный цветок…

Обычно, когда встречаются парень с девушкой, то мысленно они всё-таки прокручивают возможные варианты развития отношений. В том числе и самые смелые.

Смелых вариантов в отношении Леси у меня никаких не было.

Для меня она всё-таки оставалась школьницей, соплячкой. С которой только пошутить.

На которую можно свалить отснятый видеоматериал, а самому в это время повести к себе на квартиру «для здоровья» очередную девицу.

И вот мы на речке.

Простелил я на травке красивый коврик, выставил пластмассовые фужеры, достал «Абрау-Дюрсо», коробку «Рафаэлло». Шампанское ещё не нагрелось – я долго выдерживал его в холодильнике, а потом сразу с Лесей – на бережок.

– Сейчас я только купальник надену, – весёлая Леся побежала в кустики. Через минуту появилась.

Ну…

Какая, однако, девушка выросла!

Груди плотненько заполнили тонкий, слабенький, лифчик. Размер где-то второй, но уже ближе к третьему. Бикини с тщательно выбритой зоной бикини.

Я представил, как в ванной Леся намыливает себя и бреет, готовясь к предстоящему свиданию.

Какие варианты отношений она предполагала, собираясь поехать со мной на речку?

И пошли мы с Лесей купаться. Девушке хотелось движения, она обрызгивала меня водой, убегала от меня по песчаной косе. И я включился в эти игры.

Очень естественно как-то получилось, что стали мы в воде обниматься.

Наверное, тут ещё и шампанское подействовало.

И я сначала плечи Лесины целовал, шею, потом уже и – губы.

Когда, в какой момент случился тот самый – Первый для Леси поцелуй – я даже и не знаю. Но один как-то неожиданно затянулся – наверное, это и был Он… И Леся вся обмякла, прижалась ко мне. У меня же, наоборот, всё напряглось. Я целовал апельсиновые губы, прижимал к себе мокрое, скользкое тело девушки и уже хотел сорвать, разорвать на ней те крохотные лоскутки ткани, которые она называла купальником.

И Леся, конечно же, это почувствовала.

Нельзя было не почувствовать эту согнутую, почти стальную, пружину, которая прижалась к её бедру. Но не испугалась и не отстранилась. И поцелуй наш длился, длился.

И руки мои гладили сверху до низу девичью спинку, груди Леси уже чувственно прижимались к моей волосатой груди.

Леся ещё не знала, как завлекать мужчин, как их очаровывать. Но это у неё выходило само собой. С генами это всё в девочках. Учиться им этому совсем не нужно…

Но я события не торопил, тем более – не думал их опережать.

Мы же не… а – купаться приехали. Отмечать поступление Леси в институт.

Через пять лет она станет, как и я, учителем русского языка и литературы.

Я заглянул в увлажнённые, ждущие и зовущие Лесины глаза, но поцелуи наши, уже почти с вертикальным петтингом, приостановил: – Ну, что? Пойдём на берег, выпьем ещё шампанского?

– Пойдём! – Леся даже обрадовалась, что то, чего уже ей явно хотелось, но чего боялась, я делать не стал.

После десерта мы опять побежали в речку. Где уже обнимались вовсю и целовались.

В воде, как в невесомости. Я кружил девушку в воде, переворачивал её, окунал.

И лифчик соскальзывал с прекрасных округлостей Леси, и садилась она верхом то мне на руку, согнутую в локте, то на коленку…

Я ещё много и долго целовал, гладил кругом и трогал доверчивую девчонку на коврике, сдвинув в сторону пустые фужеры и сладкую нашу закуску.

Я на Лесе лежал, беспрепятственно трогал её. И голые гладкие её ноги сплетались с моими волосатыми и – раздвигались, позволяя мне лечь на неё адресно, так, что стальной мой в плавках бугор прижимался прямо к девичьему лобку, едва прикрытому мокрым лоскутом купальника.

Пока она совсем устала.

Обессилела.

Ну, значит – пора ехать домой.

Мы встали. Я свернул коврик.

Я сказал, что не обязательно Лесе бежать в кусты, снимать купальник. Потому что я отвернусь.

Но сам обманул.

В тот момент, когда она всё с себя сняла и собиралась надеть бельё и платье, я повернулся.

Леся не ожидала.

Инстинктивно прикрыла себя ладошкой между ног, другой рукой – груди. Сжав коленки, полуприсела.

И остановилась в этой позе статуи, юной богини.

А я подошёл к ней и снова к себе привлёк. Нашёл губы и снова осторожно, нежно, долго поцеловал…

И руки Леси не стали ничего от меня прятать.

Они обвились вокруг меня, и девушка ещё чуть привстала на цыпочки, чтобы целовать её было удобнее…

Потом я всё-таки дал возможность богине моей одеться, и мы поехали в город…

*************************************************

Со школьницами, даже со вчерашними, заводить серьёзные романы мне не хотелось. Круг тем, на которые с ними можно разговаривать, всё-таки ограничен. Проводить с ними курс молодого бойца, вместо того, чтобы сразу просто получать удовольствие – тоже перспектива не для меня. Это на любителя. Пусть этим занимаются всякие Гумберты, которым интересно озабоченным своим черенком в бревно тыкать.

Леся, безусловно, меня забавляла, но – не более. Девочка, конечно, уже созрела. Ну и пусть ищет себе ровесника, товарища по песочнице. Вместе как-то во всём разберутся.

И, после памятной поездки на речку я Лесю не тревожил. Ко мне то Ирка приходила с Заовражной улицы, то Сарима. Им я тоже нужен был «для здоровья», пока кто-нибудь замуж возьмёт.

Ирка, правда, замужем уже была, но это не важно.

Но совсем из виду моя юная подружка Леся не пропадала. Позванивала на мобильник, чтобы обсудить какой-нибудь пустячок по видеомонтажу, присылала короткие сообщения.

А я показывал потенциальным покупателям свою квартиру и жил уже и мыслями и одной ногой в Латвии.

Но вот случился как-то непредвиденный казус.

Не пришла Сарима. Вроде договорились, а к назначенному часу моя «скорая помощь» не подоспела. А я уже настроился. Душик принял, широкую свою кроватку расстелил, приготовил. И тут облом.

Я стал названивать Ирке. Но она почему-то не брала трубку. Звонил до мозолей на пальцах – всё впустую.

Вот тебе, братцы, и Шерлок Холмс, «Пёстрая лента».

У змеи, когда яд накапливается, она непременно его должна в кого-нибудь впрыснуть. Ползает, не находит себе места, пока не воткнёт своё жало в того, кто на пути попадётся.

А у меня с утра был категорический «стояк». В ожидании Саримки бегал по комнате, старался себя отвлечь от мыслей о женщинах. Немного помог телевизор. Включил Первый канал, новости. На какое-то время его хватило. Отвлёк. Но Саримка не пришла, Ирка тоже. Не ложиться же в приготовленную кровать с правой рукой!..

Леся…

Малолетка же…

Но «стояк» нашёптывал иные мысли.

Во-первых – она уже не малолетка, ей восемнадцать.

Целуй её везде, взрослая уже.

Во-вторых – я Лесе нравлюсь, и она уже практически готова.

И – в третьих – если не я, то уж кто-нибудь другой обязательно.

Невинность не такое уже сокровище, которое нужно сохранять всю жизнь.

И – я набрал номер мобильного Леси.

Я, конечно, не стал говорить, что, мол, – приходи, у меня тут кровать остывает. Это девушку могло неприятно царапнуть.

Я сказал, что нужно доделать очередной фильм, а, как раз у Леси есть несколько кадров, которые мне весьма необходимы.

Леся, пожалуйста, если не трудно, скачай на флешку, занеси…

Целоваться мы начали уже в передней. Когда Леся, ещё у дверей, стала раскрывать свою сумочку и как-то невпопад искать в ней флешку.

Целовался я губами, а в это время мои руки исполняли необходимый аккомпанемент. Погладил, потрогал груди, полез под короткую юбочку. А там меня уже ждали. Трусики Леси уже успели увлажниться. Наверное, процесс пошёл ещё по дороге ко мне на «монтаж».

Я чуть присел и, обхвативши под юбочкой голые Лесины ноги, поднял её и понёс к кровати.

Сумочка и флэшка остались в передней.

Уже совсем голенькая, уже прижатая к постели моим жадным, голым волосатым телом, Леся прошептала мне на ухо: – Не губи меня!..

Ага, «девочку в деве щадя с объяснением юноша медлил…», а потом «через семьдесят лет плюнула старцу в лицо»…

Нетушки!.. Ножки раздвинуты. Обильная смазка настаивает на безотлагательной интервенции. Осталось только…

Нет… через семьдесят лет ты, Леся, в лицо мне не плюнешь!..

– Что? Больно? Нет?…

Но по лицу Леси видно, что всё-таки больно.

И она просит, чтобы я губил её осторожно.

– Ой, мы всю простыню испачкали! – ахнула Леся, когда всё, наконец, свершилось.

Но сразу мы просто полежали рядом, отдыхая, и держа друг друга за руки. И мы ни о чём не говорили. Леся была переполнена впечатлениями. Я, наконец, успокоился, выплеснув свой животворящий яд. На Лесин живот. Хотя нужно было бы внутрь. Хотя бы в рот.

Но это уже не сегодня. Думаю, через недельку уже договоримся.

Потом Леся собралась сбегать в ванную и вдруг обнаружила этот кровавый постельный праздник нашей первой брачной ночи.

Конечно, был ещё день. Но понятие «первый брачный день» ещё у нас не прижилось, хотя в быт уже вошло достаточно прочно.

– Ой, мы простыню испачкали! И из ванной Леся уже выбежала с чашкой, тряпочкой, стиральным порошком: – Нужно сразу застирать, пока свежее!..

Я тоже пошёл в душ.

Когда вышел – увидел стройную голую Лесину фигурку. Она стояла перед низкой кроватью на коленях, красиво прогнувшись, и затирала бурые пятнышки, которые просочились на матрац.

Я зашёл сзади, положил ладони на прекрасные Лесины половинки. Она остановилась, держа в руке тряпочку, замерла…

Наверное, возникли у неё определённые предчувствия…

Я осторожно подразнил её сзади… А потом, под тихие «ах!» и стон опять проник в неё медленно, с усилием, до конца, до самой упругой сердцевинки женского царства…

Туговато было. Но горячие и скользкие окружающие обстоятельства делали процесс весьма приятным, дополнительно возбуждающим.

Это не Ирка и не Саримка. У них эти места уже обжиты интенсивно и по-всякому.

Так, что иногда можно и потеряться…

*************************************************

Ну, и с этого дня пошло-поехало.

Чуть ли не каждый день мы стали встречаться с Лесей и, конечно, никакими монтажами мы с ней больше не занимались. Нам было некогда.

Эти девственницы так легко обучаемы…

Леся доверяла мне во всём безоговорочно, и потому у меня получалось воплотить с ней в жизнь свои самые головокружительные фантазии.

Это Ирка или Саримка могли вдруг закочевряжится: – так, мол, не буду, а так никто не делает, это извращение.

Леся же не знала, делают так или не делают? Я был старше, опытный. Значит, знал, как нужно правильно.

Тут нужно заметить, что в основе моих самых смелых экспериментов лежала жёсткая установка: думай не о себе, а о девушке. И, если изобретаешь что-то новенькое, то, прежде всего, это не для себя, а для неё.

Это же такой бумеранг – чем больше доставишь девушке приятности, тем большим счастьем это для тебя обернётся.

И оно оборачивалось.

Многое, да, очень многое приводило меня в восторг от ласк девчонки, которая совсем недавно, на моих глазах, стала взрослой.

Как мне кажется, Леся ещё параллельно и тщательно штудировала теорию. Благо Интернет для этого предоставлял неограниченные возможности. И читай, про что хочешь и смотри. А Леся ещё и отличницей в школе была. Привыкла всё знать на «отлично».

Чем выше у девушки интеллект, тем с ней интересней секс.

Ах! Какой замечательный интеллект был у моей Леси!

Ну, ладно. Хорошо мне было с Лесей, но не настолько, чтобы отношения с ней заслонили от меня весь остальной мир.

Для Леси как-то всё было просто. Она ни о чём меня особо не расспрашивала. Но многое казалось ей определённым и ясным по умолчанию.

Раз у нас произошло такое знаковое, эпохальное событие, как кровать, раз у нас с каждым днём всё интереснее и разнообразнее – значит всё у нас уже расписано до самой смерти, которая только одна разлучит нас.

Когда я лежал с Лесей в своей пустой квартире, освободившись от семени, расслабленный и тихий, Леся рассказывала мне о наших с ней планах на будущее. Смеялась, рисовала пальчиком узоры на моём животе.

Часто это приводило к новым любовным безумствам.

От Леси я ничего не скрывал. Я говорил ей, что собираюсь уезжать из страны насовсем. Что до отъезда у меня остались считанные недели. А, может, и – дни. Как сложится с квартирой.

Но каждый из нас слышит от другого то, что хочет услышать.

Леся запоминала все мои ласковые слова, которые обязательны в отношениях с прекрасным полом и пропускала мимо ушей всё то, что, как ей казалось, не имело к нам никакого отношения.

Однажды, вытирая платочком после меня свои губки, она сказала, что её мама уже в курсе про нашу любовь. Что мама обрадовалась, но предупредила дочку, что она должна быть осторожной. Что не нужно торопиться вступать во взрослые отношения, нужно хорошо узнать друг друга.

Что неплохо бы им с отцом на меня посмотреть…

– Как ты думаешь, спросила Леся, – мы с тобой можем зайти к нам в эту субботу?…

Я подумал: – ничевосебе… В эту субботу? К папе с мамой? С тортом? В чистых чёрных ботинках и при галстуке?…

Что? Леся так ничего до сих пор и не понимает?

Не собираюсь я с ней жить, не собираюсь связывать с ней судьбу. Я не люблю её. Я собираюсь навсегда уехать из страны и обрываю все концы. Мне никто! никто! не нужен!..

Ну, целовались. Ну, кровать. Ну, в первый раз. И – всё. У всех девчонок рано или поздно в первый раз случается кровать – и, что? Все они за своего первого выходят замуж? Кто вышел за первого? – поднимите руки! А кто с ним, с первым, дожил до старости?

Ну, конечно, разрыв, разлука – это всегда больно. Но на то она и жизнь. Только созрел для половой жизни – тут они и пошли – разрывы. Разлуки. Измены. Признания. Счастье. Трагедии.

Я это всё пережил, я знаю.

И никто из девчонок не умирал, после того, как их бросал первый, потом второй, потом третий. Или – когда уходили, когда бросали они. Это всё нужно просто пережить.

На то она и молодость, чтобы раны, даже самые глубокие, заживали.

У молодых для этого хорошая свёртываемость крови.

А у девчонок с заживляемостью ещё проще, чем у нас, мужчин.

Как бы они там за свою первую-третью любовь ни переживали, но вся эта шелуха отлетает на задний план при появлении ребёнка. Вот оно, настоящее в жизни! Вот – ради чего нужно жить. Вот она – и радость женщины на каждый день, и её счастье.

Тут даже и не особо важно, кто отец. Хоть из пробирки. Посмотрите на улицы: дети – они все красивые.

А любовь… Да, это хорошо. Даже очень хорошо…

Когда ребёнка делаешь.

Для того, чтобы его сделать…

Да, нет никакой разницы, кто будет отцом.

Кто рядом, кто живёт поблизости, тот и единственный в мире и самый лучший. Природа специально молодых так накачивает гормонами, чтобы они друг к другу не шибко приглядывались, не крутили носом. Скорее делали детей.

Проходят после женитьбы годы, и вдруг выясняется, что не совпадают взгляды, интеллекты, характеры.

Вдруг обнаруживается… сексуальная несовместимость…

А, куда вы раньше смотрели?

Я всё это думал, глядя на голенькую и счастливую Лесю. Но так всё прямо ей сказать, высыпать на неё весь этот кошмар, что у меня в голове?…

Как ей сказать? Как? Что всё проходит? Что нужно радоваться тому хорошему, что уже случилась и не страдать по тому, чего никогда уже не сможет произойти?…

И – всему своё время.

«Время обнимать, и время уклоняться от объятий…».

Вот у меня сейчас – такое время.

«И нет ничего нового под солнцем…»…

Я сказал, я несколько раз повторил, что – уезжаю. Я повторил это ещё столько раз, чтобы Леся остановилась в своём безоблачном счастливом состоянии. Чтобы ей захотелось вдруг надеть трусы, лифчик и уже так посидеть со мной. Молча. Глядя на пустые стены, на окна без занавесок.

Потом так же тихо собраться совсем, взять в руки сумочку и уйти.

Леся умная.

Она всё поняла…

На кровати остался Лесин крестик. Соскользнул как-то…

Наконец, с квартирой всё решилось. Можно было ехать.

Но прежде, конечно, нужно было попрощаться со своими девчонками, друзьями.

В облаке приятных запахов и в модненьком платьице прилетела Ирка. Вообще все её называли Ирина Борисовна, потому что Ирка преподавала в пединституте зарубежную литературу. Она охотно ко мне забегала. У Ирки к интимным отношениям подход был весьма демократический: красивых женщин на свете не так уж много, поэтому они должны мужчинам давать возможность этой красоты хотя бы испробовать. Она, и правда, была довольно красивой. Хоть и небольшого росточка, но всё в пропорциях. И ещё грудь четвёртого размера. Чем Ирка весьма гордилась.

Иркиной красотой пользовался, сколько хотел, её муж. Ну и – все другие мужчины, которых она для того находила достойными.

Ну, к примеру, я…

Ирка выпила пару бокалов «Абрау-Дюрсо», закусила «Рафаэллой». Лежала у меня между ног, положив голову мне на бедро, как раз напротив… С ним, уже обессилевшим, играла.

– Ну, ты, всё-таки, Веничка, фрукт!.. Помнишь, названивал мне, а я не брала трубку? У нас как раз на кафедре было совещание, а тут ты… И звонки такие непристойные, нетерпеливые. Я ещё и номера не увидела, уже догадалась, что это ты. Мой сотовый, как будто эрекцией налился, весь дрожал, как будто домогался… Я его выключала, а он опять…

– Он у тебя установлен был на виброзвонок, потому и дрожал.

– Нет, ну, всё равно – он же прямо у меня в руках вставал!..

– Зато теперь – видишь, какой смирненький твой любимчик!..

– Я же старалась… Ты будешь к нам приезжать?…

– Не знаю. Нужно вначале уехать… Слушай, Ир! Там у вас новых студентов набрали. И поступила на филфак Леся Грай. Ты пригляди за ней. Если что – помоги, ладно?

– Без проблем. А что это за Леся? – Ирина Борисовна оживилась: – Это наш котик себе ещё где-то пригрел милого котёночка?…

Да, ладно! Всё равно ты хороший. Помогу, конечно.

Мы на прощание расцеловались. Ирка облачилась с ног до головы в своё модное и красивое. Упрятала в узорчатый лифчик предметы своей гордости. В пакет милой своей женщине я положил ещё одного «Дюрсо» с «Рафаэллой».

Потом пришла Заринка.

На табуреточке, конечно – «Рафаэлло», «Абрау-Дюрсо». И – коньяк, «Белый аист» – это для меня.

Привычный, жаркий, яркий секс. Два раза схватывала меня Заринка оргастической манжеткой. Случалось это не всегда, но встреча была прощальная, с горчинкой.

Наверное, я её тоже немножко любил. Худенькая, стройненькая восточная красавица. Наши с ней встречи всегда проходили с сумасшедшинкой. Со стонами, криками, царапаниями потолка, простыней и стенок.

У Саримы был какой-то свой маленький бизнес, но я об этом её особенно не расспрашивал. Мы вообще с ней разговаривали мало. Всё время наших с ней встреч было от начала и до конца заполнено ласками и безумствами. Говорить было некогда. Сарима возбуждала во мне непрерывное желание, которое после её ухода ещё долго меня не отпускало.

И вот мы с ней сидим в кровати, отдыхаем. Короткая минута передышки. Сарима просит меня налить ей в рюмку коньяку. Потом подбирает с постели использованный презерватив, внимательно его, висящего в пальцах, осматривает. Чуть ли не на четверть он заполнен спермой. Девушка подносит его к рюмке с коньяком, выливает туда киселистое содержимое презерватива.

Размешивает палочкой для коктейля.

Потом поднимает рюмку, рассматривает её на просвет: – Ну, вот и всё, Веничка! Счастливого тебе пути! Кутты болсын… Пусть у тебя в твоей новой стране будут хорошие женщины.

И чтобы ты, наконец, нашёл себе такую, на которой захотел бы жениться!..

И Сарима выпила рюмку. И не закусывала. Оставляя ещё на какое-то время привкус молдавского коньяка и капли моей выплеснутой жизни.

И тут…

Не знаю, как это случилось… Не знаю…

Возле нас, прямо у кровати, вдруг оказалась… Леся… Со своими молодыми и красивыми ногами, длинными волосами и… остановившимся взглядом…

– Я… флешку… хотела… занести… – совсем без выражения и почти без звука проговорила Леся.

У неё были такие глаза!..

Ну, да, со мной была Сарима. В моей рубашке. В стрингах. Хотя, нет, стринги валялись посреди комнаты…

Но, что? Леся не видела полуобнажённых женщин?…

А Леся, будто бы вообще уже ничего не видела.

Ни меня, ни Саримки. Ни «Абрау-Дюрсо» с «Рафаэллой».

Да…

Это твоя первая любовь, Леся…

Полный пакет…

Девушка повернулась и, словно бы наощупь, как слепая, пошла к двери. И – ушла. Тихо, беззвучно, как будто её и не было…

Всё это время на меня смотрела Саримка. Почему-то она смотрела на меня, как на подлеца. Ничего вслух не произнесла, только вот именно так смотрела.

Сняла мою рубашку.

Прикрыла себя верёвочками стрингов. Накинула сверху летний халат.

Прошла от меня к дверному проёму, сказала: – Ты меня не провожай, ладно?

Кутты болсын…

***************************************************

Зашёл попрощаться с Талгатом. Тоже посидели немножко, по чуть-чуть выпили молдавского «Белого аиста».

Фирму свою Талгат сворачивал окончательно. «Не климат тут у вас, в России» – сказал… Я поправил: это – «у них»… Рассмеялись, но как-то грустно.

Я поделился своими последними обстоятельствами. Рассказал про всех троих – И про Ирку, и про Саримку и – про Лесю.

– Знаешь Веня, я тебе расскажу историю – это наше семейное предание. Сейчас почти легенда, – так мне отвечал Талгат.

У моего прадеда было три жены. Байбише – первая и две токал.

Так вот. Жили они все в разных аулах. У каждой был свой.

Когда мой прадед стал сильно стареть, он себе купил верблюда, который сильно кричал. И всегда к жёнам своим, особенно к тем, кто помоложе, ездил на этом верблюде. Или обязательно его за собой водил.

И жёны всегда встречали его с радостью.

И сам прадед мой никогда не имел повода заподозрить кого-нибудь из жён в неверности.

Потому что мудрый был.

Жён может быть у мужчины много. Даже у вас, у русских.

Но никогда нельзя допускать, чтобы они жили, или даже встречались в одном ауле.

Лучше, если эти женщины даже никогда не знают о существовании друг друга.

Ну, и нам, мужчинам, нужно не упустить того момента, когда нужно обзавестись кричащим верблюдом.

Ты, Веничка, допустил ошибку со своими девушками.

Ты – не прав.

****************************************************

Перед отъездом я зашёл в свою квартиру.

Оставлял её новым хозяевам «с мебелью»: два стула, широкая моя боевая кровать…

На голом матраце проглядывали бурые пятнышки: Лесе так и не удалось их отстирать.

Я матрац перевернул.

Немного посидел, попользовался на прощание уже чужой табуреткой.

Ключи от квартиры оставил потом перед входной дверью, под ковриком.

Обычно так все делают…

Латвия. Побережье. Здесь оказалось такое море, какое мне всегда нравилось: песчаные пляжи. Мелководье. Прозрачная вода. Холодновато, правда, но можно уловить-таки солнечный денёк, даже жаркий. И – поваляться, на песочке, поплавать в хрустальной солёной водице.

В позднее утро этого дня густой туман стелился над поверхностью моря. Но вода была не холодной. Приятно прохладной.

Вокруг не было ни души.

Я разделся, пошёл в воду.

Как это здорово: когда дно не из камней, не из ракушек и слизи, а – вот такое – из мелкого плотного песка, гигиенически чистое…

Я уходил по мелководью всё дальше от берега, который постепенно стал растворяться, теряться в сером тумане.

Здесь, в прибрежной этой водичке, можно довольно свободно разгуливать на большие расстояния: нет неожиданных ям, опасных течений. Песчаное желтоватое морщинистое дно уходит в глубину постепенно.

Вода доходила мне до колен, потом по грудь.

И вот я уже закачался в ленивой волне, как поплавок, чуть временами касаясь кончиками пальцев ноги близкого дна. Потом и его не стало, оно отодвинулось за пределы моего роста.

Я ещё какое-то время плыл в воде, прохладной и лёгкой. Пока не почувствовал, что уже нагулялся и пора возвращаться.

И – повернул назад.

Но… Назад – куда я повернул?…

Сплошной туман окружал меня. И не было видно ни моего берега, ни – Финляндии…

Какой-то Солярис…

Я ещё покрутился в воде. Попробовал достать до дна.

Да, тут оно, всего на несколько сантиметров глубже моего роста.

Но – куда мне плыть?

В солёной воде плавать совсем не трудно.

Но прошло уже приличное время.

И я, барахтаясь в этой замечательной, чистой и прохладной воде, стал уже заметно уставать. Замерзать…

Я всё вглядывался, напрягал зрение, старался, хоть что-нибудь разглядеть в густой вате тумана. Но зацепиться было не за что.

Я мог ещё долго держаться на воде, я мог ещё плыть, но я не знал – куда?

И силы оставляли меня…

Статуэтка

Анютка… Рыжая моя одноклассница. Росли вместе. Играли в одной песочнице. Двор – один на двоих между хрущёвскими пятиэтажками. Росли, росли и выросли…

Анютка из рыжего бесполого подростка прорисовалась в расцветающую девушку. У меня незаметно изменился, огрубел голос.

Но отношения у нас оставались прежними: друзья, просто друзья. Даже, когда мне попалась порнушная кассета, мы с Анюткой посмотрели её без всяких экстраполяций. Я переживал происходящий на экране ужас отдельно, Анютка – открыв рот – отдельно. Вместе поржали.

Ну – и вот так…

Я не видел в Анютке девчонку, с которой могли бы совмещаться мои, уже нескромные, фантазии. Анютка, вполне уже оформившись в хорошенькую девушку, вела себя со мной, как мальчишка. Друг. Ну… сестра.

Однажды нам с ней попался альбом по зарубежному искусству. Анютка посещала художественную школу и ей дали задание сделать доклад по искусству Возрождения. Мы с Анюткой пошли в библиотеку, а потом – к ней домой. Я часто к ней заходил. Мы вместе пили чай, хохотали. Хорошее было время.

Ну, вот, значит, зашли мы пить чай и посмотреть альбом по искусству.

Ничего особенного не было в том альбоме. В основном картины, статуи. На них все голые. Боги всякие. Богини.

Я смотрел, смотрел и вдруг сказал: – Анютка, а из тебя тоже получилась бы статуя. Не хуже греческой.

Анютка хихикнула: – Да, ну, скажешь тоже!..

А я стал развивать идею: – Вот, знаешь, если тебя голую пудрой или тальком обсыпать – точная Венера получится!

И в этой моей фразе вообще не было ничего такого. Потому что Анютка меня совсем не стеснялась, переодевалась при мне, как это она, вероятно, делала в обществе подружек. Росли мы вместе. Привыкли друг к другу. Меня интересовали совсем другие девчонки, о чём я рассказывал Анютке. Она мне тоже рассказывала о своих, правда, ещё совсем платонических, увлечениях.

Тут ещё такое было важное обстоятельство: родители на день рождения и в связи с предстоящим окончанием школы подарили мне цифровой фотоаппарат. Хороший аппарат. Многое он мог делать без участия фотографа, поэтому очень скоро я себя почувствовал крутым фотомастером.

И тут – такой случай! Анютка – замечательная модель! Сделать из неё фото Венеры – и главный приз где-нибудь на международном фотоконкурсе обеспечен!

– Анютка-а-а-а! Давай фотографироваться! – и я с жаром стал рисовать перед ней перспективы нашей фотосессии. С гарантиями сохранения имени модели в глубокой тайне.

Я сказал Анютке, что её, измазанную мелом, никто никогда не узнает.

Девчонку, которая при мне свободно переодевала колготки, уговаривать долго не пришлось.

Договорились, что на выходные, когда родители Анютки уедут на дачу с ночёвкой, я приду к ней с фотоаппаратом.

Я должен был ещё решить задачу с нашим главным реквизитом – достать тальк. Без талька всё мероприятие теряло связь с искусством Возрождения и выглядело бы, как обыкновенное фотографирование голой девчонки.

Нам, художникам, это было совсем не нужно.

В субботу я заявился к Анютке с фотоаппаратом и тальком.

Она встретила меня в коротком халатике.

Мы решили ещё раз просмотреть фото скульптур из альбома. Делать всё нужно было по-настоящему. Чтобы мир ахнул.

– Ну, я готова, – сказала Анютка. И ушла в соседнюю небольшую комнатку, откуда уже через минуту вышла без халата и вообще без ничего.

Я, конечно, сто раз видел, как Анютка переодевается, но так, вот такую!.. Аж что-то внутри у меня ёкнуло. И правда – Венера! Длинные рыжие волосы распущены по плечам, яркие голубые глаза с тёмным ободком вокруг зрачка… Грудь – точь-в-точь, как на картинах этих древних мастеров!.. Богиня, блин!.. Но…

– Э, – говорю, – нет! – так не пойдёт!

– Что такое, – спросила Анютка.

– Волосы… Разве у статуй ты где-нибудь видела волосы?

Анютка глянула к себе вниз: – Ой! – и правда!.. Я что-то совсем не подумала!..

И снова убежала в маленькую комнату.

Оттуда стало доноситься ноющее жужжание какой-то техники. И продолжалось оно довольно долго.

Я уже десять раз протёр объектив.

Щёлкнул для проверки фортепьяно, мраморную фигурку оленя на тумбочке.

Анютка всё не выходила.

Хотел уже зайти, посмотреть, что происходит там у неё, за стенкой, но моя Венера вышла сама. Появилась, держа в руках допотопную электрическую бритву.

В одной руке бритва, в другой – вилка со шнуром.

Смотрела на себя, туда, где проводила процедуру этой бритвой: – Кажется, всё…

Отложила прибор на столик, отошла, стала ладошкой отряхивать с лобка остатки состриженных золотистых своих волос: – Кажется, всё…

От вида своей друга-сестры-подруги я всё-таки пришёл в волнение. Не ожидал… Какая она красивая, Анютка…

Ну, ладно. Не нужно всё-таки забывать, для чего мы все тут собрались.

Я достал пакетик с тальком, стал тщательно припудривать Анютку с ног до головы. Она мне помогала. Я взял на себя спину, плечи… Ну, в общем, взялся за обработку, так сказать, «нейтральных» территорий.

И волосы, чудные золотые волосы Анютки мы тоже густо пропудрили, превратили в настоящий мрамор.

Анютка, казалось, не замечала моего смущения. Рассказывала мне про Микеланджело, Леонардо да Винчи.

А потом стала ходить по комнате и принимать позы, в каких обычно оставались в вечности когда-то живые и тёплые богини эпохи Возрождения.

Я старательно щёлкал затвором.

Конечно, полностью сосредоточиться на творчестве, мне мешало волнение. Вся надежда была на автоматику, которая работала абсолютно хладнокровно.

И всё-таки это была ещё и игра.

Не брат и сестра мы были уже с Анюткой и, наверное, почувствовали это оба на памятной той фотосессии.

Анютка уже откровенно кокетничала перед камерой. Нигде ни в каком Возрождении никакие статуи не становились на «шпагат», но Анютка легко падала на коврик, разметав в разные стороны свои стройные ноги.

Она то, как балерина, подтягивала носок к колену, то вдруг… садилась в позу лотоса… Напротив меня – в позе… лотоса…

Я и сказал Анютке: – А, давай, ты точно так же сядешь на круглом столике, как на подставке. Будешь такой статуэткой на подставке!..

И вот уже голая девушка сидит напротив меня на столике, раздвинув ноги и смеётся прямо в объектив.

А я щёлкаю затвором, щёлкаю… У нас же… фотосессия!..

Потом вдруг говорю Анютке: – А, давай попробуем сделать фото, как на том видео?…

– На каком? – переспросила Анютка, но потом сразу добавила: – Нет, ты что! Я же ещё девушка!

– А мы и не будем ничего делать. Я только до тебя дотронусь – и мы это сфотографируем…

– Ты правда мне ничего не сделаешь?

– Правда.

Анютке, наверное, это тоже было интересно.

Ну, и…

Я с фотоаппаратом подошёл к столику, к Анютке. Она так и сидела – раздвинув ноги, босыми ногами на полировке стола. Обсыпанная тальком с ног до головы – статуя. Голубые глаза глядели на меня из белого мрамора.

А там, между ног – мраморный рисунок вертикальной девичьей складочки.

Я отложил фотоаппарат на столик, стал расстёгивать джинсы. Не очень-то это у меня получалось… Замок застревал, не поддавался… Потом получилось…

Вывалился из трусов и тут же налился, напрягся герой нашего эпизода.

Это, конечно, не для конкурса…

– Подожди, – сказала Анютка.

Руками она снизу бёдер взяла себя за края пропудренной складки и развела их в стороны, чтобы мне было удобнее. Раздвинула мрамор, который внутри оказался нежно-розовым…

– Ты, правда, ничего мне не сделаешь? Я ещё девушка!..

– Нет, нет, – что ты!.. – голос мой почему-то дрожал.

– Осторожно, ладно? – ещё раз напомнила мне Анютка.

– Если что – ты сразу говори, я остановлюсь…

– Ладно…

Я в точности следовал своему обещанию.

Обнажил глянцевую от напряжения головку и легонько приставил, чуть воткнул во влажный и нежный мрамор. И – всё. Как мы и договаривались. Я чуть вставляю головку, фотографирую и – всё.

Такая у нас с Анюткой целомудренная фотографическая игра.

И вот я стою такой, слегка в Анютку воткнутый, дотягиваюсь до фотоаппарата и, глядя туда, вниз, делаю один снимок, другой…

У Анютки горячо и влажно. Крыша едет. У меня.

Девчонка тоже смотрела туда, где я фотографировал.

Потом вдруг хриплым, сдавленным голосом сказала: – Убери!..

– Что, больно?…

– Убери… фотоаппарат…

Теперь Анютка уже смотрела в лицо мне, прямо в глаза. Она их уже не отпускала никуда. Своими голубыми, потемневшими, она смотрела в мои и через них, казалось, проникала в самое сердце.

И я теперь смотрел только в глаза Анютке.

Так, не отрывая глаз, не отрываясь, положил фотоаппарат на стол, оттолкнул его подальше…

Руки мои теперь стали свободными.

Я сначала одной, потом другой дотронулся до припудренных грудей. Стал их гладить. Как-то было особенно волшебно – частью себя быть там, во влажной Анютке и гладить эту живую «мраморную» грудь.

Анютка часто дышала и продолжала, не отрываясь, на меня смотреть.

Я чувствовал, что под этим взглядом всё глубже проникаю, погружаюсь в неё, но – она ведь остановит меня, когда уже нельзя?… Мы же так договаривались!..

Анютка не останавливала.

Только в какой-то момент чуть зажмурилась, сказала «ой» – и больше ничего.

И я потом остановился сам.

Потому что погружаться дальше было некуда.

Я в Анютку вошёл весь.

И было мне сумасшедше-сладко.

И хотелось начать совершать с Анюткой всякие безумства, каких требовал мой молодой организм.

Наверное, и её тоже…

Но…

Я же Анютке обещал, что ей со мной нечего бояться. Что я никак её не обижу. Ведь она ещё – девушка…

И я стоял, как преступник, который воткнул своей жертве нож в сердце. И – если пошевелиться, если вынуть вдруг нож, то человек умрёт сразу.

И я боялся пошевелиться. Я же обещал… А оно уже вон как получилось…

Анютка не говорила ничего. Всё так же на меня смотрела…

Я гладил ей груди, плечи и совсем не знал, что сказать…

И я… Стал осторожно его вытаскивать. Медленно, медленно. Анютка же девушка. Если осторожно, то там у неё ничего не повредится. Я же обещал…

И вытащил. Стоячего, одеревеневшего, в обильной смазке горячего Анюткиного тела…

Несколько капелек крови всё-таки были на нём. Но – совсем мало.

Я не повредил. Я оставил у Анютки всё, как есть. Как обещал.

Ещё потоптался рядом, не зная, что делать. Вид был нелепый: приспущенные штаны, торчит, совершенно не собираясь ложиться, мой мокрый и красный фотомодель.

И никак не могла прийти в себя Анютка.

Она так и сидела на круглом полированном столике, распахнув бёдра, вся белая, мраморная. Только розовые лепестки под лобком выделялись среди белых и серых тонов. Цветок на мраморе.

У Анютки там, когда я из неё вышел, так и оставалось ещё всё открытым. Будто в ожидании…

И Анютка не говорила ничего.

Наверное, она тоже ждала…

Но – мы же договорились.

Я слово давал…

Мы потом оделись. Я собрал аппарат в кофр. Анютка в халате пробежала в ванную. Потом – на кухню, готовить чай.

И я туда чуть позже подошёл. У меня были проблемы. Фотоаппарат я уложил, а вот дружка своего вернуть в штаны никак не мог. Так он и торчал – ни штаны застегнуть – ни шагу нормально ступить.

И пока чай пили, бутерброды с колбасой и сыром кушали – он всё стоял.

Мы с Анюткой старались не замечать этих моих неудобств.

Поговорили о фотосессии. Что есть, наверное, удачные снимки. Потом выберемся как-нибудь, посмотрим. Я откадрирую, подправлю.

И я сказал Анютке, что она и правда – настоящая Венера…

Она не отреагировала никак.

У нас после этой фотосессии отношения почему-то как бы охладились. Кажется, никто никого не обижал, ни грубостей не было никаких, но перестали мы быть с Анюткой брат-сестра, товарищ-друг. И в классе встречались – по-прежнему разговаривали. И к ней домой я заходил, чай пили, с шутками со всякими.

И, когда я наши снимки через компьютер прогнал, откадрировал, подправил – мы их вместе посмотрели. И Анютке понравились. Только быстро она пролистнула тот кадр, где…

И молча у нас всё это произошло, без комментариев.

Не было ничего. Никогда ничего не было.

Незаметно подступили школьные экзамены.

Анютка уехала в Москву поступать в институт. Поступила. Из города нашего пропала надолго.

Я тоже поступать пробовал, но провалился. И – загремел в армию. Что – отдельная страница в жизни. За всё время один раз дали подержать в руках автомат. Но зато освоил несколько строительных специальностей.

И уже только лет через пять-семь я снова встретился с Анюткой у нас в городе. Мир вообще-то тесный. Опять Анютка живёт в Орске, или так – в гости к родителям?

Встретился я с ней не случайно на улице, не столкнулся в магазине. Она сама меня нашла.

Позвонила по телефону, который за все годы остался прежним – и попросила о встрече.

Да, она приехала в отпуск. Анютка выходит замуж и приехала с женихом, знакомить его с родителями. С папой, с мамой, с дедушкой, с бабушкой.

Ну, хорошо – совет да любовь – что я мог ещё сказать? Плодитеся и размножайтеся. Всё? Нет. Нужно обязательно встретиться. Возникла проблема, которую нужно срочно разрешить. И без меня – совсем никак.

Ладно. Договорились, что я буду её ждать у памятника Тарасу Шевченко.

Анютка пришла раньше меня.

Как она похорошела! Как расцвела! Очень ей шло коротковатое расклешённое платьице ярко-желтого цвета с чёрным пояском. Как хорошо для её стройных ножек коротковатое! Выходит замуж… Наверное, влюблена. Ишь – даже издали видно – светится вся!..

Ко мне у памятника на шею кинулась, обняла, поцеловала в щёчку. Очень счастливая вся и радостная.

Пошли, сели на скамеечку. Да, он у тебя хороший, замечательный. Вообще – самый лучший. Работает…

Да, да, хорошо всё это, очень за тебя рад. Я-то тут при чём?

Или – ты просто решила со мной радостью поделиться?

Тут будто тучка набежала на веснушчатое личико друга моего Анютки:

– Нет, Лёня, у меня возникли проблемы.

– Ну, говорю – у тебя проблемы. Ты со своим Мурзиком – вон где, а я – вон где. Как, при такой географии, я могу к твоим, к вашим проблемам иметь отношение?

– Ну, Лёня, понимаешь, мы собираемся пожениться…

– Хорошо. Слышал. Флаг вам в руки.

– У нас с ним ничего ещё не было.

– Ну, это не совсем хорошо. Ну, даст Бог, со дня на день будет – и ещё как!..

– Ну тебя, Лёнька, мне не до шуток! Мой парень верующий. Он не хочет ничего до свадьбы. Говорит, что всё должно быть по закону. Мы с ним даже ещё не целовались…

– Как я понимаю – родители благословят, обвенчаетесь – и всё!

Опять-таки, при чём тут я?

– Понимаешь, Лёня, я тут на-днях ходила к гинекологу…

– Ну?…

– И гинеколог мне сказала, что я не девочка. Вернее, она на меня прикрикнула, когда на кресле осматривала: мол, чего вертишься, как будто ещё девочка!

А я ей сказала, что я и правда девочка. Что я не жила с мужчинами. Я только вот собираюсь замуж…

А женщина-гинеколог устала уже, конец смены, я последней к ней в очереди была – она так на меня посмотрела, усмехнулась: – Ох! Сколько раз я уже такое слышала! Ты, подруга, эти сказки своему жениху после брачной ночи расскажешь…

А так – нормально всё у тебя, здоровая ты, детка! Иди, выходи замуж!..

После этого рассказа Анютка поймала мой взгляд и…

– Анюта, но у нас ведь, правда, с тобой ничего не было. Не было ничего. Наверное, могло быть. Но мы вместе от этого удержались…

Я сидел рядом с Анюткой и пытался оправдываться.

Но что были мои слова против житейской, констатирующей обыкновенный, рядовой факт, фразы этой дуры-гинеколога: не де-воч-ка!

– Анюта, я тут не знаю, что тебе сказать. Я тогда очень старался тебе не навредить. И потом жалел много раз, что сдержался. Дурак был. Ты мне всегда нравилась, ну и нужно было… А я – слово дал… Кому оно было нужно, моё слово. Тем более, что теперь выясняется, что и зря я тогда над собой такое усилие сделал…

Но – как теперь я могу что-то исправить? Я не хирург. Я только статейки в газету могу писать…

– Лёня, ты должен с ним встретиться…

– С кем?

– С моим женихом. И всё ему рассказать. Всё-всё. Мы же с тобой знаем, что не было между нами ничего. Вот ты ему и расскажи. Подтверди. Он поймёт. И – простит нас. Ведь он – человек верующий…

Нет! Ну вы представляете! Я должен встречаться с женихом подруги детства и пересказывать ему историю наших личных отношений!

Точно – у этих женщин перед свадьбой мозги вообще куда-то деваются.

И – договорились!

Пошёл я на встречу с этим божьим человечком.

На улице я его сразу узнал – туша килограммов на сто двадцать, лысый уже затылок, тоже, как и Анютка, рыжий.

Мама рыжий, папа рыжий,

Рыжий я и сам

Вся семья у нас покрыта

Рыжим волосам!..

Вот уж яркая семейка получиться.

Он ещё, жених Анюткин, был Рихард. Нерусский, наверное, какой-то.

Да, мне-то какое дело.

Хоть – украинец.

И я этому Рихарду там, на улице, сказал – а не пойти ли нам в пивбар? Ну, чтобы окончательно проверить его на вшивость. Может, он такой верующий, что ему и пить нельзя? А, может, и с женщинами – тоже? Может, по ихией вере, им жёны полагаются, но спать с ними нельзя?

Вот тогда-то я Анютку где-нибудь и поймаю!..

Нет… Согласился Рихард на пивбар. Даже сказал: – Я угощаю!.. Наверное, и с бабами ему можно…

По кружке выпили.

Рихард на меня смотрит, молчит. Потом всё-таки спрашивает: – Ну?…

Ну, что – ну-ну…

И рассказал я шкафчику этому, что с Анютой дружил с детства. Просто дружил и – всё.

– Это я всё знаю, – остановил меня Рихард. Мне Анюта про какую-то фотосессию рассказывала.

Ух ты! «Фотосессию»! Слова-то какие знает! Я думал, что он только «нелепо ли не бяшете братие», да «чудище обло огромно» почитывает, а он – «фотосессия»!..

– Ну, да, фотографировал я Анюту. Да, обнажённую. Но – и всё. И ничего больше не было.

– Ну, – так и не было? – очень недоверчиво на меня посмотрел и спросил Рихард.

– Ничего.

– А – вот это?

И тут Рихард достаёт планшет, тычет в него мясистым своим, в рыжих волосах, пальцем и показывает мне фотоснимок…

Ох, Анютка!.. Вот дура-то!.. Вот дура!..

Зачем она вообще остолопу этому фотоснимки показывала! Похвалиться, видать, хотела! Красивая же. Но зачем и – ЭТУ!!!

Бокалы с пивом были опять полными. И я свой выпил до дна.

И я сказал: – Знаешь, Рихард, Анюта – это сокровище. Она чистая и честная во всех отношениях. Вот она собралась за тебя замуж и решила быть откровенной перед тобой до самых мелочей. Чтобы между вами не было никаких тайн, не оставалось ничего недосказанного. И, если она говорила, что не было у нас с ней ничего – значит, не было.

Да, вот так я к ней прикоснулся. И – всё. Дети мы были ещё. Дурачились. И никакого греха между нами не было.

Если тебе мало того, что ты сейчас узнал, если считаешь, что тебя обманывают, или водят за нос – иди, ищи себе другую девушку. Но таких, как Анюта, ты нигде не найдёшь.

И – я не знаю, что она в тебе такого нашла, но она тебя любит.

Она мне это говорила. И – если нужно – она будет кричать это на всех перекрёстках…

Рыжий лысый толстый Рихард молчал.

Кружки с пивом опять были наполнены. Рихард свою осушил. Я выпил свою.

Молча вышли из пивбара. Шли, так же, молча, по узкой асфальтовой дорожке в зелёном скверике.

Рихард остановился.

– Слушай, Лёня, я тебе всё-таки в морду дам!..

Неожиданно как-то всё это прозвучало. В морду?…

Тут в моё раздумывающее лицо последовал сильный удар. Хороший такой удар, от души. Много, видно, вложил чувств Рихард в это своё движение.

А – верующий как будто.

Если тебя ударили по одной щеке – подставь другую.

Если твою жену один раз – разреши и во второй.

И – прощай того, кто ударил. Жену… прощай…

Я, хоть и очень со многим, что в Библии написано, согласен, второй раз свой нос подставлять не стал.

Поднялся на ноги – потому что отлетел на несколько шагов и упал от удара этого зверя – и позорно побежал.

Если и было у меня перед этим новобрачным какое-то чувство вины, то оно испарилось. Из носа лилась кровь.

Сильно болела голова…

Поженились они всё-таки – Анютка и Рихард.

Услышал я эту благую весть через друзей-знакомых.

Ну и ладно. Гора с плеч.

И – вот над чем много раз я задумываюсь: всё в человеке устроено разумно и прекрасно. Всякому органу – своё место. Даже аппендикс, про который одно время говорили, что он не нужен, оказался теперь реабилитирован.

Но – вот почему Природа так поступила с женщиной? Зачем установила ей в организм пломбочку, по которой можно определить главную веху – начало взрослой жизни женщины?

И – заметьте – у мужчин никаких таких вредных дополнений в организме нет. Только у женщин. У девочек.

Для чего нужна эта плёнка, от которой столько волнений и переживаний, как со стороны девушек, так и – мужчин, которые собираются связывать с ними жизнь?

Есть она – нет её – это никак не сказывается на здоровье женщины. Только – на нервах.

Когда приходится чего-то объяснять не в меру любознательному партнёру.

А – ведь даже и на жизнь это никак не влияет.

Вон – моя… Тоже говорит, что я у неё второй…

Ну, и – что?…

Content

Александръ Дунаенко
ТЮЛЬПАНЫ

Тюльпаны

Первая любовь

Статуэтка